Помоги проекту - поделись книгой:
«За что за то?» – подумалось мне.
Вслух я произнесла:
– Ира, мне очень‑очень жаль. Я могу тебе как‑то помочь?
Ира сказала, что спасибо, нет. Да и чем тут теперь поможешь?
На выходе я всё же решила спросить у нее:
– Понимаю, что это совсем некстати, но… ты не видела вчера ночью группу лыжников у нас на площадке?
Ира молча покачала головой и снова ушла в свое горе, как в глубокую нору.
На похороны Эмиля Сергеевича я не попала – пришлось лететь в Москву. Речь шла о моей книжке, так что пропускать встречу не следовало. Летела в самолете над заснеженной землей и представляла, как его опускают в могилу на Широкореченском кладбище. Рядом – надгробие сына, Ириного мужа, которого убили на улице пьяные подростки. На снегу возле подъезда – еловые веточки.
А когда я вернулась через четыре дня, прокляв всё и вся, потому что встреча была абсолютно дурацкой, роман в издательство брать не захотели – могли бы и по телефону, собаки, известить, – Иры в соседней квартире уже не было.
– Уехала к матери, в Серов, с мальчишкой вместе, – пояснила Надежда Георгиевна из девяносто пятой. – Сказала, что квартиру эту будет сдавать. Не знаю, Ань, кто сюда жить придет. И как только она не боится, там ведь и мебель оставила, и ковер…
Ковер и мебель у Иры просто никакие, но Надежда Георгиевна живет еще хуже, и ей сравнивать не с чем.
И холодно у Иры в квартире так же, как у меня. Но ведь у нее‑то еще и ребенок!
Я отвернулась от Надежды Георгиевны, чтобы открыть наконец свою дверь, но старушка сказала:
– Аня, зайди‑ка ко мне.
Прямо с сумкой – но вежливая! – зашла в обшарпанную девяносто пятую. Жуткий стариковский запах – вместе лекарства, старая кожа, бедная несытная пища, шерстяные носки, в которых ходили не один день.
Губы у Надежды Георгиевны, тем не менее, накрашены.
Протянула плотную папку, набитую бумагами, и два больших мятых конверта картонного цвета, прорванных по краю.
– Это Ирка тебе велела передать. Эмиль Сергеевич всё сидел с этими бумажками и говорил, что надо бы с Анной посоветоваться – она ведь литератор, но стеснялся. А теперь, Ирка говорит, эти бумажки только выкинуть, а тебе – вдруг сгодятся на что.
2.
Я зашла в окончательно выстуженную квартиру. Котишка на страшной скорости прилетел меня встречать, так что когти заскользили по паркету. Сделал «полицейский разворот» и сам испугался, прижал уши.
– Кормить тебя не забывали, Шуми? – Я бросила папки и конверты Эмиля Сергеевича в кресло и пошла в кухню, поставить чайник. Странно, чайники уже никто никуда не ставит, просто кнопку нажимают, а слово – осталось.
За спиной раздался хлопок и долгий шелест. Шумахер вспрыгнул на спинку кресла.
Содержимое папки и конвертов лежало на ковре словно еще один ковер. Бумаги, отпечатанные на старой машинке типа «Москва», документы, написанные под копирку разными почерками, ксерокопии географических карт и рисунков, газетные вырезки, отксеренные так, что посреди белоснежного листа томилась крошечная заметка, фотографии скверного качества и толстая подшивка страниц в двести (это она так звучно хлопнула об пол).
Я подняла ее. Бледно‑серая печать – еще одна ксерокопия. И явно неполная – многих страниц не хватает. После восьмой – сразу двадцать пятая.
ДЕЛО № __
прекращенное уголовное
О ГИБЕЛИ ТУРИСТОВ В РАЙОНЕ ГОРЫ ОТОРТЕН
начато… 1959 г.
закончено… 1959 г.
Я наугад (и, видимо, удачно) раскрыла папку.
Обстоятельства дела:
23 января 1959 года самодеятельная группа туристов в составе 10 человек отправилась в лыжный поход по маршруту Ивдель – Гора Отортен. От участка 2‑й Северный в лыжный поход пошло 9 человек. 1 февраля 1959 года группа начала восхождение к горе Отортен и вечером разбила палатку у высоты 1079.
В ночь на 2 февраля при невыясненных обстоятельствах произошла гибель всех 9 человек[1].
Следующей в «Деле» была фотография лыжников, которые стояли перед моей дверью в прошлую пятницу. Две круглолицые девушки – брюнетка и блондинка, веселый парень в шляпе, еще один – с чуточку раскосыми глазами (мне такие нравятся – и глаза, и парни)… Но ведь прошло сорок лет! И если даже предположить, что я сошла с ума и мне всякое мерещится, непонятно, чего им, лыжникам, от меня надо? Я не турист и даже не любитель природы, мне никогда не приходилось жить в палатке или ходить на лыжах, и самое главное, мне всего тридцать, я не знала никого из этих туристов. Не могла знать!
Снова (теперь уже с начала) открыла копию уголовного дела и стала читать всё по порядку.
Прокуратура
Российской Советской
Федеративной Социалистической
Республики
Прокурору Свердловской области
Государственному советнику
юстиции 3‑го класса –
тов. Клинову Н.
(лично)
Возвращаю прекращенное уголовное дело о гибели туристов Дятлова и других.
Приложение: 1. Дело в 1 томе.
2. Альбом.
3. ЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ[2]
Тут же шла надпись от руки, косо, как гордые писатели обычно подписывают свои книжки:
Я все‑таки решила выпить чаю. В конце концов, папки и эти странные бумаги от меня не убегут. Кроме того, надо было подумать о том, что же это за странные явления такие со мной происходят. Раньше помогала думать сигарета (на самом деле мешала, конечно же, – от курения тупеешь, это правда), теперь остался только чай.
И тут случилось следующее. В голове у меня начали крутиться шесть цифр. Как песня: восемь‑пять‑один‑четыре‑девять‑два. Крутились и крутились…
Цифры были разные – ни одна не повторялась в комбинации.
Индекс?
Код?
Пора лечиться?..
Зазвонил телефон.
Телефон!
Я взяла трубку – ошиблись номером. Спросили Евгению Ивановну.
Тогда подумала: восемь – это ведь межгород, не может быть такого номера…
Всё равно набрала, и радостный инфантильный голос ответил:
– Поздравляю, вы первым дозвонились до радио «Ля бемоль»!
– Первой, – машинально поправила я. – И что теперь? Зачем я до вас дозвонилась?..
– Вы победили в нашем конкурсе и теперь должны подъехать за потрясающим призом!
Тут в трубке что‑то зашипело, послышались дикие выкрики.
– Я вообще‑то не хотела участвовать в вашем конкурсе.
Инфантильный голос засмеялся с явным недоверием.
– Записывайте адрес!
Я покорно взяла ручку. Рефлексирующий интеллигент, самой противно.
3.
Когда я долгое время не пишу, у меня развивается сильнейший словесный токсикоз. Слова прокисают внутри меня, как невостребованное молоко в грудях кормилицы. Я начинаю болеть и бредить удачными, как мне кажется, сравнениями. Токсикоз пропадает сразу же после того, как я получаю доступ к компьютеру, блокноту, на худой конец – к чьим‑нибудь ушам (хотя в таком случае мировая литература недосчитается моих находок: я теряю интерес к тому, что рассказано). Нынче токсикоз обещал затянуться – мало того что в Москве всё не то, так и дома – галлюцинации, странные документы, еще и приз какой‑то дурацкий!
Ладно хоть радиостанция эта вещала с соседней улицы – может, и неплохо прогуляться, хотя как же там холодно! Шумахер явно предсказывал скверную погоду – свернулся пушистым кренделем на диване и спрятал нос в лапки.
Иногда я жалею, что не родилась кошкой. Можно спать шестьдесят процентов жизни, и никто не назовет тебя тунеядкой. Кстати, люди, которые не любят кошек, всегда оказываются если не плохими, то уж во всяком случае не теми, с кем стоит общаться. Это я проверила на личном опыте. Зато у хороших людей всегда есть кошка или кот. Тоже проверено.
Я потрепала Шумахера по гривке и принялась одеваться. Хорошо котам – всю жизнь в одной шубе!
На улице было явно теплее, чем дома. Тем не менее холодный воздух охотно забирался в рукава и под воротник, а застывшие снежинки били по лицу, словно толченое стекло, которое подсыпали в еду врагам древние отравители. Замерзнуть я не успела. Вот разве что нос.
– На радио «Ля бекар». Выиграла приз, – скупо отчиталась я седобровому охраннику, с любопытством изучавшему мой красный нос.
– Девушка, – укорил меня охранник, – радио называется «Ля бемоль». Бекар – совсем другое дело, это значит, что понижение отменили. Или повышение.
Он вздохнул так печально, словно отмена повышения касалась его лично, потом черкнул что‑то на листке бумаги и по‑комсомольски указал на лифт:
– Не забудьте пропуск подписать!
Лифт ехал ко мне, скрежеща решетками и подвывая механизмами. Здание оказалось старым, работы трофейных немцев, и лифт – под стать, с надписями на двух языках – русском и немецком. Лифт по‑немецки будет «едущий стул».
Почему «стул», если в нем стоят?..
Белая дверь, за которой обитали инфантильные голоса, оказалась закрыта на специальный кодовый замок. Естественно, кода я не знала – мне его никто не сказал. Я вздохнула и дернула за ручку. Тишина.
Поделиться книгой: