Помоги проекту - поделись книгой:
— Покричу ему! Он услышит!
— А голос хоть есть? — сомневался Симург. — Проверь…
Со стороны это выглядело, наверное, так: несется всклокоченный небритый человек: — Шольц! Шольц! Шольц!
А ведь так и недолго голос сорвать — я подумал и в ту же секунду остался без голоса. Из горла вылетал то ли свист, то ли фальцет.
— Теперь все кончено! — в который раз отчаялся Симург. — Вон мужик идет, у него сострадательное лицо, крикни ему: «Хильфе!»…
Я слез с велосипеда, потому что к каменному Тельману вели ступени. Следом плелся и канючил Симург.
— Ну, хорошо, не инсульт, не паралич. Но ты на руки свои посмотри. Они ж синие. Ты задыхаешься?
Я задумался об этом и немедленно задохнулся. Воздуха не стало. Я резко потянул горлом пустоту — раз, другой…
— Спасите! — взвыл Симург. — Задыхаемся!
Я закричал. Утраченный недавно голос сразу же вернулся ко мне.
— Я больше никогда не буду жрать эту дрянь! Клянусь!
— Верю! — всхлипывал Симург. — А знаешь, почему не будешь?..
— Почему?
— Мертвые не едят!..
Я вскочил в седло. Мне показалось, что безвоздушное пространство должно прекратиться за поворотом, и вырулил прямо к подъезду первой башни.
Кинулся к панели с фамилиями жильцов. В глазах зарябило. В гигантском доме, точно в улье, добрая тысяча людей. Не обычный взвод из двадцати жильцов, а целый полк. Я никогда не найду среди них Шольца. Дыхания по-прежнему не было.
— Все кончено, — прошептал Симург. — Я ведь предупреждал… Такой молодой… Такой талантливый…
Я летел пальцем по табличкам. Как-то с размаху нашел! Вдавил кнопку звонка…
Из мембраны домофона отозвался Шольц: — Добрался? — затрещал, открываясь, замок, я потянул дверь. — Поднимайся, семнадцатый этаж…
— У нас нет никаких сил, — залился девичьими слезами Симург. — Нет сил…
Безвольная свинцовая слабость гирями повисла на теле: — Шольц, плиз, я сам не доберусь…
— Ладно, жди…
Я ждал, придерживая дверь, а Шольц все не шел.
Молчавший до того Симург, оборвал рыдания: — А ты хоть дома не перепутал? Они же одинаковые. Что если Шольц живет в другой башне? Он оттуда вышел! Уже давно! А тебя не нашел! Потому что ты, как дурак, стоишь тут!..
Я озадачился и задышал — легочный приступ тоже оказался мерзкой обманкой…
Но вдруг реально Шольц спустился из второй башни? Надо бы проверить…
— Дверь не бросай, — подсказал Симург. — А то захлопнется! Заебемся снова звонок искать…
Я как можно шире ее распахнул, медленную дверь. Побежал прочь от крыльца, чтоб глянуть — не ищет ли меня Шольц возле соседнего «близнеца». И бегом назад, чтобы не дать двери защелкнуться…
Погубленный печеньем разум отказался от всякой логики: если я дозвонился Шольцу по домофону, то уж, наверное, он выйдет из этого же подъезда…
Я все открывал настежь дверь, потом мчался во двор — пару секунд высматривал Шольца и спешил на крыльцо…
Спустился Шольц, в шортах и тапочках. Он был чем-то похож на «рукколу»-Витю, только в лице его преобладали лукавые монголоидные черты.
Истерик и провокатор Симург почему-то застеснялся Шольца: — Ты это… Скажи ему, если упадешь в обморок, чтобы он скорую к вызвал, — вяло посоветовал Симург. И куда-то подевался…
— Отпустило, что ли? — понял Шольц.
Наваждение кончилось — все разом, будто близорукий надел очки и увидел. Или было темно, и включили свет. Щелчком прекратилось. Я лишь почувствовал, что покрылся липким, густым, словно солидол, потом.
— Отпустило…
— Ну, пошли тогда чаю попьем, — предложил Шольц.
Из высотного окна Шольца открывалась замечательная панорама. Город напоминал добросовестный музейный макет — со спичечными домами, с трамвайными путями и электропроводами. Глядя на башню Александерплатц, я понял, что она вовсе не чупа-чупс, а пронзенный спицей мяч для гольфа.
В теплое закатное небо точно подбросили марганцовки, оно истекало химическим багрянцем. Где-то на дне, чуть повыше картонных деревьев кувыркались крошечные летучие мыши, похожие на крупицы.
— Это не Симург, — сказал Шольц. — И не внутреннее «Я». Это гашиш с тобой говорил. Просто ты ему не понравился, и он тебя пугал…
Я соглашался. В конце концов, Шольц имел полное право изображать из себя дона Хуана.
— Кстати… Я не стал бы называть это «трипом». Собственно, «трипа» у тебя и не было…
— А что же?
— Так… — Он улыбнулся. — Обычная «шуга»…
Спустя час я засобирался домой. Велосипед, который я оставил непристегнутым у подъезда, оказался на месте — чудесным образом его не тронули вездесущие турецкие тати.
Монотонное вращение педалей оживило поэтическую железу. Помню, в дороге родилось четверостишие, перепев раннего Высоцкого:
Рафаэль
Выходец из Средней Азии, Рафаэль Назиров находится в плацкартном вагоне поезда № 19 Москва-Харьков. Сам Рафаэль применительно к себе не пользуется словом «выходец». Ему запомнилось красивое название «уроженец»: в нем ветер водит смычком по проводам и шумят медленные пески — только не вспомогательный стройматериал, а бесконечное вещество необозримых пустынных пространств.
За вечерними окнами вагона — сизая октябрьская темень. По коридору движется сумрак, состоящий из топчущихся, нагруженных поклажей теней. «Шу-шу-шу» стелется по вагону. Рафаэль плохо понимает вот такой торопливый чужой язык. Люди, которым тяжело и тесно, не говорят, а сорят из лопнувшего пакета сыпучим продуктом: крупой или макаронами.
Воздух пахнет теплой ржавой водой, окалиной и смолой. Запах густой, вчерашний, словно степы поезда освежили специальной железнодорожной краской.
Последний год Рафаэль мало пользовался речью. То в одиночестве работал на объекте, то не было ни одного земляка. Раньше он думал на родном диалекте и чуть-чуть русскими словами, по с каких-то пор зрение потеснило ум. Рафаэль просто смотрит на человека, предмет и тем самым его думает. В остальных случаях в голове Рафаэля колышется рябь образов, лишенных словарного скелета.
Рафаэлю тридцать семь лет, он — плиточник. Избыточность и одинаковость труда превратила профессию в энтомологию: жук-штукатур, жук-маляр. Чем, кроме как безусловными инстинктами, объяснить механическую каждодневную физиологию ремесла, которое не приносит ни прибыли, ни удовольствия?
Вещей у Рафаэля — складной зонтик, мобильный телефон и барсетка из черного кожзаменителя, в ней паспорт, шариковая ручка, расческа, зубная щетка, скрученный в ракушку тюбик зубной пасты. Деньги он везет в кармане: семь тысяч рублей.
В Харькове Рафаэль пробудет до вечера в зале ожидания — выпьет три стакана чаю, поест булок с повидлом, а потом сядет на московский поезд.
Рафаэль затеял всю эту одиссею из-за миграционной карты. Старая потерялась, но даже если бы и нашлась вдруг, то все равно была бы просрочена. На последнем месте Рафаэль провел безвылазно четыре месяца. Никак не отлучиться, да еще сроки поджимали — будто над душой стоял строгий бородатый, похожий на джинна надзиратель Джемаль и сжимал в кулаках белые сроки, похожие на очищенные от фольги плавленые сырки…
Рафаэль предупрежден, что без миграционной карты пересечь границу будет непросто. Но откуда-то взялась бархатная уверенность, что все обойдется — такая ласковая ткань надежды прильнула к груди Рафаэля.
Поутру выбритый, опрятный, совершенно не смуглый, — Рафаэлю почему-то кажется, что он не смуглый, а русский (и как только они догадываются, что Рафаэль уроженец? Непостижимо. Не на лбу же у него написано…), он на разборчивом языке скажет приветливой девушке в форме пограничника: — Утречко доброе… Вот он мой, узбекистон республикаси, фукаро паспорта, — и протянет зеленый, точно сорванный с фикуса паспорт…
Фукаро паспорта — это шутка. Как в детской песенке из мультика: — Круг света восемьдесят дней — паспорта! Чтоб стать супругом блинь-ди-лим — паспорти! Нам мистер Икс решил вредить…
Лет тридцать назад, совсем еще маленьким, Рафаэль смотрел этот «Круг Света» в телевизоре. Черно-белый экран, словно заевший тетрис, ронял одну и ту же бесконечную полосу. События позабылись, но веселый мотив засел. А рядом с ним остался беспричинный клок ваты на столе, рыжие половинки абрикоса, и еще теплым шелковым сквозняком мазнуло по шее из открытого окна. Память виновата, Рафаэль быстро взрослел, она торопилась и без разбору валила в одну коробку — звуки, предметы, ощущения…
Рафаэль протянет «паспорти», девушка поищет в страничках миграционную карту, нахмурится, глянет на Рафаэля. А Рафаэль весь с иголочки — подстрижен, волосы на пробор зачесаны, брюки выглажены, свитер пепельный, с рисунком, похожим на штрихкод. А под горлом свежий белый воротничок рубашки. Туфли остроносые, черные, как два огромных зерна подсолнуха. Девушка-пограничник понимает, что Рафаэль хоть и уроженец без миграционной карты, но очень приличный человек. Она возвращает ему паспорт и говорит: — Больше так не делайте!..
Если она именно эти слова скажет, то Рафаэль их все до единого поймет. Когда-то русская воспитательница в детском саду его отчитывала. Медленными внятными словами: — Больше так не делай!
Но лучше всего, чтоб вообще разговор не состоялся. Девушка мельком просмотрит его паспорт и пойдет себе дальше, а про миграционную карту забудет, не спросит, потому что разве Рафаэль преступник, нарушитель или вор какой-нибудь?
Он улыбается будущей девушке и завтрашнему дню. Будет утомленный Харьков, вокзал с высоким, точно подброшенным в небо, потолком, и твердое сиденье в зале ожидания. День пролетит быстро — Рафаэль умеет обращаться со временем. Можно открыть газету и пойти гулять по буквам. Или же взять любую вещь и начать ее неторопливо думать, пока она из цветного существительного не превратится в серое небытие инфинитива. А вечером снова на поезд. Там Рафаэль разукрасит кудрявой кириллицей миграционный листок — драгоценный образчик хранится в барсетке, — вернется в Москву, чуть еще поработает, а затем поплывет на ежегодный нерест в азиатские пески к жене…
Рафаэль прячет ноги, потому что в купе вваливается клетчатый баул и его хозяйка. Большая женщина в шаркающей болоньевой одежде. По возрасту еще не «мать» Рафаэлю, а «старшая сестра». На строгом лице у нее мужские очки. Предусмотрительный Рафаэль сразу же начинает формировать личностные отношения, кидается придержать полку.
Толстуха ворочает бедрами, шуршит подмышками, с усталым отчаянием укладывает непокорный баул в рундук. Полка до конца не закрывается, пружинит.
Боковое сиденье занял немолодой «отец». У него пожухлые волосы, а розовая плешь похожа на детскую щеку. Рафаэль приветливо ему кивает. Он всегда рад людям в возрасте. Для таких у Рафаэля в запасе вторая шутка. Поезд тронется, закажут чай, и Рафаэль скажет: — Чай не пил — силы ист, чай попил — совсем устал! — и пассажиры улыбнутся ему, как улыбались дедушке Усману, когда тот с маленьким Рафаэлем ехал на поезде в Уфу. Еще дедушка пел: «Этот День Победы, порохом пропахнул…»
А у Рафаэля для взрослых была заученная первая строчка, которую можно долго повторять, будто песню. Тоже круглая, как в мультике про «паспорта»: «Солнечный крут, небо вокруг, это рисунок мальчишки…»
Нынешний Рафаэль за работой напевает гибрид двух разнополых песен: «Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом, и дождей грибных серебряные нити!..»
Однажды заказчик прислушался и обсмеял, мол, Рафаэль все перепутал. А Рафаэлю было странно. Какая разница? Песня ведь нужна для грусти. И «офицеры-офицеры» давно не мужчины, а просто жалоба из звуков. Так часто происходит с русским словом — когда исчезает его смысл, то в порожней оболочке поселяется призрак.
К толстухе присаживается худенький юный сосед. Рафаэлю нравится, как безопасно он выглядит. Похож на обобщенную школьную принадлежность — циркуль и линейку. Он, наверное, студент. Достает мобильный телефон, тараторит быстро, точно сверчок: — Ну, как откатали? Три банки забили? Норма-а-льно…
К «отцу» присоединился боковой пассажир. Между курткой и головой у него длинное обнаженное горло. Он прячет в квадратную нору под сиденьем коричневую спортивную сумку. Потом садится и запрокидывает усталую голову. Снова показывает горло, как некоторые женщины из-под юбки выставляют колено.
Последним в купе появляется хозяин нижней полки, на которой расположился Рафаэль. Пришедший одет в черное. У него злые шнурованные ботинки. Из-под расстегнутой короткой куртки видны армейского цвета подтяжки.
— Скинхед!.. — громко, во весь всполошившийся ум, понимает Рафаэль. Стараясь не показать оторопь, на ватных ногах пересаживается на полку к толстухе и студенту. Так все хорошо начиналось: «сестра», «отец», молодой детка-«принадлежность», человек с горлом…
Что теперь будет с его шуткой про «чай не пил — силы нет…»? Если произнести вслух, «скинхед» сразу догадается, что Рафаэль не русский, а уроженец…
«Скинхед» ставит на полку свой рюкзак, вторым движением скидывает капюшон…
Странно. Рафаэль знает, что скинхеды не носят женских волос. Осмелев душой, он пытается разглядеть в жестоком на вид небритом человеке что-то приветливое. Тот замечает любопытство Рафаэля, смотрит в ответ. Рафаэль в испуге влетает глазами куда-то под потолок, оттуда по боковым полкам спускается на коврик и уже ползком подбирается к собственным туфлям. Сердце колотится, как будто Рафаэль убегал… Несколько минут, чтоб отдышаться, Рафаэль созерцает крапчатый пол и черные полированные носы своей обуви.
Поезд словно отталкивается ногой и медленно ползет вдоль перрона. В вагоне включают свет. Освещение сметает вечерний пейзаж за окном. Теперь в стекле отражаются сидящие люди. Все щурятся и заново изучают друг друга.
«Скинхед» давно уже забыл про Рафаэля. Он ласково говорит в телефон: — Ну, все, котик, я поехал. Целую тебя…
Потом лицо его тяжелеет, точно он притворялся. Придвинувшись вплотную к окну, наблюдает чернильные миражи города. Но не потому, что там грустно и красиво, а чтобы ото всех отвернуться.
Отважившись, Рафаэль пересаживается на полку к «скинхеду». Мостится у самого краешка. Ведь у покупателя верхнего места тоже есть недолгое право на сидячий уголок внизу.
В сумерках казалось «скинхед» молодой, а теперь видно, что он возрастная ровня Рафаэлю. В собранном на затылке хвосте редкие проблески седины. «Как у мамы», — вспоминает прошлое Рафаэль. Он протяжно, обстоятельно думает любимую мамину голову и сам не замечает, что тихонько напевает про офицеров и серебряные нити грибных дождей в материнских волосах «скинхеда».
Где-то в коридоре гремит бутылками тележка, женский голос перечисляет продукты: — Пиво, чипсы, бутерброды с колбасой, икрой… Никто не желает?..
Проводница давно обменяла билеты на белье. Боковой с открытым горлом стянул с багажной полки свернутый в рулет матрас. Толстуха тоже занялась постелью, вытеснила согнутым туловищем мальчика-«принадлежность». Вернулся объятый грубым запахом тамбура и табака «отец».
Старуха прогуливает по коридору годовалого малыша, сопровождает его за вздернутые руки. Ребенок распростерт и любопытен. Люди радуются ему, как забавному гостю. Рафаэль, приветствуя ребенка, щелкает языком, подмигивает, улыбается. Запоздало понимает, что смотрел на мысленную отраву. Ведь у него в песках имеется собственное любимое потомство. Рафаэль не видел, как его дети учились двигаться. Все происходило без него. Рафаэлю делается больно, словно он ушибся мягкой частью души. Из наклоненной головы быстро, как звезды, падают на дорожку незаметные слезы.
Рафаэль смущается, выпрямляет лицо и понимает, что никто не заметил его печали. Все заняты своим делом.
Толстуха улеглась и читает газету. «Отец» сообщает боковому соседу, что он коренной томич, едет из Красноярска. «Скинхед» смотрит в окно и дергает ртом — говорит сам с собой или молится…
Рафаэль часто видит верующих людей. Они во множестве водятся среди плиточников, каменщиков и штукатуров азиатских племен. Рафаэль, когда оказывается в такой бормочущей среде, делает вид, что сам такой же. У него есть четки, которые он шелушит пальцами, одну бусину, за другой. Но Рафаэль не верит в бога — он просто боится. В этом состоянии нет религии, одна нескончаемая молитва страха.
— Архитектура — это Красноярск, Норильск… — дирижирует голосом боковой «отец». — А вот Киев, знаете какой? — Он сдружился с босым горлом.
— Какой? — тот живо интересуется.
— Мо-ну-мен-таль-ный…
Скинхед вздрагивает нервным налитым лицом, с ненавистью оглядывается на боковых. От тех идет запах бедной домашней еды — пахнет вареной скорлупой и котлетой, которая отдала свое тепло бумажной обертке.
Толстуха отдыхает на боку, как безмятежное млекопитающее ледовитого моря. Прикрылась до половины живота простыней. «Принадлежность» купил у тележки бутылку пива и чипсы. Теперь он вдумчиво и важно таскает из пакетика картофельные лепестки.
В черных глубинах окна мерцают новостройки, точно пухом, облепленные бледным электрическим планктоном. Рафаэлю тоскливо. Никто не заказывает чай. Его акустически обманывает слово «встречают», которое громко произносит человек с горлом.
Спешит с гроздью подстаканником проводница, Рафаэль отваживается: — Тоже чаю! понимает оплошность и сам пугается своего громкого акцента. Вот и «скинхед» нехорошо посмотрел — все понял…
Через пару минут перед Рафаэлем оказывается стакан. С ободка стакана свисает желтая, как лютик, этикетка «липтона». Рафаэль завороженно погоняет ложечкой сахар, дует, пробует с ложечки. Улучив момент, произносит: — Чай не пил — силы нет…
Но еще раньше поезд начинает лязгать, грохотать днищем — проезжает мост. Река похожа на пролитую нефть. Но ней извиваются рябые лунные зигзаги.
Никто и не услышал, как Рафаэль сказал: Чай не пил силы нет, чай попил, совсем устал…
В вагоне вполовину гаснет освещение-будто его разбавили темной половиной.
Поделиться книгой: