Помоги проекту - поделись книгой:
Благо, пожарная часть была рядом — дом отстояли. Старик же и при виде начавшегося грандиозного пожара не унимался — все рвался в пекло спасать капиталы. Сей скупой рыцарь обгорел, едва не задохнулся дымом, но не унялся, пока окончательно не лишился чувств. Помер, до последнего вздоха горюя об одном — об утраченном сокровище. Ох уж эта проклятая «Нега упокоения»! Упокоив и Кусовникова, и супругу его, никакой неги несчастным не дала: обманула!
А ведь все могло бы иначе повернуться.
Мастера, строившие доходный дом Кусовникова, ни с какой нечистой силой шашней не водили. Они просто воспользовались своими профессиональными секретами.
Хороший мастер умеет и благо, и черную пакость творить одинаково.
Печники, например, могли вмазать в трубу гусиные перья, дудочку или свистульку из тростника, и после в таком доме навсегда поселялась «кикимора». Или кирпич в печи так положить, что печка будет поддымливать, отчего у людей постоянно головы болят.
Плотники и каменщики знают, как подложить щепки в кладку, чтоб дом толком проконопатить стало невозможно или чтоб камень правильной осадки не дал — оттого и останутся в доме вечные гниющие холодные углы. Или вложат в стену горлышко бутылки, и тогда завоет в доме «домовой».
Нет страшнее подобного мастера-умельца, потому что после его работы никакие иконы и освящения уже дом не избавят от всаженного туда «черта».
Говорят, и теперь ужасный доходный дом, в котором несчастный Кусовников все свои доходы потерял, не отпускает от себя своего владельца. Бродит по дому ночами неприкаянный призрак: растерянный старичок с безумным взглядом. Озираясь и потирая слабые паучьи ручки, приговаривает жалобно: «Ох, денежки мои, денежки!» И до того тоскливо… Самое черствое сердце жалостью раздерет.
Механический балаган
В 1840 году на пасхальные празднества впервые были доставлены из Европы в Москву механические аттракционы — новейшее достижение инженерной мысли для развлечения публики.
Издавна каждый европейский аристократ, не говоря уж о царствующих особах, почитал за особую заслугу перед цивилизацией возвести нечто увеселительное, чтобы поразить окружающих роскошью, размахом и диковинностью выдумки. Так что в просвещенной Европе на этом пути много прогресса было достигнуто — начиная с маскарадов в Венеции, «священного леса» в Бомарцо, виллы «монстров» и Версальских садов с шуточными фонтанами, каскадами и гротами.
Достойнейшие художники и ученый люд прилагали руку: сам гениальный Леонардо в какой-то год для именин своего покровителя изготовил механического человека из бронзы, который поставлен был в гроте у воды и при появлении лодки с гостями вставал и снова садился, будто приветствуя посетителей. Ну и визгу было!.. Дамы кричали, завидев внезапное движение железного болвана. Мужчины — и те не могли удержаться — в испуге хватались за шпагу!
Тем временем в родных пенатах лучшим развлечением еще считались качели и ледяные горки. Но и в отечестве среди знати пошла тоже мода на устройство увеселительных садов. А там и купцы многие заинтересовались: начали строить на своих землях карусели с лошадками и лебедями, с музыкой и иллюминацией, горки, кегли, балаганчики с кривыми зеркалами для смеху и всякое тому подобное. Оказалось: на шуточных забавах можно нешуточные деньги загрести!
Некто Федор Зверев, предприимчивый негоциант с Нижней Масловки, почуяв живой финансовый интерес, вложился в устройство развлекательного уголка. Держал он у себя всего ничего: две карусели для взрослых и одну поменьше, для детишек, да «гигантские шаги» — особые качели, где за веревку цепляешься и пошел отмахивать, будто Гулливер, вокруг столба. Простенько, но с азартом.
Процветало до поры зверевское заведение. За год удалось Федору увеличить свой капитал вдвое.
Но в 1840 году приключилось несчастье.
Прибыли в столицу два немца, арендовали на Девичьем поле местечко и буквально в три дня с двумя всего лишь помощниками установили такие аттракционы, что всем предыдущим труженикам на ниве веселья не до смеху сделалось! Публика валом повалила на новое чудо. У немцев и музыка звончее, без скрипа, и освещение ярче, чем у московских конкурентов. А всего пуще, конечно, то, что — новинка!
Надоели москвичам качели и карусели, вся эта кондовая простота. Публика возжаждала прогрессу.
Если уж публике нашей что прискучит, то уж ее обратно никак не свернешь. Развлекателю же среди прочих коммерсантов всегда приходится бежать впереди паровоза, потому как что-что, а развлечения надоедают быстрее всего. Такова уж человеческая природа: на новенькое все горазды.
Федор Зверев, подсчитывая внезапные убытки, волосы на голове рвал, злобясь на московских обывателей. «Вот ведь тупое скотское любопытство! И мои качели нехороши вдруг сделались. Это чем же, интересно?!» — переживал Федор.
Но в глубине души сознавал: было в немецком парке такое, чего отродясь в Москве не видывали, чему никакие качели-карусели, пусть и самые роскошные, даже в сравнение не годятся. Большой механический балаган с названием «Ужасное путешествие».
Вот чему завидовала купеческая душа!
И было за что.
Действовал удивительный балаган так: каждый купивший по три копейки билетец приглашался садиться в самодвижущиеся сани. Сани заезжали по рельсам в темный тоннель, нарочито тускло освещаемый фонариками… Тут-то и начиналась потеха!
Пока поезд с седоками медленно двигался сквозь тьму… тут и там выскакивали перед санями то черепа с продавленными глазницами, то пляшущие на веревках скелеты, то разъяренные пираты с синими рожами, то палачи с топорами.
Сани в поезде, надо сказать, вели себя предательски. Если гигантские пауки внезапно повисали на нитках перед самым носом и посетитель вопил от ужаса, сани нарочно медлили, чтобы мохнатые ноги чудовища непременно задели лицо человека. А потом уносились с дьявольской скоростью, так, что дух захватывало — не ровен час о стену разбиться!
Но сани не разбивались. Следовали дальше, и за каждым поворотом открывалось среди тьмы какое-нибудь ужасное зрелище, от которого люди даже с крепкими нервами вздрагивали всем телом.
А в конце безумного путешествия, что называется, на закуску — особый трюк: из темноты высовывалась и хлопала каждого по плечу чья-то окровавленная рука.
Дни напролет над балаганом летали вопли, и визги, и нервный хохот возбужденной публики.
Можно представить, какое жгучее любопытство разжигали в москвичах все эти звуки! И стар и млад во всеобщем ажиотаже стремились испробовать новинку.
Владельцы на самом видном месте повесили предупреждающее объявление: мол, так и так, не обессудьте. Нервным, детям нежного возраста и в особенности дамам в известном положении посещать аттракцион не рекомендуется.
Хитрюги немцы! Это их объявление еще сильнее публику в охоту вводило.
У граждан в моду вошло испытывать храбрость на «Ужасном путешествии». А как удобно было молодежи ловить моменты в темных тоннелях — иная перепуганная барышня от страха даже и поцелуя не замечала (или делала вид, что, впрочем, по сути одно).
И, несмотря на то, что самая солидная часть общества сочла механический балаган развлечением вульгарным, почти безнравственным, он, разумеется, сделался весьма популярным у всей Москвы. Только о нем и разговоров сделалось в городе!
У Федора же Зверева барышей не стало вовсе: гостей всех немцы к себе переманили. Впору по миру идти.
Но не так прост был московский негоциант. Положил себе на ум этот Федор Зверев пробраться в немецкий балаган тайком. Чтобы разглядеть всю механическую игрушку изнутри, без спешки. Дознаться — как устроена хитрая инженерия, как работает. Любопытно. А может, удастся и самому что-то для дела перенять?! Ну, а ежели нет, так уж напортить немчуре от души: камешек в зубцы подложить или песочку в шестеренки подсыпать. Пусть знают наших!
С вечера Зверев несколько раз с публикой прокатился на «Ужасном путешествии» — для виду. А там, улучив момент, выскользнул из саней и укрылся за выступом искусственного ландшафта, представляющего каменоломню. Притаился во тьме, ожидая, когда огни в тоннеле погаснут, и балаган закроется.
С собой у него была особая негаснущая свеча в фонаре. С ее помощью надеялся он хорошенько все рассмотреть.
Получилось, как и задумывал Федор. Жадно покусывая от нетерпения пальцы, отсидел он все положенное время в своем укрытии, пока, наконец, не остановили снаружи механический балаган. Движение саней с гостями прекратилось.
Федор тут же выбрался из своего угла. Воспользовавшись тем, что нерасторопные немцы не отключили еще освещение, он бросился вперед по тоннелю, радуясь удачной выдумке, спеша разглядеть хорошенько фигуры механических кукол, маячившие невдалеке.
Острая жажда знания двигала им и нестерпимое любопытство — и то и другое, как известно, — основные причины научного прогресса.
В это время Вильгельм Копф, один из владельцев балагана, выключив, как следовало, механизмы, отправился на профилактический осмотр механизмов. Немцы за своим заведением следили весьма тщательно. Каждый из них по очереди проверял всю инженерию несколько раз в неделю: в понедельник, среду и пятницу.
Была как раз пятница.
На свои осмотры Копф выходил обычно пешком — для моциона и пользы здоровью. К тому же пешком ему казалось удобнее и быстрее. Все равно ради каждой мелочи в конструкции пришлось бы из саней вылезать.
Двигался Вильгельм Копф, суховатый жилистый немец с суровым лицом, по полутемному тоннелю, помахивая масляным фонарем, и часто кивал собственным мыслям — будто приветствуя старых знакомых: так, так, о, йа, гут…
Пиратам с синими рожами кивнул и подмигнул. Палачу с топором, глазеющему на немца из-за угла, деловито поправил красный колпак на голове. В прорезях из-под колпака сияли черные глаза, казавшиеся совершенно живыми в причудливом мерцании масляного фонаря и тускловатого газового освещения.
Тень паука висела над головой немца, лапки подрагивали, словно от возбуждения при виде жертвы. Но это просто сквознячок в тоннеле гулял. И шевелил шерстинки, из которых были изготовлены лапки искусственного паука.
— Гут. Йа, йа, — покивал немец. Все ему нравилось. Механизмы работали исправно, куклы и муляжи были в порядке. Владелец с довольным видом двинулся дальше, вглубь тоннеля.
Следующее помещение балагана представляло собой тесную площадь средневекового городка в базарный день. В такие дни в городках обычно намечались публичные казни. Оно и понятно: простому люду было удобно провести время и с пользой, совершая покупки, и весело — поглядеть на мучения преступника. Власти же полагали необходимым донести до населения правильные идеи, а именно: устрашись, всякий злодей, глядя на муки себе подобного, и не греши против власти, ибо наказание ужасно и неминуемо.
Большая часть добрых горожан, глазеющих на публичную казнь вора, была просто нарисована на стене. Но были и куклы: у каменной стены городской ратуши стояли крестьянин с семейством — женой, стариком-отцом и тремя детьми, а возле эшафота располагался католический священник в лиловой рясе. Он как бы напутствовал и благословлял приговоренного к казни.
Преступник же в немом крике раскрывал ужасающе красный рот с выщербленными зубами, а правая рука его, из которой хлестала кровь, валялась под эшафотом, отрубленная гуманно, с помощью гильотины.
Бродячий пес под деревянным помостом уже нацелился этот обрубок утащить, дабы полакомиться человечиной на свободе.
Композиция казни неизменно вызывала вздохи ужаса у посетителей. В момент, когда сани с гостями аттракциона приближались к этому залу, лезвие гильотины как раз падало вертикально, создавая полное ощущение того, что суровая экзекуция состоялась только что, буквально на глазах посетителей.
И так происходило всякий раз, когда поезд подъезжал к гильотине. Опоздать на казнь было невозможно. Здесь имелась одна хитрость — до того как подъехать к залу с эшафотом, сани, двигаясь через тоннель, цепляли в секретном месте нужный рычажок. Он сообщал движение следующему рычажку, тот — еще одному, и так, один за другим, с точно рассчитанной по времени задержкой, в нужный момент рычажки отпускали пружину, а она бросала вниз лезвие гильотины.
Просто и эффектно. Немец подергал туда-сюда ручку секретного рычажка, убедился, что ход его плавен и легок, механизм исправен и работает надежно. Улыбнулся и, оглянувшись на пустой гулкий тоннель, шагнул в зал на базарную площадь, чтобы и там все проверить.
В первый момент ему показалось, что все в порядке: так же застыла от ужаса крестьянская семья у стены ратуши, так же приторно улыбается католический священник, благословляя вора на казнь. Так же хищно скалится пес под помостом.
Немец повернулся, чтобы продолжить обход, но тут его уха достиг какой-то посторонний звук, никак невозможный в этом месте. Что-то шевельнулось за худощавой спиной Вильгельма Копфа.
Он взглянул и… затрясся от ужаса.
На эшафоте у городской ратуши, там, где должен был располагаться казнимый вор… воров было ДВА.
Еще одна фигура возникла на помосте! Причем эта, в отличие от первой, не откинута была назад, а, напротив, наклонилась сильно вперед, свешивалась из-под опущенного ножа гильотины.
Встревоженный Вильгельм Копф быстро подвинулся и пощупал шею этой новой фигуры. Он не верил своим глазам. Страшился поверить!..
Но это точно была не кукла, а живой человек. Вернее сказать: был живой. Раньше. ДО ТОГО, как Вильгельм Копф дернул рычажок в тоннеле.
Нож аттракционной гильотины не был остр. Он вообще не был заточен. Но пружина, возвращающая нож на место, была достаточно крепка, а сама конструкция — тяжеловесна, из прочного железного листа. Вероятно, аттракционная гильотина перебила всем своим весом шейный позвонок странного человека, непонятно как и для чего забравшегося внутрь механического балагана.
Добродетельный Вильгельм Копф и его сотоварищ скандала весьма опасались. Еще более пугала их мысль о вмешательстве властей. Посовещавшись, решили они, что злосчастье требуется сохранить от всех в тайне. Вот только как это сделать?
На следующий день в аттракционе появились изменения: городская площадь, помимо эшафота, украсилась виселицей с удавленником на веревке.
— Ой, гля, как на Федьку Зверева похож! — восхитился Пантелеймон Антипов, тыча пальцем в жалкую фигуру повешенного. — Гля-ка, гля!
Антипов, будучи соседом негоцианта с Нижней Масловки, сходству чрезвычайно обрадовался.
— А и точно! Вылитый Федька Зверев! Вишь, немцы-то как его разделали, — лениво согласился приятель Антипова, полицейский пристав Васильков. Вместе они только что въехали в тоннель «Ужасного путешествия». — Федька, подлец, от кредиторов, говорят, удрал… Ловкачи немчура!
Антипов засмеялся.
Удавленник понравился публике.
Впоследствии мастер-кукольник скопировал с мертвого тела все характерные черты, а ненужные останки, непригодные к длительному хранению, скрыли, закопав в земле.
Негоциант Федька Зверев, страстно желавший попасть в механический балаган, удовлетворил свое любопытство так полно, как и не мечтал. В качестве балаганной куклы он сделался незаменимой частью инфернального механизма.
Замерзшие
Гимназисты 2-й мужской гимназии с Елоховской улицы и гимназистки Человеколюбивого общества с Маросейки зимою встречались обыкновенно на Гордеевском[4] катке, что на Чистых прудах недалеко от Золоторожского[5] моста. Веселье, молодость, атмосфера непреходящей влюбленности, царившие здесь, заслужили этому катку особое прозвище Ухажерского.
Но в начале 1854 года от Ухажерского катка неожиданно отвернулись многие его посетители-завсегдатаи.
С Ухажерским катком оказались связаны события ужасные и необъяснимые, взбудоражившие всю московскую публику.
А было так. К празднику Рождества на Чистых прудах владельцы катка организовали выставку ледяных скульптур, для чего специально с Яузы доставили выпиленные изо льда монолитные глыбы. Пригласили нескольких мастеров-художников.
Художники трудились над глыбами, вырезывая изо льда — кто копию собора Василия Блаженного, кто Деда Мороза с санями, кто оленей и белочек. Ледяное ваяние для москвичей было тогда в новинку и вызвало много интереса. Газеты писали о сказочной красоте вернисажа, в особенности после включения вечерней иллюминации. Фантастическое, говорят, было зрелище.
Художник Брунов завоевал первый приз — за ледяную скульптуру фигуристки. И столь высоко вознесла его критика и похвала публики, что прямо прославился, сделался модным портретистом.
А младшекласснику Вальке Воробьеву из гимназии на Елоховской повезло не меньше: ему совершенно случайно удалось подслушать один секрет этого Брунова. Валька обожал вертеться рядом со старшеклассниками, но они в компанию никогда его не принимали. И вот теперь у него появилась надежда… Нечто, чем он сумеет привлечь внимание своих кумиров.
Утром, едва завидев в коридоре гимназии своего идола, великолепного Аркадия Баранова, Валька, суетливо дергаясь, забежал вперед перед Киселевым и Барановым, известными и популярными в гимназии личностями, учениками 7-го класса, шедшими в толпе своих приятелей, соратников и подлипал.
— А я знаю, с кого Брунов свою фигуристку делал! — выкрикнул Валька, брызгая слюной и егозя. — Это портрет! Я точно-точно знаю. Я от его самого подслушал!
Вальку не сразу заметили. Сперва Киселев отмахнулся от него, как отмахиваются от комарья в лесу. Но Аркаша Баранов — самый красивый парень в школе, у него пробивались уже первые усики, и это вызывало дикую зависть Вальки Воробьева, все еще слишком похожего лицом на девочку, — барственным жестом остановил приятеля:
— Погоди-ка, Кисель!.. Эй, малой, как тебя? Это ты про фигуристку на Ухажерском? За которую первый приз дали? Она красотка. Ну так и с кого ее Брунов делал?
— Я — Валька. Валентин Воробьев, 4-й класс, будем знакомы. — Стараясь держаться солидно, Валька заявил внушительно: — Фигуристку он делал с Соньки Краузе, его собственной племянницы. — И он выложил свой ударный козырь. — Я даже знаю, где она живет! Могу показать!
— А ну линяй отседа, карась! — Вертясь перед Аркашей Барановым, Валька случайно наступил на ногу огромному Киселеву, и тот отвесил ему подзатыльник.
— Да нет, отчего же… Она точно красоточка! — ухмыльнулся Аркаша. И вдруг притянул к себе Воробьева за шиворот. — Значит, знаешь, где она живет? Хм. Я бы с ней познакомился.
В это время затрещал звонок, и дежурные дядьки принялись загонять учеников в классы.
— После шестого урока сходим — покажешь! Понял, салага?!
У Вальки было четыре урока, и, следовательно, конца шестого ему придется дожидаться, мотаясь где-то по холоду. Домой пойти нельзя, мамка обратно гулять не пустит. Эх! Но ведь чего не сделаешь ради возможности перед всей школой покрасоваться в обществе Аркаши и Киселя?! Да даже и вовсе отморозиться не жалко!
Валька только восторженно кивнул вслед своим убегающим кумирам. Он был счастлив.
Поделиться книгой: