Помоги проекту - поделись книгой:
В период современной европейской колонизации политическое развитие большинства этих стран с подавляющим мусульманским населением характеризовалось тремя важнейшими тенденциями. Первая: западные державы контролировали и использовали ресурсы этих стран, не слишком стремясь знакомить население с современными институтами гражданского общества, в том числе со светскими конституциями и различными формами электоральной демократии. Вторая: в большинстве этих стран сформировались местные национальные элиты, которые постепенно перехватывали власть у европейцев. Египет, Сирия, Ирак, Иордания и Алжир прошли путь от провинций в границах Халифата до колоний и, в итоге, до независимых государств. Крах Османского султаната и, как ни парадоксально, структурная модернизация, проведенная европейцами, способствовали созданию новых современных республик и конституционных монархий. Третьей тенденцией стало возникновение серьезного политического течения, которое можно рассматривать как «реакционное» в том смысле, что оно желало возрождения Халифата. Сторонники этого политического течения сегодня известны в мире как исламисты.
Действие европейских мандатов было направлено против Османского султаната. Исламские правители один за другим терпели поражения – в Северной Африке от Франции, в Египте, Судане и Индии – от Британии. Постепенно географические границы Халифата сократились до его последней твердыни – Стамбула. Но хотя границы «империи» в начале ХХ в. проходили по османской Анатолии и левантийским провинциям, высшие политические круги во всей умме (за исключением шиитской Персии) продолжали номинально придерживаться законности Халифата, сохраняемого турками. Несмотря на то что ваххабиты в Аравии и многие ханы, султаны и королевские династии мусульманского мира были не удовлетворены политическим правлением Османской империи, они никогда не ставили под сомнение идею мирового Халифата. Во время Первой мировой войны Центральные державыX уговорили своего союзника, турецкого султана, объявить джихад против «неверных» членов Антанты. Берлин надеялся, что призыв верховного халифа Стамбула к джихаду поднимет огромные мусульманские массы против франко-британского правления. Этой теологически обоснованной стратегии британцы противопоставили свою, во многом сходную стратегию, при посредничестве секретного агента Т.Э. Лоуренса, который пообещал вождю арабских националистов Шарифу Хусейну, что Британия признает его в качестве короля арабов. И хашимитский правитель Мекки объявил свой собственный джихад против турок. Это не была революция против Халифата, а, скорее, попытка вернуть его из рук турок в руки арабов. Вскоре Первая мировая война завершилась, османцы оказались в числе проигравших.
Первая полностью светская революция на руинах Османского султаната произошла в 1924 г. Во главе ее встал турецкий генерал Мустафа Кемаль, получивший прозвище Ататюрк. Он перешел «запретную черту» и ликвидировал султанат-халифат. Впервые с VII в. мусульманский лидер упразднил институт Khilafa. Кемаль Ататюрк действовал быстро, в авторитарной манере, без существенного сопротивления со стороны арабских и мусульманских держав. Его светская, почти антиклерикальная республика возникла в результате войны с греками, которых вытеснили из Смирны на побережье Эгейского моря, и с армянами, которых изгнали из их древней столицы г. Ван и с большинства исторических земель на территории Малой Азии. Одновременно Ататюрк вытеснил из страны британцев и французов. Пронационалистическая политика и территориальные приобретения обеспечили ему прощение за святотатство над Халифатом. Большинство турок были слишком заняты обустройством новых территорий, чтобы беспокоиться о судьбе «глобальной империи».
Правящие классы арабов в Сирии, Ливане, Ираке, странах Персидского залива и всего остального региона в это время тоже не сосредотачивали свое внимание на глобальной картине. Основными приоритетами мусульманских правящих классов на Индийском субконтиненте, в Южной Азии и Африке были деколонизация и демаркация новых границ.
Силы, огорченные распадом «империи», появились на политической сцене слишком поздно: ваххабиты в Аравии и «братья-мусульмане» в Египте набрали политический вес лишь к середине 1920-х гг. Высшие классы, финансовые и интеллектуальные элиты некогда универсального исламского Khilafa, даже находясь под колониальным и мандатным давлением, постепенно создавали свои собственные маленькие «халифаты» в границах новых государств. Элиты, абсолютные и конституционные монархии, диктаторы, авторитарные правители, – все молча свернули на путь, который лежал перед ними, и приступили к созданию общественных институтов, отнюдь не демократических, но способных адаптироваться к требованиям современного международного порядка. Они не заходили настолько далеко, чтобы объявить Халифат «устаревшим режимом». Для этого требовалась бы интеллектуальная и идеологическая революция против законов Khalifa и как следствие – глобальные реформы, признание того, что большинство их государств в какой-то исторический момент возникли в результате завоеваний и поэтому этническим меньшинствам необходимо вернуть их права. Все это неминуемо привело к признанию того, что основные законы Халифата, в первую очередь шариат, несовместимы с современной светской демократией. Адаптация к демократической политической культуре с очевидностью означала бы признание принципа сменяемости власти. Поскольку большинство элит региона не имели намерения создавать демократические государства после распада Халифата, ХХ век так и не стал временем политических революций в этой части нашей планеты.
Европейские мандаты положили конец геополитическому существованию Халифата, сформировали на ряде территорий современные государственные институты, но не смогли сформировать демократические общества. Исторические дебаты по поводу этой неудачи продолжаются, но на деле на этих территориях были сформированы три силы: новые властные элиты, наследницы прошлого режима, не желающие продвижения вперед, силы, стремящиеся к возвращению в прошлое, и силы, ориентированные на дальнейший прогресс. Со временем правящая элита и фундаменталисты одержали над реформаторами верх.
Расцвет всех идеологий: подготовка к Дню «Д»XI
Идеологии, которые оказали влияние на Средний Восток до конца ХХ столетия и далее, возникли в первые десятилетия прошлого века. Каждая из этих идеологий создавалась определенными элитами и претендовала на главенство на всем постосманском пространстве. Далее предлагается обзор основных идеологий, которые возникли почти одновременно.
1. Арабский национализм или al Qawmiya al Arabia
Это движение, известное также как «панарабизм», зародилось в умах светских и либеральных интеллектуалов в конце XIX столетия как реакция на слабость турецкого Халифата и вызовы ваххабитов-исламистов. Основатели этого движения заявили, что все арабоязычные народы региона принадлежат к одной нации, al Umma al Arabia (арабская нация).
Идеологи, провозгласившие «арабский» национализм, исторически были выходцами из христианских или прогрессивных мусульманских кругов. Они испытали влияние европейского национализма, в том числе немецкого и итальянского движений за объединение. Они хотели отказаться от идеи исламской религиозной власти и заменить ее светской идеей панарабской республики или конституционной монархии. По существу, «арабские националисты» предлагали сделку: исламский аспект Халифата останется во власти религиозных духовных лиц, а политический станет светским. Панарабисты рассчитывали поменять сущность правящих институтов, но не оболочку империи.
Идеологи панарабизма по-прежнему надеются восстановить «арабскую» умму от Атлантического океана до Персидского залива, отказывая в праве на существование внутри уммы другим, более мелким националистическим движениям, таким как египетское, ливанское, курдское или берберское. При этом арабский национализм утверждает, что персидский, турецкий, индостанский (особенно пакистанский) и индонезийский национализмы – его «двоюродные братья» в плане истории и религии. Арабские националисты ценят вклад ислама в формирование и распространение арабизма. Халифы были мусульманами, и до Аббасидов это были преимущественно арабские династии. Основная идея панарабистов – создание светского арабского «Халифата».
Не будучи исламистским по происхождению, панарабизм сохраняет ряд тоталитарных черт, унаследованных от предшествующего Халифата. Среди них – подавление этнических меньшинств, нетерпимость к идеям плюрализма, которые могут подорвать арабскую идентичность. Позже, после деколонизации, арабские националисты трансформировались в шовинистические элиты, в конце концов, скатившись на позиции откровенной ксенофобии. «Баас» в Сирии и Ираке, последователи Насера в Египте, доктрина Муаммара Каддафи и до некоторой степени те, кто способствовал возникновению Организации Освобождения Палестины (ООП), отбросили либерализм первых панарабистов-интеллектуалов и заменили его экстремальными формами национализма.
Арабский национализм середины ХХ в. превратился в силу, на которой лежит ответственность за массовые убийства меньшинств, подавление свобод и приведение к власти военных хунт, подавлявших демократию в регионе. Панарабизм раскололся на консервативное, прогрессивное и даже марксистское направления, но все они – авторитарные. Все ждали крушения турецкого правления, чтобы восстановить власть арабов9.
2. Исламский фундаментализм
В период Халифата, в том числе и османского, исламизм как идеология был государственной доктриной. Следовательно, движения, призывающие к «восстановлению» Халифата, не имели смысла, пока он существовал. Однако многие ультраджихадистские идеологи, такие как Мохаммед Абдель Вахаб в Аравии в XVIII в. и Хасан аль-Банна в Египте в начале XX в., выступали с нападками на Стамбул за излишний либерализм. Они резко критиковали турецких султанов за отступление от путей основателей Халифата, по-арабски – al salaf al salih (отсюда и возник термин «салафит»).
Во времена исламской империи салафиты были крайне правым крылом Халифата, теми, кто отвергал реформы, выступал против новых толкований Корана, боролся с любыми попытками модернизации общества. Они ратовали за строгое исполнение законов шариата, жестко противостояли всему, что исходило от Запада с его революциями и конституционными реформами. Любопытно, но современные исламисты, подхватившие идеологию древних салафитов, в Халифате были бы самым экстремистским крылом. Они унаследовали идеологию Ибн Таймийи, средневекового ученого, который предупреждал, что отклонение от строгих представлений салафа (основателей Халифата VII в.) приведет к падению Халифата и исламской уммы10.
Прежние исламисты активно сопротивлялись естественной эволюции мусульманского мира в сторону наук, объективного знания, освобождения женщин, толерантности и открытости внешнему миру. Это движение получило название Man’al Ijtihaad (блокирование юриспруденции). Даже в рамках исламского Халифата они придали силу закона своему сопротивлению прогрессу и свободе. Более глубокий исторический анализ дает право характеризовать их как клерикальных, так и политических противников любых изменений, которые могут бросить вызов правящим элитам. Так же как и панарабисты, исламисты ждали крушения слабого Османского султаната, но для того, чтобы восстановить мир исламского Халифата, и ради этого были готовы к возобновлению джихада и Fatah11.
3. Национальные и этнические движения
Крушение «империи» открыло множеству национальных, этнических, религиозных групп и других сообществ возможности самоопределения и повышения статуса на своих исконных территориях. Все – от крупнейших до самых малочисленных народов, которые становились субъектами завоеваний (Fatah) арабских (начиная с VII в.) и османских (с XV в.) династий, – поднялись на борьбу за их обретение. Одни преуспели в этом, но большинство – нет. Некоторые создали подлинно демократические политические институты, но подавляющему большинству национальных и этнических групп повезло значительно меньше. Рассмотрим вначале три наиболее крупные этнонациональные группы.
В ХХ в. арабы получили государственность в двадцати одной независимой стране – нынешних членах Лиги арабских государств. Часть арабского населения из-за изменения территориальных границ оказалась за их пределами. Жители анклава Антиохия в Северной Сирии были присоединены к современной Турции; арабское население в районе г. Ахваз на восточном побережье Персидского залива – к Ирану. Арабы Палестины, бывшей подмандатной территории Британии, не имевшие возможности присоединиться к Трансиордании, из-за арабо-израильского конфликта не смогли образовать свое государство, хотя ООН и признала за ними такое право. Но 96 % всех арабов стали гражданами независимых государств, раскинувшихся от Марокко до Омана.
Турки, как мы отмечали ранее, сформировали свое государство в Малой Азии и на части Балкан, окружающих Стамбул. Турецкая республика возникла в результате двух этнических конфликтов: вытеснения греков из Смирны на Эгейском море, и армян из их исконных земель в Малой Азии. Другой тюркоязычный народ образовал государство Азербайджан, но при этом значительная часть азербайджанцев, проживавших на южных территориях, оказалась в Иране. Небольшая турецкая община осталась в Киркуке в Ираке.
Третьей национальной группой, которой пришлось перегруппировываться после падения Халифата, стали персы, которые после нескольких лет арабского колониализма смогли в XVI в. восстановить Древнюю Персию под новым названием Иран. Шииты по вероисповеданию, персы являются этническим большинством в своей стране, где имеются также небольшие вкрапления этнических меньшинств.
Итак, три крупнейшие национальные и этнические группы сумели продвинуться на пути к независимости, вернуть все или почти все свои исконные земли. Арабы, турки и персы перегруппировались. Но как обстояло дело у других этносов?
Евреи, на долгие века выключенные из активной жизни региона, поскольку были ограничены статусом Dhimmis (по закону шариата – граждане второго сорта), ставшие жертвами разгула антисемитизма в Европе, в XIX в. рьяно ухватились за идею национального возрождения. Они сформировали этнонациональное движение, объявив своей целью возвращение в Палестину, на «историческую родину». В этом смысле политический сионизм был в определенном смысле национальным восстанием евреев против Халифата, который запрещал появление самостоятельных неисламских территориальных образований в пределах своих границ.
Существовали также и мусульманские этнонациональные группы, которые испытывали притеснения со стороны других, более крупных мусульманских групп. Берберы в Алжире, Марокко и других частях Северной Африки; курды в Ираке, Сирии, Турции и персидском Иране; чернокожие африканцы в Судане, находящемся под арабским правлением; африканцы в Мавритании и Сахеле, противостоящие арабам-берберам на севере региона. И последнее, но не менее значимое: христианские этнонациональные группы, которые существовали в своих регионах еще до арабского исламского завоевания – копты в Египте, ассирийцы в Ираке, арамейцы в Сирии, Ливане и другие, рассеянные по всему региону. В Иране и Ираке проживали и прочие небольшие религиозные группы, такие как бахаисты, зейдиты и зороастрийцы.
Находясь под властью арабского и османского Халифатов, национальные меньшинства переживали взлеты и падения в своих попытках обрести свободу от «империи»12. Все эти меньшинства стремились к отделению, независимости или автономии, организовывали свои собственные националистические движения. Оказываясь на одной территории, они зачастую конкурировали между собой, как, например, курды и ассирийцы в Ираке или марониты и друзы в Ливане. Но основные сражения за государственность происходили между ними и титульными нациями.
Первыми из Халифата на Балканах вырвались европейцы. Сербы, хорваты, румыны, болгары и греки обрели государственность в конце XIX в. Североафриканские арабы и берберы вышли из зоны влияния Турции, но попали под власть европейцев. Копты, берберы и африканцы оказались под властью арабов. По сути, сложился некий «слоеный пирог». Сходные сценарии развернулись после 1919 г. в Леванте: в Ираке и Сирии курды, арамейцы и прочие христиане оказались в самом низу национальной пирамиды, посередине – арабы-мусульмане, наверху – британцы и французы. В Палестине, находившейся под мандатом Британии, еврейское население спешно создавало этнические анклавы, в то время как палестинские арабы отрицали за новоприбывшим этническим сообществом любое право на государственность. Ожидая окончательной деколонизации, эти группы вступили в конфронтацию. Исключением стал лишь Ливан, где марониты и другие ливанские христиане поднялись до уровня граждан «первого сорта» наряду с арабами-мусульманами.
Короче, все обитатели бывшей Османской империи, объединенные в группы по национальному, этническому или религиозному признаку, пережидали европейскую колонизацию, действие мандатов и пребывали в предчувствии грядущих перемен. Арабские националисты лелеяли планы панарабизма. Турки рассчитывали на укрепление республики «только для турок». Персы – на дальнейшее возрождение Ирана и сохранение своих границ. Евреи и арабы в Палестине – на создание собственных государств. Берберы и копты – на обретение автономии. Африканцы – на создание самостоятельных территориально-политических образований. В Ливане христианская интеллигенция продвигала идею «плюралистического средиземноморского Ливана», а исламский истеблишмент готовился к «новой арабизации» страны.
4. Группы активных борцов за демократию и права человека
Либеральные и демократические силы были разбросаны по всему региону, приспосабливались к различным этнонационалистическим требованиям и не всегда были удовлетворены своими «поисками идей» в области прав человека. Регион был слишком перенасыщен идеями, идеологиями, борьбой за идентичность, наследственными конфликтами, чтобы реформаторы и гуманисты могли возглавить какое-либо из движений. Исламисты, панарабисты, этнонационалисты, сепаратисты и им подобные были настроены слишком шовинистически, чтобы оставить хоть какое-то политическое поле либералам и демократам. Лидеры таких крупных национальных движений, как арабское, турецкое и персидское, опасались, что демократизация может ослабить националистические завоевания последних лет и позволит различным сепаратистам отхватить куски «национальных» территорий.
Интересно, что политические лидеры меньшинств зачастую тоже действовали в авторитарной манере, бездоказательно заявляя: «Время для «демократических дискуссий» еще не настало, необходимо сосредоточиться на борьбе за «права» отдельных групп». Движения за демократию и права человека, рассеянные по всему региону, не могли объединиться для транснациональных действий. Среди всех сил, стремившихся во всеоружии встретить постколониальный день «Д», демократические силы, включая женщин, студентов, рабочих, творческую интеллигенцию, были слабейшими и наименее подготовленными. В авангарде находились уже сформировавшиеся элиты: наследники провинций бывшего Халифата, региональных и локальных династий и другие представители высшего класса, кооптированные во власть колониальными администрациями. В большинстве случаев они были теми же самыми властными группами, которые правили городами во времена Халифата и султаната, и зачастую основными партнерами европейских администраций. Интересно, что те же самые силы порой возглавляли антизападные восстания. Вторыми на новой политической арене были недавно образовавшиеся идеологические группировки – исламисты, панарабисты, а также военные хунты. Третьими – лидеры сепаратистских общин, прочно укоренившиеся в своих этнонациональных группах, также отнюдь не демократичные. И в последних рядах стояли немногие борцы за демократию и права человека.
В некоторых случаях политики, представлявшие меньшинства, имели либеральное воспитание и даже оставались либералами, но только до тех пор, пока, как в Ливане, кризисы не выталкивали их на обочину политических процессов. В других случаях, например в Турции и Иордании, правящие классы принимали некоторые элементы западных многопартийных систем. «Ишув» в Израиле оказался во многом уникальным, сумев после ухода британцев внедрить принципы плюралистической либеральной демократии в стране, объединяющей два национальных сообщества – евреев и арабов.
Сторонники либеральной демократии и светской революции находились в меньшинстве, к тому же в самом низу социальной лестницы. С концом эпохи европейского присутствия в регионе им грозило дальнейшее угнетение. Британцы и французы вводили на подмандатных территориях представительные институты – парламенты, конституционные суды и органы правосудия, выстраивали бюрократический аппарат, развивали светское общественное образование. Все это получало признание у этнических меньшинств, либералов, но высшие слои общества, националисты и исламисты видели в европейцах не только чужеродную власть, от которой нужно избавиться, но и проводников опасных идей, у которых не было иного будущего, кроме отмены.
Скрытая правда периода колониального правления заключается в том, что местные элиты, позиционируемые Европой как альтернативная власть, зачастую были гораздо большими угнетателями и жесткими врагами демократических институтов. Поэтому в десятилетия, последовавшие за деколонизацией, новые «хозяева земли» настойчиво перекладывали ответственность за несчастья на «империалистов» и бывшие колониальные власти, искусно маскируя собственную роль в подавлении свобод в своих обществах.
Деколонизация и поражение демократии
В большинстве регионов мира отмена колониальных режимов послужила сигналом к началу движения в сторону демократии или, по крайней мере, содействовала первым шагам в этом направлении. На Ближнем и Среднем Востоке так было не везде. Некоторые страны совершили резкий поворот к многопартийным системам и плюрализму, другие скатились назад, к абсолютизму.
Между Турцией и Саудовской Аравией, Ливаном и Ираном, Иорданией и Сирией огромные различия. Турция и Ливан, к примеру, больше других продвинулись в области прав женщин, политической оппозиции. Но главенствующая политическая культура в регионе сводится к активному сопротивлению продвижению гражданских обществ в сторону норм, принятых в свободном мире.
Первая характерная черта этой политической культуры – всеобщее мнение о том, что региональные дела превыше внутренних свобод. В арабском мире это «арабизм» (al Uruba), синоним транснациональной этнической идентичности, которую необходимо одновременно и защищать, и насаждать. Сторонники арабизма заявляли, что нет более высокой цели, и каждый, кто попытается подорвать его изнутри, – предатель. Региональная политическая культура постепенно, но твердо перешагнула государственные границы, на ее защите стоит Лига арабских государств и арабские лидеры вне зависимости от конкретных политических систем, принятых в их странах. Это объясняет, почему при почти единодушном одобрении со стороны всех арабских государств и панарабской элиты на протяжении десятилетий продолжается жестокое угнетение курдов, берберов, южных суданцев, африканцев Дарфура, ливанских арамейцев-христиан и всех остальных неарабских этносов.
Вторая черта – убеждение, что весь регион, а также намного большие территории Азии, Африки и часть Европы образуют так называемый исламский мир (Aalam Islamee). Он рассматривается как политический, культурный, религиозный и экономический блок, который необходимо оборонять и укреплять. Другая, более тревожащая идея была выдвинута в идеологизированной форме: это «исламские земли» (Aradee Islamiya), соответственно, им нельзя придать никакую иную идентичность. На постколониальном Ближнем и Среднем Востоке больше нет места «неисламским» землям, странам и отечествам. Коптам в Египте, ассирийцам в Ираке, христианам в Ливане, анимистам и африканцам-христианам в Судане, населению БиафрыXII отказано в любых надеждах на самоопределение. И наоборот, все «исламские земли», оказавшиеся под суверенитетом немусульманских наций-государств, должны получить независимость. В их число входят Эритрея, Кашмир, Северный Кипр, СеутаXIII и МелильяXIV, Южные Филиппины и оккупированные Израилем палестинские территории.
Третья общая черта – всеобщее негативное отношение к так называемой западной демократии. За исключением Ливана, Турции, Израиля и в некоторой степени Иордании, элиты всех остальных стран резко критикуют то, что они называют «демократией в западном стиле». Суть претензий сводится к тому, что конституции, отражающие европейские либерально-демократические ценности, не свойственны этому региону и, следовательно, не отвечают его «идентичности». Реальный смысл этой идеи заключается в следующем: западная плюралистическая система представляет собой угрозу современной прочно обосновавшейся элите Среднего Востока. Во всем арабском мире и в меньшей степени в мусульманской Южной Азии как консервативные, так и прогрессивные элиты – по различным причинам – резко выступают против «импорта» «западных» государственных институтов, которые допускают политическую кончину этих элит в результате всеобщих выборов.
Но и в тех государствах региона, которые отличают относительно развитые демократические системы государственных институтов, успехи в одном сегменте уравновешиваются неудачами в других. Самый яркий пример – Израиль, чья в целом развитая демократическая система соседствует с «поражением в правах» этнических арабов. В Турции все граждане пользуются правом на голосование, правом собраний, но нет права на самоопределение, например для курдов. В Ливане люди всех национальностей могут голосовать за партии по своему выбору, но посты в правительстве распределяются в рамках договоренностей между религиозными общинами.
После того как колониальные державы покинули регион, народы Среднего Востока постепенно и по-разному перешли под власть арабского или исламского империализма, а в большинстве случаев – арабского авторитаризма. Давайте рассмотрим основные неудачи, которые потерпело движение к свободе, демократии и признанию этнических и религиозных меньшинств в регионе на протяжении ХХ столетия.
1. В начале 1920-х гг. ваххабиты захватили власть в Аравии и на основе идей салафизмаXV сформировали абсолютную монархию. Немусульманские религии оказались под запретом, мусульмане-шииты подверглись опале, основные права женщин были ограничены, а базовые политические свободы аннулированы. В стране законодательно запрещено существование политических партий.
2. В Египте после ухода британцев в 1954 г. в результате военного переворота была свергнута конституционная монархия и установлена диктатура во главе с панарабистским лидером Гамалем Абдель Насером. Политические свободы граждан были урезаны, права коптского меньшинства сведены к нулю.
3. В Ливии после ухода итальянцев и британцев 1970 г. в результате военного переворота была свергнута конституционная монархия. Муаммар Каддафи объявил себя лидером революции и с тех пор вырос до «исламского арабского» лидера целого региона. Политические свободы были серьезно урезаны.
4. В Сирии слабая многопартийная демократия, возникшая после ухода французов в 1945 г., была ликвидирована в результате серии военных переворотов. В начале 1960-х гг. к власти пришла партия Арабского социалистического возрождения («Баас»). После нескольких внутрипартийных дворцовых переворотов в 1970 г. к власти пришел Хафез Асад.
5. В Ираке после ухода британцев в результате заговора офицеров-панарабистов в 1958 г. был убит король. Партия Арабского социалистического возрождения («Баас») установила в 1960-х гг. однопартийную диктатуру, в 1979 г. власть узурпировал Саддам Хусейн, один из самых кровавых диктаторов. С тех пор курды, шииты и либерально настроенные сунниты пребывали в опале.
6. В Иране после ослабления влияния Британии и России в 1950-е гг. ХХ в. монархический авторитарный режим пережил свержение МоссадыкаXVI, но не пережил революцию, которую возглавил аятолла Рухолла Хомейни. В 1979 г. он сверг шаха Резу Пехлеви и основал репрессивную исламистскую «республику».
7. В Алжире после многих лет яростной борьбы против французского колониализма Фронт национального освобождения в 1962 г. добился независимости страны, но лишь для того, чтобы установить однопартийный режим, который ликвидировал политические свободы и лишил прав берберов-кабилов.
8. Ливан, получив в 1943 г. независимость от Франции, сформировал самую успешную в арабском мире мультирелигиозную демократию, однако внутренние и внешние силы подорвали его слабую политическую систему. Панарабисты региона, равно как и их сторонники в бывшей «Швейцарии Среднего Востока», опасались распространения «модели» этой небольшой страны на весь регион и спровоцировали кровавую гражданскую войну, в результате которой большинство гражданских прав были упразднены.
9. В 1954 г., когда британцы покинули Судан, арабская элита Севера отвергла призыв африканского населения Юга к созданию федерации и возможности самоопределения. На протяжении десятилетий здесь бушевала жестокая гражданская война, в ходе которой погибло более миллиона человек, преимущественно на юге. Практиковались этнические чистки.
На всей территории Ближнего и Среднего Востока, от Марокко и Мавритании до Персидского залива и Афганистана, дела шли не намного лучше. ХХ век так и не принес в этот регион ни мира, ни демократии, ни свободы.
Глава 2
1990-е: «темное время» диссиденства
К концу ХХ столетия, за девять месяцев до того, как Бен Ладен нанес удар в самое сердце Запада, на Ближнем и Среднем Востоке все еще процветали жесточайшие формы тирании, геноцид, кровавые бойни, этнические чистки, рабство, казни, пытки, политические тюрьмы. Более миллиона человек были арестованы по политическим мотивам – это сопоставимо со всем населением сектора Газа. В Судане и Мавритании около 750 тысяч африканцев находились в рабстве. В Ливане, на палестинских территориях и на Кипре продолжалась военная оккупацияXVII. Этнические меньшинства в алжирской Кабилии, на юге Судана, на курдских территориях Ирака, Турции и Ирана, в районе Ахваза противостояли государственным военным машинам.
Через одиннадцать лет после завершения «холодной войны» тирания в регионе ничуть не ослабила свою хватку. Режимы только укрепляли свои политические механизмы, радикальные идеологии получали все более широкое распространение и проникали все глубже и глубже. Запад явно расстался с надеждой на демократическую солидарность между народами этого региона. К последнему десятилетию ХХ в. отступление американцев и европейцев от политики продвижения свобод и борьбы за права человека на Среднем Востоке стало очевидным, особенно в сравнении с заинтересованностью Запада в поддержке диссидентства, плюрализма мнений и прав человека в этом же регионе в период «холодной войны».
Во многих реалиях 1990-х гг. можно разглядеть предпосылки будущей войны с опирающимся на идею джихада терроризмом, в которую с 2001 г. оказались втянутыми США, другие страны Запада, Россия, ИндияXVIII, умеренные арабские и мусульманские правительства. Непосредственно после атак 11 сентября и позже, после ударов террористов в Мадриде, Лондоне, Беслане, Мумбаи и других городах за пределами Среднего Востока, многие наблюдатели и ученые усмотрели связь между состоянием гражданских обществ в странах региона и подъемом сил джихада.
Вопреки предположениям некоторых экспертов, прямой причинно-следственной связи между социально-экономическими условиями жизни и терроризмом не существуетXIX. Скорее, есть связь между отсутствием демократической культуры в обществе и подъемом радикальных идеологий, особенно – воинствующих исламистских доктрин. Неизбежный вывод из этого следующий: все террористические акции джихадистов проистекают из идеологий, которые отрицают плюрализм в обществе и демократию. Официальный мотив насилия – идеологический. «Аль-Каида», «Талибан», «Джемаа Исламия», «Хезболла», «Пасдаран», «Хамас», группа «Абу Сайяф» – все радикальные группировки в различных районах мира недвусмысленно выступают за создание режимов, опирающихся исключительно на тоталитарную силу.
Подъем и успехи террора начала XXI в. непосредственно связаны с экспансией радикальных идеологий. А рост этих идеологий обратно пропорционален несостоятельности демократической культуры в гражданских обществах.
Четыре главных вопроса
Для понимания того, почему Средний Восток после «холодной войны» оказался в арьергарде, когда все международное сообщество пошло вперед, почему в регионе сейчас открылось «окно новых возможностей» и может ли оно снова захлопнуться, нужно ответить на четыре принципиальных, основополагающих вопроса.
1. Каким образом, несмотря на окончание «холодной войны», антидемократические силы выиграли сражение на Ближнем и Среднем Востоке, и как им удается в течение десятилетий удерживать народы этого региона в рамках жесткой авторитарной власти?
2. Почему Запад отказался от намерений принести народам региона свободу и демократию, но продолжает помогать другим?
3. Почему демократические ценности воспринимаются в арабском и мусульманском мире иначе, чем в других регионах?
4. Почему Запад не слышит голоса диссидентов со Среднего Востока?
Конец «холодной войны» и Средний Восток
Подавление Советским Союзом демократического восстания в Будапеште в 1956 г. продемонстрировало важную реалию: народы, угнетенные тоталитарными режимами, способны восстать, когда их терпению приходит конец. Пример, поданный венграми, дал основания предположить, что и в гражданских обществах панарабистских и других исламистских режимов Среднего Востока со временем назреет взрыв. «Пражская весна» 1968 г., забастовки польских рабочих в 1980 г. пробили новые бреши в этой стене. Если «Солидарность» оказалась возможна на берегах Балтики, так почему бы этому не повториться на берегах Средиземного моря? Александр Солженицын, Вацлав Гавел и другие показали, что личности в состоянии бросить вызов тоталитаризму, что идеи могут быть сильнее тайной полиции. То, что происходило в советском блоке на протяжении 1980-х гг., зародило надежду в умах и сердцах диссидентов и реформаторов на Среднем Востоке.
Однако стоит заметить: хотя Советский Союз и был намного мощнее, чем все диктаторские режимы арабского и мусульманского мира вместе взятые, способность деспотических режимов Ближнего и Среднего Востока к отражению демократических волн, приходящих сюда из Европы, оказалась чрезвычайно сильна. Сила тирании в мусульманском мире коренится в доктрине Халифата и имеет гораздо большее влияние на всю политическую культуру. Кроме того, наследие Халифата, эксплуатируемое доминирующими элитами региона, насчитывает тринадцать веков, что не идет ни в какое сравнение с шестьюдесятью годами коммунистического господства.
Несмотря на мощные забастовки на верфях Гданьска и демонстрации по всей Европе, на «поющую» революцию в Эстонии, «бархатную» революцию в Праге и, наконец, на падение Берлинской стены, трудно было представить, что сходные процессы могут начаться в Леванте. Режимы, как они это уже делали ранее, просто отправили бы танки давить демонстрантов. В Сирии Асад сравнял с землей город Хаму, где в 1982 г. радикально настроенные сунниты подняли восстание. В Ираке Саддам устроил газовую атаку на курдов в городе Халабдже. В Судане вооруженные формирования режима обращали в рабство чернокожее население юга страны. В Иране были убиты тысячи политических противников. В Алжире берберов окружали танками. Большинство региональных режимов, увидев, как развиваются события в Восточной Европе, не проявили ни малейшей склонности к реформам. На Среднем Востоке, скорее, происходило совершенно противоположное: по мере того как Советский Союз клонился к закату, наследники Халифата все выше поднимали головы.
Стремление режимов подавить демократию
В период «холодной войны» ваххабиты, хомейнисты, баасисты, панарабисты и прочие деспоты ощущали себя своего рода «третьим блоком», наряду с НАТО и Варшавским договором; в их руках находился и мировой «нефтяной вентиль», и «крышка», под которой кипели демократические чаянья их собственных народов. Запад был слишком поглощен конфронтацией с СССР, чтобы рисковать из-за проведения «демократизирующей» политики в этом регионе, а СССР вообще не заботила проблема политических прав и свобод на Среднем Востоке.
Между коммунистическими и радикальными ультранационалистическими режимами есть нечто общее: и те и другие недемократичны. Пока Вашингтон и Москва были заняты друг другом, «султаны» региона и будущие лидеры из среды исламистов могли заниматься укреплением своих режимов, используя в качестве «цемента» идеи панарабизма, панисламизма и тему вечного противостояния с «сионизмом». Пока две сверхдержавы боролись между собой на мировой арене, у диктаторских режимов в Багдаде, Дамаске, Триполи и Тегеране, равно как и у прочих авторитарных региональных режимов, оказались развязаны руки для подавления малейших признаков борьбы за политические права и свободы в своих странах.
Так называемая исламская альтернатива светскому панарабизму также воспользовалась периодом «холодной войны» для дальнейшего проникновения в мусульманские общества. Поскольку режимы подавляли любую деятельность в области свобод и прав человека, исламисты – при поддержке нефтяных баронов Саудовской Аравии и других стран Персидского залива, а позже и Судана с Ираном – заняли вакантное место в региональной политике.
Распространение диссидентства, продолжающиеся волнения в Центральной и Восточной Европе заставили правящие элиты Среднего Востока нервничать. «Социалистические» режимы Сирии, Ирака, Ливии больше всего беспокоило ослабление их советских союзников, исламистские режимы Ирана и Судана, ваххабиты и «братья-мусульмане» с настороженностью следили за подъемом демократии на соседнем континенте. Все это вынуждало диктаторов Среднего Востока срочно принимать превентивные меры. В 1987 г., после семи лет кровопролитных боев, Иран и Ирак согласились прекратить войну, после чего всю освободившуюся энергию направили на борьбу с внутренней оппозицией. Хомейнисты набросились на этнические меньшинства и покончили со светским и либеральным диссидентством внутри страны. Саддам Хусейн также завершил подавление своих национальных меньшинств, кульминацией чего стала газовая атака на северных курдов в 1988 г. и дальнейшее преследование шиитов на юге страны. Хафез Асад предпринял кампанию против мусульман-оппонентов в Ливане в тех зонах, которые к тому времени уже оккупировал, и начал уничтожать последние свободные христианские анклавы в Восточном Бейруте. Атаки предпринимались в Алжире против берберов и в Судане против населения юга. Одновременно с этим исламисты-джихадисты ускорили свое проникновение в арабские общества, занялись подготовкой к перехвату власти в Афганистане и мусульманских республиках, тогда еще остававшихся в составе СССР.
1989 г. имел символическое значение для всех авторитарных режимов Среднего Востока, как светских, так и исламистских. По всей Восточной Европе однопартийные системы рушились одна за другой, как костяшки домино. Людские массы, вырвавшиеся на свободу после десятилетий угнетения, буквально сминали коммунистические партии. Сирийские бомбы рвались в ходе яростной войны против свободных зон в Ливане, а восточные немцы, поляки, чехи, венгры, румыны, болгары выходили на улицы своих городов.
Осенью 1989 г. рухнула Берлинская стена, сигнализируя всему миру, и в том числе постхалифатскому Среднему Востоку, что народ, если возьмет дело в свои руки, способен довести его до конца. Багдад и Хартум наблюдали за тем, как прибалтийские республики покидают Советский Союз, и тряслись при мысли, что курды и африканцы на юге Судана могут сделать то же самое. Советские войска покидали Восточную Европу, и Хафез Асад опасался, что со временем и Ливан потребует того же самого.
Возможно, самым впечатляющим событием, которое посеяло шок и ужас в сердцах всех диктаторов Восточного и Южного Средиземноморья, стали арест и казнь румынского правителя Николае Чаушеску и его жены Елены 25 декабря того же года. Это произошло после кровавого подавления демонстрации в городе Тимишоара. В этом последнем трагическом эпизоде десятилетия диктаторы Среднего Востока, которые не раз устраивали свои «тимишоары» в Сирии, Иране, Ираке, Судане и других странах, увидели призрак будущего, которого они никак не желали допустить. Правители Среднего Востока хорошо понимали риски своего бизнеса: перевороты, убийства, смены режимов происходили в их регионе неоднократно, но не в результате демократических революций, или по крайней мере пока1.
Резкая смена власти – привычное явление для этого региона, но она всегда заканчивалась возвышением новых авторитарных элит, но не усилением власти народа или освобождением меньшинств. Революции в Восточной Европе послали тревожный сигнал региональным лидерам арабского мира. Смысл был очевиден: если это произошло с СССР, то же самое может произойти и с баасистами, ваххабитами, хомейнистами, прочими авторитарными правителями Ближнего и Среднего Востока. В этот момент режимы Среднего Востока поняли: события 1989 г. служат дурным примером для гражданских обществ их стран.
Последующие два года оказались решающими. Тоталитарные силы арабского мира устроили ад на своей земле, чтобы удержать власть еще на десятилетие, после чего смертельно опасная демократия получила новый шанс грозно заявить о себе.
Реакция региона на крушение советской системы
1990-й год дал два существенных указания на то, как поведут себя радикалы, особенно баасисты, после развала СССР. 2 августа 1990 г. танковые дивизии Саддама вторглись в Кувейт с целью превратить его в семнадцатую провинцию Ирака. На самом деле это был ход (в череде ряда других), который позволил багдадской элите нанести упреждающий удар и не позволить курдам, шиитам, настроенным антисаддамовски суннитам поднять восстания, которые могли быть поддержаны внешними силами. Лишившись поддержки СССР, иракские баасисты почувствовали, что у Запада может появиться желание оказать помощь внутрииракской оппозиции.
Это может показаться неправдоподобным, но вторжение Саддама было переворотом, который имел далеко идущие последствия. Целью Хусейна была консолидация власти путем приобретения дополнительных нефтяных ресурсов, чтобы внешние силы не посмели тронуть «республику страха»1. Просчет же Саддама объясняется событиями в Восточной Европе. Иракская элита опасалась восстания в Курдистане. Поэтому Хусейн решил направить свои войска против соседа.
13 октября того же года Хафез Асад ввел танки в Восточный Бейрут, последний свободный анклав Ливана. Умный как никакой другой лидер арабского мира, диктатор Дамаска рассчитал все почти идеально. Наблюдая закат своего советского союзника, он понял, что когда начнется полный развал, те, кого он подавлял не одно десятилетие в Сирии и соседнем Ливане, могут выступить против него.
После окончания «холодной войны» Асад и ряд других правителей опасались, что Запад может выступить против диктатур Среднего Востока. Полностью разыграв карту «угрозы, которая исходит от Саддама», президент Сирии в сентябре пообещал Государственному секретарю США Джеймсу Бейкеру, что присоединится к коалиции против Хусейна, если, среди всего прочего, Соединенные Штаты дадут Асаду карт-бланш в Ливане и позволят ему подавить последний очаг сопротивления. Под влиянием нефтяного лобби, заинтересованного в скорейшем восстановлении Кувейта, Вашингтон согласился принести маленькую Страну кедров в жертву на алтарь глобальных интересов. Сирийские баасисты праздновали две победы одновременно: с одной стороны, им удалось ослабить режим Саддама, с другой – они получили возможность покончить с потенциальным освободительным движением в Ливане. 13 октября 1990 г. сирийские дивизии смяли уступающую им в численности ливанскую армию и захватили президентский дворец, здание министерства обороны, другие правительственные учреждения. На последующие пятнадцать лет Ливан оказался под диктатом своего соседа. Для тех, кто верил в демократию и плюрализм, свобода казалась потерянной2.
В августе 1991 г. просоветские режимы региона увидели последний лучик еще не до конца утраченной надежды. Саддам поспешил поздравить «красный Кремль» с отменой перестройки. Муаммар Каддафи выразил такое же удовлетворение. В Дамаске более осторожный Асад предпочел выждать несколько дней. Диктаторы, которые рассчитывали на советские поставки оружия и запчастей, торжествовали по всему региону. В Хартуме элита Башира тоже смогла вздохнуть с облегчением.
Но радость была недолгой. Заговор провалился, Горбачев вернулся к власти, путчисты оказались в тюрьме. Самый тревожный момент средневосточные диктаторы пережили, когда Борис Ельцин поднялся на танк и призвал армию и народ последовать за ним и свергнуть коммунистическую диктатуру. Тегеран, Багдад, Дамаск и Хартум увидели в этой сцене еще более зловещий смысл. Ельцин был членом коммунистической партии, но выступил против нее. А что если члены правящих партий Среднего Востока последуют его примеру? Ответ на этот вопрос отчасти прозвучал в 2005 г. в Сирии, когда некоторые высокопоставленные функционеры партии «Баас» бежали из страны, и в июне 2009 г. в Иране, где бывшие государственные лидеры во время тегеранских волнений выступили против Ахмадинежада.
В августе 1990 г. региональные режимы, наконец, осознали, что «холодная война» действительно закончилась, а советского «большого брата» не стало. Пришлось принимать срочные меры, чтобы воспрепятствовать любым попыткам своих гражданских обществ продвинуться по пути изменений, реформ и освобождения.
Борьба за подавление свободы
Может показаться невероятным, но в то самое десятилетие, когда в Европе и на большей части Азии рухнул «железный занавес», на Ближнем и Среднем Востоке он наоборот возник – вокруг гражданских обществ. Контраст между событиями в Восточной Европе и событиями в арабском и некоторых частях исламского мира поразителен.
После образования переходных демократий в европейских странах другие авторитарные правительства стали испытывать давление как изнутри, так и со стороны международного сообщества. Выступления западных официальных кругов и разговоры в ООН на тему антидемократических режимов и подавления свобод становились все громче. Международные конференции и законопроекты по вопросу прав женщин и меньшинств только подтверждали эту тенденцию. Однако на Ближнем и Среднем Востоке этот прорыв в будущее зафиксирован не был. Огромная часть планеты словно провалилась в черную дыру, множество стран оказались вне процесса развития демократии и соблюдения прав человека.
В Ираке Саддам Хусейн направил войска для подавления шиитского восстания на юге страны. Тысячи людей были убиты, их тела свалены в общие могилы. Тирания партии «Баас» в этой стране против собственного народа превратилась в одну из самых жестоких в мире. В Судане Национальный исламский фронт Хасана Тураби и исламистский режим полковника Омара Башира развернули масштабные этнические чистки в отношении чернокожего населения юга. Количество убитых африканцев исчислялось сотнями тысяч. Кроме того, южные провинции наводнили вооруженные формирования «Дифа Шааби», которые сеяли хаос и забирали тысячи людей в рабство. В Алжире стали объектом преследований берберы-кабилы, салафиты-исламисты творили злодеяния против остального гражданского общества. В Египте копты-христиане подвергались нападениям со стороны членов организации «Джемаа Исламия», но правительство оставалось глухо к их мольбам. В Ливане сирийские оккупанты подавляли гражданские свободы, тысячи диссидентов были брошены в тюрьмы или депортированы. В Иране, Сирии, Ливии реформаторов и оппозиционеров арестовывали, сажали в тюрьмы и казнили. В Афганистане «Талибан» установил настоящее царство террора.
По всему региону ликвидировались демократические права и основные свободы. Подъем фундаментализма и эскалация деспотизма создали из региона одну из величайших тюрем в истории человечества. В то время как вся остальная планета постепенно продвигалась в сторону расширения свобод или, по крайней мере, сохраняла статус-кво, Ближний и Средний Восток скатывался к жесточайшей тирании. Еще более усугубляло ситуацию то, что Запад, в отличие от своей политики в отношении стран бывшего советского блока, Латинской Америки и Азии, отказывался здесь поддерживать выступления в защиту прав и свобод.
Лоботомия Запада
В 1990-х гг., читая в американских и других западных газетах заголовки типа «Ближневосточный кризис» или «Ближневосточный конфликт», можно было с уверенностью сказать, что речь в материалах пойдет об арабо-израильском конфликте, преимущественно о разногласиях между Израилем и Палестиной. О страданиях сотен миллионов людей в других частях региона и отсутствии у них элементарных прав и свобод на Западе не сообщалось. Американской и европейской публике было отказано в праве на информацию о попрании прав человека в целом регионе, протянувшемся от Атлантики до Индийского океана.
Неведение западного общества о том, что происходит в арабском мире, нельзя объяснить отсутствием интереса, как утверждают некоторые. Скорее, многие вопросы, связанные с демократией и свободами на Ближнем и Среднем Востоке, в западных академических, информационных и внешнеполитических кругах «убивали» сознательно. В период «холодной войны» и в 1990-е гг. американские и европейские студенты, неправительственные организации, законодатели, творческая интеллигенция, равно как и большинство граждан, с огромным интересом следили за событиями, связанными с советскими диссидентами, демократическими активистами из Латинской Америки, повстанцами в Южно-Африканской Республике и многим другим. Порывшись на полках книжных магазинов и библиотек в США, можно было найти множество книг о героях и борьбе против тирании по всему миру – только не на Среднем Востоке. Множество художественных фильмов было снято о восстаниях и сопротивлении – от популярного Рэмбо, который вместе с моджахеддинами в Афганистане воевал против Советов, до драм, разыгравшихся в бывшей Югославии, и антидиктаторских фильмов о Латинской Америке. Но до сих пор не существует ни одного фильма, посвященного борьбе за свободу против диктаторских режимов на Среднем Востоке. Голливуд, главный культурный воспитатель американского и всего западного общества, за десять лет, прошедших после развала Советов, даже не прикоснулся к этой темеXX.
Бросалось в глаза полное отсутствие сообщений о диссидентстве и сопротивлении авторитарным режимам на Среднем Востоке в западных средствах массовой информации. В то время как каждый инцидент на Западном берегу реки Иордан или в секторе Газа широко освещался в сетях кабельного вещания и газетах, о геноциде, имевшем место в Судане, в новостях почти не сообщалось. Газовую атаку на курдов в иракском городе Халабдже в конце 1980-х гг. почти не расследовали. Сирийское вторжение в Ливан и продолжающаяся оккупация представлялись как «стабилизация» ситуации. О студенческих протестах в Иране едва упоминалось. Публицистические статьи диссидентов почти никогда не появлялись ни в
Нельзя не упомянуть один случай, имевший отношение к проблеме рабов в Судане. Доктор Чарльз Джейкобс, основатель находящейся в Бостоне Американской группы против рабства, выступал за освобождение южносуданских рабов. Он утверждал, что его статьи и выступления, «хотя и насквозь либеральные», систематически отвергались так называемой большой прессой мейнстрима. Кит Родерик, генеральный секретарь Коалиции за защиту прав человека в исламском мире, повторял то же самое: «С начала 1990-х гг. мы несколько раз пытались пригласить национальные СМИ на встречи, где давали показания жертвы преследований, коптские, суданские, ливанские, ассирийские, арабские диссиденты, а позже – и беженцы из Дарфура, но все тщетно. Ни одна телекомпания не появилась, ни один репортер из главных газет не написал ни строчки. Мы поднимали вопросы о наиболее тяжких со времен Холокоста преступлениях против человеческого достоинства. Но все это исчезало словно в черной дыре». Родерик добавляет: «Смешно, но единственной телекомпанией, которая появилась и настаивала на съемке, оказалось официальное государственное телевидение Исламской республики Иран».
Иранцев, конечно, интересовало не освещение встречи, они фиксировали ее участников, в особенности иранского происхождения. Как утверждали лидеры этнических групп, борцы за права человека, писатели, Запад систематически бойкотировал обращения диссидентов. О ливанском сопротивлении сирийской оккупации редко упоминалось в американских и европейских источниках. Том Харб, который был секретарем неправительственной Всемирной организации ливанцев, проживающих за рубежом, в 1998 г. задавался вопросом: «Критики израильской оккупации Палестины и представители оппозиции из Бирмы или Гаити получили бы час времени на C-SPANXXI, у них брали бы интервью на Национальном общественном радио, а критики сирийской оккупации Ливана и сирийские реформаторы никогда не получают такой возможности. Почему?»
«Табу», наложенное СМИ на обсуждение диссидентства на Среднем Востоке, распространяется не только на неправительственные организации или беженцев из этого региона, но даже и на общественных деятелей, включая законодателей. При Буше-старшем и Клинтоне исполнительная власть США практически не касалась этой темы. На множестве слушаний и брифингов лидеры Конгресса задавали официальным представителям Госдепартамента вопросы о ситуации с преследованиями меньшинств. Традиционным ответом были слова «ситуация отслеживается». Конгрессмен от штата Виргиния Франк Вольф потребовал конкретного объяснения, почему Соединенные Штаты не поднимают вопрос о религиозном преследовании коптов-христиан в Египте, на что высокопоставленный представитель Госдепартамента ответил, что американскому правительству следует подождать улучшения ситуации с гражданскими правами для всех египтян, а не фокусировать внимание на одной конкретной группе. На самом деле, исполнительная власть США достигла консенсуса по вопросу о том, что применительно к арабскому миру проблемы меньшинств и базовые проблемы демократии затрагивать не следует.
Даже смелые правоведы, которые в середине 1990-х гг. все-таки пробивали стену молчания и проводили слушания и брифинги по поводу лишенного голоса населения стран региона, не привлекали к себе внимания СМИ.
Поделиться книгой: