Помоги проекту - поделись книгой:
– Это ибериец! Я его привез с собой из Гранады, где пробыл в плену год. Подарок эмира!..
– Дорогой подарок! Как будто ты был в почетном плену у этих мавров!
Шут согласно кивнул в ответ:
– Когда я принял ислам, они стали относиться ко мне очень хорошо. Эмир надеялся, что я смогу уговорить нашего короля на союз против испанцев. Почти удалось... Это было бы выгодно всем, и маврам, и Франции, но кардинал и епископы помешали. Пригрозили королю анафемой, если он пойдет на союз с магометанами против католического монарха. Сказали – выбирайте себе союзников среди христиан, и Папа сам благословит вас на войну с Испанией. Но у Франции сейчас нет союзников! А уж с Испанией связываться так и вовсе никто не станет...
– Для шута ты слишком много знаешь... И значишь!.. – язвительно заметил Сиятельный Принц. Шут в ответ лишь усмехнулся:
– А вы, оказывается, умнее, чем предполагают окружающие вас!..
Слова Шута приятно удивили, и даже обескуражили... Почему-то в голову всё время лезли непонятные мысли о ГОЛОМ достоинстве... Сиятельный Принц вдруг поймал себя на том, что начал испытывать к Шуту необъяснимую, но вполне определенную приязнь.
Охотничья кавалькада уже выехала из королевского замка и двигалась в направлении Арденского леса. Вскоре егеря начнут поднимать и гнать вепря... Представив себе ужасное животное, с жуткими, способными пропороть человека клыками и телом размером с лошадь, герцог Бретонский испытал такое уже знакомое ему с детства чувство ужаса, что даже немного обрадовался этому привычному настроению, заменившему непривычное, хоть и сладостное, томление в сердце...
– Поедем тише. Не стоит забегать впереди короля! – сказал он. Шут понимающе улыбнулся:
– Умные слова! Короли вообще не любят, когда кто-то опережает их... если только не на поле боя, где впереди идущий может схлопотать стрелу или арбалетный болт... А уж нашего короля, да на охоте, опережать даже сенешаль не осмеливается...
– Это у них с детства так заведено! – сказал Сиятельный Принц и тут же недовольно одернул себя. Еще чего не хватало, пускаться в детские воспоминания с шутом! Пусть и королевским... Тем более!
Шут внимательно посмотрел на Принца:
– Вы ведь не трус! Это они вас так напугали в детстве?
Сиятельный Принц был ошеломлен такой наглостью Шута, но не нашелся, что сказать. Некоторое время ехали молча. Затем вдруг Принц тихо спросил:
– С чего ты взял?.. Почему решил, что я... смелый?
Шут ответил спокойно, словно ожидал этого вопроса:
– Мне Изольда рассказала. Как вы каждый день проживаете свою жизнь там, в Бретани, в окружении людей, которые, как вы считаете, ненавидят вас, потому что вы стали причиной смерти их герцога. И вы живете этот каждый день, проживаете свою жизнь, зная, что вы сами этого и не хотели, вам не нужно было ни это герцогство, ни этот несчастливый брак, что всё это было потребно королю, но вы... вы сами не заслужили ни капли этой ненависти, и на самом деле хотели бы править своим герцогством справедливо... Вы отменили prima nokta – право первой ночи на своих землях... Возглавили поход против бретонских разбойников, хотя ненавидите сражения и смертоубийства... Самая большая смелость – это способность побороть свой страх, причем делать это не от битвы к битве, отдыхая на пирах между сражениями, но каждый день своей жизни...
– Изольда?! Она сама... сама всё это тебе рассказала? Зачем? – Горло у Принца опять пересохло, он заговорил сипло, с трудом разбирая собственные слова. Но Шут услышал. Протянул кожаную флягу с вином, ответил:
– Потому что она любит вас. Вас, такого, какой вы есть, с вашими страхами, слабостями, болью и обидой на незаслуженную ненависть. Она видит в вас доброе, истинно христианское сердце. Она боится за вас и делает всё, что только может сделать слабая женщина, пытаясь защитить вас от интриг бастарда старого герцога... Того, в чьей смерти попрекают вас, того, который еретиком и колдуном хоть и не был, но был изрядным распутником и очень жестоким человеком. Чего о вас не скажешь... Я не прикасался к вашей супруге! – вдруг сказал он.
Принц остановил коня. Шут тоже остановился. Посмотрел на Принца и сказал:
– Даю вам слово чести. Этой ночью Изольда была верна вам!
«Этой ночью!.. – почему-то с болью вдруг подумал Принц. – Впрочем, о бастарде я и так знаю! Выходит, она была с ним, чтобы сдерживать, не позволять устраивать интриги против меня... предупредить его желания... Но почему же тогда?.. Почему она не допускает к себе меня, если любит?»
– Бастард очень ревнив. А еще он ненавидит и презирает вас! – снова, как будто прочитав его мысли, заговорил Шут. – В этом его слабость, кстати. Нельзя недооценивать противника, только потому, что ты видишь лишь его слабые стороны...
Шут замолчал и, легко тронув своего иберийца пятками, двинул лошадь вперед. Принц последовал за ним. Охотничья кавалькада уже вошла в лес, из чащи слышались звуки охотничьего рога... Охота ушла далеко вперед, Принц с Шутом безнадежно отстали. Впрочем, герцога Бретонского это совершенно не огорчало.
Принц и Шут уже подъехали к опушке Арденского леса, когда позади раздался топот копыт. Дорожная пыль клубилась под лошадью, несшей на себе знакомую фигуру. При полном боевом облачении к ним приближался бастард-бретонец, капитан его стражи... с обнаженным мечом и горящими от ярости глазами.
– Скоморох, змееныш, аспид, исчадие геенны, подлый ублюдок! – Бретонец выкрикивал оскорбления, смешивая церковные страсти с площадной бранью, едва приблизившись, но даже не думая останавливать коня. Видимо, собирался зарубить Шута прямо на скаку, подумалось Принцу, и вдруг он сделал то, чего никак от себя не ожидал. Двинув лошадь вперед, он заградил собой Шута, заставив капитана резко остановиться.
– Капитан, как ты смеешь? Этот человек – шут моего брата, и... – Принц начал было говорить, но умолк, обнаружив у самого своего горла острие меча бретонского капитана.
– Ты!.. Мерзкий рогоносец, ты – молчи! Этот Шут прошедшей ночью напоил меня вином с сонным зельем и, пользуясь моей беспомощностью, обесчестил твою жену, а ты еще смеешь мне что-то говорить? Трус, тебе следовало родиться женщиной! Убирайся с моей дороги и не мешай мне сделать то, что должен был бы сделать ты! – Принц смотрел на говорящего бретонца, на клинок, качающийся острием у самого горла, и страх сковывал его душу... сердце... Казалось, этот миг позора он не может, не должен пережить, он просто обязан взять и умереть прямо тут, на месте, чтобы всё это закончилось и уже больше никогда...
– Ваше Высочество, позвольте этому человеку попытаться сделать то, что он желает. Он только что оскорбил меня, человека рыцарского и дворянского звания. Услышать от бастарда слово «ублюдок», конечно, оскорбление сомнительное, но мы в Париже такое спускать не привыкли. Он ведь ваш вассал? Вы позволите мне вызвать его на дуэль?
Словно в каком-то оцепенении, Принц кивнул. Уже знакомое чувство – смесь благодарности и тупого раздражения – снова охватило его. На его глазах Шут снял с руки перчатку и швырнул ее прямо в лицо бретонцу. Попал в шлем. Бретонец ошарашенно моргнул, затем побагровел и, взревев, бросился на Шута, угрожая заодно, по пути, разрубить и своего сюзерена...
Испанец под седлом Принца был обучен для боя и вскинулся на дыбы. Выносливая, но неказистая лошадка из бретонских конюшен испугалась и шарахнулась в сторону, сбросив с себя разъяренного седока. Перекатившись через себя, бастард мгновенно поднялся и, широко расставив ноги, выставил перед собой меч, готовясь встретить Шута. Однако его соперник и не думал атаковать верхом. Спокойно соскочив со своего иберийца, Шут легким, даже изящным движением обнажил свой меч с узким клинком. Летнее солнце зло улыбнулось поединщикам, отразившись от испанской стали необычного меча в руках у Королевского Шута.
Легкими шагами Шут приблизился к своему сопернику, нанес удар, пробуя защиту, и легко отразил контратаку бретонца. Принц с удивлением обнаружил, что клинок в руках у Шута слегка прогибается и пружинит, но даже не думает ломаться от ударов тяжелого полуторного меча бретонца. Шут бился легко, изящно, и манера боя с мечом у него была необычная. Левую руку он держал за спиной, управляясь своим оружием одной правой рукой.
«Красиво бьется! – подумал Принц. – Как будто и не бой вовсе, а танец. Только... бастард ведь в доспехах, а на Шуте – охотничий костюм. Неравный бой...» Словно молнией, в голове быстро, почти неуловимо промелькнули слова: «... сделать то, что должен был бы сделать ты...» Это бастард сказал. Но Принц вдруг понял – Шут его брата делает сейчас то, что должен, но не может сделать он. «Должен... Сделать...» – Принц понял, что именно ОН должен сделать... СЕЙЧАС!.. И, словно в поддержку, прозвучали в голове слова Шута: «Вы ведь не трус!.. Самая большая смелость – это способность побороть свой страх... каждый день...»
«Каждый день...» – неслышно прошептали губы Принца, а рука уже вытягивала из-за спины арбалет... руки сами заводили тугую пружину, вкладывали болт в канавку... Принц стрелял из этого арбалета очень даже хорошо, поскольку часто тренировался у себя в покоях, там, в Бретани, порой часами пробивая болтами щиты, развешанные на стенах. Однако теперь он боялся... Он боялся попасть в Шута!
Почему-то вспомнилось про ГОЛЫЙ орган, и Принц рассмеялся. Смех прозвучал так некстати в этом лязге смертоносной стали, что оба поединщика на миг остановились. Бретонец обернулся и бросил быстрый, полный презрения, взгляд, на своего сюзерена. Очень удачно получилось – болт, вырвавшись из канавки, пролетел и пробил горло бретонца насквозь... Бретонец закачался, выпустил меч из рук, схватился за горло, пытаясь остановить фонтан бьющей наружу крови... кровь вырывалась сквозь пальцы, вытекая из этого сильного тела... тела, которое уже через минуту лежало на земле, билось, как в падучей, а жизнь продолжала покидать его... Шут приблизился к умирающему и с силой вогнал свой клинок прямо в то место, которое пробил болт... пробив заодно кисти рук умирающего, пытавшегося закрыть отверстие. Повернул в ране и резко выдернул. Кровь выплеснулась широкой струей и остановилась. Бретонец умер.
– Ты подарил ему быструю смерть? – дрожащим голосом спросил Принц.
– Нет. Я сделал так, чтобы все подумали, будто это я убил его. Его должен был убить именно я. Я действительно вчера дал ему вино с сонным зельем. Мой король приказал мне убить этого бастарда, потому что Его Величеству не угодно такое оскорбление чести его семьи. А еще я сам захотел это сделать после разговора с вашей женой. Бретонцы не должны знать, что его убили вы, иначе они могут восстать. А вот смерть на дуэли, из-за ревности – это, по мнению рыцарей, вполне обыкновенно, и вас уже винить никто не стал бы. К тому же смерть от руки шута покрыла бы позором саму память об этом... славном воине!.. – При этих словах Шут криво усмехнулся. – Ваше Высочество, все должны думать, будто это я убил вашего капитана. На честной дуэли. Вы – свидетель.
– Я хочу... хочу, чтобы Изольда знала правду! – Принц с трудом выговорил эти слова, и просительно посмотрел на Шута. Тот ободряюще улыбнулся в ответ:
– У вас с Изольдой теперь всё будет хорошо. Но... хорошо, я расскажу ей правду. Сам.
– Да... Так будет лучше всего! – благодарно проговорил Принц. – А что... что будет с тобой? Дуэль или нет, король всё равно должен будет наказать тебя, чтобы мои бретонцы успокоились.
На этот раз Шут улыбнулся почти весело:
– О, мой король пообещал мне награду, о которой я просил его уже давно! За это деяние он прилюдно лишит меня своей милости и сошлет в монастырь... К тамплиерам! Я приму постриг и уйду из мира служить Господу нашему. Моя мечта!..
Принц улыбнулся мечте Шута. Улыбка получилась немного грустная – уже пять лет прошло с тех пор, как похоронили бастарда. Бретонцы свыклись с новым герцогом и даже стали проявлять к нему знаки почтения – особенно после того, как недавно его супруга забеременела. Герцог Бретонский порой тешился мыслию, что Господь велик и воистину всё в руце Его – сколько раз восходил бастард на ложе его супруги, но она ни разу не понесла от него. После смерти же капитана стражи... Куда-то вдруг исчез-испарился отшельник, что прописал Изольде паломничество в Иерусалим. Недуг супруги прошел, и вот – Господь наградил их!.. Король пожаловал брату новых привилегий, а теперь еще и назначил сенешалем, на место среднего брата... Принц подозревал, что кроме Изольды, еще один человек знает правду об убийстве бретонца... и знает от Шута. Этот человек – король. После того дня Его Величество стал проявлять к младшему брату гораздо больше уважения.
Шут принял постриг в монастыре Ордена Тамплиеров и вскоре покинул Францию. Говорят, он нынче в Иерусалиме... Скоро и ему, должнику бывшего шута, ныне монаха-тамплиера, Сиятельному Принцу и герцогу Бретонскому, предстоит отправиться туда, на Святую Землю. Король обещал Папе дать воинов – и он их даст. В поход отправятся и герцог Анжуйский, и граф де Монсоро, и даже старый Де Вилье собирается сбить ржавчину с доспехов и присоединиться к крестоносцам вместе со своими тремя сыновьями. А ведь он, кстати, дальний родственник Изольды и когда-то даже считался претендентом на герцогство Бретонское... Впрочем, после того как объявили о беременности герцогини Изольды, старик постоянно говорит, что Бретань нашла свою династию и его род должен или стяжать себе славу, доблесть и богатство на поле битвы, или же погибнуть, как то достойно потомков Роланда. То есть с непременным рогом в зубах, мечом в руке и на груде убиенных басков или, на худой конец, сарацин.
Пир продолжается. Средний брат, бывший сенешаль, молится в часовне, а затем пойдет к себе в покои. Вон уже и эта его единственная нынче любовь в сторону покоев Принца направилась. К герцогу Бретонскому подошла его жена.
– Изольда! – тихо выдохнул он ее имя. – Помнишь, пять лет назад?..
– Всё помню, мой господин! – нежно рассмеялась она и вдруг сразу сделалась грустной. – Не хватает только одного...
– Шута? – спросил Принц, и легкий укол ревности, смешавшись со сладкой болью (ГОЛЫЙ орган... Господи, прости мя, грешного!), растревожил успокоившиеся было мысли...
– Нет, мой возлюбленный господин и супруг. Не хватает только «Рондо для Изольды»...
Глава IV – АЛАМУТ
Орел смотрел на мальчика так, словно тот ему был должен. Может, и вправду – должен? Пришел тут, понимаешь, никто его сюда не звал, залез в гнездо и сидит. Почему убить орла
Он и учил соответственно – молча. Показывал один раз, потом смотрел сам – как усвоено. Если плохо – бил. Тоже молча. Но – больно!..
А, шайтан, как больно! Орел клюнул – резко, неожиданно – прямо в руку, ухватившуюся за острый выступ скалы рядом с гнездом. Хорошо, что Муаллим тренировал терпеть боль, но не выпускать из рук оружия... кстати – таким вот образом и тренировал... висели на скальном карнизе на высоте тридцати локтей над горной рекой... А Муаллим ходил, и палкой по пальцам... Сначала все падали... Теперь – никто не падает! Руки другими стали. Руки – наше оружие, как говорит Муаллим.
Рука, еще мгновение назад крепко обхватывавшая острый камень, теперь держала орла за горло. Неширокая детская ладошка, но на тонкую под густыми перьями птичью шею хватило. И даром что неширокая – стальные на деле, детские на вид пальцы давили с невероятной силой... птичьи глаза как-то смешно вылупились из глазниц, большой клюв открылся, язык неестественно прямой стрелкой вытянулся в струну... По руке стекала кровь – как раз там, где первый удар клювом выдрал кожу с плотью...
...По руке стекала кровь. Она стекала по всему телу караванбаши, голышом подвешенного на крюке под потолком пыточной. Палач иерусалимского короля, египтянин по прозванию Железный Копт, чуть ранее вскрыл жилы на икрах пытуемого. Вскрыл искусно, круговым надрезом поперек покрытых редким волосом смуглых ног, связанных у щиколоток, так, чтобы кровь равномерно стекала по всему жирному телу, висящему вниз головой... Палач протер ветошью кровь с губ караванбаши и спросил еще раз, мягко спросил, можно даже сказать – добрым голосом:
– На тебе найдено письмо, которое ты должен был передать человеку, известному как Джаллад-Джаани, Палач-Убийца, Первый среди убийц-гашишшинов, объявленных преступниками Его Величеством Королем Иерусалимским и находящимся в розыске приказом Магистра Тамплиеров, милорда Де Сабри... Где ты должен был встретиться с этим человеком?
Караванбаши в ответ в очередной раз замычал, а затем попытался извлечь какой-то звук, но кроме булькающего «г’аааагль... гааа...» из его горла ничего не выходило... И не могло выйти – язык ему сам же палач отрезал перед тем, как вскрыть вены на ногах... Глаза караванбаши бешено вращались, иногда задерживаясь на том, о ком вопрошал Железный Копт.
Джаллад-Джаани, суфий-убийца, стоял прямо напротив висящего вниз головой караванбаши, держал за руку маленького мальчика и, одобрительно улыбаясь, смотрел на работу своего ученика. Палач короля Иерусалима был из его первых воспитанников... Тогда он еще не строил Орлиное Гнездо, и учеников у него было мало... Этого же он учил еще в те времена, когда работал на египетского султана. Железный Копт приехал в Иерусалим из Каира, как раз тогда, когда умер султан. И сразу же нашел работу – сначала дознавальщиком у авантюриста и капитана солдат удачи по прозванию Сабельник, когда тот еще не принял монашеский постриг, затем, по его рекомендации, перешел на королевскую службу. Сейчас Де Сабри возглавлял Орден Тамплиеров. Его палач же был главным дознавальщиком короля Иерусалима. В его обязанности входило допытывать и узнавать важные для короля и государства сведения... такие, например, как выяснение местоположения опасного преступника, известного как Джаллад-Джаани... Его Учителя...
Караванбаши сделал глупость. Выпив шар’аба, злой воды из винограда, он похвалялся перед Джалладом, что сам наводит крестоносцев на деревни пустынных бедави и может привести к нему столько молодых мальчиков-рабов, сколько тот захочет... Встреча в духане заканчивалась для караванбаши самым приятственным образом – он получил за мальчика-сейда тяжелый золотой перстень с изумрудом, к тому же великий и страшный Джаллад-Джаани соизволил провести с ним целый вечер, угощая шар’абом и выслушивая о подвигах работорговца. И даже вызвался сам проводить его до караван-сарая, где тот остановился... В обществе такого человека можно было без страха идти в сколь угодно пьяном состоянии по самым злачным улицам любого города мира, считал караванбаши, и был по-своему прав... Дорога из духана в караван-сарай шла через темные, несмотря на полную луну, улочки предместий Иерусалима, и ночные бродяжки исчезали во мраке ночи при одном только виде высокой фигуры Джаллада, бережно ведшего под руку пьяного вдрызг караванбаши... Осмелевший донельзя, работорговец даже попытался заплетающимся языком читать громко вслух запретные, объявленные харам вирши поэта пустыни и эмира-бродяги Кей-Кобада, запнулся и, смеясь, заявил своему провожатому, что такой грязный, как у него, язык, следовало бы отрезать... «Обязательно», – мягко ответил Джаллад и повел караванбаши дальше. Мальчик шел совсем рядом и молчал. Потому что Муаллим – именно так велел этот новый и удивительный человек называть его – приказал делать две вещи. Быть рядом и молчать. Больше ничего. Да, самое важное! Когда мальчик-сейд спросил «Кто ты?» у того, кто купил его, тот с улыбкой ответил: «Я – твой отец и учитель! Теперь ты будешь звать меня Муаллим».
Шли почему-то очень долго. Мальчик помнил, где находился караван-сарай. Он был недалеко от западной городской стены. Караван-сарай для работорговцев, потому что по указу короля Иерусалима, в самом городе торговать людьми было запрещено. Муаллим же вел работорговца прямо в город... Вот и ворота прошли, причем охрана почему-то сделала вид, что не заметила ничего... Ничего не замечал и пьяный караванбаши... наверное потому, что Муаллим не забывал подавать ему кожаную флягу с
Отец и Учитель довел караванбаши до входа в приземистую башню, находившуюся уже в самом центре города, неподалеку от дворца короля. Здесь караванбаши, казалось, вдруг очнулся:
– «Б-башня... п-п-плача»? Ба-ба-башня Палача! Гы-ы-ы-ы... Тут тебя ищут! Да-а-авно! Даже меня спрашивали! Но я... цэ-цэ-цэ... – Караванбаши зацокал языком и замотал головой, словно отказываясь говорить тем, кто ищет Джаллада-Джаани, – ни-че-го не сказал! Ассала...
Караванбаши вдруг запнулся – маленькая дверца, ведущая в башню, открылась, и оттуда показался высокий, плотный человек, обнаженный по пояс. Его плечи туго обтягивали железные браслеты, казалось, готовые лопнуть под бугрящимися мышцами. Голова была брита наголо и тускло сверкала в свете полной иерусалимской луны. Человек поклонился Джалладу-Джаани:
– Мир тебе, Учитель!
– И тебе мир, Железный Копт. Этот в прошлый раз обо мне говорил?
Железный Копт – палач короля иерусалимского, внимательно всмотрелся в лицо онемевшего от ужаса караванщика и кивнул, приглашая внутрь:
– Этот. Проходите!
И как только они оказались внутри, без слов, резко повернулся и быстрым ударом кулака в челюсть лишил караванбаши сознания. Взял одной рукой со стола нож с крючкообразным навершием, другой рукой схватился за длинный нос караванбаши, слегка сжал ноздри работорговца и, как только тот открыл рот, чтобы глотнуть воздуха, подцепил крюком язык и потянул на себя... затем отпустил нос несчастного и резко ударил коленом под подбородок... Почти половина языка караванщика, откушенная им же самим, болталась на крючкообразном навершии ножа, который королевский палач бережно положил обратно на стол. Караванщик, пришедший было в сознание, вновь провалился в беспамятство. Железный Копт мягко подхватил его под мышки и потащил к большому деревянному креслу, похожему на трон. Усадил, привязал за запястья к подлокотникам, взял со стола деревянный зажим, которым прихватил ноздри несчастного работорговца, чтобы тот вновь открыл рот. Затем взял короткую, но толстую иглу, продел в нее нить из бараньего сухожилия... Другой рукой взял щипцы с шипами, схватил за обрубок языка и, как мог далеко, вытянув его, принялся зашивать. Иногда прерываясь, чтобы собрать кровь кусками ветоши, во множестве лежавшими вокруг. Работал палач быстро, споро, уверенно... Вскоре кровотечение во рту караванщика прекратилось, тем более что, закончив зашивать обрубок, палач обработал его тягучей, темно-золотистой смолой.
Учитель подошел к столу палача, с интересом посмотрел на миску с тягучим, янтарным веществом:
– Что-то новое?
– Смола ливанского кедра
– Ну, предположим, не сам, – укоризненно протянул Муаллим, – о свойствах смолы ливанского кедра писал еще Абу Сина в своем трактате, который я тебе и рекомендовал читать в Каире... Выучил?
– Наизусть, Учитель! – с поклоном ответил Железный Копт.
– Всё равно – хвалю. Использовать его в нашем Искусстве тебе пришло в голову первому. А вот за то, что грязно у тебя тут... – Муаллим обвел рукой пространство пыточной, – ... за это хвалить не буду! Здоровье пытуемых подвергается большой опасности в такой грязи... Раны могут в дальнейшем начать гноиться и стать причиной нежелательной смерти, что недопустимо для мастера дознания.
– Людей не хватает, Учитель! Один ведь я! – Палач виновато развел руками.
– Понимаю. Ну, раз уж ты сам начал нововведения придумывать, значит, созрел и ученика себе брать. – Муаллим ласково посмотрел на Железного Копта. Лысина крупного египтянина покрылась капельками пота, лицо приняло одновременно изумленное и счастливое выражение.
– Мне?! Уже... можно?.. Учитель!.. Сюда, ко мне... МОЕГО ученика!.. – Взгляд Железного Копта радостно заметался по его царству пыток, вдруг остановившись на мальчике-сейде, безучастно стоявшем рядом с Джалладом-Джаани, затем с надеждой переместился на Учителя. Тот строго ответил взглядом на взгляд, покачал головой:
– Этого я тебе не дам, не рассчитывай. Сейду палачом не быть, кровь не та, Аллаху не угодно будет. Его дорога – мой джихад. Себе ученика искать будешь сам! – и, словно упреждая вопрос, добавил: – Среди своих, христиан, не бери! Иерусалимские христиане слишком близки к заповедям пророка Исы, мир ему. Возьми иудейского ребенка...
Железный Копт покачал лысой головой:
– Иудеи своих детей не продают. А в ученики христианскому палачу не отдадут тем паче...
Учитель безразличным тоном бросил, осматривая инструменты на столе:
– Тогда... выкради!
Королевский палач продолжал качать головой:
– У них нельзя. За своих детей могут далеко пойти... Не стоит... А может, у туркменов ребенка купить?
– У кочевников? Хорошая мысль! Только не старше семи лет бери...
– Хорошо, Учитель! – Эти слова королевский палач говорил, уже подвешивая очнувшегося караванбаши на крюк. В руках крупного египтянина низкорослый, грузный караванщик смотрелся как кожаный мешок с пришитыми к нему, безвольно болтающимися конечностями. Подвесив работорговца вниз головой, палач срезал с него одежды, раздев догола, затем взял бадью с водой, стоявшую до этого в углу, и облил висящего. Караванбаши очнулся, замычал, задергался... Изо рта его потекла тонкая струйка крови... Палач спокойным и уверенным голосом сказал пытуемому:
– Будешь много дергаться – потеряешь кровь, умрешь. Будешь тихо себя вести – сохраню жизнь.
После этих слов Железный Копт взял в руки острый, сверкающий нож, которым стал делать круговые надрезы на икрах караванщика.
– Зачем? – с любопытством спросил Джаллад-Джаани.
– Я клятву давал. Должен провести полный допрос, чтобы потом на Книге мог поклясться, что долг исполнил...
Поделиться книгой: