Помоги проекту - поделись книгой:
— Металл?
— Ну!.. — кивал, кривил душой. Металла сроду не играл и даже собственное: «Мы вышли покурить…» забросил.
Коля Добро (такая настоящая фамилия — Добро), Гена Колесников, Юр Юрич — наверное, они и были той самой «братвой».
Из моего двухтысячного с десятилетним гаком далека я так их называю, потому что у меня нет другого слова. Новые ушкуйники, одновременно и купцы, и бандиты. И все же они не вписывались в те плоские клише, которые покажет с годами позже русский кинематограф. Не мясо, не бритые быки в красных пиджачных тряпках.
Из музыки предпочитали Nirvana и Red Hot Chili Peppers. Именно от «братвы» я узнал о «Черном Обелиске» и «Э.С.Т».
Коля Добро неизменно приносил сатанинской мощности «Шарп» и заводил что-то ураново-тяжелое. Коля кроме прочего был и мастером спорта по боксу — отсюда почти индейское прозвище Добро с Кулаками. Для него бережливый Виталий выволакивал из подсобки боксерский мешок из рыжей, цвета коровы, кожи, цеплял на крюк. А после прятал — не для всех мешок.
Под эстовскую «Катюшу» я растил бицепсы…
Начитанный Юр Юрич любил подманить разговором пытливого Виталия и полчаса втирать ему о Юкио Мисиме — японском писателе, самурае-культуристе, совершившем харакири. Когда взволнованный чужой трагедией Виталий тосковал: — Вот бы плакатик Юкио Мисимы нам в зал, — Юрич говорил правду до конца: — Плакат достанем, не проблема! Но знай, Виталин, Юкио Мисима был пидор! Так доставать плакатик?! — и улыбался, глядя, как вытаращенный Виталий плюется и открещивается от Мисимы, словно от черта.
А Гена вообще имел две боевые награды за Афган. Редкость для солдата-срочника. Интернациональный долг он перевыполнил: медаль «За отвагу» и орден Красного Знамени. Был в первый год ранен и, хоть мог отправиться прямиком домой, вернулся к месту службы — понравилось на войне. Огромный, похожий на носорога, он приезжал на тренировки в таком же по росту носорожьем бронетранспортере-джипе.
Непростая была «братва». На дух не переносили криминальный жаргон. Особенно когда кто-то из молодых вдруг начинал кренить свою детскую мысль разбойничьими фразами с чужого плеча. Над «блатарями» глумились нещадно — Георгий Вицин ты! Вор в попоне! Что там у тебя «в натуре»? Урка колхозная! На черной скамье, на скамье подсудимых!..
Не любили «пацанские разговоры» про характер: — Сила, техника — все не главное, важно чтобы в мужике стержень был!..
— Карандаш кохинор в жопу засунь и будет тебе стержень!
Не жаловали «каратистов» — О! Черепашка ниндзя! Кровавый спорт-2!
Ко мне же относились хорошо. Особенно Юр Юрич: — Вы тут тракторный завод имени Малышева, — обращался сразу ко всем. — А вот Мишаня — интеллигентный юноша из хорошей семьи. Он Лимонова читал…
Был в них и подвох. Они, к примеру, и не подумали выручить меня с Асланом, хотя я сам тогда подставился, никто за язык не тянул. Но помогли, спасли родные стены, точнее, наш низкий чудо-потолок.
Этот Аслан, горный выходец, пришел в зал к «братве». Рослый, жилистый и дерганый, как на резинках. С блестящими синими щеками.
Аслан вертляво пристроился к Коле Добро и пару раз умело шлепнул лодыжкой по мешку. Вдруг увидел меня. И его озарило, будто следователь направил ему в лицо лампу: — Ти пахож на Стивена Сигала! — бурно по-кавказски обрадовался, словно сам Сигал попал к нему в гости. — Давай спаринг. Не ссы! Давай!..
Я глянул, в поисках поддержки, на «братву». Они насмешливо промолчали. Я мог отказаться, но почему-то кивнул: — Можно…
— Здесь места маловато, побьетесь, — сказал Гена. — Идите в соседний зал.
Потолок там был совсем низкий и вдобавок скошенный.
Боя по сути не было. Аслан надвигался, размахивая ногами, как руками. Я еле успевал пятиться, ставя вычурные гротескные блоки, точно танцующая гречанка.
Аслан подпрыгнул, взметнулся вверх, чтобы пробить вертушку. И вдруг на пол-пути издал звук, похожий на подброшенный арбуз. Аслан треснулся теменем в косой потолок и будто расплескался на полу всем телом. Секунд десять он полежал в мертвом нокауте, потом шевельнулся. Шатаясь, поднялся. Он так и не понял, что произошло.
— Па галаве ударился… Сильно… — пролепетал он и, прикрыв ушибленное темя ладонью, как тюбетейкой, пошел из зала, заплетаясь ртом, словами, ногами. — С…зади…
— Да он не Аслан, — сказал вслед Юр Юрич, — а горный Козлан!..
И «братва» разразилась конюшенным хохотом. Радовались за меня.
— Мишаня просто Евпатий Коловрат!
— Уебал потолком муфтия!..
— А потому что из интеллигентной семьи! И Лимонова читал!..
Но сблизил меня с «братвой» другой случай.
В те дни не было ни Юр Юрича, ни Гены — уехали по делам разбойничать. Тренировался только Коля Добро. Зашел громоздкий, тертого вида мужик в «дутом», по моде того времени, спортивном костюме: — Коль! — сообщил он громко, чтобы перекрыть трахейный клекот «Шарпа», — там цыгане на рынке отпиздили чертей этих полтавских, «рафик» отобрали и барахла на…
Он озвучил сумму. Тогда были не гривны еще, а купоны. Не те, самые первые, напоминающие игрушечные мани из «Монополии», а добротные купоны английской печати. Я не помню сколько, но сумма была внушительная.
— Вначале будулай ихний к чертихе яйца подкатил, они его шуганули, а потом подтянулись другие будулай и оптом всех чертей отпиздили. Они ко мне: «Ой, шо делать, шо делать, хачи напали!», даже не поняли, кто пиздил! Стрелку забили на завтра, в Песочине… Ты пацанам скажи.
Он был излишне говорлив. Эта охота к рассыпчатому матерному разговору выдавала в нем прислугу: — Ты чё, Коль? Оно лысо будет, не цивильно, если один приедешь. Возьми пару братанов для форса…
— Да некого брать, — Коля огляделся, как в пустыне.
— Лохматого возьми. Он с виду крепенький, на этого… на Стивена Сигала похож…
— Да, ну… — отмахнулся Коля. И сам себе удивился: — Или, поедешь, Мишань?..
И я сказал: — Конечно, поеду…
И нужно запустить еще одного персонажа. Он — ключевая деталь кульминации этой истории. Ближний родственник нашего Виталия, приехал пару месяцев назад из Луганска. Плотно сбитый двадцатипятилетний живчик, бывший срочник погран, имевший опыт местечкового рэкетирства. Рванул в большой город «искать тему». На его языке это означало — прилепиться к бизнесу или криминалу.
Луганский просил, чтобы в зале его называли, как дома на районе, — Кастет. Такое натужно-героическое прозвище из дешевого боевика.
Мне он так белозубо представился:
— Кастет!
Я будто бы наивно спросил: — А по имени? — и «братва» долго смеялась — оценили шутку.
Его звали Славик. Мы так к нему обращались. «Братва» нехорошо окрестила за глаза «Дружелюбным». Действительно, от его мужского простодушия делалось неловко, как от песни Газманова «Офицеры».
К примеру, Славик заводил про сауну и двух девчонок-малолеток пацанские рулады с лихим припевом: — Ох, и драл же я их!..
«Братва» своеобразно поддерживала разговор: — А я вот тоже вчера хорошо время провел, — реагировал Гена. — Носки стирал. Успокаивает очень… А тебе нравится носки стирать?..
Я, как филолог, видел расставленный капкан. Гена жаждал, чтобы Славик ляпнул бы что-то вроде: «Кто на что учился», — или «Стирать носки — занятие не мужское…»
Но Славик чувствовал опасность спинным мозгом, хихикал и отходил в сторону. И «братве» приходилось его терпеть. А может, не хотели обижать Виталия — все-таки он за Славика хлопотал…
В тот вечер Славик тоже тренировался. И сразу назвался груздем — с вами поеду!
Базарный пришелец поманил меня на вечернюю улицу. Открыл-закрыл багажник своей восьмерки, украдкой сунул тяжелый и короткий сверток, затем в придачу: — А вот тебе боекомплект…
То были патроны к охотничьему ружью — с латунными гильзами. Четыре штуки. Я чуть ли не бегом вернулся в зал. Уединился в душевой и развернул тряпичный сверток. Там лежал усеченный калека двуствольного ружья ИЖ. Рукоять была прихвачена синей изолентой. Черные обрубки стволов пахли кислым порохом.
Еще было четыре года до фильма «Брат». Обрез еще не романтизировали. Но я тотчас прочувствовал его убийственную харизму и поник.
А беспечный Славик увивался вокруг Коли, обхаживал, как деревенский ухажер с гармошкой. Что-то говорил, кружил, смеялся. Он будто и не боялся совсем. Значит, это не опасно — стрелка, белка. Но зачем тогда выдали обрез?..
Во что я ввязался… Не поздно ли еще отказаться? Наверное, можно! Отдать Коле обрез и просто навсегда уйти из зала… Но как он посмотрит на меня? Да, пожалуйста! Пусть смотрит! Кто мне эти люди? Если я уйду, то все равно их больше не увижу… А вдруг увижу?..
С этим паническим «постойпаровозом» в мыслях я не шел, летел домой. А там перед воркующим телевизором сидели отец и мать и даже не подозревали, какая «менязасосалаопаснаятрясина».
Ночью не спалось. Я на ладони перекатывал страшные патроны, изучал рыжие пятна окиси на гильзах. Вспоминал кривого Пашку. У нас когда-то тренировался. Поехал в Москву работать вышибалой в ночной клуб. Там загулявший посетитель по пьяни пальнул в лицо из револьвера дробовым патроном: — Я ведь еще в больнице этим глазом видел, — убивался Пашка, когда зашел к нам в зал — показать увечье. — Он вытекал, а я им видел!..
Все деньги, что заработал ночным клубным сторожем, Пашка оставил в институте Федорова. Но не помогло, глаз не сохранили. Вытекший, он без стеклянного протеза ссохся в кожаную щель с мутным проблеском белка. Так там даже не дробь была, в револьвере, а стружка…
Все утро, весь день я терзался. Как Ленский, представлял себя пронзенным. Майский вечерний Харьков словно нарочно освежили какой-то кладбищенской серебрянкой…
В зале были Юр Юрич, Гена и Коля Добро. Неторопливо тренировались, будто ничего не намечалось…
Я спросил: — Ну что, едем?!
— Не, — сказал Гена. — Отбой. Без вас разобрались.
На сердце радостные забренчали гитары. Развеселые цыгане сами съехали с базара. И «чертям» вернули «рафик»… Я чуть не захлебнулся от переизбытка счастливого воздуха в легких. Обошлось!
Рядом суетился Славик, пытался попасться сразу всем на глаза: — Жаль, жаль! Я прям настроился уже!
Что-то начал про своих луганских цыган рассказывать — как они приматывают ножи скотчем к руке, чтоб не выпали в драке…
— У меня тут это, — я полез в сумку. — Раз никуда не едем…
Юр Юрич с любопытством оглядел обрез: — Сицилийская лупара ижевского производства. Достойный агрегат… Утопить надо от греха!
— Зачем? — Я опешил. — И где?
— В Темзе, конечно…
Хохотнул за спиной льстивый Славик: — Смешно! В Темзе!..
Юр Юрич журил: — Мишаня!.. Нормальный же парень, из интеллигентной семьи…
— И Лимонова читал, — подытожил Гена, повернулся к Коле. — Братуха, а тебя вообще на день оставить нельзя…
— Да все путем, пацаны сами просились, — спокойно сказал Коля. — Давайте сюда…
Он забрал обрез и унес в раздевалку. На том и кончилось.
Патроны я на радостях забыл отдать. Они потом еще долго валялись дома — патроны…
Мне грезилось, что после того ижевского обреза я сделался для «братвы» своим. Бог знает, кем себя вообразил. Великовозрастным сыном полка, бандитским Ваней Солнцевым. Обманывался…
Выпить приглашала «братва». А если за столом появлялись новые люди, всегда рассказывали случай про Аслана. Как я его сразил потолком. Я смущенно раскланивался, точно со сцены, — мол, все так и было — и потолком, и кулаком — сам в это верил…
Пострелять свозили за город. За короткую мою бытность в армии я-то оружия толком не увидел. А у Юр Юрича имелся целый арсенал. Я вдоволь пострелял из ТТ, нагана и Макарова, из карабина Симонова, и даже из ПШШ — и такой раритет имелся, с барабанным магазином…
Две последние августовские недели я провел в Судаке. Ходил желанный и манкий по побережью. В Новом Свете ко мне подкрался какой-то заботливый родитель с фотоаппаратом: — Постойте в кадре с моей дочкой, пусть дома похвастается подругам, что за ней такой Тарзан ухаживал…
Я обнимал юную дурнушку за рыжее плечо. Сидел с ней в кафе. Выносил на руках из волн.
Вовремя насторожила одна отдыхающая дама: — Напрасно вы это делали. Тот с аппаратом ей вовсе не отец. Вот найдут ее мертвую в камнях, а на пленке — вы!..
Напугала… И ведь действительно, пропала на следующий день странная семья. Я в Судаке решился и второй раз за юность остриг длинные волосы. Будто переоделся во вражеский мундир. Утешался, что длинные волосы больше не соответствуют моему мироощущению. И во-вторых, вдруг рыжая отыщется в камнях…
Вернулся в Харьков, примчался в зал. И заревновал. Пока меня не было, «братва» приблизила Славика. Мне так показалось. Уж слишком самодовольно он расписывал, как вчерашним вечером на дороге беспонтовый «Жигуль» сшиб старика: — А старый дятел уже на асфальте сориентировался и перекатился под мою «Мазду», — но не тут-то было, Славик просто перенес проныру за шкирку на газон, и был таков…
«Братва» благосклонно слушала. А мне как-то и не обрадовались, словно не узнали.
Славик отпустил шпильку в мой адрес: — Я смотрю, ты причесон наконец-то нормальный сделал. Хоть в «Беркут» записывайся. Там у них нормативы галимые: пятнадцать подтягиваний на турнике, брусья — пятьдесят…
Юр Юрич почему-то поддержал шутку: — Да, Мишаня, он такой беркут, всех заклюет…
А тут еще мимо шел, ни сном ни духом, Виталий. Не понял сути и взялся отговаривать меня от хохляцкого омона, мол, лучше сразу поезжай во французский иностранный легион. И не понимал отчего все веселятся: — Я б сам туда рванул, да возраст не тот!..
Я, конечно, взбеленился и поэтому, когда Славик подставился словом: — Зря отказываешься, верная тема! — рискованно сказал: — У тебя, Славик, по жизни одна тема: образ Татьяны из «Евгения Онегина»…
Настала очередь Славика обижаться: — А ну, повтори! Ответь за Татьяну! — Принял стойку, изобразил все боксерские ужимки: корпус туда-суда, голова вправо-влево.
— Я ведь с тобой не драться буду Славик, я тебя просто гантелей ебну!..
Такая лоховская клоунада. «Братва» смеялась. Но до кровопролития не дошло. Помирились.
Тогда впервые ужаснула мысль — зачем коротал волосы? Пытался уподобиться «братве»? Они же — изначально другая каста, иная раса. Разве я этого не понимал?..
В прежнем виде я был неуязвим, а в самодельном костюме «пацана» меня подкалывал даже луганский Славик.
И Коля Добро скучным голосом добавил: — Жаль, был на Сагадеева похож…
На выходные «братва» позвала на шашлыки. У них было свое укромное место в лесопарке. Наверное, следует пояснить. «Лесопарк» — это как и «лесостепь», помесь, только в данном случае — природы с городом. У лесопарка не было четких границ, мы приехали туда, где дремучести было больше, чем парка.
Там в открытом кафе «Троянда» прелой сентябрьской порой состоялось представление. И Славик стал истинным гвоздем программы. Помню, каким же он вырядился франтом — кокетливая футболка без короткого рукава, невиданные джинсы, украшенные цепочками, остроносые кремовые туфли…
Кафе частично стояло на костях деревьев. Столы из пней, лавки из поверженных стволов — резервация для случайных посетителей. Была цивилизованная полянка с пластиковой мебелью. И была площадка-вип, на дощатой террасе, под тентом. Там расположилась «братва». Потом подъехали еще гости — гротескного вида бандиты, человек-снеговик — круглый и лысый, и человек-кабан — мясистый, желтоклыкий.
Юр Юрич передал улыбчивому азербайджанцу мясо и прочую снедь. Кормили вкусно — повар лез вон из шкуры. Я, хмурый, сидел да помалкивал. Коля Добро, чтоб расшевелить застолье, рассказал гостям про Аслана и потолок, я скорчил постное лицо, не стал сверкать и раскланиваться…
Больше выступал Славик — хмелел, блажил. И судьба выбрала его.
Я не заметил, что в «резервации» появились странные посетители. Когда я их увидел, то уже не сводил с них глаз. Двое.
Для бабьего лета они вырядились излишне тепло и мрачно — черные долгополые одежды в железных побрякушках. У парня были длинные, до лопаток волосы. Его спутница отличалась бледностью и угольным выразительным ртом.
Поделиться книгой: