Иуда и Евангелие Иисуса

Иисус поручает Иуде помочь ему, принеся в жертву плотское тело («человека»), который носит в себе истинную духовную сущность Иисуса. Смерть Иисуса, наступающая при содействии Иуды, воспринимается как освобождение внутренней духовной личности. […] Сделав смерть возможной для Иисуса, Иуда позволяет божественной искре внутри Иисуса покинуть материальные оковы в виде его тела и вернуться в небесное обиталище. Иуда — герой, а не злодей.[45]

Другими словами, автор этого текста поступил с Иудой — «злодеем» евангельского повествования — так же, как другие гностические авторы — с Каином — «злодеем» первых глав Книги Бытия. Выраженное таким образом мировоззрение совершенно ясно и понятно. Более того, едва ли что–то может являть собой более полную противоположность мировоззрению канонических евангелий, да и всему христианству I века, о котором у нас есть прямые свидетельства.

Но есть еще кое–что. В свое время Иуде предстоит последовать за Иисусом. Конечно, ему будет трудно это сделать; все остальные апостолы отвергнут его, и он станет «тринадцатым», а его место среди Двенадцати займет кто–то другой[46]. Но способ ухода Иуды из материального мира состоит в следовании его звезде, той звезде, которая ведет в Небесное царство:

«И тогда поднимется образ великого поколения Адама, ибо до неба и земли и ангелов пребывает это поколение благодаря эонам. Вот, тебе рассказано все. Подними свои глаза, и ты увидишь облако и свет, который в нем, и звезды, окружающие его, и звезду путеводную. Это твоя звезда».

Иуда же поднял глаза, увидел светлое облако, и вошел в него. Стоящие на земле услышали исходящий из облака голос, говоривший: […] великое поколение […] образ […][47].

Этот фрагмент уже вызвал появление некоторых комментариев — как по поводу древнего происхождения идеи, что каждый человек (или, по крайней мере, каждый «просвещенный» человек) имеет свою собственную звезду, так и по поводу значения такой идеи для современности. И в самом деле, по поводу этой сцены в повествовании Кросни заявляет, что данному эпизоду «присущ столь же мощный драматизм, какой содержится в канонических евангелиях»[48]. Мейер указывает, что идея наличия у каждого человека «родной звезды» принадлежит к космологии того же рода, что и в диалоге Платона «Тимей». Она имеет некоторое сходство с идеей «астрального бессмертия» — представления, популярного в Древнем мире, да и в современном тоже (когда погибла принцесса Диана, то в некоторых некрологах выражалась вера в то, что она покинула мир, чтобы либо присоединиться к собственной звезде, либо даже стать звездой)[49]. Но по–настоящему красноречив комментарий Герберта Кросни в конце его книги о Евангелии Иуды. По его словам, идея, содержащаяся в этой книге,

…переворачивает с ног на голову давнее и общепринятое представление о том, что Иуда предал своего учителя, и потому книга призывает нас пересмотреть учение Иисуса. Следование за собственной звездой — идея, сегодня столь же актуальная, как и в те времена.[50]

Вот что мы имеем: спасение путем самоанализа или, возможно, спасение по методу Синатры [«Я поступал по–своему» (строка из песни Фрэнка Синатры «My Way»)]. Хочется задать вопрос, действительно ли были нужны такие усилия и расходы, чтобы мы смогли узнать, что некий писатель II века заявляет то, во что многие люди в США и в других странах верят и так? Мне это напоминает кульминацию мюзикла «Звездный экспресс», где в конце зрителям открывают тайну: «внутри тебя горит звездный свет!»

Конечно, такое сравнение несправедливо, поскольку рассматриваемый нами текст гораздо более тонкий по содержанию. Но оно указывает на нечто, свойственное той культурной и религиозной атмосфере, в которой Евангелие Иуды было опубликовано, и наводит на вопрос, касающийся как самого текста, так и его интерпретаторов. Но прежде чем мы зададимся этим вопросом, нам обязательно нужно снова вернуться к тексту евангелия, в частности, к рассуждениям космологического характера.

Даже при том, что Барт Эрман, комментируя Евангелие Иуды, хочет, чтобы этот документ рассматривали как замечательный текст, достойный пристального внимания из–за содержащейся в нем новой и ценной информации, тем не менее вынужден признать, что некоторые части текста «чрезвычайно запутанны и причудливы», а также «приводят в замешательство»[51]. По определенным строкам можно составить четкое впечатление (квадратные скобки обозначают места, где текст отсутствует полностью или частично):

И был Адамас в первом облаке света, в том, которого не видел ни один ангел из тех, кого все называют богами. И […] этот […] образ […] и по подобию этих ангелов. Он явил нетленное поколение Сифа […] двенадцати […] двадцать четыре […] Он явил семьдесят два светила из поколения нетленного по воле Духа, и семьдесят два светила явили триста шестьдесят светил из поколения нетленного по воле Духа, чтобы стало их число — пять для каждого. И это их Отец.

Двенадцать эонов двенадцати светил, и во всяком эоне шесть небес, чтобы стало семьдесят два неба семидесяти двух светил. И в каждом из них пять твердей, чтобы стало всего триста шестьдесят твердей. Дана им власть и великое воинство ангелов бесчисленное для прославления и служения […] еще девы духовные для прославления и служения всем зонам и небесам и твердям.[52]

Когда я впервые прочитал приведенный и некоторые подобные ему фрагменты, мне это кое–что напомнило. Признаюсь, здесь есть личный интерес: будучи епископом, я регулярно получаю письма, написанные в таком же стиле. Некоторые письма написаны от руки и в основном зелеными чернилами. Другие же письма напечатаны и состоят из множества страниц с бесконечными космологическими спекуляциями, в которых все чаще встречаются слова с заглавными буквами или подчеркнутые. Я был бы абсолютно не прав, если бы заключил, что аналогичные рассуждения автора Евангелия Иуды можно поставить в один ряд с несусветно запутанными блужданиями нынешних умов. Он лишь иногда погружается в эти дебри, и отчасти его можно оправдать, зная, что вопросы, кажущиеся непонятными нам (за исключением, пожалуй, некоторых из моих корреспондентов), вполне могли быть очевидны для его читателей. [Однако я не настолько оптимистичен в отношении комментариев Мейера (надеюсь, он меня извинит). Мейер цитирует книгу «Три версии предательства Иуды» Хорхе Луиса Борхеса и делает вывод, что все сводится к вопросам политики: если бы мировое господство принадлежало Александрии, а не Риму, то мы все воспитывались бы как раз на таком писании.][53] Впрочем, это не особенно подкрепляет подразумеваемый тезис, который Мейер, Эрман и другие всерьез и невзирая ни на что пытаются выдвинуть и который сводится к тому, что Евангелие Иуды — это именно документ, необходимый, чтобы можно было отказаться от традиционной ортодоксии ради чего–то более интересного.

Есть еще много чего, что можно сообщить о самом документе. Но все это будет сказано далее, когда мы будем рассматривать два главных вопроса, стоящих сейчас перед нами. Во–первых, что мы можем сказать о взаимосвязи этого нового евангелия и канонических евангелий — а также остальной частью раннего христианского учения? И во–вторых, что мы можем сказать о том энтузиазме, с которым представляют новую находку Мейер, Эрман и их коллеги?

4

Когда евангелие вовсе не евангелие?

Как только Евангелие Иуды вышло из печати, в прессе появилась статья доктора Саймона Гетеркоула из Абердинского университета, в которой он заявил, что публикация евангелия напоминает предъявление документа, выдаваемого за дневник королевы Виктории, в котором она рассуждает о книге «Властелин колец» и своей коллекции компакт–дисков. В моей проповеди, прочитанной через шесть дней после выхода евангелия, я дал аналогичную иллюстрацию: это что–то вроде находки документа, якобы протокола военного совета Наполеона с его генералами, на котором Наполеон говорил об атомных подводных лодках и бомбардировщиках В–52. Другими словами, любой, кто знает исторический контекст событий, непременно должен понимать, что Евангелие Иуды никоим образом не может рассказать нам о реальной исторической фигуре Иисуса Назарянина. А также, если уж на то пошло, и о реальной исторической фигуре Иуды Искариота. Мы имеем всего лишь повествование о том, как вымышленный персонаж по имени Иисус беседует с вымышленным персонажем по имени Иуда о таких вещах, которые реальный Иисус и реальный Иуда не смогли бы понять, а если бы и поняли, то сочли бы их неактуальными для идеи «царства Божьего», бывшей их общей целью и жизненной миссией.

Эта мысль очень хорошо подтверждена замечаниями о Евангелии Иуды, сделанными Джеймсом М.Робинсоном на страницах журнала Newsweek 17 апреля 2006 года. Эта новая книга, заявляет он,

ничего не сообщает нам об историческом Иисусе и ничего не сообщает об историческом Иуде. В ней говорится лишь о том, что спустя сто лет гностики делали с историей, почерпнутой ими из канонических евангелий.[54]

Конечно, не исключено, что Робинсон, будучи ученым, был огорчен, когда писал эту статью, что просматривается в его следующей фразе: «Я думаю, что покупатели с отвращением выбросят эту книгу». Робинсон, как мы уже знаем и чему находим подтверждение в книге Кросни, а также в книге самого Робинсона, страстно желал отредактировать и опубликовать Евангелие Иуды и был горько разочарован, когда книга была отправлена швейцарскому ученому Родольфу Кассеру[55]. Но тот факт, что у Робинсона могли быть иные причины заявить именно то, что он заявил, не означает, что сказанное им — неправда. Его заявление очень важно; и оно относится также ко множеству тех текстов, которые Робинсону все–таки довелось собрать и обработать — имеются в виду кодексы библиотеки Наг–Хаммади.

Я уже много и подробно писал в других своих книгах об историческом контексте жизни Иисуса Назарянина, так что повторять здесь этот материал нет необходимости[56]. Даже при том, что детали моего собственного описания оспариваются некоторыми учеными — и, конечно, поводов для разногласий тут всегда будет достаточно, — я уверен, что позиция большинства научного сообщества в отношении жизни Иисуса оставила далеко позади представителей «Семинара по Иисусу» с их буйной фантазией и попытками представить «объективный» портрет Иисуса путем противопоставления серьезным данным концепций, уже признанных чрезмерно упрощенными. Аналогичным образом, оказалось не так просто, как некоторые думали, сконструировать исторически достоверного «Иисуса» из фрагментов гностических евангелий — таких, как Евангелие от Фомы, даже если допустить, что они действительно древние, в чем по–прежнему многие сомневаются, несмотря на громкие, порой негодующие возражения. Как ни крути, Иисус остается фигурой палестинского иудаизма первой трети I столетия нашей эры, а вовсе не учителем, поверявшим некую тайную мудрость на манер буддийского гуру или гностического «хранителя истины».

В частности, Иисус и созданное им движение оставались ярыми приверженцами идеи «царства Божьего», которая, хотя и была видоизменена соответственно особым воззрениям Иисуса, тем не менее относилась к области иудаистских эсхатологических и пророческих ожиданий I века. То есть Иисус верил не в то, что мир пространства, времени и материи был огромной ошибкой, совершенной второстепенным, некомпетентным и злобным божеством, а в то, что наш мир создан Богом Авраама, Исаака и Иакова, истинным и единственным Богом, и в то, что этот Бог подводил историю — историю мира, историю Израиля — к великой кульминации, через которую он должен был установить свою верховную и милостивую власть над миром ради этого мира. Для Иисуса приход Божьего царства вовсе не сводился к тому, что людей должны были забрать из порочного мира и спасти, переместив в иной мир. Суть молитвы, данной Иисусом своим последователям, составляет просьба о наступлении царства Божьего, и о торжестве Божьей воли «на земле, как на небесах» — а ведь такие слова привели бы в ужас любого сколько–нибудь уважающего себя гностика, включая, разумеется, автора Евангелия Иуды. Мы обязательно должны иметь это в виду, рассматривая все изложенное далее.

Итак, что мы можем сказать о сравнении, которое нам предлагается сделать, рассмотрев использование слова «евангелие» — т. е. о сравнении между Евангелиями от Матфея, Марка, Луки и Иоанна — и Евангелием Иуды, а также, если уж на то пошло, «от Фомы», «от Филиппа», «от Петра», «от Марии» и другими? Это — сложный вопрос, его детальное исследование займет чересчур много времени и места. Хотя ряд важных моментов необходимо отметить.

Главное отличие между каноническими и гностическими евангелиями состоит в том, что первые имеют преимущественно повествовательный характер, а само учение излагается разрозненно в рамках общего сюжета, достигающего яркой кульминации, между тем как вторые (такие, как Евангелие от Фомы) представляют собой просто сборники высказываний, расположенных либо в таком порядке, чтобы их было легко запоминать или размышлять над ними, либо в какой–либо тематической последовательности. Как я прежде часто отмечал, главная разница в том, что канонические евангелия представляют собой вести, а Евангелие от Фомы и другие — поучения. В канонических евангелиях рассказывается о происходящих событиях, благодаря которым мир изменился. В Евангелии от Фомы и подобных ему текстах содержатся рассуждения и поучения о том, как тому или иному человеку следовать особой духовной практике и с ее помощью достичь блаженного бестелесного существования. В этом смысле, хотя гностические документы часто именуются «евангелиями», они явно принадлежат к другому жанру.

На это достаточно непредвзято указал Джеймс М. Робинсон, которому за последние пятьдесят лет больше, чем кому бы то ни было еще, доводилось обрабатывать, интерпретировать и издавать подобные тексты. Он пишет:

…ясно, что вряд ли Евангелие от Фомы замышлялось его автором или составителем как евангелие. Скорее всего, он мог бы называть его собранием высказываний. Но впоследствии, чтобы книга была признана церковью как писание, стоящее в одном ряду с евангелиями, объявленными каноническими и становящимися частью зарождавшегося Нового Завета, данное собрание высказываний начали называть евангелием.

Такое различие не случайно с религиозной или богословской точки зрения. Авторы гностических евангелий не верили в то, что происходящее изменило мир. В гностических евангелиях, в отличие от канонических, не прослеживается интереса к событиям как таковым и к биографии Иисуса. (Одно из больших достижений новозаветной науки за последние десятилетия заключается в установлении того, что канонические евангелия следует считать образцом античной биографической литературы. Они представляют собой нечто гораздо большее, но уж точно не меньшее, чем это.)[57] Что бы ни совершал «Иисус» гностических «евангелий», главное — то, что он явился не для спасения мира, не для его исцеления или изменения, а чтобы поведать тайное учение о том, как покинуть него.

В частности, ни одно из двух очевидных значений слова «евангелие», бытовавших в I веке, не имеет отношения к гностической доктрине. Отсылка к строкам о благовестнике из Книги Исайи, пришедшем сообщить Иерусалиму, что его долгие беды закончены, и что Бог, наконец–то, воцаряется, это именно то, что противно гностикам[58]. И более широкое использование в I веке слова «евангелие» для прославления римского императора и его империи тоже не имеет никакого отношения к гностицизму. Собственно, как я отмечу далее, это может наводить на некоторые предположения.

Все это верно, и беглый просмотр любого гностического «евангелия» подтвердит рассмотренную выше точку зрения: как правило, гностические евангелия представляют собой сборники поучений, а не последовательные повествования. Однако у этого правила есть исключения, и Евангелие Иуды — одно из них — во всяком случае, в какой–то мере. (Следует также упомянуть о существовании других «евангелий», несколько более схожих с каноническими. Например, Евангелие от Назарян выглядит более–менее ортодоксальным по своему посылу; по крайней мере, так считал Иероним Стридонский, писавший о нем.)

Еще одно исключение из правила, согласно которому неканонические «евангелия» представляют собой сборники поучений, это так называемое Евангелие от Петра, которое нельзя поставить в один ряд ни с Евангелием от Фомы, ни с каноническими евангелиями. В нем содержится странная, в чем–то сюрреалистическая, версия рассказа о страстях и воскресении, описанных в канонических евангелиях (попытки утверждать, будто оно написано независимо от них, в настоящее время в основном считаются несостоятельными). По мнению некоторых ученых, в нем есть элементы гностицизма (Иисус на кресте не чувствует боли). Кроме того, этому евангелию свойственны сильные и последовательные антииудейские тенденции, которые, как мы уже видели, могли быть близкими гностицизму с характерным для него обесцениванием материального мира[59]. В частности, что идет вразрез с каноническими писаниями, Евангелие от Петра — именно потому, что в нем ставятся ни во что иудейские истории о библейских пророчествах — никак не объясняет, что смертью и воскресением Иисуса реально достигается какая–то цель, разве что таким образом демонстрируется вина еврейского народа и то, что он заслуживает наказания. Согласно Евангелию от Петра, достигается лишь то, что Иисус «возвестил усопшим»[60]. Но что именно это значит, откуда взялась такая идея, да и как вообще распятием Иисуса было достигнуто это «возвещение», остается неясным. Таким образом, это писание представляет собой «вести» в том смысле, что в нем описываются происходившие события, включая необычную сцену воскресения, в которой Иисус выходит из гробницы, поддерживаемый двумя юношами, а за ними следует крест. Но в тексте, существующем лишь в виде фрагмента, не объясняется, по какой причине он мог бы быть благой вестью, «euangelion», «евангелием».

Возможно, здесь, в каком–то смысле, может помочь Евангелие Иуды. Если предположить, что материальный мир — место порока, скорби и бедствий, из которого людям необходимо сбежать, так же как и от глупого бога, создавшего его, значит, можно считать «благой вестью» то, что Иисус поручил одному из своих учеников предать его на смерть — не для того, чтобы он своей смертью смог искупить грехи мира, а чтобы смог указать путь из материального мира к бестелесному существованию на небесах.

Именно это заявляют те, кто рассматривал и комментировал Евангелие Иуды. Предательство Иудой Иисуса вместо того, чтобы быть прелюдией к кульминации, как в канонических евангелиях, само по себе есть

кульминация повествования: не смерть и воскресение Иисуса, а добросовестный поступок его самого близкого соратника и верного последователя, того, кто отправил его навстречу смерти, чтобы он смог вернуться в свою небесную обитель.[61]

Иуда, получив повеление принести в жертву «человека, который носит Меня в себе», не мог не сделать этого «для своего друга и единомышленника, и поэтому он предает его. Это — благая весть Евангелия Иуды»[62]. Но совершенно очевидно, что все пространное повествование в целом, кульминация которого — эпизод предательства, никак не может быть историей, рассказываемой евреями I века, ждущими царства Божьего, историю Бога Авраама, дающего обетования через своих пророков, обещания освободить Израиль и воцариться как на земле, так и на небесах; скорее, оно представляет собой историю, излагаемую гностиками II века — историю о высшем божестве, превосходящем порочного бога Израиля, создавшего мир, и позволяющем людям под руководством некоей таинственной фигуры открыть внутри себя истинный божественный свет и таким образом освободиться от установленного порядка, от физического тела и от всех бед, связанных с материальным миром. Так что с точки зрения канонических евангелий Евангелие Иуды — это антиевангелие: история о получении новости, которую можно считать хорошей, только если перевернуть представления о мире с ног на голову. Это что–то вроде прихода в лагерь военнопленных улыбающегося посланника, сообщающего о том, что война выиграна — да вот только выиграла ее другая сторона, и все военнопленные будут убиты.

Стало быть, если поставить Евангелие Иуды в один ряд с Евангелиями от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, то легко увидеть, что в них есть такого, чего нет ни в одном из гностических евангелий: через них проходят три темы, по–разному сформулированные, но богословски согласованные.

Во–первых, в канонических евангелиях повествуется о том, что долгая история отношений Бога и Израиля достигла предопределенной Богом кульминации, причем под «Богом» подразумевается, конечно, Бог Творец, Бог Авраама, Исаака и Иакова. В канонических евангелиях это излагается различными способами — как в плане формы, так и в плане содержания, — но для каждого из них — это одна из главных тем. И, конечно, эту тему авторы «альтернативных» евангелий, в том числе «от Фомы» и «от Петра» стремились полностью исключить. В подобных собраниях логий эта тема исключается самой литературной формой текстов, поскольку в них просто нет повествования, никак не освещается история Израиля, отсутствуют чаяния обещанного, которое, наконец, исполняется. К тому же, в Евангелии от Фомы и других неканонических евангелиях порой просматривается желание устранить эту тему целенаправленно: «Я разрушу этот Храм, — говорит «Иисус» Евангелия от Фомы, — и нет никого, кто сможет построить его еще раз»[63]. Иудаизм и его институты ни во что не ставятся. В этом отношении у гностических евангелий и их канонических предшественников просто нет никакой общей основы.

Во–вторых, канонические евангелия излагают историю публичной деятельности Иисуса таким образом, чтобы обрисовать основные черты будущей жизни его последователей, ступивших на «стезю» (как это изначально называлось), тех людей, которые стали известны как «христиане», т.е. «люди Мессии». Такова правда, скрывающаяся под давним, явно переоцененным утверждением сторонников «метода анализа форм»: будто материал евангелий — как отдельных фрагментов, так и всего содержания — был оформлен, по крайней мере, отчасти, в соответствии с потребностями зарождавшейся церкви.

Это не означает, что материал был целиком выдуман. Я и другие ученые часто и аргументированно говорили об этом. Новый Завет во многом исторически достоверен и в нем отсутствуют темы, которые должны были быть, если бы авторами руководили мотивы, о которых говорят критики. Очевидный пример — тема обрезания: мы знаем, что по этому поводу в ранней церкви возникло одно из самых серьезных разногласий, однако никому не пришло в голову сфальсифицировать «высказывание Иисуса» по этому вопросу[64]. Но остается вполне очевидным то, что истории об Иисусе рассказывались одновременно, не только чтобы сообщить, как указано ранее, «каким образом история Израиля достигла кульминации», но еще и чтобы сообщить, что «это — те события, которые породили и продолжают поддерживать и организовывать жизнь христианского движения».

В гностических евангелиях не содержится ничего подобного. Конечно, существует расплывчатая параллель: в них вроде бы рассказывается, как Иисус поверял свое тайное учение избранным ученикам, и затем это учение передавалось из уст в уста «посвященным». Но замысел гностических евангелий, помимо прочего, таков, что в них «Иисус» и его учение не утверждают и не организовывают деятельность церкви, развивавшейся в то время учителями и проповедниками послеапостольской эпохи — таких, как Игнатий, Климент, Поликарп, Иустин и другие. В Евангелии Иуды зарождающаяся церковь открыто и презрительно отвергается, а ее обычаи выставляются аморальными и жестокими[65]. Другими словами, авторы гностических евангелий старались описывать историю Иисуса так, чтобы она ни в коем случае не служила основанием для развития ранней церкви.

В–третьих, что очевидно, но все же важно отметить, в канонических евангелиях рассказывается история самого Иисуса, причем таким образом, что на каждой странице утверждается, что именно через его жизнь, его публичную деятельность, смерть и воскресение в самом деле осуществился приход царства Божьего на земле, как на небесах. Разумеется, это утверждение неоднократно оспаривалось. Многие евреи и тогда заявляли и сегодня утверждают, что царство Божье никоим образом не пришло, потому что мир по–прежнему полон порока, — на что христиане постоянно отвечали, как, по–видимому, делал и сам Иисус, что наступление царства Божьего не может произойти молниеносно; оно подобно семени, которое только спустя время даст плоды. Но не может быть, что евангелисты не были осведомлены об этом. Их ответ, согласующийся (как я неоднократно утверждал) с точкой зрения самого Иисуса, заключался в том, что для прихода царства Божьего Мессия должен был выиграть грандиозную битву со злом и положить начало новому миру Бога, миру, в котором побеждена сама смерть. Именно потому, что евангелисты верили в это, они и рассказывали эту историю так, как она изложена в Новом Завете.

И вновь эта тема, которую авторы гностических евангелий по очевидным причинам стремятся избегать. Они не видят в Иисусе провозвестника царства Божьего ни в том смысле, который был бы близок любому иудаисту I века, и ни в том особом смысле, в котором об этом явлении говорил сам Иисус. Они никоим образом не рассматривают его смерть как некую победу, разве что такую, которая выдумана автором Евангелия Иуды, где телу Иисуса дали умереть, чтобы дух смог свободно воспарить. И они решительно отказываются верить в воскресение Иисуса. Этому моменту было дано совершенно иное толкование. В течение столетия после смерти Иисуса все упоминания о воскресении значили то же, что и в античном греко–римском (где концепция была известна, но отвергалась), и в иудейском мире (где большинство людей, вслед за фарисеями, в нее верили): т.е. новая телесная жизнь после телесной смерти[66].

Есть еще одно отличие между каноническими и гностическими евангелиями. Нет смысла приукрашивать действительность: канонические евангелия — ранние писания, а гностические — более поздние. (Под словом «ранние» я подразумеваю то, что они были написаны в течение жизни примерно одного поколения после смерти Иисуса; под «поздними» — тексты, написанные не ранее середины II века.) Когда заявляешь такие вещи, поднимается волна протеста, но все признаки свидетельствуют о правильном проведенном анализе.

Впрочем, мы не знаем точно, когда были написаны четыре канонических евангелия. Отдельные храбрецы до сих пор пытаются утверждать, будто на самом деле мы это знаем (или, по крайней мере, знают они), но просто удивительно, до чего несостоятельны их аргументы на фоне того, насколько может быть широким разброс датировок документов, о которых идет речь. Весьма вероятно, что Евангелие от Марка было написано, по крайней мере, задолго до 70 года н.э., и чрезвычайно маловероятно, что евангелия от Матфея, от Луки и от Иоанна были написаны сколько–нибудь позднее 80–го или, максимум, 90–го года. Фактически не существует действительно веских причин, по которым все они не могли быть написаны значительно раньше. Прежний научный «консенсус», по которому евангелиям давалась относительно поздняя датировка, за последнее поколение был сведен на нет, хотя кое–где старая критическая ортодоксальная позиция еще сохраняется, словно улыбка Чеширского Кота, остающаяся после того, как сам кот уже исчез. Но мы так не знаем точных дат.

Однако нам известно, что, когда Игнатий Антиохийский в первой декаде II века или около того писал свои письма, он цитировал те самые высказывания Иисуса, которые можно найти в канонических евангелиях, особенно в евангелиях «От Матфея» и «От Иоанна». Не известно, был ли он знаком с этими источниками в письменном виде или получил их изустно; однако ясно, что он знал немало высказываний Иисуса, содержащихся в хорошо знакомых нам письменных канонических евангелиях, и считал их достоверными. Более того, он явно полагал, что его читатели также сочтут их достоверными. Популярная гипотеза, что вплоть до III или даже IV века вообще не существовало общепризнанного собрания библейских книг, а имели хождение лишь разрозненные документы до тех пор, пока политическая целесообразность не потребовала специально отобрать книги определенной направленности, — это просто чушь, что косвенно подтверждает процитированный ранее текст Джеймса Робинсона по поводу Евангелия от Фомы. Канонические евангелия читались и цитировались как достоверные документы уже в начале и в середине II века, между тем как о неканонических евангелиях вообще ничего не было слышно до середины или конца того столетия. Попытки заявлять о существовании ранних (в ряде случаев очень ранних) версий некоторых альтернативных евангелий не получили широкого признания, за исключением небольшой крикливой кучки североамериканских деятелей. В самом деле, недавно были выдвинуты веские аргументы в пользу того, что, несмотря на отчаянные старания «состарить» Евангелие от Фомы до первых лет II века или даже до I века, высока вероятность, что оно, как и другие документы библиотеки Наг–Хаммади и само Евангелие Иуды, было сочинено или составлено в середине или в конце II века[67].

Я готов признать, что в некоторых неканонических евангелиях вполне могут содержаться подлинные воспоминания об Иисусе, не сохранившиеся больше нигде. Даже при том, что активная публичная деятельность Иисуса была недолгой, весьма вероятно, что многих его высказываний в канонических евангелиях не оказалось; в самом деле, в Евангелии от Иоанна так об этом и говорится, а в Деяниях апостолов имеется одно высказывание Иисуса, которого нет ни в Евангелии от Луки, ни где–либо еще[68]. Но в гностических текстах, называемых евангелиями, нет сведений подлинно независимых свидетелей. Я вновь говорю, что они явно вторичны и являются производными от канонической традиции. Эта точка зрения высказывалась достаточно часто, хотя по–прежнему многие ее отвергают. (Типичный аргумент сводится к тому, что в местах Евангелия от Фомы, где есть притчи, аналогичные притчам синоптических евангелий, мы не находим их «аллегорической» интерпретации; посему мы имеем дело с более ранней стадией притчевой традиции, относящейся к тому времени, когда церковь еще не «аллегоризировала» простые, но очень глубокие высказывания Иисуса. Ответ на это: притчи, о которых ведется речь, на самом деле явно относятся к иудейской апокалиптической традиции, в которой квазиаллегорическое повествование и интерпретация образуют единое неделимое целое, так что мы столкнулись с тем, что кто–то во II веке, отделив от первоначальной формы интерпретацию, поменял иудейское апокалиптическое мировоззрение I века на учение о гномической мудрости.[69]) Для подробной аргументации понадобилось бы гораздо больше места, ключевые факты касаются характера отличных друг от друга писаний.

Вот две альтернативные исторические возможности.

1. Движение, начавшееся в I веке в среде палестинских иудеев как движение за обретение царства Божьего, описываемого апокалиптическим языком и образами, которые должны были свидетельствовать о грядущих великих событиях, придавая им богословскую значимость, дало начало литературному течению, выражавшему подобные взгляды. Затем это движение, переносясь на иную культурно–философскую почву, постепенно породило другое мировоззрение и другую литературу, использующую отчасти похожий язык, но мировоззрение, о котором идет речь, представляло собой эллинистический дуализм.

2. Иисус Назарянин действительно был адептом определенного рода гностицизма или даже (как порой предполагают) некой формы буддизма, духовного учения о самопознании, с одной стороны, и освобождении — с другой. Впоследствии канонические евангелисты и/или их информаторы превратили его учение в вымышленную историю о движении палестинских иудеев за обретение царства Божьего, наполненную искусно подобранными преданиями об удивительном человеке в центре движения. Между тем подлинные идеи Иисуса и подлинные сведения о нем сохранились в преданиях, носящих черты эллинизированного движения II века, следовавшего философии Платона.

Как историк я нахожу первый вариант весьма вероятным и логичным, а второй — невероятным и надуманным. Оказываясь перед подобным выбором, я знаю, каким путем идти. Когда я сталкиваюсь, как в вышеприведенном случае, с документом, критикующим сложившиеся представления — настаивающим, например, на том, что Иисус — не сын Божий, что причастие и двенадцать апостолов не имеют значения, и т.д., — то вопросов не возникает. Ведь эта реакция последовала позже, нежели появились взгляды, против которых она направлена.

Все это лишь подтверждает приведенные выше положения о радикальных отличиях в характере, жанре и богословии канонических евангелий и их дальних гностических родственников. Полнейшая несовместимость двух портретов Иисуса — канонического и гностического — показывает всю лживость предположения, уже высказанного в публикациях о Евангелиии Иуды, согласно которому два этих портрета дополняют друг друга. Илейн Пейглс, один из ведущих ученых, изучающих ранний гностицизм, и один из самых активных популяризаторов «гностического» Иисуса, считает, что можно изучать канонические и гностические евангелия параллельно, черпая из канонических текстов базовое учение, предназначенное для широких масс, а из гностических — учение сокровенное, продвинутого уровня. Гностические тексты, полагает она, сохранялись в тайне потому, что предназначались для людей, стремившихся к более высокому уровню понимания и духовного совершенствования. Как раз на основании этого аргумента Герберт Кросни, вторя Пейглс, считает, что Евангелие Иуды предлагает альтернативное повествование, но не подвергает сомнению основы христианской веры. Вместо этого оно, возможно, расширяет учение о христианской вере, давая дополнительные сведения о личности Иисуса[70]. Тут Пейглс фактически просто принимает точку зрения, которую она сама охарактеризовала как идею западной валентинианской школы гностицизма, представленной такими учителями, как Птолемей и Гераклеон, и такими документами, как «Интерпретация знания»[71].

Так как не были отмечены серьезные различия между каноническими и гностическими евангелиями, пожалуй, можно не взыскивать слишком строго с Кросни — создателя премированного документального фильма, но это было бы непростительно для историка, специалиста по античности. Однако позиция Илейн Пейглс просто умопомрачительна. Такая точка зрения, как у нее, возможна, только если при систематическом перечитывании канонических евангелий понимать их абсолютно неправильно. Ведь очевидно, что авторы евангелий от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна были убеждены, что Иисус на самом деле являлся израильским Мессией и что он действительно пришел, чтобы на земле, как на небе, воцарилось царство Бога Творца. Авторы евангелий Иуды, от Фомы и прочих гностических текстов считали, что такая убежденность была бы катастрофической ошибкой и что Иисус пришел, чтобы указать путь в совершенно иную сферу, прочь из порочного мира и из–под гнета иудаизма. На самом деле Пейглс это прекрасно понимает, на что указывает ее собственный вывод:

Несведущие христиане ошибочно поклонялись создателю, словно он — Бог; они верили в Христа как в того, кто должен был спасти их от греха и того, кто, как они верили, восстал из мертвых в физическом теле: они принимали его учение на веру, но без понимания тайны его природы — как и своей собственной. Но те, кому довелось получить gnosis, признали Христа посланником Отца Истины, и его приход открыл им, что их собственная природа идентична его природе — и природе Бога.[72]

Эти две системы верований сочетаются так же, как нефть и вода; как мел и сыр. Если мы этого не видим, значит, просто невнимательно читаем тексты. Мысль, будто есть связь между первой и второй системами и они представляют собой начальный и продвинутый уровни одного и того же учения, — просто желаемое, выдаваемое за действительное, идет ли речь о II веке или о нашем времени.

Одним словом, евангелия от Фомы, Иуды и другие действительно могли называться «евангелиями» (хотя, как мы видели, ряд ученых, в числе которых Робинсон, сомневается, что эти писания так называли их создатели). Но коль скоро кто–то называет их так, меняется само значение этого слова. Для ранних христиан слово «евангелие», с одной стороны, прочно увязывалось с Ветхим Заветом, а с другой — противопоставлялось совершенно иному «евангелию». Это совершенно другое «евангелие» было «евангелием» римского императора. Вот где мы обнаруживаем, возможно, самый важный пункт расхождения между гностиками (пусть они и считали, будто поклоняются Иисусу) и христианами, представленными такими фигурами, как Игнатий, Иустин и Ириней. Этот момент мы рассмотрим в следующей главе.

5

Владыка мира или беглец из мира?

Я уже говорил, что канонические евангелия содержат три истории: историю Израиля; историю зарождающейся церкви, начало которой положила деятельность Иисуса; и историю самого Иисуса, знаменующего приход царства Божьего — царства Бога Израиля! — своими деяниями, своей смертью и своим воскресением. Но в евангелиях просматривается еще одна история — история древнего противостояния, достигающая своей кульминации после столетий вражды и столкновений.

Это — история, с одной стороны, Бога Творца, единственного Бога, Бога Израиля, противостоящего, с другой стороны, богам, заявлявшим, что они правят миром, — богам, провозглашавшим свое владычество над миром через своих агентов или даже посредством своих телесных воплощений в виде императоров и тиранов. Это история Яхве и Вавилона со слов пророка Исайи (главы 40–55); история пророка Даниила во рве с львами, «четырех зверей» и «сына человеческого» (Книга пророка Даниила, глава 7); история ниспосланной с небес победы Иуды Маккавея над сирийскими мегаломанами; рабби Акивы и его благородной, но тщетной поддержки восстания Бар–Кохбы, «Сына Звезды», последней большой надежды Израиля в борьбе с языческим Римом. Это — одна из центральных иудейских историй; именно с ней в основном созвучна иудейская идея «царства Божьего»; это — часть подразумеваемой сюжетной подоплеки всех четырех канонических евангелий.

И в центре этой истории находится другая история, которая была очевидна почти для каждого человека, жившего в I веке, и которая (как кажется) никому не ведома в XXI веке: история Иисуса и кесаря. Когда Иисус провозглашал царство Божье, то он сам понимал, как и его апостолы, первосвященники, царь Ирод и, в конечном счете, Пилат (хотя все они в той или иной степени были сбиты с толку), что это в какой–то мере касалось смены власти. Римский кесарь, подобно многим тиранам древности, приписывал себе божественность или, по крайней мере, полубожественность (как «сын бога», поскольку императоры раз за разом обожествлялись своими наследниками и преемниками сразу после смерти). Восхождение на трон кесаря и день его рождения обычно считались «благой вестью»: «euangelion» по–гречески — то же самое слово, что используется в Новом Завете. Сам Рим был обожествлен, и, подобно любому уважающему себя божеству, он заявлял, что дарует своим последователям множество благ — справедливость, свободу, мир, спасение и т. д. в духе обычного имперского бахвальства. Если Иисус говорил о царстве Бога, которое должно воцариться на земле, как на небесах, то что бы он не подразумевал под этим (многое он «объяснял» в притчах, которые, казалось, замышлялись так, чтобы быть загадочными и заставлять людей думать, тем самым отодвигая на какое–то время опасность), он никоим образом не имел в виду следующее: «Вот новая форма духовной практики, которая позволит вам открыть божественную сущность глубоко внутри вас самих и тем самым избежать проблем и борьбы за власть нашего порочного мира».

Ранняя церковь не отказывалась и от заключения, что миссию и служение Иисуса следовало рассматривать в свете древнего иудейского противопоставления царства Божьего и царств мирских. У Матфея воскресший Иисус провозглашает, что ему отдана вся власть на небе и на земле; на этом основании он посылает своих учеников на апостольское служение — крестить и учить людей. У Марка Иисус заявляет, что «евангелие» должны услышать все народы — в мире, где уже вокруг Средиземноморья ходило «евангелие», а именно — «хорошие новости» о кесаре. У Луки Иисус велит своим ученикам возвещать начиная с Иерусалима, новый образ жизни всем народам и автор продолжает повествование до того момента, как носитель этого «евангелия» прибывает в Рим и открыто проповедует там прямо под носом императора. У Иоанна Иисус стоит перед Пилатом, наместником кесаря, и заявляет, что он действительно царь, хотя иного рода, нежели кесарь. Его царство не от мира сего, т.е. оно происходит из другого места; но оно безусловно предназначено для этого мира[73]. И Евангелие от Иоанна заканчивается, как и остальные, вовсе не эскапистской концепцией, олицетворенной Иисусом и предназначенной для его последователей, а идеями обновленного мироздания и Иисуса в качестве его Господа и Бога[74].

Эту же идею вновь и вновь затрагивает Павел, о чем я неоднократно писал[75]. Для Павла Иисус — Господь, и, стало быть, кесарь для него таковым не является. Отношение Павла к имперской власти часто понимали неверно, поскольку определенные строки в его Послании к Римлянам (13:1–70) трактовали в отрыве от контекста, не принимая во внимание многочисленные наставления, содержащиеся в этом документе, не говоря уж о Послании к Филиппийцам и Первом послании к Фессалоникийцам, где эта тема озвучена четко и ясно. Именно Павел употребляет слово «парусия» («появление государя»), которое, в отличие от многих из его ключевых понятий, не было взято из греческого Ветхого Завета, и использует его, чтобы увязывать вместе (а) иудейское верование в «День Господень», теперь переосмысленное в связи с Иисусом, и (б) его собственную веру в то, что Иисус стоит выше кесаря.

«Наше же жительство — на небесах», — написал Павел в Послании к Филиппийцам. Но он не имел в виду, что «и поэтому мы должны найти лучший и скорейший способ убраться отсюда и оставить позади этот порочный мир и наши жалкие тела». Логика понятия «родина» не такова. Рим основывал колонии, часто переселяя туда старых солдат, рассчитывая на то, что они не вернутся; их задача состояла в том, чтобы распространять римское влияние на те страны и общества, в которых они жили. И если бы в этом процессе возникли проблемы, кесарь поспешил бы им на помощь из Рима, но не с целью благополучно вернуть их домой, а изменить ситуацию, покоряя всех врагов своей несокрушимой силой. Да, заявляет Павел: «Наше же жительство — на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа, который уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его, силою, которою Он действует и покоряет Себе все»[76]. Это — полнейшая противоположность гностицизму, дающая совершенно иной результат. Гностик может уйти от политических конфронтации в мир личной духовности. Христианин, следовавший наставлениям Павла, должен был верить в истинного владыку мира и оставаться в мире до самого конца, даже если необходимо, ценой мученичества.

Естественно, тем, кто в I веке принял это раннее иудейское, основанное на взглядах Иисуса учение о приходе царства Божьего на землю, пришлось претерпеть мученичество довольно скоро.

Классический пример этого на страницах Нового Завета можно найти в Книге Откровение. Вновь и вновь его автор, описывая ситуацию, в которой множество христиан уже были убиты и еще большему их числу грозила гибель, использует язык и образы Ветхого Завета и иудейских пророчеств, чтобы заявить, что владычество кесаря — фальшивка и что Бог, создавший мир, единственный Бог, которому поклоняется все творение, воплощает свой давний план по возвращению Своего прекрасного творения из рук узурпировавшего его зла, и не в последнюю очередь — из рук языческой империи. Конечно, книга «Откровение» пространна и сложна, но одно предельно ясно: финальный образ — образ Нового Иерусалима, снисходящего с небес на землю, одновременно олицетворяет однозначное отвержение любой гностической сотериологии, с одной стороны, и окончательное провозглашение политических намерений — с другой. Иисус — «Господин господствующих и Царь царей», и, по выражению Павла, перед его именем все должны преклониться[77].

Конечно, те же самые книги, что так ясно говорят о царстве Божьем, устанавливающемся на земле, как на небе (коль скоро мы научились понимать их так, как читатели I века, вместо того, чтобы выхолащивать смысл искусственным разделением «религии» и «реальной жизни»), также говорят, и столь же ясно, о царстве совершенно иного типа и о власти совершенно другого типа, которую оно за собой влечет. Речь идет вовсе не о том, что Иисус обладает такой же властью, что и правители мира, разве что имеет ее несколько больше. Речь идет о том, что он воплощает и провозглашает другого рода власть, другого рода царство — абсолютно другого рода. Это как раз тот момент, за который многие, и не только поборники гностицизма, а и те, кто просто предпочитает спокойную жизнь, ухватились, чтобы заявить: «Ах, да; дело в том, что Иисус пришел, чтобы наступило духовное царство, а не политическое».

Но фрагменты, уже процитированные мной, исключают такой вывод — да впрочем, их уже исключила история первых двух веков церкви, которая запросто могла использовать подобную отговорку, будь такая возможность, и тем самым уберечь себя от множества бед, слез и крови. «Духовное» царство, которое действительно принес Иисус, — это установление одухотворенного владычества единственного истинного Бога в созданном мире, который, хотя, будучи испорченным бунтовщиками, остается его миром, миром, любимым им. Главная тема важнейшего из посланий Павла — ни что иное, как Божья справедливость, Божье стремление исправить мир раз и навсегда, принеся вместе с этим обещание спасения не от мира, а для мира[78]. Но это обещание порождает и подпитывает не обычную политическую или милитаристическую революцию, а радостное празднование победы Мессии, Иисуса, над самой смертью — последним оружием тирана, так что тот самый крест, что был символом ненавистной власти кесаря, теперь становится символом непостижимо глубокой любви Бога Творца, Бога Израиля. И победа над смертью не означает союз со смертью, когда сама смерть считается твоим другом, как в Евангелии Иуды. Победа над смертью означает отношение к смерти как к злейшему врагу, побежденному Иисусом и больше не способному приводить в ужас[79].

Такова богословская основа, на которой стояла церковь в ранний период гонений на христиан. Краткий обзор деятельности Игнатия Антиохийского (умершего приблизительно в ПО году н.э.) подтверждает это; порой люди говорят об Игнатии так, будто он был заинтересован исключительно в своей епископской власти и своем престиже, между тем как на самом деле он сохранял верность своему распятому Господу, глубоко осознавая, к чему это его вскоре приведет. Поликарп, епископ Смирнский, в первой половине II века вполне ясно высказался о конфронтации между двумя соперничающими владыками: «Уже восемьдесят шесть лет я служу Ему, — обращается он к государственному мужу, пытавшемуся заставить его отречься от Иисуса, — и Он ничем меня не обидел; как мне хулить своего Царя и Спасителя?» Поликарпу было прекрасно известно, что понятия «царь» и «спаситель» являлись титулами кесаря, и это заявление о верности Иисусу привело его прямиком на костер[80]. Та же судьба постигла и святого мученика Иустина: стремящийся к взаимопониманию, он всегда был готов выслушивать доводы оппонентов и вести диалог, но когда от него потребовали поклясться в верности кесарю, а не Иисусу, он наотрез отказался[81].

Помимо прочего — и для нас с вами это весьма актуально — показателен пример мучеников Вьенны и Лиона. Описание ужасающих страданий христианской общины двух крупнейших городов Галлии, созданное почти современником тех событий, сохранилось в книге «Церковная история» Евсевия Памфила[82]. С подачи римского императора города были охвачены репрессиями. Христиан обвиняли (как обвиняет их Евангелие Иуды) в самых разных гнусных пороках — сексуальных извращениях, людоедстве, и т.д. По–видимому, преследователи считали необходимым сжигать тела христиан и развеивать их прах над рекой Роной, чтобы от казненных не оставалось ничего. И вот показательный момент:

Они делали это в расчете победить Бога и отнять у них возрождение. Они так и говорили: «Чтобы и надежды не было у них на воскресение, поверив в которое они вводят странную новую веру, презирают пытки и готовы с радостью идти на смерть. Посмотрим, воскреснут ли они и сможет ли их Бог помочь им вырваться из наших рук».[83]

Эти зверства происходили во Вьенне и Лионе в 177 году. Среди погибших был девяностолетний Пофин, епископ Лионский, замученный пытками в тюрьме. Сразу после его смерти из Рима прибыл Ириней, чтобы стать епископом Лионским. Ириней в свое время уже был пресвитером в Лионской епархии и, обладая высокой репутацией, был послан обратно, чтобы управлять делами церкви, едва в тех местах прекратились преследования. И как раз тогда он написал трактат «Против ересей», в котором упоминает Евангелие Иуды.

Этот факт, я полагаю, — ахиллесова пята тех, кто любыми путями пытается убедить нас, что следует предпочесть гностические и аналогичные им сочинения каноническим писаниям. Читая рассуждения Эрмана, Мейера и других, легко забыть о том, что в действительности происходило в то время, и вообразить, будто Игнатий, Ириней и подобные им деятели были всего лишь малоприятными и высокомерными критиками ереси, стремящимися лишь к усилению личной власти и церковной системы. Между прочим, это основной аргумент одной из самых известных книг современности реабилитирующих гностицизм, — книги Илейн Пейглс «Гностические евангелия». Вновь и вновь она исследует конфликт между развивающимися ортодоксией и гностицизмом и предлагает то, что называет «политическим» объяснением: Игнатий, Ириней и другие поступали так, как поступали — включая, по–видимому, готовность к мученичеству, — из–за собственной одержимости политической властью, из–за стремления создать монолитную церковную структуру.

Ничто не может быть дальше от истины. Люди, которых сжигали на кострах, поджаривали на раскаленном железе, бросали на растерзание диким зверям, разрывали на дыбе и т.д., о которых сообщается в хрониках Вьенны и Лиона, — вовсе не воображали себя на пути к великой политической победе «ортодоксии» над «ересью». Вопреки распространенному мнению они не старались устроиться в жизни, соглашаясь на комфортный компромисс с тогдашним статус–кво и предвидя более чем на сто лет вперед то время, когда, к огромному изумлению христиан, после жестоких преследований императора Диоклетиана христианская вера была вначале разрешена, а затем стала официальной. Эти люди шли следом за своим распятым Господом. Если все, что вам нужно, — укреплять церковную власть, то при этом едва ли будет разумно поддерживать и проповедовать такое учение, за которое вас и других лидеров движения наверняка подвергнут пыткам и казнят. В поведении Игнатия и Иринея мы видим другое — естественные соображения, по которым, если власти намерены преследовать церковь, крайне важно, чтобы находящаяся в опасности маленькая община была сплоченной и крепко держалась не за грандиозную, монументальную иерархическую структуру, а за такое руководство, которое, именно благодаря своему единству, преодолевающему границы, разделяющие человечество, дает всем властелинам мира знак, что Иисус — вселенский Господь, а они — нет[84].

Так что давайте внесем ясность. Христиане, замученные в Галлии в 177 году, и тысячи христиан, погибших по всей Римской империи в том столетии, не читали евангелий от Фомы, от Петра или от Иуды. Они читали и цитировали в молитвах и песнопениях евангелия от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна — тексты, укрепившие их искреннюю веру в Иисуса, не открывателя тайной истины, позволяющей покинуть порочный мир, а владыки, которого они знают и любят (Ириней пишет об этом ярко и трогательно), того, чья смерть и воскресение послали новую силу в мир и в жизнь людей, давая им надежду не на бестелесное духовное благоденствие в некоем мире без времени и пространства, а на возрождение тела и обновление созданного божественного порядка; оно уже началось и признаки его уже проявляются в реальном мире. Они верили в Иисуса, провозгласившего владычество Бога на земле, как на небе, который потребовал, чтобы вся власть — не только на небе, но и на земле — была дана ему. Мученики жили ради этой идеи и — что не удивительно, поскольку она угрожала и угрожает политической власти во всех ее проявлениях, — умирали ради нее.

В отличие от них, с какой стати было любому из гностиков открыто объявлять, что он принадлежит к презренной шайке христиан? Как мы уже видели, гностики высмеивали позицию церкви; «Иисус» Евангелия Иуды смеялся над ней. К чему связываться с людьми, напрашивающимися на проблемы? И если бы настоящей целью учения Иисуса было открытие истинной божественности внутри себя, чтобы таким образом навсегда покинуть порочный мир, то зачем кесарю было бы преследовать движение с подобными убеждениями? И к чему было бы представителям этого движения отказываться от минимальной лояльности к языческим властям, которой те требовали?

Это четко прослеживается в некоторых гностических текстах. Хотя отдельные представители данного достаточно разнородного движения все–таки придавали определенное значение мученичеству, большинство же презирало подобную идею. Такие тексты, как Евангелие истины и Апокалипсис Петра это подчеркивают: уверенность ортодоксов в том, что мученичество — верный путь к спасению, — всего лишь самообман[85]. Если, как я уже предполагал, по крайней мере одним из корней гностицизма II века была реакция некоторых иудеев на катастрофическое поражение в 135 году, можно понять, почему они могли так думать. Ведь евреи придавали огромное значение историям о мучениках Маккавеях 160–х годов до н.э. и пересказывали их в подкрепление своей веры в обещание Бога, что произойдет новое, еще более грандиозное, восстание против языческих правителей, и после этой победы мертвые воскреснут. Можно понять, что после жестокого, шокирующего крушения надежды в 66–77 годы н.э., а затем в 132–135 годах некоторые из тех, кто ее питали, могли отвергнуть подобную идею и любые обещания, революции, воскресение, мученичество и т.д. Другими словами, нам не следует просто отметать риторику гностических текстов и высмеивать их авторов как всего лишь трусов. Но нельзя и соблазняться версией, что ранних ортодоксальных христиан будто бы интересовало только общественное положение и личная власть, а действительно радикальную и реальную альтернативу им будто бы представляли собой гностики. Эта версия совсем не стыкуется с вполне очевидными фактами: как правило, гностики избегали преследований, между тем как ранние христиане–ортодоксы, по–прежнему веря в идею царства Божьего в иудаистском ключе, противопоставляемого владычеству кесаря, приветствовали мученичество как вероятный результат следования за распятым Иисусом.

Можно увидеть, как на протяжении II столетия богословы описывали эту картину. Игнатий Антиохийский считал, что те, кто отрицает страдания Христа, наверняка отвергнут идею мученичества[86]. Иустин отмечал, что последователей таких гностических учителей, как Симон, Маркион и Валентин, не преследуют и не убивают[87]. Евсевий Памфил считал, что Василид — один из крупнейших гностических учителей — «учит вкушать идоложертвенное и спокойно отрекаться от веры во время гонений». А Ириней описал хитрый ход мысли, с помощью которого гностикам удавалось избегать преследований:

И как Сын был для всех неведом, так и они должны быть никому неведомы, но, между тем как они всех знают и чрез всех проходят, сами они остаются для всех невидимы и неведомы. Ибо, говорят они, "ты знай всех, и тебя пусть никто не знает". Потому такие люди готовы отрицаться и не могут страдать за имя, так как они подобны всем. […] Они говорят, что они не суть более иудеи, но еще и не христиане; и не должны высказывать открыто свои таинства, но молчанием хранить их в тайне.[88]

Фактически, пишет Ириней, некоторые из этих людей даже презирали мучеников, говоря, что идти таким путем глупо и смехотворно. Он допускает, что некоторые гностики все–таки готовы пострадать во имя Христа, но отмечает, что их подавляющее большинство «говорят, что такое свидетельство (мученичество) вовсе не нужно, потому де, что их учение есть истинное свидетельство (за Христа)»[89].

Тертуллиан, как обычно, пишет об этом более эмоционально:

И когда грозит опасность вере нашей, и церковь наша окружена пламенем […] тогда и поднимают голову гностики; тогда и подкрадываются валентиниане; тогда и подают голос свой противники мученичества […] На нас же идет охота, как на зайцев, обложенных со всех сторон, а еретики, меж тем, живут в спокойствии. […] Те, кто выступает против мученичества, называя спасение разрушением, превращают сладость в горечь, а свет во тьму.[90]

О том, каким образом гностики возражали против мученичества или полностью его отрицали, писали многие авторы. Сам этот факт вполне очевиден. Но он постоянно упускается из внимания в нынешних дискуссиях о евангелиях и обо всем, что с ними связано. Факты гонений и мученичества во II веке достаточно красноречивы и они, помимо прочего, обнажают всю лживость многочисленных заявлений о том, что «ортодоксы», дескать, всего лишь заботились о политической власти, между тем как именно «еретики» подвергали себя риску. Христианам Вьенны и Лиона, да и язычникам, уж точно так не казалось. Если, впервые в современный период, мы читаем текст, до сих пор известный нам почти исключительно по книге, написанной епископом Лионским приблизительно в 180 году, то следует уделить пристальное внимание обстановке, в которой епископ писал ее, и не в последнюю очередь тому факту, что в тот период времени он только что сменил на посту епископа, погибшего за ту же веру. Нам было бы полезно поразмышлять о столь непохожих доктринах, обзор которых мы только что сделали, и о следствиях этих совершенно разных систем убеждений.

Черновой вариант абзацев, только что прочитанных вами, я написал в Страстную субботу 2006 года. На следующий день один из ведущих церковных деятелей нашего времени архиепископ Кентерберийский доктор Роуэн Уильямс в своей рождественской проповеди в Кентерберийском соборе сказал следующее: