Помоги проекту - поделись книгой:
Подавленные и растерянные татары рассказали, что они — воины из отряда хана Девлет-Гирея, чья армия пыталась взять Москву. Отряд их был разбит и, уходя от преследования, они вошли в какой-то странный, очень густой туман. Где-то возле двух камней это было…
Больше ничего вразумительного от них не добились. Но оставили этих несчастных в живых. Да и как было не оставить! Хана Девлет-Гирея в Москве еще помнили. Правда, одни старики. Потому что с тех пор, как он на Москву приходил, пятьдесят лет миновало. В 1571 году он был тут с войском.
А теперь уже ни хана нет, ни войны. Татары вышли из тумана… прямо в другое столетие.
Если верить летописи, туманная аномалия находилась как раз на территории будущего Царицына.
Вспоминаются слова Алексея Рогожкина о таверне, найденной им совсем не в том месте, где указывала карта, и где встретил он странных «не наших людей». Судя по всему, вооруженных кистенем…
Когда открылся пространственно-временной портал где-то в глубине царицынского леса — нежданно-негаданно, неизвестно, как и почему, ролевик попался в ловушку реальности и, запутавшись в тенетах времени, очутился где-то на задворках XVI столетия, во времена Смуты, среди взбунтовавшейся черни имения Годуновых. Там и нашел свою смерть.
Итак, все карты спутал туман. Алексею не повезло: он всего-навсего оказался не в той роли…
Или, вернее сказать, не в той игре.
Ничего личного
Комсомольскую площадь чаще зовут москвичи Площадью трех вокзалов. Как будто мало было бы и одного, чтоб царила тут ежедневная суматоха, вокзалов действительно три — Ленинградский, Казанский и Ярославский. Перекрестье многих путей, где постоянно бурлит толпа — и сбивается городская пена; в этом мрачном глубоком омуте стерегут золотую рыбку обитатели столичного дна. Самые темные силы концентрируются вокруг этого места, и ходят о нем страшные слухи.
Две девушки из подмосковных Мытищ, Инна и Жанна, с детства были как сестры: ходили в один детский сад, потом в один класс, и так не хотели расставаться, что и будущую профессию выбрали одну на двоих: обе поступили учиться в столичный педагогический институт.
Ездить им теперь приходилось далеко — каждый день электричками в Москву и обратно, в тесноте и давке; но вдвоем и трудный путь легче, и ко всему люди привыкают…
Только Жанну почему-то пугало одно место на Комсомольской площади: вход в метро из подземного перехода. Утром там всегда толпа народу, а переход узкий, душный, и все поневоле движутся медленно, прижатые друг к другу…
— Как будто это не люди идут, а… не знаю… многоножка какая-то, многоголовая гидра. И я сама… как будто не я. Словно у меня отобрали волю. Вроде тряпичной куклы, идешь как в воде… медленно… Топ-топ… топ-топ… Или — каторжники в колодках… Жуть берет. Не знаю, как объяснить! — меняясь в лице, жаловалась подруге Жанна. — Но мне там всегда страшно!
Ее передергивало от омерзения. Но Инна только плечами пожимала:
— Ты, главное, кошелек с документами в карманы не клади! Держи все важное в сумке, прижимай покрепче к себе. А то выдернут из рук, и концов не найдешь!
— Ой, нет, Инка! Если б не ты, не знаю, как и ходить там…
— Не понимаю, чего ты так боишься!
Но Жанна не могла объяснить свой страх подруге; страх — вещь иррациональная. Впрочем, ее, может быть, мучило предчувствие?..
В начале октября Инна простудилась. К вечеру поднялась температура, и девушка позвонила подружке, чтобы предупредить, что на следующее утро той придется ехать в институт самой.
Первым побуждением Жанны было — прогулять институт. Раз подруга заболела, то и ей не хотелось ехать — она просто не представляла, как пойдет сквозь толпу в переходе на Комсомольской одна, без подруги! Об этом она и сказала Инне.
Но та не согласилась с таким ребячеством:
— Ну, знаешь!.. А если я неделю проболею? У меня же ангина. Получается, мы вдвоем все лекции пропустим, а потом — здрасьте, тетя, Новый год! — как сессию-то будем сдавать?.. Наоборот! Хорошо, что нас двое. Я у тебя потом все лекции спишу. Ты заболеешь — я буду записывать… Ну, чего ты как маленькая?
Жанне поневоле пришлось признать, что подруга, безусловно, права. Надо взять себя в руки.
— Если страшно будет, просто тверди про себя: «Я в домике, я в домике!» Помнишь, как мы в первом классе играли? — предложила Инна.
Девушки посмеялась, и наутро Жанна в хорошем настроении отправилась в институт.
Как всегда, в подземном переходе у метро собралась толпа.
Люди двигались, плотно прибитые друг к другу, механически раскачивая шаги, словно заводные циркули. Жанна переступала след в след за чужими спинами, стараясь не думать о своем страхе. Внезапно ремешок ее сумки за что-то зацепился в толпе. Студентка обернулась, чтобы удержать сумку, дергая ее на себя. И тут что-то ужалило девушку в бедро — прямо сквозь недлинную нейлоновую куртку и джинсы. От неожиданности Жанна вскрикнула и выпустила сумку из рук.
Она почувствовала шум в ушах и страшную сухость во рту. Перед глазами все поплыло, руки и ноги ослабли, как растаявшее на солнце желе. В последнем усилии устоять на ногах Жанна попыталась схватиться за что-нибудь, но вокруг образовалась пустота. Девушка рухнула на пол и еще несколько секунд наблюдала, как проходят мимо нее люди; как чье-то лицо рядом шевелит губами. Но это было уже немое кино, в котором она ничего не понимала.
Вскоре она и вовсе перестала что-либо чувствовать; сознание сделалось похожим на куски разрезанной кинопленки. То она видела перед собой смеющееся лицо Инны — вместе они сидят в институте на лекциях и переглядываются со знакомым мальчиком; то возникали вокруг белые стены какой-то комнаты, и она чувствовала на коже обжигающий свет лампы. То вдруг оказывалась дома, на родительской кухне — ела яблочный пирог, приготовленный мамой, раскачиваясь на стуле.
«Не наклоняй, держи ровно!» — говорила ей мама, но Жанна не успевала понять, чего именно от нее хотят, потому что откуда-то из черноты появлялось чье-то лицо, расплываясь таким мутным пятном, что невозможно было определить даже — мужчине оно принадлежит или женщине.
Все вертелось и прыгало, и тошнота подступала от этой круговерти, как на американских горках.
— Приходит в себя. Нужен еще укол, — слышала она будто сквозь вату. Но тут же начинала сомневаться: действительно ли она слышит этот густой мощный голос, или он ей мерещится?
— Добавьте два кубика. И сразу препарат Б-13…
«Какая-то ахинея. При чем тут кубики?» — хотела спросить Жанна, но голоса не было, и губы не слушались. Это ее не напугало. Услышав о кубиках, она вспомнила, как они вместе с Инной и другими ребятами строили домики из конструктора в детском саду. «Я в домике, я в домике», — вспомнила она, обрадовалась… и заснула.
А когда проснулась, уже ничего не помнила о своей предыдущей жизни.
Ее дело было — держать брезентовую спортивную сумку, пока тетя Таня везет инвалидную коляску по вагонам. «Ты, Катенька, племянница дорогая, инвалид — видишь, у тебя ножек нет. Тебе нужны протезы, а кто нам их даст? Надо работать, людей просить… Вот люди дадут нам денежек, мы и протезы тебе купим», — втолковывала ей «тетя».
«Катя» кивала и сидела в инвалидной коляске смирно, со скорбным лицом, поджимая под себя ноющие от боли культи. Зябко кутаясь в драненький плед, она улыбалась пассажирам. Особенно тем, к кому чувствовала благодарность, кто кидал в ее сумку бумажные купюры. Потому что за мелочь — металлические деньги — тетя Таня ее наказывала, не давая кушать…
Когда спустя два года какая-то девушка внезапно бросилась к ней в электричке, крича: «Жанка! Это ты? Что с тобой сделали? Ты меня не узнаешь? Я же Инка!» — она страшно перепугалась и не хотела разговаривать с этой странной незнакомкой. Только отворачивалась и лепетала: «Я в домике! Я в домике!»
Тетя Таня убежала, бросив ее на произвол судьбы, а незнакомка все плакала и плакала, обещая отвезти ее к каким-то родителям, которые на самом-то деле давно умерли.
Ей было очень страшно.
Каждый год в Москве исчезают тысячи людей, и судьба сотен из них остается неизвестной. Кто знает — сколько этих пропавших испытали на себе укол зловещего шприца с одурманивающим препаратом!.. Действуя выборочно и тайно, под прикрытием толпы, кто-то продолжает лишать людей памяти, жизни, семьи, будущего, свободы. Страшно подумать, но это бизнес.
Ничего… личного.
Закон жанра
Обычно люди не осознают, как легко, заступив за край повседневности, попасть в гибельную зону, в которой ВОЗМОЖНО ВСЕ. Колея, которую человек протаптывает на своем жизненном пути, дарит ему ложное чувство ясности, как будто сама по себе она способна придавать устойчивости.
Но это не так.
И ведь какая малость, какой пустяк может обрушить человеческую жизнь, изменив однажды ее плавное течение — поразительно!
Андрея Львовича Ковалева укусил собственный кот.
Случилось это на даче. Ковалев с женой приехал за город, чтобы насладиться природой и провести с пользой для хозяйства и души отпускную неделю между майскими праздниками. Любимый домашний питомец, толстый бело-рыжий пушистый тиран по кличке Фима прибыл на дачу вместе с семейством, развалясь на заднем сиденье хозяйского авто.
Почуяв солнышко и свежую весеннюю травку, Фима оживился и пошел обследовать близлежащую местность. Опеки и надзора за собой он не терпел. Вернулся кот только поздним вечером, изрядно оголодав и нацепляв на великолепную мягкую шубку каких-то репьев и грязи.
Андрей Львович, обрадованный возвращением Фимы, ласково подхватил гулену на руки, намереваясь вычесать посторонние предметы, чтобы густая красивая шерстка не свалялась… Но Фима, поднятый за пузо в воздух, вывернулся, злобно зашипел, разинув пасть и… цапнул зубами любимого хозяина за плечо.
Андрей Львович заорал. Кот тяжело плюхнулся на пол и, шипя, убежал под диван.
— Что это с ним?! — удивилась Лариса, жена Ковалева.
— Что, что! Ошалел от свежего воздуха, — шокированный не меньше жены, Андрей Львович тоже зашипел: от боли. — Найди мне лучше йоду в аптечке. Ты смотри, как укусил, сволочь!
Обрабатывая рваную рану перекисью и зеленкой из автомобильной аптечки, хозяева обсудили нелепый поступок Фимы. Решили, что кот перевозбудился от излишне чистого деревенского воздуха или драки с местными котами его раззадорили. В любом случае это, скорее всего, временное помрачение рассудка. Близость природы не всем на пользу идет, некоторые от нее дичают…
Кота выругали от души, но на первый раз простили. Спать улеглись рано, утомившись от дачных трудов.
А среди ночи Андрей Львович проснулся: рука горела, в ней что-то билось, пульсировало и рвалось наружу. Ковалев зажег свет и ахнул: укушенная рука налилась пурпуром и распухла. По толщине стала почти как нога. Перепугавшись, он разбудил жену.
Зевая, Лариса взглянула… и тут же и у нее весь сон пропал.
— Срочно к врачу! — решительно объявила она.
Только где найти врача среди ночи и на даче?
До дому больше трех часов езды через всю область и через всю Москву; а там что, скорую вызывать? В праздники она, может, только к утру приедет.
Решили ехать в первую попавшуюся больницу. Проверили по справочнику — выяснилось, что ближе всего районная больница в Капотне, на самой городской окраине.
Дороги ночью свободные. Лариса села за руль, и до города домчались с ветерком.
Ориентируясь по дорожному атласу, стали разыскивать больницу. Вокруг всё стройки какие-то, тупики и безназванные улицы, глушь и темень. Почти случайно наткнулись на приемное отделение: к счастью, над ним ярко светилась вывеска с красным крестом.
Выскочив из машины, Лариса яростно дернула дверь: раз, еще раз. Закрыто. Ну что ты будешь делать?!
А впрочем… Рядом с дверью — кнопка звонка. Лариса надавила на нее: ничего. Ни звука за дверью, ни шороха. В отчаянии женщина принялась стучать и колотить в наглухо закупоренную дверь руками и ногами, не забывая терзать звонок. Прошло около десяти минут.
Несчастный Андрей Львович, измученный болью, хотел уж было позвать жену обратно, чтобы искать другую больницу…
Как вдруг — и Лариса, и ее муж мысленно возблагодарили Бога — дверь неожиданно распахнулась. Наружу высунулся мрачный бугай в белом халате и вызверился на супругов исподлобья:
— Ну? Чё надо?
Внешностью этот тип напоминал скорее рецидивиста, нежели врача.
Но Андрей Львович, увидав мордоворота в белом халате, обрадовался. Несчастный испытал облегчение от осознания, что уже сделал самое главное для своего спасения: добрался до дипломированного специалиста, врача, и сейчас проблема его, скорее всего, быстро и легко разрешится. Лариса тоже порадовалась (хотя и неосознанно), оттого что тяжкую ответственность за здоровье укушенного мужа можно сложить с себя на более квалифицированное лицо.
Супруги, волнуясь, рассказали бугаю про кота, продемонстрировали руку, не уместившуюся в рукаве куртки. Бугай кровожадно обшарил Ковалевых взглядом и буркнул угрюмо:
— Ладно. Заходите!
Нехотя он пропустил их внутрь медицинского заведения.
Приемный покой полностью оправдывал свое название: в пространных, пахнущих какой-то мерзостью, слабо освещенных коридорах не было ни души. Холод и гулкий звук шагов.
Ступая вслед за бугаем, супруги добрались до какой-то темноватой коморки, где стоял стол и горела настольная лампа.
— Я вас посмотрю. Раздевайтесь, — буркнул Ковалеву бугай и, пока тот кое-как разоблачался с помощью жены, снял трубку телефона на столе и что-то проворчал в нее. Почти сразу же в коридоре зацокали каблучки; вошла какая-то неряшливо одетая медсестра с экспресс-тестом в руках.
Эти странные медики вместе взяли пациента в оборот: бугай щупал больную руку, глядя, как сгибаются и разгибаются пальцы, тыкал зачем-то живот и расспрашивал Ковалева про его привычки и образ жизни. Сестра же быстренько уколола пациенту палец и развела каплю крови на экспресс-тесте: кровь у Андрея Львовича оказалась обыкновенная, вторая положительная.
Выспросив все, что ему хотелось, бугай сделал какие-то пометки в лохматой синей тетрадке на столе и, повернувшись всем корпусом так, что свет лампы оказался за его спиной, а лицо скрылось в черной тени, заявил супругам:
— Ну, что ж… Дело ваше дрянь. Надо срочно руку ампутировать — а иначе заражение крови, летальной исход!
Ковалевы так и ахнули. Андрею Львовичу сделалось плохо. Без сил он опустился на стул.
— А может быть, уколы? Курс антибиотиков? — растерянно залепетала Лариса.
Но решительный бугай все эти глупости пресек в корне:
— Какие антибиотики, женщина?! У вас муж коньки вот-вот отбросит. Судя по цвету лица, ему уже недолго осталось.
— Но как же так?..
— А вот так! — Бугай выступил из черноты и могучими лапами обхватил плечо сомлевшего на стуле Андрея Львовича, показывая, как он намерен ему руку отрезать: — Вот тут отхватим по плечо, вот тут дренажики вставим, культю сделаем…
Впечатлительный Ковалев обмяк в могучих руках хирурга; пришлось ему нашатырь совать под нос.
Дело оборачивалось настоящим кошмаром: из-за кошачьей царапины руки лишаться?! Да как же так?!
Заметив нерешительность супругов, бугай в белом халате, казалось, рассердился. Он тут же выгнал их за дверь коморки в коридор:
Поделиться книгой: