Это моя школа

— Она у вас, наверно, очень строгая? — спросила Катя, вглядываясь в фотографию.

— Ну что ты! — удивилась Настя. — Она только на карточках такая.

— А с кем это она снята?

— Со своим цехом. Тут все — ткачихи, с бабушкиной фабрики. Она знаешь сколько там проработала? Сорок лет почти!

— Ого! — сказала Катя. — Значит, когда мой папа был еще совсем, совсем маленький, твоя бабушка уже работала на фабрике?

— Ну конечно, — спокойно сказала Настя. — А вот это — бабушкина почетная грамота… Ну, садись за стол. Я сейчас принесу чернильницу, бумагу и ручку.

Стол был накрыт вышитой скатертью с бахромой, а сверху лежала другая скатерть, из пластмассы — прозрачная.

«Вот хорошо, — подумала Катя, — и вышивку видно, и не пачкается».

Катя села писать, а Настя стала рядом, коленями на стул, и, медленно расчесывая свои прямые русые волосы круглым гребешком, сказала:

— Ну, пиши: «Дорогая Людмила Федоровна!»

«Дорогая Людмила Федоровна!» — вывела Катя самыми красивыми буквами, какими только могла. Написала и призадумалась.

— Ну что ж ты? — спросила Настя. — Пиши: «Как вы поживаете?»

Катя пожала плечами:

— Мы же и так знаем, как Людмила Федоровна поживает.

— Что ж из этого? — усмехнулась Настя. — Так всегда пишут в начале письма.

Но Катя все-таки сомневалась, хорошо ли так начать, и обдумывала, как бы написать иначе.

— Ну что там думать? — сказала Настя. — Надо спросить, как ее здоровье, и написать, что весь наш класс кланяется и шлет привет.

— Хорошо, — сказала Катя и написала:

«Как Вы поживаете? Позволяют ли Вам доктора разговаривать? Все мы очень беспокоимся и желаем Вам поскорее поправиться».

Настя через Катино плечо прочитала эти строчки.

— Хорошо! — с удовлетворением сказала она.

Катя поморщилась:

— Хорошо, но неинтересно.

— Как это — неинтересно? Письма так и пишут. Это же не рассказ!

Катя с сомнением покачала головой:

— Нет, все-таки лучше, чтобы было интересно.

— Не знаю, может быть, — сказала Настя задумчиво. — Ну а что ты хочешь дальше написать?

— Надо же рассказать Людмиле Федоровне, как у нас теперь все идет в классе.

— А думаешь, это ей интересно?

— Ну конечно! Ведь это же Людмила Федоровна! Я думаю, даже и Петру Николаевичу это будет интересно.

И Катя, наклонив голову набок, стала быстро писать: «У нас теперь все очень хорошо. Анна Сергеевна к нам совсем не придирается. Сегодня она нам сказала: «Сядьте как вам удобнее, но только не вразвалку».

Тут Катя остановилась, не зная, какие найти слона, чтобы показать, кто как устроился за партой. Пели бы она не писала, а разговаривала с Людмилой Федоровной, она бы попросту показала, кто как сел. Но написать про это было очень трудно.

— Счастливые люди — писатели, — сказала Катя. — Пишут так же, как все люди — буквами, отдельными словами, а в книгах получается все как в настоящей жизни! Я бы, кажется, сто лет подряд писала книгу, и все-таки у меня ничего бы не вышло.

— Еще бы, — сказала Настя, — на то они и писатели. Но у тебя тоже очень здорово получается.

— Нет, у меня не так. Как это они пишут? Ведь это можно с ума сойти — так трудно!

— Ну ладно. Пиши дальше!

Катя решительно обмакнула перо и стала писать:

«Сели мы и приготовились слушать. И вот Анна Сергеевна начала нам рассказывать про Москву. Про то, как наш народ во все времена защищал нашу древнюю столицу».

— Напиши, что это по истории, — подсказала Настя.

Катя кивнула головой и написала:

«Это по истории».

Потом подумала и стала писать дальше:

«Анна Сергеевна так интересно рассказывала, что мы просто заслушались. Если кто из девочек вдруг кашлянет, мы сердились. Даже Киселева заслушалась. И когда Хохрина кашлянула, Клава дернула ее за лямку передника и сказала: «Надо знать, когда кашлять». Вот как интересно было на уроке истории».

Катя поставила точку и спохватилась:

— А не слишком ли мы расхваливаем Анну Сергеевну? Приятно это будет Людмиле Федоровне?

— Ничего, — сказала Настя, — приятно. Что ж, ты думаешь, Людмила Федоровна не будет за нас рада? Еще как будет! А теперь напиши ей про урок чтения.

И Катя опять наклонилась над своим письмом.

«А на уроке чтения Анна Сергеевна рассказала нам про Пушкина, про его детство и юность. У Пушкина была старенькая няня, Арина Родионовна, и она рассказывала маленькому Александру Сергеевичу сказки. Когда Пушкину исполнилось двенадцать лет, он поступил в лицей».

— Довольно, — сказала Настя. — Людмила Федоровна это и сама знает. Теперь напиши привет от всех — и конец.

— Нет, — сказала Катя, — самое главное мы еще не написали.

И, низко опустив голову, она опять принялась выводить букву за буквой, строку за строкой:

«Дорогая Людмила Федоровна! Мы никогда в жизни не забудем, как Вы нам писали в блокноте и как с нами говорил Петр Николаевич. Когда мы от Вас ушли, мы дали слово вести себя так, чтобы Вы были довольны».

— Постой, — сказала Настя. — А Людмила Федоровна поймет, кто это «мы»? Ведь письмо будет не только от тебя с Аней, а от всего класса.

— Верно, — согласилась Катя. — Только если зачеркивать, будет грязно. Ну, ничего. Людмила Федоровна догадается.

И Катя стала писать дальше:

«А теперь и весь наш класс, весь отряд по звеньям, дал честное пионерское, что все у нас пойдет по-другому. И уж никто-никто не сможет сказать, что мы у Вас распустились. Дорогая Людмила Федоровна, честное пионерское — все будет хорошо!»

После сбора

Шагая через две ступеньки, Катя, радостная и взволнованная, поднималась по лестнице к себе домой.

«Только бы все были дома, — думала она. — Ужасно хочется все поскорей рассказать!»

А рассказать было о чем. Только что у них в отряде кончился сбор. Сначала говорили об успехах класса за всю четверть. Анна Сергеевна взяла слово и, раскрыв свою записную книжечку, стала подробно говорить о каждой своей ученице. Всем было интересно и даже немножко страшно слушать, как она разбирает, что у кого хорошо получается, что плохо и почему, какие у кого достоинства и какие недостатки. В общем, оказалось, что Надежда Ивановна была совершенно права. За каких-нибудь несколько недель Анна Сергеевна успела узнать класс так, как будто она преподавала в нем по крайней мере целый год. Катя даже вздрогнула от удивления, когда Анна Сергеевна сказала: «Ну вот, например, Катя Снегирева. Что ж, о ней можно сказать много хорошего. Она интересуется занятиями, работает не за страх, а за совесть. Видимо, много читает, но, к сожалению, у нее есть существенный недостаток: она очень любит витать в облаках…» Витать в облаках! Подумать только — точь-в-точь то же самое всегда говорила Людмила Федоровна! Сговорились они, что ли? В общем, Анна Сергеевна про всех сказала очень много важного и правильного. Девочки переглядывались. Некоторые очень смутились, а некоторые были рады.

Потом начались перевыборы. Стелла попросила, чтобы председателем выбрали кого-нибудь другого, а ее освободили. Во-первых, у нее, кроме школы, много занятий. «А во-вторых, — сказала она, и тут девочки очень удивились, — я для этого не подхожу. У меня ничего не выходит. Пусть кто-нибудь другой…» Настя и Валя почему-то переглянулись и разом посмотрели в Катину сторону. Катя даже смутилась — чего это они на нее смотрят? Но в это время Надежда Ивановна спросила, согласен ли отряд освободить Стеллу. Оказалось, что все согласны: «Ну, раз ей трудно, раз она не может, — пусть делает что-нибудь другое». — «Хорошо, — сказала Надежда Ивановна. — Кого же вы предлагаете на место Кузьминской? Только подумайте хорошенько, чтобы больше не ошибаться». — «Настю Егорову!» — сказала Катя. Но ее никто не услышал. Все разом заговорили: «Катю! Катю Снегиреву!» — «А еще кого? — спросила Оля. — Давайте записывать кандидатов». — «И записывать нечего! — сказала Настя. — Катю Снегиреву — и все!» И тридцать четыре пионерки как одна подняли руки. Только Катя сидела, опустив глаза и дергая обеими руками кончики кос. «Единогласно!» — сказала Надежда Ивановна.

…«Ох, сколько у меня теперь будет дела! Сколько будет дела!» — говорила себе Катя, перескакивая через ступеньки лестницы и перебирая рукой знакомые до последней зазубринки перила.

В это время чьи-то быстрые, легкие шаги послышались на верхней площадке и дробью простучали по ступенькам.

— Танечка! — крикнула Катя, узнав сестру по шагам. — А я уже председатель совета отряда! За меня все-все девочки голосовали, ну прямо все — до одной!

— Поздравляю! — бросила на ходу Таня и побежала дальше.

— Танечка! — крикнула ей вслед Катя, перегнувшись через перила. — А ты мне поможешь составить план сборов?

— Обязательно! — ответила снизу Таня.

— А сейчас ты куда?

— На край света.

— Нет, правда, куда?

— На Ленинские горы. На стройку университета. Беседу проводить.

— В университете?

— Нет, в поселке. В Черемушках, у строителей.

И дверь внизу хлопнула. Катя в несколько секунд добежала до своей площадки.

От нетерпения она нажала кнопку звонка с такой силой, что вдавила ее куда-то вглубь и уже не могла вытащить. Звонок заверещал как бешеный, ни на секунду не умолкая.

В передней послышались быстрые мамины шаги, бабушкино шарканье и Мишин крик:

— Это из нашего класса!

Дверь распахнулась.

— Что случилось? — спросила мама испуганно.

— Мамочка, меня выбрали в председатели совета отряда! Единогласно! Бабушка, у нас есть что-нибудь красненькое? Мне нужно пришить к рукаву вторую нашивку!

— А может быть, сперва руки помоешь и пообедаешь, председатель? — сказала укоризненно бабушка. — И звонок-то, звонок-то уймите! Ведь оглохнуть можно!

— Принеси-ка, Мишук, ножницы или отвертку, — сказала мама.

— Я и так вытащу, — ответил Миша. — Только мне без табуретки не достать.

Он притащил табуретку, вскарабкался на нее и очень ловко, с помощью тонкого гвоздика, высвободил застрявшую где-то в глубине розетки кнопку. Оказалось, что в карманах у него добрая дюжина гвоздей самых разных размеров.

— Ну и монтер! — удивилась бабушка.

— Настоящий электротехник, — согласилась с ней мама. — Только напрасно ты, Мишук, носишь гвозди в карманах. Неужели нет для них другого места?

Бабушка пошла греть Кате обед, так и не дослушав всех ее новостей. Это, пожалуй, немножко огорчило бы Катю, если бы не мама. Но мама до того заинтересовалась Катиными делами, что даже пошла с ней в ванную и, пока дочка мыла руки, расспрашивала ее обо всем подробно.

— А как же ваша Стелла Кузьминская? Неужели ее совсем отстранили?

— Что ты! Она сама отказалась, — ответила Катя. — Она теперь будет редактором. Ей, мамочка, подходит быть редактором, она читает много и пишет очень грамотно. И потом, нельзя же отталкивать человека!

— Ну конечно! — сказала мама.

— А на моем месте, — продолжала Катя, — теперь будет Лена Ипполитова. Ты помнишь ее? Такая серьезная девочка. В очках.

Мама кивнула головой.

— Она у нас раньше была редактором, — сказала Катя. — Но ей это трудно, потому что у нее зрение слабое. Поэтому на ее месте будет теперь Стелла, а Лена ей будет помогать. Она обещала.

— Вот и прекрасно, — сказала мама.

— И потом, мамочка, я уже знаю, какие у меня будут отметки в четверти. Только две четверки. По арифметике и по рукоделию. А то все — пятерки.

— Ну что ж, это неплохо, — сказала мама и поцеловала дочку в голову.

— Нет, мамочка, раньше это было хорошо, а теперь не очень-то. Как же — председатель совета отряда, и вдруг четверки! У Стеллы было круглое пять!

— Правильно! — сказала мама.

— По арифметике я непременно подтянусь. Буду каждый день решать по задаче и по два примера, если даже не задано, и подтянусь. А вот с рукоделием прямо не знаю, что делать… Нет, знаю!

Катя накинула на крючок полотенце, опрометью бросилась в кухню и чуть не столкнула с ног бабушку.