Помоги проекту - поделись книгой:
Дверей и комнат было так много, что мне показалось, будто я иду по зеркальному коридору, который вечен; ему не будет конца. Но вдруг что-то впереди (что-то или кто-то?) стремительно двинулось мне навстречу. Что? Мое зеркальное отражение, двойник?
Нечто белое летело ко мне из темноты. Колыхаясь, словно язык тумана от движения воздуха, оно настойчиво придвигалось ближе, все явственнее; все четче прорисовывались детали.
Это оказалась женщина. Невысокая бледная красавица в белом атласном платье с оголенными руками. Высокий лоб и черные локоны украшены цветами; женщина слабо улыбается, умоляющим жестом протягивает ко мне руки… Ее сказочная красота манит, притягивает.
— Хочешь узнать тайну вечной любви? Иди ко мне!
Голос ее — как серебряный колокольчик. Потрясенный, я потянулся ей навстречу. Захотелось к ней прикоснуться…
Но… какой-то странный сладковатый и душный запах останавил меня. Наряд красавицы настораживает: уж больно допотопный. Из какой-то театральной постановки? Да нет, из бабушкиного сундука. Платье побито молью, ткань до того ветхая, что расползается прямо на глазах. Так вот откуда этот запах тления!
В ужасе я поднял глаза: красавица застыла в шаге от меня, ее взгляд потемнел от ярости — черные горящие угли направлены в мою сторону… Угли? Нет! Угольно-черные провалы; глазницы пусты. Кожа на лице сморщивается; скулы втягиваются, кожа лопается и расползается, наружу вылезают череп и высокие лошадиные зубы.
Челюсть с хрустом выламывается. Обнажаются кости; полусгнивший труп протягивает руки и крепко схватывает меня.
— Ты не смеешь! Не смеешь хоронить меня здесь заживо одну!!! — визжит женским голосом чудовище, вцепившись мне в горло когтистыми лапами.
В этот момент что-то делается с домом.
Он весь трещит и расползается. По стенам бегут трещины, лопаются обои, выпадает кусками штукатурка, выстреливая, ломаются половицы… И пыль, и смрад взметаются изо всех углов.
Не знаю, отчего я не могу дышать: от того, что мне сдавили горло, или от того, что дом наполнил запах покинутого человеческого жилья.
Страшный, мертвенный запах. В нем смешались все многовековые наслоения: запах съеденной и несъеденной еды, вонь выплеснутых кухаркой помоев, солдатских истертых портянок, юношеских выдавленных угрей, старческих пролежней, гниющих бинтов на ранах, крови рожениц… Всё-всё, что жило когда-то в этом доме и имело запах, — всё умерло и провоняло!
Смрад исходил отовсюду: от сгнившего дерева паркета, от вывернутых с корнем плинтусов, ржавых гвоздей, от стен с пожухлыми, рваными лоскутами обоев, от осыпавшейся с потолка склизкой сырой штукатурки, покрытой грибком и плесенью.
Дикая вонь первородного греха, обитавшего здесь когда-то, заполнила все вокруг — терпкая, густая, настоявшаяся за сотню лет; а к ней примешались запахи крысиного помета, тараканьих экскрементов, визиток бродячих котов и собак — все, что только способно загадить покинутое человеком жилье, — все испускало запах и фонтаном било теперь до самых небес, не позволяя мне дышать! Словно трупный яд отравил воздух.
Я уже терял сознание. Перед глазами завертелись разноцветные круги, я увидел над собой почему-то звездное небо, горло мое хрипело под натиском…
Но вдруг где-то совсем рядом заголосил петух.
Истошно и немузыкально он прокукарекал трижды; с последним криком птицы костлявый демон, тоскливо вскрикнув напоследок, ослабел и, рассыпавшись пеплом, выпустил мое горло.
Судорожно хватая ртом воздух, я стоял посреди комнаты и вновь видел вокруг одни только белые панели офиса, аккуратные линии столов и пластиковых окон. Компьютер, за экраном которого я просидел ночь, мигал, не выключенный, на словах:
«Ходят упорные слухи, что исчезнувшая возлюбленная Игумнова замурована в одной из стен дома заживо».
Было три часа утра, и небо за окном еще не утратило глубокой бархатной синевы, свойственной ночи. Петух прокричал снова. Кричал он почему-то из моего кармана.
Совершенно дезориентированный, я похлопал себя по ляжке, вытащил из кармана джинсов мобильный и принял звонок.
— Алло? — сказал я в трубку, как только восстановилось дыхание.
— Это доставка пиццы на дом? — спросил незнакомый мужской голос.
— Нет, это мой номер.
— Вот блин! А где же пицца? Исчезла, что ли? — недовольно проворчали в трубке. — Ну, блин…
И послышались гудки. До сих пор с симпатией вспоминаю этого неизвестного раздолбая, которому вдруг среди ночи понадобилась пицца, и он отчего-то перепутал нужный ему номер с моим.
Называть это везением или чудом — не знаю, но как раз за день до того, как попасть в проклятый дом на Якиманке, я сменил звонок на своем мобильном — вместо безликой попсовой мелодии поставил крик петуха. Не знаю, зачем я это сделал, но это оказалась весьма удачная мысль.
Именно эту горластую птицу на дух не переносят привидения. У них что-то вроде аллергии на петухов.
В то утро я раз и навсегда отказался от должности инспектора привидений. Если кому охота — пусть себе инспектирует. А я не буду ни за какие деньги.
Между прочим, записывающая видеокамера, выданная мне Натальей, ничего особенного не зафиксировала. Часть видеопленки оказалась испорчена какими-то электромагнитными скачками, а на сохранившихся кадрах — только благопристойные стены офиса.
Возможно, вы решите, что это самая глупая история о привидениях, которую вам доводилось слышать, но я не виноват. Все было, как было.
Башня колдуна
В начале XXI века при строительстве подземного перехода на Большой Сухаревской площади обнаружился фундамент Сухаревой башни, на удивление прочный и хорошо сохранившийся. Архитекторы проекта, в восторге от подобной находки, немедленно изменили планы: теперь, по их решению, потолком нового пешеходного перехода будут служить найденные под землей арочные своды.
Однажды на площадку еще не завершенного строительства под землю спустилась целая делегация от городских властей. Среди прибывших выделялся высокий старик с гривой волнистых седых волос. Он казался очень взволнован, расхаживал по площадке, то и дело трогая древнюю кладку, и, невнятно бормоча себе под нос, оглядывал каждый кирпич, будто что-то выискивал.
— Этот-то что забыл здесь? — раздраженно шепнул главный инженер менеджеру по снабжению. Нежданный визит начальства пришелся строителям на редкость некстати.
— Не знаю, — так же шепотом ответил менеджер. — Уж больно напрашивался. И отказать нельзя: какая-то шишка… Скульптор. Говорят, с самим Герасимовым работал.
— Это который лица по черепушкам восстанавливал?
— Он самый, — кивнул менеджер.
— Хм. И чего ему тут надо?..
В этот момент чудной старик приблизился к собеседникам, и оба они услышали тихо сказанные им слова:
— Ну, здравствуй, Чертова башня!
Главный инженер и менеджер по снабжению переглянулись. Старик разговаривает с камнями?..
Человек этот, удививший строителей нелепым поведением, был действительно скульптор — Григорий Сиротин, один из учеников Михаила Михайловича Герасимова, ученого-антрополога, впервые в мире разработавшего метод восстановления лицевых тканей по костным останкам.
В 1937 году, будучи еще совсем молодым человеком, Григорий Сиротин работал вместе со своим учителем в созданной специально для них реставрационной мастерской при Эрмитаже. Коллеги Герасимова чаще называли мастерскую «лабораторией», подчеркивая скорее научную, нежели творчески-художественную сторону того дела, которым они занимались. Впоследствии лабораторию действительно сделали научным подразделением, включив ее в состав института Истории материальной культуры. Бессменным заведующим этой лаборатории оставался Михаил Михайлович Герасимов до самой своей смерти.
В 1937 году Григорий Сиротин, Гриша, был еще совсем неопытным молодым сотрудником и, разумеется, горел энтузиазмом по любому поводу.
Всякий новый «объект» вызывал у него любопытство.
«Объектами» в мастерской называли костные человеческие останки, которые в большом количестве свозили для исследований со всех концов страны. В мастерской «объекты» первым делом нумеровали, очищали от органических загрязнений, раскладывали по коробкам и описывали в картотеке: откуда и когда доставлен «объект», чем именно может представлять интерес для науки и тому подобное.
Так в мастерскую прибыли мощи из Софийского собора в Киеве, безымянные кости из усыпальницы в Загорске, неизвестные останки из казанских курганов, содержимое нескольких рак из разрушенных церквей… Однажды были привезены из Москвы останки погребений из кирхи Немецкой слободы, снесенной по распоряжению новой атеистической власти столицы.
Те, кто доставил «объект» из кирхи, утверждали, что это, должно быть, кости самого Якоба Брюса.
— А кто такой Якоб Брюс? — жадно спрашивал Гриша Сиротин у своего шефа, Михаила Михайловича, когда тот, задумчиво стоя у рабочего стола с разложенными инструментами, детально рассматривал «объект», мысленно прикидывая с чего начать расчистку сильно загрязненных землей и кирпичной пылью костей.
— Брюс? Чернокнижник. Колдун. По слухам…
Недоумевая, Гриша уставился на своего начальника. А Михаил Михайлович, заметив озадаченное лицо своего сотрудника, рассмеялся.
— Да нет, Брюс — вполне историческое лицо, Гриша! Был такой Якоб Биллемович Брюс, подданный России из рода шотландских королей. Девиз у него дворянский был весьма примечательный: «Fuimus», это на латыни — «Мы были!» Но Шотландию предки Брюса покинули задолго до его рождения. Еще папенька его царю Алексею Михайловичу служил. А сам Якоб, родившись в Москве, в юности состоял в потешном полку Петра I. Отсюда и взлет его необычной карьеры: ученый-самоучка, сопровождал царя в его путешествиях по Европе… артиллерист, в сражениях участвовал… политик — Ништадтский мир подписал… государственный деятель — шеф Артиллерийской и инженерной школы в Москве… И так далее, и так далее.
— А почему — колдун?
Михаил Михайлович стоял, потирая подбородок, и пытливо исследовал какую-то точку на пыльном паркете. Вопрос Гриши вывел его из задумчивости.
— Что? А, Брюс-то! Ну, брат, если тебе интересно — поройся в архивах. В нашей работе это иногда бывает очень кстати. Объекты следует изучать всесторонне. А не только с темной стороны, так сказать…
Гриша улыбнулся и вскоре действительно последовал совету Герасимова. Это оказалось не менее увлекательным делом: восстанавливать биографию «объекта» по сохранившимся документам. Самыми любопытными архивными находками он обязательно хвастался шефу.
— Смотрите, Михал Михалыч, какой интересный источник о Брюсе! — И пока Михал Михалыч расчищал кости Брюса от налипшей земли и собирал расколотые части, словно мозаику, примеряя друг к другу — подойдет, не подойдет, — Гриша торжественно и громко зачитывал: — «В скорби великой и страхе Божием доношу вам, владыко, о деле, всколыхнувшем всю нашу паству; деле нечестивом столь же, сколь и богопротивном. Прибыв в наш город, известное вам лицо, коему, как вы знаете, противиться мы, слуги Божии, не имеем возможности, совместно с иноземным Яковом Брюсом силою, под угрозой ареста и наказания плетьми, проникли в подземные схроны под нашим главным собором и к великому ужасу нашему вскрыли гробницы с нетленными мощами, отчего весь городской люд пришел в волнение. Думаю, что сам Сатана внушил нечестивцам веру в то, что тайны вечной жизни могут быть постигнуты одним дерзновением человеческого ума, а не путем смирения пред Господом. Пытаясь узнать секрет нетленности святых мощей, говорили они между собою об опыте и поступали подобно Фоме неверующему, влагавшему кощунственные персты в раны Господни.
В изумлении крайнем от сего деяния пребывая, по слабости и греховности своей не имели мы сил противостоять сему святотатству, и в том молим прощения у Отца нашего небесного, и твоего снисхождения, владыко, умоляем. А сами себе того простить не можем, что святые мощи от поругательства и разорения не уберегли. Под угрозою обвинения в государственной измене, желая хотя бы удалить из святого места проклятого иноземца Брюса…»
— Понимаете, о ком речь? — прервав чтение, спрашивал Михал Михалыча Гриша. Тот согласно кивнул.
— Полагаю, о царе Петре.
— Точно! — сияя от удовольствия, соглашался Гриша. — Его неспроста на Руси Антихристом считали. Любознателен был без меры. Среди прочего и личным бессмертием интересовался, и способами бальзамирования… Царь. Вот откуда «угроза государственной измены» и «нет сил противостоять».
— А по сути-то, Гришенька, этот документ — донос, — сказал Михаил Михайлович, оставив в покое Брюсовы кости и потирая лоб. Вид у руководителя лаборатории был какой-то усталый и болезненный. — Донос, да. Но написанный так… экивоками разными, чтоб самого доносителя за загривок не цапнули…
— Совершенно верно! — кивнул Гриша. — Донос мелкого церковного чина на Брюса. А вот еще, это уже другое лицо пишет, из числа придворных. Но на ту же тему: «Говорят о нем, что, странствуя по всем землям, княжествам и королевствам, с ведома и без ведома царя Петра, научился сей Брюс разным чародейским наукам, как то: предвидеть будущее, открывать тайные помыслы, колдовать при желании неисчислимые количества войск, повозок и коней, находить спрятанные в земле клады, излечивать недуги и даже застарелую дурную болезнь. Приводят о нем сведения, доказывающие, что господин сей не токмо чуждой нам веры, но и вовсе богохульник, ежедневно в качестве платы Диаволу поносящий Единого Бога Животворящего самыми страшными поносными словами. Называют его также астрологом, некромантом, хиромантом, аэромантом, пиромантом и гидромантом. Притом оные все дисциплины указывают именем наук, смущая и растлевая невежественные умы. Ибо сколь самонадеянно присваивать диавольским соблазнам имена наук противу всякого разумения.
А понятно, что упражнения в подобных искусствах — дело не только богопротивное, но и весьма пагубное, и того никто отрицать не может, ибо колдовство и чародейство всегда почитались таковыми. А что колдун сей Брюс, тому имеются у нас доказательства…»
Гриша перестал читать и презрительно фыркнул. Шеф кивнул ему, но сказал совсем не то, чего ожидал Гриша:
— Да… колдунов в те годы весьма рьяно казнили и в просвещенной Европе, и на Руси тоже. Отец Петра I чародеев казнил, и после Петра властители с ними сурово обходились, даже и на кострах сжигали. Хотя не так массово, как в Германии и Франции… Брюсу, судя по всему, просто повезло, что сам царь — Антихрист! — за него горой стоял. Если б не это обстоятельство — пропал бы ни за грош, и весьма скоро. Да, собственно, и сам царь Петр по краю ходил со своей любовью к опытам-экспериментам… Легко мог сгинуть, повернись чуть иначе судьба: даром, что царь.
— А хотите про доказательства? Там очень смешные доказательства… — спросил Гриша, пылая лицом.
— Погоди-ка… Ты мне вот что, Григорий, дружок, скажи… — Шеф морщился, со страдальческой миной потирая виски. — Ты ведь работал уже с Брюсовыми костями? Не замечал…
— Да, чистил тоже. Немного, — ответил Гриша.
— У тебя голова от них не болит? — внезапно спросил Михаил Михайлович и заглянул в честные глаза Гриши.
— Не-е-ет, — протянул тот. — А что такое?
— Да вот, понимаешь, какое странное дело. Стоит мне взяться за эти останки — тут же у меня головокружение начинается или того хуже — мигрень. Так и стреляет в висках! Аж в глазах темно. Не было у тебя такого?
— Да вроде нет, — сказал Гриша, усиленно припоминая.
— Главное, что удивительно-то — я Веру с Надей спрашивал: говорят, у них то же самое. По этой причине они и не хотят с объектом 315 возиться… Надя говорит, у нее с тех пор, как она взялась за эти кости, каждую ночь кошмары. Старик какой-то снится в старинном парике, грозится ей… Представляешь?
— В парике? Сам Брюс, что ль, во снах является? — вытаращился на шефа Гриша и неуверенно хихикнул.
Михаил Михайлович улыбнулся, но глаза его оставались серьезны и темны — видимо, от несчастной мигрени.
— Я вот думаю — может, его кости отравлены? Не знаю, может, испарения какие-то ядовитые, а? Мышьяк, я слыхал от криминалистов, очень долго в тканях сохраняется. Как думаешь?
— Не знаю, — сознался озадаченный Гриша. Химию он никогда не изучал и про мышьяк не знал ровно ничего. Он вообще думал, что мышьяк имеет какое-то отношение к мышам. Или в крайнем случае — к их экскрементам. — Не знаю!
— М-да… Ну, ладно. Посмотрим, понаблюдаем, — сказал шеф и, накрыв кости Брюса куском дерматина, отошел к другому столу, подальше, и занялся следующим объектом. — Так что там были за доказательства?..
— Ах, да! А доказательства чародейства у них вот какие были… — Гриша заскользил взглядом по документу, отыскивая нужный текст. — Ага! Читаю. Это уже третий источник: «Москвичи, батюшка, запуганы. Всякую ночь на вершине Чертовой башни горит свет. И в какую ночь видится тот свет — в тую ночь слышат в башне крики живых мертвецов, коих чародей своими заклятиями заставляет служить себе… Видели также, что проклятый Брюс сей летал на железной трубе вокруг своей башни, и не дерзают православные появляться рядом с нею в темное время. А полеты колдуна сулят недороды и ненастья в наших краях, как много раз в том убеждалися… А еще страшнее того, отчего у любого кровь в жилах стынет, если в подвале той башни заворочается вдруг железный дракон, сотворенный самим колдуном на потребу богомерзким затеям. От ворочания сего железного дракона происходит в нашей земле дрожь, зело опасная для городских построек…»
— Вот ведь бред, а Михал Михалыч?! — фыркнул Гриша. — Мертвецы! Труба какая-то!!!
— Не знаю, не знаю, Григорий, — то ли насмешливо, то ли всерьез сказал Герасимов, — в Сухаревой башне — а это ее москвичи прозвали Чертовой, надеюсь, догадываешься, за что? — находилась довольно долгое время Артиллерийская и инженерная школа, которой сам Брюс заведовал по поручению Петра. На вершине башни он устроил обсерваторию для изучения звезд: отсюда, вероятно, труба… А свет по ночам и живые мертвецы… Не знаю! Вообще-то там собиралось по ночам некое общество — они называли себя обществом Нептунов. Любите ли науки — из числа иноземцев, в основном. А может, и заговорщики… Но дело в том, что вроде бы и сам царь Петр был одним из них — тогда какие же тут заговоры? Непонятно.
— А почему — Нептунов? — озадачился Гриша.
— Нептун в алхимической традиции — первооснова, первый шаг на пути Великого Деяния: превращения свинца в золото. Я так понимаю, они считали себя учениками Природы и подчеркивали собственное невежество: мол, постигаем азы в преддверии Храма Познания.
— Ишь ты! Красиво, — сказал Гриша и с интересом бросил взгляд на скрытые под дерматином кости странного человека. Чародей? Хм!
— Ну, на сегодня будет, — вздохнул шеф и, позвякивая ключом в кармане пиджака, сказал: — Одни мы тут с тобой застряли. А что, Леночка тебя сегодня разве не ждет?
— Точно! — спохватился Гриша. — Мы же с ней на фильму новую собирались!
— Тогда беги, уже почти восемь.
Гриша дико глянул на часы, бросил папку с вырезками и копиями документов, из которой он зачитывал шефу добытые сведения из жизни объекта № 315, схватил в руки куртку и стартовал с места со скоростью, живо напомнивший Герасимову о непревзойденном чемпионе, чернокожем олимпийце Джесси Оуэнсе; заведующий мастерской рассмеялся.
Он подошел к брошенной Григорием папке и заглянул в нее. Наткнувшись на какую-то интересную строчку, присел к столу и внимательнее вчитался в текст…
— Ну-ка, ну-ка? — потирая подбородок, приговаривал Михаил Михайлович и, болезненно морщась, тер рукою лоб. Но не уходил. Чтение оказалось весьма любопытным.
Пару дней спустя между Михаилом Михайловичем и Гришей состоялся еще один разговор по поводу Брюса. Приютившись на истертом мраморном подоконнике, они сидели в курилке и, отрешенно исследуя трещины в штукатурке на стене, дымили папиросами. А потом шеф с какой-то странной, испытывающей интонацией спросил:
— Скажи-ка, Гриша, по чести: ты веришь в тайное знание?
Гриша удивился вопросу:
Поделиться книгой: