Это моя школа

Через несколько минут Ира уже натягивала на себя, поверх платья, синие длинные штаны и белую блузу с откидным воротником. Целая буря аплодисментов поднялась в комнате, когда Ира вразвалку вышла к роялю в полной матросской форме. Под бескозыркой, надетой набекрень, прятались ее рыжие косички. Она бойко посмотрела по сторонам и сказала на всю комнату:

— «Яблочко»!

— Я сыграю! — крикнул Алик, услышав, как Дед Мороз подбирает на рояле мотив «Яблочка».

— Иди, иди, баянист, — сказал Дед Мороз и, положив на рояль ватную бороду и мохнатую шапку, отошел к публике.

И вот задорная песня зазвенела в комнате. Началась как будто исподтишка, вкрадчиво и лукаво, потом зазвучала громче, быстрей, отчаянней. И вместе с нею все веселей, подбористей и стремительней плясала Ира. Сначала, засунув руки в карманы, она деловито, с серьезным лицом, отбивала то ступней, то каблуком частую дробь чечетки, потом разошлась, разыгралась и принялась тянуть канаты, лазить по мачтам, поглядывать в подзорную трубу, грести веслами и просто плясать, как взбредет на ум и куда поведут ноги.

Все это выходило у нее так смешно и весело, что публика хваталась за бока. Ребята стучали ногами, хлопали, кто-то от восторга вместо «браво» даже закричал «ура».

Катя видела, что Анна Сергеевна смеялась до слез. Вытирала глаза платочком и опять смеялась.

— Этот танец я тоже знаю, — печально сказала Нина Зеленова. — Только я не догадалась, что здесь можно достать матросский костюм.

— Да, конечно! — покашливая, сказала Настя. — Только ты бы потребовала к этому костюму якорь, пушку и настоящую мачту. А то бы у тебя ничего не вышло.

Все засмеялись, и даже сама Нина Зеленова.

Ира, наверно, плясала бы до самого утра, но Алик не выдержал. Он поставил баян на пол и стал вытирать платком лоб и шею.

— Первое отделение окончено! — звонко объявила Маша. — Антракт!

— Как? Всего два номера? — испуганно сказала Лена Ипполитова.

— Ничего, зато очень хорошие. Можно сказать, отличные! — успокоила ее Катя.

— В самом деле, очень хорошо, — сказала Анна Сергеевна, входя в коридор. — И Аня очень мило играла, а уж Ира!.. Ну кто бы мог подумать, что она у нас такая артистка!

— Смотреть на нее — и то весело, — добавила Маша.

— Вы еще ее не знаете! — с жаром сказала Валя Ёлкина.

— Нет, теперь уже немножко знаем, — ответила Маша.

После антракта ребята детского дома играли на деревянных ложках, Люда Князева вывела в зал целый хор малышей, и они спели «Повадился журавель, журавель», а она дирижировала. Потом мальчики строили «пирамиду», а в самом конце вечера Юра Белов сфотографировал сначала общую группу, затем московских гостей отдельно и наконец Иру в матросском костюме с бескозыркой набекрень.

Счастливые и усталые, разошлись ребята по спальням.

В прохладной, проветренной спальне было свежо и тихо. Чистые, чуть влажные простыни приятно пахли утюгом и слегка холодили шею и щеки. Но Катя все-таки не могла уснуть.

Как это удивительно бывает в жизни, думалось ей. И не искали Сережу, а он сам нашелся. И все получилось лучше, интересней, чем она ожидала. Ей, Кате, всегда казалось почему-то, когда она думала о Сереже, что это какой-то печальный, несчастный, бледный мальчик, всеми заброшенный и одинокий. А он вон какой — сильный, крепкий, веселый! Должно быть, он похож на своего отца, героя. Очень славный мальчик. Вот бы подружиться с таким!

А Ирка-то, Ирка! Ее тоже как будто сегодня нашли — да не тогда, когда она пряталась в вагоне или убегала на станцию, а вот сейчас, на вечере, когда она всех так удивила. А еще все девочки и она сама, Катя, говорили, что Ира испортила им праздник. Не испортила, а наоборот — без нее не было бы все так весело, так удачно. И ведь они с Ирой учатся уже четвертый год в одном классе. Можно было бы знать ее получше и не думать о ней только одно плохое — что она озорница, болтунья и пересмешница. Хорошо, что Анна Сергеевна устроила эту поездку! Кажется, ничего нет особенного. Просто побывали в гостях на елке. А сколько узнали нового — и новый город, и новых людей, и даже друг дружку увидели по-новому!

Да и Анна Сергеевна, оказывается, не совсем такая, как в школе. Там от нее никуда не скроешься. Шепнешь кому-нибудь словечко на уроке, она сейчас же посмотрит в твою сторону удивленными глазами. На переменке зашумят в коридоре, она уже тут как тут: «Что случилось? Пожар? Ах, нет? Тогда зачем же так кричать?» Начнешь бумажку вертеть в руках, когда она что-нибудь объясняет, и то она заметит, подойдет и потихоньку вынет бумажку из рук.

Признаться, Катя даже немножко побаивалась, будет ли весело с ней на елке. Вдруг она все время будет делать замечания, ставить в пример детдомовских ребят или даже просто смотреть строгими глазами. Когда на тебя так посмотрят, все веселье сразу проходит.

А вышло совсем по-другому. Анна Сергеевна нисколько не мешала им: делай что хочешь. А когда Ирка плясала, Анна Сергеевна смеялась, кажется, больше всех. Прямо до слез. Оказывается, ездить с ней просто замечательно! Она как будто и не смотрит на тебя и не ходит за тобой следом, а все-таки все время чувствуешь, что она где-то близко и, если понадобится, непременно выручит.

Надо будет обо всем этом рассказать дома — маме, Тане, бабушке. И про дорогу, и про Сережу, и про Анну Сергеевну. Что-то они скажут, когда узнают, что Сережа нашелся?!

И Кате вдруг очень сильно захотелось увидеть поскорей своих.

Гудки паровозов, протяжные и тревожные, доносились откуда-то издалека и как будто звали: домой, в Москву!

Да ведь ждать недолго. Завтра утром они сядут опять в поезд, и вагон, подрагивая, побежит по рельсам, среди волнистых сугробов и засыпанных снегом елок. А там и Москва. Всего только два с половиной часа дороги!

«Да неужели мы только сегодня утром выехали из Москвы? Как все-таки много можно увидеть за один день, когда куда-нибудь уезжаешь!.. А Наташа, бедная, верно, просидела весь этот день дома. Ведь ей, должно быть, и на улицу нельзя. Какой скучный у нее первый день года! Надо будет ей тоже подробно все рассказать, так, чтобы ей показалось, что она и сама была на елке в Ореховском детском доме».

— Настенька, а Настенька, ты уже спишь? — спросила Катя.

— Сплю, — тихо ответила Настя. — А ты?

Катя тихонько засмеялась:

— Я тоже сплю.

Она поправила подушку, плотнее закуталась в одеяло, и крепкий сон подкрался к ней сразу, как будто только и ждал этого мгновения.

Катина минутка

За окнами еще было темно, как ночью, а в комнатах уже горел свет. Несмотря на ранний час, в доме все встали.

— Пишите нам письма, девочки, — говорила Маша, завязывая у Кати на спине концы теплого платка. — Будете писать?

— Будем, Машенька, — отвечала за всех Катя. — И вы все тоже пишите. И не забудьте прислать нам карточки!

Девочки крепко обнялись. Кате показалось, что она уже давным-давно знает эту темноглазую, спокойную и уверенную Машеньку, знает и ласковую, беленькую Люду Князеву, и Сережу, и Алика, и Юру Белова…

И этот город, который только вчера был для Кати и ее подруг совсем новым, неизвестным, сейчас тоже показался ей каким-то родным, давно знакомым.

Вот если пойти прямо-прямо по улице Ленина, то там дальше будет Дом пионеров, напротив него, немножко наискосок, — памятник Петру Моисеенко, еще дальше — телеграф, потом — кинотеатр «Художественный», горсовет и еще дальше — вокзальная площадь и вокзал, тот самый, где Катя впервые увидела Машу и Алика.

До свиданья, дорогие новые друзья!

Ирина Павловна ждала Катю к часу дня. В одиннадцать двадцать три приходит поезд. Пока маленькие путешественницы с учительницей и Олей доберутся сначала до школы, а потом до дому, пройдет еще целый час, а то и больше. Ведь когда девочки возвращаются с уроков, они и то минут пятнадцать-двадцать провожают друг дружку от подъезда к подъезду, а сегодня у них столько впечатлений…

Ровно к часу дня бабушка приготовила обед, Таня накрыла на стол, и Миша, взобравшись на подоконник, стал смотреть в окно, хотя морозные узоры мешали ему.

Часы пробили два, половину третьего, три, четыре… День уже клонился к вечеру, а Катя все не возвращалась.

Ирина Павловна сидела за своей работой и, время от времени поднимая голову, смотрела то на часы, то на окно. Миша устал стоять на коленках. Он слез с подоконника и ушел к бабушке.

За окном уже было темно. Горел, покачиваясь, фонарь. На синеве оконного стекла серебристо поблескивали ледяные узоры. Вчера они были похожи на листья и травы, а сегодня превратились в сплошное, очень мелкое кружево. Но это кружево было не прозрачное, а как будто нашитое на белую плотную ткань. Ирина Павловна невольно загляделась на этот рисунок, сделанный невидимой рукой мороза. В другое время она бы, пожалуй, перенесла ледяной узор в свой блокнот, в котором делала наброски, и морозное кружево превратилось бы в конце концов в замысловатый узор на какой-нибудь шелковистой легкой ткани. Но сейчас Ирине Павловне было не до того.

«Где же это она? Что там с ними случилось? — думала Ирина Павловна, то и дело отрываясь от работы. — Ведь если Анна Сергеевна выехала с девочками не утренним поездом, а дневным — в двенадцать пятьдесят девять, — то и тогда Катя должна была бы уже давно быть дома…»

— Ничего не будет, мамочка, не волнуйся, — говорила Таня, перехватывая ее тревожный взгляд.

Но сама она нет-нет да и поднимала голову от толстой книги, лежавшей у нее на коленях, поглядывала на часы и сердито пожимала плечами: «Ничего не понимаю!»

Устроившись в уголке дивана, возле елки, Таня старалась вдуматься в то, о чем говорилось в книге. Но сосредоточиться было трудно. Строчки мелькали перед глазами, путаясь с мыслями о Кате.

«Неужели Анна Сергеевна решила задержаться в детском доме еще на один день? — думала Таня. — Нет, вряд ли! Что же могло случиться?»

Таня опять взглянула на мать. Ирина Павловна была уже не в силах, видимо, продолжать работу. Она встала и подошла к окну, хотя за окном ничего нельзя было разглядеть. Круглое окошечко, которое проделал Миша, прикладывая к стеклу разогретый пятак, уже затянулось новым легким узором.

— Ну что ты, мамочка? — ворчливо сказала Таня. — Я же тебе говорю, что ничего… ну ровно ничего с ними не случилось. Ты совершенно напрасно волнуешься.

Ирина Павловна с сомнением слегка покачала головой.

«А вдруг и в самом деле не напрасно?» — тревожно подумала Таня.

Постояв у окна, Ирина Павловна вернулась к своему столу и опять — в который раз! — взялась за работу. Рисовать кисточкой на мельчайших клетках миллиметровой бумаги было нелегкое дело. Оно требовало самого пристального, самого напряженного внимания. В этой работе малейшая ошибка, малейший просчет в клеточках приводили к тому, что на ткани при печатании рисунка получался брак.

Несколько минут в комнате было совсем тихо. Слышно было только, как часы звучно отсчитывают минуты.

— Все-таки это очень странно, — проговорила Ирина Павловна, опять кладя кисточку на стол. — Просто не знаю, что и думать. Ведь Анна Сергеевна собиралась выехать утренним поездом.

— А возможно, — неуверенно сказала Таня, — что она решила немного задержаться. Наверно, в детском доме ее уговорили погостить еще денек. Ведь теперь каникулы.

Дверь тихонько приоткрылась. Мягко ступая своими теплыми войлочными туфлями, в комнату вошла бабушка.

— Взгляни, Иринушка, — сказала она, — который час. Не вижу без очков… пятый или шестой?

— Седьмой, — ответила Ирина Павловна упавшим голосом.

Бабушка так и села на стул.

— Седьмой?! Да что же это такое? Ну и денек! Ну и денек! И Сережа еще не звонил?

— Нет, не звонил еще.

Конечно, Ирину Павловну беспокоило, что Сергей Михайлович, у которого на три часа дня был назначен доклад, до сих пор еще не позвонил. Но доклад мог начаться и попозже и затянуться подольше. Сереже только дай поговорить о своей работе — он и до утра не кончит. А потом обсуждение, разговоры о будущей экспедиции. Мало ли что… Раньше восьми он вряд ли позвонит. А вот что с Катей? Что с Катей?

— Обедать будем сейчас, — шепотом спросила бабушка, — или подождем еще немножко? Третий раз разогреваю. Суп выкипел, второе перестоялось.

— Ну, давайте уж обедать, — сказала Ирина Павловна. — До какого же часа ждать? Все голодны.

Она сняла свой рабочий халат и пошла мыть руки. В комнатах давно горел свет, и казалось, что это уже не обед, а ужин.

За столом все молчали. Говорил один только Миша. Для него это и в самом деле был ужин. Бабушка давно уже покормила его одного супом и голубцами.

— Почему это так? — рассуждал Миша. — Обещали по радио тридцать градусов, а дали только двадцать?

Таня невольно улыбнулась:

— Сколько было, столько и дали. Больше, наверно, не хватило.

Ирина Павловна ничего не сказала. Она прислушивалась к звукам шагов на лестнице за стеной.

— Ох, неспроста ребенка так долго нет, — проговорила она словно про себя.

Миша с тревогой посмотрел на маму. Он знал, что когда мама или папа говорят про него или про Катю «ребенок», то, значит, дело серьезное.

— А почему Катя еще не приехала? — спросил Миша.

Но мама была занята своими мыслями.

— Вот что, я пойду в школу, — сказала она, решительно вставая с места.

— Мамочка, да ты ведь простужена, — остановила ее Таня. — И ты пойми: девочки могли разойтись по домам, даже не заходя в школу. Лучше позвонить по телефону.

— У Анны Сергеевны нет телефона, — сказала Ирина Павловна.

— Ну, тогда кому-нибудь из родителей.

— Хорошо. Позвони.

Таня стала перелистывать длинный зеленый блокнот, где были записаны по алфавиту номера телефонов всех родственников и знакомых.

Среди записей, сделанных папой, мамой и Таней, были написаны Катиной рукой телефоны некоторых ее одноклассниц. Таня сразу увидела фамилию, выведенную такими крупными буквами, что она заняла целых две строчки: «Кузьминская Стелла».

В скобках было написано крошечными, чуть заметными буквами «воображала», а рядом приписано — «бывшая».

Но не успела Таня набрать номер «бывшей воображалы», как телефон зазвонил сам. Таня схватила трубку, мама и бабушка тоже бросились к телефону.

— Слушаю, — сказала Таня. — Папочка?.. Нет, еще не приехала… А что у тебя? Все в порядке?.. Принято на «отлично»? Ну, поздравляю, папочка!.. Катя? Я думаю, они все остались еще на денек в Орехове… Мама — ничего, только охрипла немножко. Да нет, ничего особенного, просто кашель, простудилась, наверно. Все мы тебя поздравляем! Скоро приедешь?.. Еще задержишься? Ну, не волнуйся, не волнуйся, все будет хорошо.

Таня положила трубку.

— Видно, блестяще прошло! Только за Катю беспокоится.

— Ну, позвони же кому-нибудь из родителей, Танечка, — сказала Ирина Павловна. — Мне трудно говорить.

Таня набрала номер.

— Это квартира Кузьминских? — спросила она. — Можно попросить к телефону маму Стеллы?