Горячая точка

— Да были тут двое из военкомата, — зло объяснил Илья Викторович. — С нарядом милицейским явились. Весь дом вверх дном перевернули, гады. Петьку искали. Он, слава богу, где-то шмонался как раз. Все расспрашивали. Говорят, мол, Генка Олейников признался, что они так отделением и вернулись. Теперь им, стало быть, всем статья светит.

— Какая статья?

— А то сами не знаете. Уголовная, какая ж еще. Самовольное оставление части с похищением оружия. С тех пор мать его и прячет. Никому, говорит, не отдам. — Он подумал секунду, смял в задубевших пальцах наполовину искуренную сигарету и добавил тихо, словно по секрету: — Я так скажу: если бы эти вояки хреновы надумали Петьку вязать, я бы их здесь своими руками всех положил. Силушкой, слава богу, батя с мамкой не обидели. Гвоздь-десятидюймовку на два узла завязываю. Полтинник железный могу в трубочку скрутить. Да и Митька бы встрял. Тоже за Петьку переживает. Он у меня на это дело резкий. Поднесет с правой — мало не покажется.

— Не сомневаюсь.

— Ишь ты, дело Петьке моему шить. Даром он полтора года в Чечне их говно подгребал, год в плену подыхал, теперь, значит, — в тюрьму? А это видали? — Илья Викторович сложил внушительный мозолистый кукиш и сунул под нос Беклемешеву. — У меня на шкафу «тульчанка» двуствольная лежит. В случае чего, достану, не побоюсь. Пойду в военкомат, выясню, кто там из них зажился-зажировал на мальчишечьих костях. Они, твари позорные, будут себе дворцы строить, а Петька в тюрьме сидеть? Хрена лысого.

И он снова ткнул кукиш под нос Беклемешеву.

— Разрешение на оружие есть? — спросил тот, отстраняясь.

— А как же. Охотбилет. Взносы исправно платим. Вы уж извините. За «дулю». Это я в пылу, — бухнул Илья Викторович.

— Хорошо. А как получилось, что Петр из плена вырвался?

— Этого я не знаю. Петька не рассказывал. Может, сбежали, а может, кто и вытащил — спасибо доброму человеку.

— И последний вопрос. Ваши соседи сказали, что за последние два месяца Дмитрия по меньшей мере трижды вызывали в военкомат.

— Вызывали. Точно. Три раза.

— А зачем? Срочную службу он, насколько я в курсе, прошел. На переподготовку его не забрали.

— Кто ж их знает. Митька тоже все трясся, что в «партизаны» забреют. Сейчас «партизанщину» на работе не очень любят оплачивать. Вернулся оттуда смурной такой. Я и подумал, что забирают. А он — хуже, говорит. А что может быть хуже тюрьмы да армии? Вот и я думаю, что ничего. Нет, не забрали его. Еще пару раз скатался, и все. И слава богу. Не хватало еще, чтобы его подгребли.

— Понятно, — Беклемешев поднялся. — А повестки не сохранились?

— Все три нужны? Нету уже, мать выбросила, точно. Она вообще бумажки не хранит, кроме квитанций за квартплату. Одна-то, последняя, может, и уцелела, а остальные уже в ведре.

— Одной будет вполне достаточно.

— Щас принесу.

Илья Викторович поднялся и ушел в комнату. Он долго двигал ящики, открывал секретер, бар, снова выдвигал ящики и наконец появился на пороге с повестками в руках.

— Повезло вам. Все три уцелели. Надо ж? Мать уборку генеральную делала с неделю назад. Как в ведро не отправила?

— Хорошо, спасибо, — Беклемешев поднялся, сунул повестки в карман. — Илья Викторович, у меня к вам последняя просьба. Не могли бы вы подъехать в «Останкино»?

— На ВДНХ?

— К телебашне. Я позвоню, чтобы вас пропустили через оцепление.

— Сейчас?

— Чем скорее, тем лучше.

— Понял, понял. — Илья Викторович вскочил: — Момент. Мне собраться минуту надо.

— Хорошо бы вместе с женой, — добавил Беклемешев.

Илья Викторович посмотрел на него тоскливо:

— Она не поедет.

— Почему?

— Так Петьку же стережет.

Беклемешев смутился, поднялся неловко.

— Ну, я пойду, пожалуй. Мне еще нужно успеть в несколько мест.

Он прошел к двери. Уже на пороге Илья Викторович пожал ему руку.

— Спасибо вам.

— Не за что, — ответил майор. — Вы лучше поторопитесь. От этого может многое зависеть.

— Да мы прям щас. Вот только вас провожу.

Беклемешев тускло улыбнулся и вышел на лестничную площадку.

16.34. Стоянка перед главными воротами

Ледянский вставил видеокассету в магнитофон и нажал «Пуск». По экрану крохотного телевизора побежала черно-белая рябь, затем возник кадр какой-то детской передачи. Куча детей в разноцветных маечках танцевали, стоя друг напротив друга. Внезапно по экрану пробежала пестрая волна, затем еще одна, а потом картинка сменилась вовсе.

Человек в маске сидел на стуле, глядя мимо камеры на кого-то, стоящего рядом.

— Можно. Готово, — сказал этот невидимый кто-то.

— Здравствуйте... — Человек в маске закашлялся смущенно, но тут же присел ровнее, сцепил руки на коленях. — Четыре часа назад я и возглавляемая мной группа захватили Останкинскую телебашню. В наших руках две с лишним сотни заложников. Мы не хотим никого убивать. Нам нужен лишь телемост с Президентом и людьми, окружавшими его на протяжении чеченской войны. Мы хотим задать им несколько вопросов. Парламентеры сообщили, что Президент уже дал согласие на проведение телемоста. Он начнется в десять вечера на первом канале. Я прошу вас переключить свои телеприемники на канал ОРТ ровно в десять вечера.

Человек перевел взгляд на невидимого собеседника:

— Все.

— Можно выключать?

— Выключай.

И снова по экрану пробежала волна, затем возникла серо-белая рябь и наконец вновь пошло прежнее детское шоу.

Ледянский выключил магнитофон и потер ладонью лоб.

— Сукин сын.

— Умный сукин сын, — поправил Чесноков. — Он подстраховывается везде, где только возможно. Что мы можем предпринять?

— Необходимо предупредить Президента, — задумчиво сказал Ледянский. — Через две минуты все наше телевидение будет стоять на ушах. Даже если им не удастся попасть в Горки-9, они наверняка прорвутся к премьеру и возьмут у него интервью.

— И премьер объявит на всю страну, что никакого согласия не давал и о телемосте первый раз слышит, — закончил Седнев. — Им ведь нужен не только Президент, но и остальные семеро.

— Пожалуй, Президент даже меньше других, — согласился Третьяков. — Кстати, я полагаю, что в Горки будут допущены все представители масс-медиа, кто только пожелает туда попасть.

— Вы думаете? — спросил Четвертаков.

— Уверен.

— Да, — вмешался Трошин. — У террористов наверняка есть телевизор. Они сразу же поймут, что мы блефуем. Как поведут себя эти парни в подобной ситуации, предсказать абсолютно невозможно.

— Похоже, нас усадили в такое дерьмо, что ни в сказке сказать, ни пером описать, — заметил Третьяков, не отрывая взгляда от схемы башни.

— Начнем с того, что это с самого начала не было конфеткой, — рассудительно поддержал его Седнев.

— Генерал, вы дозвонились до Президента? — спросил Ледянский Трошина.

— Я разговаривал с его пресс-секретарем. Сам Президент в данный момент не может подойти к телефону. Вопрос о телемосте по-прежнему остается открытым. Пресс-секретарь уже доложил Президенту о сложившейся ситуации. Они свяжутся с нами, как только примут конкретное решение.

— А остальным?

— Всем. В десять часов премьер вылетает в Вашингтон для встречи на высшем уровне с госсекретарем США, а в половине одиннадцатого бывший министр обороны — в Тулу. На встречу с избирателями. На данный момент ни один из семерых не дал даже потенциального согласия на телемост. Они выехали в Горки-9, чтобы лично обсудить с Президентом данное требование террористов.

— И не дадут, поверьте, — едва внятно пробормотал себе под нос Третьяков. — Полковник и вы, капитан, можно вас на минуту?

— Почему вы так считаете? — спросил резко Ледянский.

— Что?

— Почему вы считаете, что никто из семерых не даст согласия на телемост?

— А-а-а, — Третьяков на секунду оторвался от схемы и пояснил: — Да так, знаете. Жизненный опыт и здравый смысл. В чеченском конфликте каждый из восьмерых значащихся в списке людей имел определенный интерес, никак не касающийся государственных дел и безопасности военнослужащих. Аксиома. Надеюсь, это-то все понимают? — Собравшиеся промолчали. Никто не опроверг полковника. — Так вот. Им неизвестно, какой именно информацией располагают террористы. Они рассуждают примерно так: кто подготовил, вооружил и отправил группу на операцию? Неизвестно. Деньги деньгами, но если террористы — шайка обычных бандитов, то почему не требуют наркотиков и прочей стандартной чепухи? Почему настаивают именно на проведении телемоста? Значит, дело нечисто. Наверняка у них что-то есть. Скорее всего это что-то — документы. Причем документы такие, с которыми группа отважилась на такую рисковую операцию. Фактически на смерть. Что? Неизвестно. Кто снабдил документацией? Неизвестно. Каков характер документации? Не ясно. Ни агентурной, ни оперативной информации нет. Соглашаться в таком варианте на телемост — все равно что прилюдно положить голову на плаху. Заставить их никто, кроме Президента и премьера, не может. Ни тот, ни другой делать этого не станут, поскольку их фамилии тоже в списке. Помяните мое слово, скоро на нас обрушится поток косноязычных речей, соответствующих мировым взглядам на данную проблему. Вроде: красный свет терроризму! Пора, наконец, раздавить гидру международного терроризма и российского в том числе! Никаких потаканий бандитам и убийцам! Еще что-нибудь в том же духе.

— Да, — хмыкнул Чесноков. — Террористы добились обратного эффекта. Того и гляди, завтра все эти ребята снова появятся на политической арене. Конечно, они не преминут воспользоваться случаем, чтобы напомнить о себе.

— У нас есть только один выход, — продолжил Третьяков, вновь склоняясь над схемой. — Попробовать убедить террористов, что все это — лишь меры необходимой предосторожности. Правда, они вряд ли поверят.

— Может быть, стоит ввести временную цензуру на телевидении? — нерешительно предложил Трошин. — Я помню, на время прошлогоднего прецедента цензура была введена.

— Личным приказом Президента, — отрезал Ледянский. — Я же как командующий операцией не уполномочен отдавать подобных приказов. В моей власти отдать приказ на начало штурма, а цензура... Этого я не могу.

— А если попросить Президента?

— Он не согласится, — заметил, не поворачиваясь, Третьяков. — Им сейчас необходимо во всеуслышание выкрикивать патриотические лозунги, чтобы никто не успел всерьез задуматься о смысле действий террористов. Общественное мнение должно быть на их стороне.

— Но если погибнут заложники, общественность будет возмущена. Это ведь не война, черт побери!

— Совершенно верно. Не война. Общественность будет просто рвать и метать. Президент, кстати, тоже. И лица, ответственные за гибель заложников, сиречь за неудачный штурм, понесут заслуженное наказание. Вплоть до уголовной ответственности. Надеюсь, я достаточно ясно выражаюсь?

— Вы хотите сказать, что в гибели заложников обвинят нас? — мрачно спросил Четвертаков.

Я всегда говорю именно то, что хочу сказать, — Третьяков подумал и добавил медленно: — Причем в своем негодовании они будут абсолютно искренни, уверяю вас. — И тут же переключился на Чеснокова: — Полковник, а рядом с башней нет водосточных или канализационных люков? Нет? Жаль.

16.35. Райвоенкомат

— Повестки как повестки, — Сергеев покрутил листки в руках. — Ничего особенного. Мне, когда в военкомат вызывают, такие же выписывают.

— Видишь ли, Боря. У них дома порядок — с ума сойти. Как в правительственной больнице. Стерильность полная. Илья Викторович говорит: мать лишние бумажки сразу отправляет в ведро. А эти — ненужные уже, заметь! — повестки сохранила. Почему?

— Да мало ли причин.

— Нет! Для того, чтобы это оценить, надо увидеть их квартиру. Скорее всего их сохранили специально. По настоянию Дмитрия. Он ведь родителям ничего о своих визитах не рассказывал, хотя и возвращался мрачный.

— И что дальше?

— За этими повестками что-то такое, из-за чего Дмитрий решил их не выбрасывать. Что-то очень важное.

— Что?

— Кто знает.

— Понятно, — разочарованно протянул Сергеев. — Хотя, если честно, ни фига не понятно. — «Волга» вылетела на Каширское шоссе. — Родители парня приедут?

— Отец приедет, — ответил Беклемешев.

— А мать?

— Она больна.

— Ни фига себе, — изумился Сергеев. — Да если бы с моим ребенком такое случилось — я бы пулей прилетел. На все болезни бы наплевал. Сильно любит, видать.

— Сильно, — покачал головой Беклемешев. — Она просто очень и очень тяжело больна. Ладно. Закрыли тему. Твоя очередь. Что ты выяснил?

— Много чего. В «Четверке» на этих парней имеется полное досье. Геннадий Борисович Олейников арестован военной прокуратурой по обвинению в самовольном оставлении части, хищении и утере личного оружия. До двенадцати лет, короче. «Ведет» его военный дознаватель. Сейчас Олейников содержится в Лефортове. На допросах показал, что дезертировал не один, а в составе роты. Попали в плен. Как им удалось вырваться, не признается. Предположительно, отпущен. Военная прокуратура, понятное дело, вцепилась. Стали «крутить», проверили остальных. Показания Олейникова не подтвердились. Остальные ребята из его роты дома не появлялись.

— Или о спасшихся не сообщили. Скажем, родители их спрятали.

— Может быть. А смысл?

— А смысл таков: для военкомата что погибшие, что оставившие часть, что прячущиеся, что посаженные — все едино. С глаз долой — из сердца вон. Лишь бы молчали. Меньше ветер — меньше пыль. Родители же вовсе не желают, чтобы их дети пошли под трибунал, как этот Олейников. Он теперь в камере сколько угодно может доказывать свою правоту, никто слушать не станет.

— Мрачную ты картину выписываешь.

— Это не я выписываю. Это жизнь наша дурная выписывает, — ответил Беклемешев, размышляя о чем-то своем.

За окном проплыла высотка Онкологического центра, за ней потянулся бесконечный пустырь. Наконец «Волга» свернула на узкую улочку, носящую гордое название «проспект». Проплыли мимо серые кирпичные дома, тяжелые, гнетущие. У подъезда с красной вывеской «Райвоенкомат» машина остановилась.