Помоги проекту - поделись книгой:
В результате революций, завоеваний и прочих социальных катаклизмов ничто не усложняется — все рушится. Происходит стремительный откат назад, от которого бедствуют и те, кто этот самый крах приближал и всячески расшатывал основы. Но затем, вот хитрость, случается Возрождение — и Италия снова становится центром мира, только уже в новом качестве: пусть ненадолго, на два века, — она делается столицей мирового искусства, духовным центром невероятной силы. И культура эта уже христианская — пожалуй, мир не знал более убедительного свидетельства о Боге, чем «Сикстинская мадонна» Рафаэля.
Что это сулит непосредственно России? У нас в СССР были свои христиане и свои внутренние варвары; после перестройки христианство оказалось перехвачено такими людьми, что Господь не приведи (в том числе властью), а диссиденты, напротив, были загнаны в катакомбы поглубже, чем при Брежневе. Варвары, желавшие, как уже было сказано, хлеба и зрелищ, джинсов и жвачки, и в продвинутых случаях — «Аббы», принялись пировать на руинах империи. По всей вероятности, лет сто их пир должен продлиться — после чего культура берет неизбежный реванш, и очень жаль, что до этого внутреннего возрождения большинство из нас имеет все шансы не дожить. Но надо стараться — история ведь ускоряется. Будут у нас и свои Рафаэли, и свои да Винчи, возрождающие римский разум, римский блеск и мощь, но без римского зверства и безумной экспансии: должна же свобода когда-нибудь повернуться к нам и своим человеческим лицом. Нечто подобное, кстати, случилось в Латинской Америке — империя инков, которую только ленивый после Шафаревича не сравнивал с нашим СССР, тоже рухнула под напором внутренних конфликтов и внешних вторжений (в функции варвара выступал Кортес, который по инкским понятиям как раз и был полноценным вандалом, даром что белый и прогрессивный). Я вовсе не стал бы повторять вслед за Бродским, что «все-таки лучше сифилис, лучше жерла единорогов Кортеса, чем эта жертва». Это, во-первых, для кого как — для местного населения уж точно не лучше, а во-вторых, окончательных побед не бывает. В Латинской Америке настал свой реванш и свое Возрождение — говорю прежде всего о литературном взрыве XX века: Маркес, Борхес, Рульфо, Льоса, Неруда, да мало ли; и, пожалуй, на наш будущий ренессанс это похоже больше всего.
Так что Италия — весьма вдохновляющий пример, если нам суждено (а нам суждено) повторить ее путь.
Что касается личных впечатлений, то я ведь не большой любитель ездить обычными туристическими маршрутами. Мне больше нравятся глухие места со странными или смешными названиями, загадочные истории, джунгли и прочая экзотика. Из облюбованных иностранцами городов Италии полюбил я неистребимой любовью только Венецию — за ее вечное умирание, за соседство тухлых каналов и свежего, постоянно ощущаемого моря, за напоминание о том, что только в упадке — могучем, тщательно поддерживаемом, роскошном — и есть истинная красота и величие духа, а созидание всегда подозрительно. Именно таким желал бы я видеть Петербург после того, как из него в Москву переедут все друзья и знакомые Кролика, — и сам я, может быть, тогда сбегу именно туда.
Кто делает погоду?
В: Кто делает погоду?
О: Гастарбайтеры.
Я знаю тайну, и вы сейчас тоже ее узнаете. Некоторые интересуются. почему это лето — по крайней мере первые два месяца — было такое жутко жаркое. Версии были самые экзотические. Сосед, с которым мы помогаем друг другу чинить наши «Жигули», рассказал, что если зима была холодная, то лето обязано быть жарким, потому что иначе разбалансируется среднегодовая температура. Видимо, у них там на небесах отчетностью занимается специальный отдел. Другие утверждают, что глобальное потепление вступило в решающую фазу. Все это чушь. На самом деле это все гастарбайтеры.
Гастарбайтеры — единственные, кому сейчас хорошо. То есть совсем хорошо им не бывает никогда — жизнь у них не такая, чтобы расслабляться, — но они единственные в такую погоду, кто сохраняет работоспособность и не кидается на встречных. Это их естественная среда — сорок в тени. Им даже ностальгически приятно. Один таджик, который на соседской даче что-то роет, в нашем дачном магазине постоянно мне улыбается и подмигивает, и предлагает у нас тоже что-нибудь вырыть. Иногда он сочувственно спрашивает кого-нибудь особенно взопревшего: «Жарко, да?» Конечно, жарко. А ему не жарко, ему все остальное время холодно.
И тут я догадываюсь о том, что между человеком и природой существуют весьма тонкие связи. Первыми об этом догадались древние китайцы, на чей опыт так любит ссылаться серьезноуважаемая мною Юлия Латынина. Там, в Китае, говорили: если правитель хорош, то и стихийных бедствий не бывает. В обратную связь я не верю, потому что, как правило, сначала устанавливается правильный правитель — и только потом прекращаются стихийные бедствия. Так вот: человек наделен способностями, которые не вполне ясны ему самому. Он оптимизирует среду. И если для большинства оптимальна среда, при которой температура воздуха не опускается ниже +35, можете не сомневаться, так оно и будет. А для кого у нас оптимальна такая среда?
Я не собираюсь разжигать межнациональную рознь. Я просто хочу напомнить о простых вещах, призвать, что ли, одуматься: товарищи дорогие, вы что же, серьезно думали, что если все за вас будут делать гастарбайтеры, то природа не станет подлаживаться под них? Посмотрите на уровень и, главное, характер отечественной культуры: вы не замечаете тотальной азиатчины, которая тут воцарилась? Под азиатчиной я не имею в виду ничего дурного — это просто жанр такой. Помните индийский кинематограф? А китайский? Там в жанровый канон входит сочетание слезливой мелодрамы с дракой, причем переход от слез в драку и наоборот не занимает обычно и трех секунд. Основной конфликт — столкновение плохих богатых с хорошими бедными. А теперь прошерстите с этой точки зрения все современные российские сериалы, — «читатель, вдумайся в эту басню, и тебе станет не по себе». Думаю, полупровал фильма «Чужая» связан именное этим диссонансом: нельзя по-европейски — и даже по-догмовски — снимать совершенно азиатское кино про любовь, кровь и прочую морковь. Там ведь все ощущение достоверности и новизны происходит от лексики (весьма плоской) и бегающей камеры, а литературе-то до рубля девять гривен не хватает. Роковая красотка ссорит между собой ужасных гангстеров, соблазняя самого молоденького, — это чистый Болливуд, а в Европе и «Три мушкетера» с этим сюжетным ходом уже в момент появления казались детской прозой. Ну так и нечего делать вид, что вы европейцы, — снимайте честное индийское кино с танцами.
А власть? Кто скажет мне, что сегодня у нас не азиатская система власти, — тот ничего не знает либо о нашей текущей реальности, либо об азиатской системе. К нам заехало страшное количество азербайджанцев, туркменов, киргизов — и в нашей государственности сегодня заметнее всего не азиатская жестокость, положим (жестокость там вообще имела место скорей во времена Чингисхана), а именно азиатский культ внешних приличий при полном игнорировании реальности; сочетание дикого богатства и дикой же нищеты; абсурдность как основа государственного стиля. И я не знаю, в чем больше абсурда — в литературном творчестве Шарафа Рашидова или Владислава Суркова, в книге «Рухнама» покойного Туркменбаши или в современной программе «Время». Сравниваю, попятно, не уровень глупости — он в каждой системе индивидуален, — а сам характер происходящего, его заведомую смехотворность, которую нельзя скрыть ни оттого, кто смотрит, ни от того, кто снимает. Азиатская государственность никак не зависит от подданных, она где-то далеко, она вроде погоды — и в этом смысле у нас действительно полная и окончательная Азия, без каких-либо перспектив. Точней, перспективы были. Но тогда у нас не было столько гастарбайтеров.
Заметьте, я говорю все это отнюдь не для того, чтобы унизить гастарбайтеров или раззадорить скинхедов. Более того — подозреваю, что скинхеды в массе своей тоже гастарбайтеры. Станет сегодня кто из коренного населения напрягаться, хотя бы ради драки? Напротив, я уверен, что если сегодня в России хоть что-нибудь и работает, то исключительно благодаря трудящимся Востока. Думаю, скоро они будут вести программы на государственном телевидении, потому что дома для всех этих ведущих возводят они, убираются в них они же и участки обрабатывают обратно они. А стало быть, ведущие в конце концов решат, что и основные профессиональные обязанности можно перевалить на гостей. Гастарбайтеры будут защищать рубежи Отечества, преподавать в школах неродной русский и неродную литературу, продавать, чинить, а впоследствии и водить машины. Да и детей делать, знаете, нам уже как-то лень. Конечно, я не рассчитываю этим текстом вот так прямо и разбудить нацию — сегодня ее можно разбудить только в одном смысле, то есть спровоцировать массовую драку. Работать все равно никто не хочет, да и драться, честно говоря, лень. Мне просто кажется, что хватит уже роптать. Если вы завезли к себе Азию и препоручили ей все главные дела, к которым сами стали уже категорически не способны, — не удивляйтесь, что у вас азиатская власть, азиатское искусство и сорок градусов в тени.
Просто примите это как свое будущее и приготовьтесь к пятидесяти в тени же. Потому что в Китае бывает и жарче.
В чем ошибся Кремль?
В: В чем ошибся Кремль?
О: Не на тех поставил.
Но и эта ошибка сама по себе достойна социологического анализа. Можно даже сказать, что они открыли закон, которому я, будь моя воля, присвоил бы имя Натана Дубовицкого, если бы желал увековечить какое-нибудь из его имен. По мне, лучшим памятником ему будет забвение, поэтому остановимся на нейтральном названии вроде закона о бесполезности идиотизма.
Им казалось — и, кажется, у них были на то некие основания, — что чем граждане умней, тем они опасней; что если отупить большую часть населения, можно не ожидать социальных катаклизмов и распоряжаться этой частью как скотами. Это оказалось грубейшей ошибкой, поскольку как раз у интеллектуалов хорошо развиты тормоза, сдерживающие центры и прочая рефлексия. Идиотизм выглядит полезным, нет слов, но тут-то и гнездится главная обманка: где умный двадцать раз подумает, посоветуется, спросит судьбу, в конце концов, — там идиот начинает действовать, поскольку расстояние от убогой мысли до радикального жеста у него чрезвычайно коротко. Это, собственно, и есть отличительная черта идиота.
Им казалось — поскольку все они застали позднесоветскую власть, — что если интеллектуальный потенциал общества возрастет, все будут читать самиздат и в конце концов обрушат систему. Они ведь по духу (а частью и по роду занятий) пиарщики и верят только пиару, а пиар у интеллигенции поставлен отлично. Интеллигенты почти всех умудрились убедить в том, что это они, о Господи, обрушили систему своим самиздатом, хотя если бы не М.С.Горбачев и не жажда аккуратного переоформления партийной собственности, владевшая умами молодых воспитанников Андропова, они и поныне читали бы свой самиздат в интернете, а империя зла стояла бы в прежнем виде (как, собственно, стоит и сейчас — потому что нет в мире гадости, которую не поддержала бы Россия, и глупости, которой бы она не сделала). Ни Сахаров, ни Солженицын не обрушивали СССР. Он рухнул под собственной тяжестью, в результате чрезвычайно неуклюжего маневра своих недальновидных вождей — после чего в нем истребилось все хорошее, включая интеллигенцию, накрытую обломками, а все отвратительное возвелось в квадрат и ничуть не потеряло в жизнеспособности.
Так вот, нынешние идеологические вожди России — то есть того же СССР, с трубой пониже и дымом пожиже — искренне полагают, что чем глубже стагнация, тем стабильней ситуация; чем тупей народ, тем он благонадежней. Почему они так думают — понять легко: они ведь, судя по прозе все того же Дубовицкого и манерам его друзей-нашистов, ужасно любят себя. Это касается всех работников кремлевского пула, включая относительно либеральных медведевцев и предельно авторитарных силовиков: они различаются исключительно риторикой, а психофизиология там стабильна. А человеку, как правило, свойственно подсознательно уравнивать с собой своего врага: мы незаметно перенимаем его черты (вот уж они и прозу пишут) и мысленно наделяем его своими. Им кажется, что интеллигенция, как они, цинична, подкуплена, корыстна, грозна и могущественна. Им совершенно невдомек, что интеллигенты — самые безопасные люди в стране, хотя бы потому, что не ладят с прагматикой. Если кого и следует бояться — так это гопников; но на гопников они как раз опираются. Им нравится поощрять скинхедов, использовать маленьких корыстных хунвейбинят для слежки за идейными противниками, позировать на фоне байкеров — иными словами, среди всех российских субкультур они ставят на примитивнейшие и вдобавок самодовольнейшие. Им кажется, что это надежные, простые ребята. А интеллигенцию надо извести как класс, поэтому оглупление народа должно сделаться лозунгом момента.
И вот тут они колоссально просчитались, поскольку любой хитрец кончает тем, что ухитряется перехитрить себя. Они поставили на тех, кто взбунтуется первым; на тех, кто предаст при первых признаках перемен. А интеллигент — очень плохой, слабый враг, зато чрезвычайно надежный союзник: ведь у него есть принципы, правила. Он не сразу предает. Он умеет держать слово. Он больше боится собственной совести, чем внешнего воздействия. Если бы Хрущев не поссорился с интеллигенцией в 1963 году, его не сумели бы снять в 1964 году — или по крайней мере не сняли бы с такой оскорбительной легкостью. Тот, кто выморил интеллигенцию и расплодил в стране неуемное гопничество, от этого гопничества и погибнет — поскольку гопники не умеют терпеть лишения во имя высших целей. Те, кто воспитан программами Андрея Малахова, — не опора режима, а первейшие его враги. Поскольку с ними не только нельзя ничего модернизировать, но и крайне проблематично пережить даже жару. В жару у них рвет башню, и они начинают мочить инородцев либо бузить на улицах.
Я редко смотрю телевизор, поскольку слишком хорошо понимаю его главную задачу: он нужен только для того, чтобы на его фоне хоть какая-то часть населения могла уважать себя. Облучение с экрана идет прямое и недвусмысленное: будь, будь идиотом. Побалуй себя. Побалуй свои ресницы, свои ножки. Одень себя. покорми себя, вставь себе прокладку. Позволь себе. Ты этого достоин. Им казалось, что, воспитывая деградантов, они обеспечивают себе вечное правление. Но воспитали они лишь армию предателей — поскольку совесть зависит от интеллекта напрямую. Скажу больше: совесть является одной из функций интеллекта. Преданность безмозглых — опасный миф: предан только тот, кто понимает, за что он борется и рискует. У дурака бывают лишь корыстные мотивации, а они как раз лопаются первыми.
Они проиграли. За ними нет ни одного приличного человека. И когда в их колею попадется хоть самый мелкий камень вроде кратковременного обвала сырьевых цен — толпы воспитанных ими идиотов, умеющих только жрать и в рифму, кинутся громить их Рублевку. Нас, правда, тоже. Но у нас будет хотя бы то утешение, что на наших глазах сработает важный социологический закон. Мы, в отличие от них, можем это понять. А понимать — одна из главных радостей, доступных людям.
Кого бояться?
В: Кого бояться?
О: Святых.
Когда вы это читаете, тема уже не так горяча (а может, вдвое горячей — тут не угадаешь), однако когда я пишу, симптомы постпожарной болезни еще очень наглядны. И главным из этих симптомов, увы, мне представляется почти неизлечимое самодовольство той части общества, которая успела поучаствовать в тушениях пожаров и помощи погорельцам, спасибо большое, но впала после этого в недозволительное и смешное упоение собственной святостью.
У нас такое происходит с подвижниками регулярно. Иной раз намекнешь им, что надо бы как-то, собственно, скромней пиарить результаты своей деятельности, — но они тебе в ответ: мы привлекаем единомышленников! Как еще найти деньги и новых волонтеров, если не рассказывать о наших благих делах, не фотографировать их и не выкладывать фотографии в сеть! Конечно, можно длить спор и дальше, утверждая, что привлеченные таким образом сотрудники крайне ненадежны, то есть их хватает на одну-две акции; что все эти формы публичной благотворительности паллиативны, а решать проблемы можно только при помощи масштабного коллективного усилия, которое в наших условиях может быть только государственным… но слова «государство» при наших благодетелях лучше вообще не произносить. Особенно после пожаров. Потому что пожары они тушить готовы, нет слов, но только при условии, что государство в их деятельности участвовать не будет вообще. Им брезгливо. И вот это, простите, уже катастрофа. Потому что, если ты на одном поле с государством не присядешь — это плохо, конечно, но поправимо: в результате присаживания на поле не производится ничего особенно ценного. А вот если ты на одном поле с государством не хочешь тушить пожар — это значит только, что в какой-то момент ты погоришь вместе с государством. А на пепелище поселятся такие силы, которые, впрочем, всегда селятся на пепелищах: в обычное время их не видно.
Я не говорю здесь о письме искусствоведа Баскаковой к министру МЧС Шойгу: письмо это широко обсуждалось и перепечатывалось, и стилистически оно настолько слабо, что и воздействие его довольно узко, специфично. Восторженное признание «на мне наконец застегнулись шортики, купленные 3 года назад» несколько выпадает из стилистики гражданственного обличения, но в том и беда нашей антигосударственной риторики, что осуществляется она в основном с позиций консюмеризма. А консюмеризм плохо сочетается с гражданственностью. Если же говорить совсем серьезно, нашим антигосударственникам трудно понять, что их частные вспомоществования не отменяют необходимости все того же государства. И отталкивать государство априори — оно воровское, оно несвободное, оно кровавое, — означает возвеличить себя в ущерб все тем же больным или престарелым: личность никогда не заменит системы, а создать систему в одиночку она не в состоянии. Разве что секту.
Государство, впрочем, играет на опережение, падая так низко, что принимать от него помощь становится в самом деле стремно. Вот портал er.ru пытается получить у Елизаветы Глинки (более известной пол пиком Доктор Лиза) комментарий на тему помощи погорельцам и предложить уже свою помощь. Портал «Единой России», как и сама эта партия, явно не принадлежит к числу привлекательных союзников и своей помощью в самом деле может скомпрометировать любое начинание. Однако вместо того, чтобы сразу отказаться от комментариев и сотрудничества, Елизавета Глинка выкладывает запрос в своем «Живом Журнале» и просит единомышленников дать ей совет. Единомышленники, само собой, дружно кричат: долой их, противных! Данный поступок кажется мне не слишком осмысленным и скорее спекулятивным, поскольку дает г-же Глинке лишнюю возможность услышать в свой адрес «Вы святая!», против чего она, кажется, не возражает (но всяком случае, я не встречал попыток пресечь таковое титулование с ее стороны). Но после этого портал er.ru делает такое, что Глинка в самом деле оказывается вне зоны критики: нельзя критиковать человека, которого совершенно неприличным образом травит партия власти. На портале появляется омерзительная фотожаба, а параллельно ЕР-овпы опрашивают десяток публичных лиц, и те с готовностью говорят, что Глинка занимается благотворительностью по политическим соображениям, под покровом С.Миронова, а С.Миронов занят только пиаром вредоносной «Справедливой России». В общем, это не просто свинство — это еще и тупость, и что самое главное — это окончательно переводит Е.Глинку в разряд святых. Если только ради этого вся акция и задумывалась — тогда, конечно, получилось креативненько.
Между тем я далеко не убежден, что А.Баскакова или Е.Глинка кажутся мне достаточно убедительной альтернативой властям. Что до единомышленников и сетевых поклонников Е.Глинки, я опять-таки не убежден, что эти люди толерантнее российских государственников. Но не успеваю я внятно изложить эти соображения, как мне звонят из газеты Moscow News и говорят дословно следующее: «Осенью прошлого года вы полемизировали с Доктором Лизой. Отзывались о ней довольно резко. Не могли бы вы для нас прокомментировать ее деятельность?»
Что может ответить на это любой оппонент Е.Глинки в сложившейся ситуации? Только сказать, что любой человек, травимый «Единой Россией», априори получает всю мою душевную поддержку, а все наши разногласия снимаются автоматически. Очень прошу вас, милая девушка, хорошенько это запомнить.
В результате мы получаем классическую русскую ситуацию: оппоненты власти далеко не радужны, но сама власть такова, что критиковать ее противников попросту нельзя. И когда эти противники победят — а не победить они не могут, потому что вертикаль шатается и обречена рухнуть сама, — мы получим чрезвычайно сомнительную альтернативу, но спасти нас от нее, похоже, некому. В пожарах сгорели последние связи между народом и властью: отныне, чего бы ни показывали рейтинги, они отдельно. И это скорее хорошо — но хорошо ровно до тех пор, пока фанаты «Единой России» не сменились стройными рядами самодеятельных святых.
У кого власть?
В: У кого власть?
О: У паспортисток.
Тут оказалось, что мы с матерью не вступили в права наследования. Бабушка умерла 12 лет назад, дед ее пережил на год, теперь оказывается, что надо оформлять наследование квартиры. Хотя приватизирована она в равных долях, и прописаны мы там все вместе с того момента, как построен этот дом; и платим мы за эту квартиру все это время; и никаких других претендентов на нее нет. Но надо что-то оформлять, пришла бумага, иначе квартира не считается нашей собственностью.
Еду сначала один к единственному юристу, который занимается этой проблемой и располагается в офисе у черта на рогах. Весь наш гигантский район обслуживается нотариальной конторой, загнанной на самую далекую окраину в полушаге от МКАДа. Высиживаю двухчасовую очередь, теряю половину рабочего дня, узнаю, что вообще не имею права заниматься этой проблемой без доверенности и должен привезти мать. Назначают день. Везу. В результате двухчасовой очереди мать теряет половину уже собственного рабочего дня — да, ничего не поделаешь, она работает. Злорадные мрази, услышав однажды мой рассказ об этом на «Эхе Москвы», забросали меня комментариями: хорош сын, отказывающийся содержать мать! Им невдомек, что не всем нравится жить на чужом содержании. Есть люди, предпочитающие работать, пока могут. Теряем, стало быть, по рабочему дню и узнаем, что должны поехать по пяти адресам. В ДЭЗ — забрать выписки из домовой книги о том, что жили все вместе. Но вот же, у нас есть эти выписки! «А они у вас неправильные, устаревшей формы. И вот смотрите: вам надо отдельные на каждого умершего. Отдельно — что после смерти вашей матери вы проживали в квартире с отцом и сыном, отдельно — что после смерти вашего отца проживали с сыном». Не понимаем смысла, но киваем. Потом надо ехать в БТИ и получать там план квартиры. Тоже высидев очередь и тоже у черта на рогах. Сразу не дают, надо заказывать, хорошо, если будет готово через две недели. Справки из БТИ с прилагающимся чертежом квартиры тоже надо на каждого родителя. Потом надо поехать в архив, опять-таки на рогах, и взять справку о том, что дело о наследовании не открывалось: вам так сразу ее не дадут, только по нашему запросу, сейчас мы вам напечатаем наш запрос и его проверим.
Едем в ДЭЗ. ДЭЗ закрыт и работает, как все учреждения такого рода, по прихотливому графику: сегодня до двух, завтра с двух. Очередь в ДЭЗ идет побыстрей, чем раньше, потому что компьютеризация, но задачи, которые приходится выполнять компьютеру, так же бессмысленны, как и те, над которыми седели и толстели прежние советские паспортистки… Короче, излагать все это можно либо слогом Зощенко, либо бесконечными предложениями Петрушевской, в последнем случае добавляя какие-нибудь невыносимые физиологизмы вроде того, что в результате всех этих очередей у меня началась рвота и открылась диарея: но я же не ради литературной стилизации все это пишу. Я действительно хочу понять: зачем?!
Вот мы все говорим, что боремся с бюрократией. Но нотариус у черта на рогах, и паспортистки из ДЭЗа, и сотрудники БТИ живут, кормятся и занимаются своей совершенно бессмысленной работой только для имитации закона и порядка, и делают это за счет налогоплательщика, и разговаривают со всеми приходящими в таком тоне, как будто мы все перед ними с рождения виноваты. Так разговаривают еще районные врачи: что же вы так все запустили! Но врачей я понять могу, им приходится иметь дело с непонятливыми, по десять раз переспрашивающими старцами, у которых вообще нет другого занятия, кроме как переспрашивать. А нотариус какое право имеет смотреть на нас, как на вшей, и отшивать любого, кто просунется в дверь, чтобы задать элементарный вопрос? На меня она крысится особо: она меня уже домыслила по Станиславскому. Ей кажется, что я телеведущий, я привык, что меня узнают и стараются не слишком мурыжить в очередях, так вот же она мне докажет, что я такой же, как все, и она через слово говорит с торжеством: «А вы как же думали? Что вы особенный?» Я не думал этого никогда, хотя мне всегда старались это внушить, доказать, что всем можно, а мне нельзя. Но сейчас я уже умный и на третьем повторении с ласковой улыбкой говорю: «А в таком тоне со мной разговаривать, пожалуйста, не надо. Я ведь ни в чем перед вами не виноват. Правда?» И делаю большие круглые глаза. Я это умею. Это их обезоруживает совершенно, хоть и ненадолго.
Но дело не в тоне, плевать на тон, — я в самом деле не понимаю главного: почему эта процедура занимает месяц? Мне скажут: напишите доверенность на другого, заплатите ему, и пусть он для вас все собирает. Хорошо, а этот кто-то зачем должен тратить на это свою единственную жизнь? Почему нотариус в душном помещении с непременным ванькой-мокрым на окне должен гробить здесь свою судьбу, тоже единственную? Почему юный помощник нотариуса развращается здесь чувством всевластия над вечно ропщущими и неизменно смиряющимися гражданами? Почему каждый шаг российского гражданина должен сопровождаться справкой, словно советские времена не кончились, словно и царские не кончались, словно все мы так и живем в ожидании последней и окончательной проверки и громоздим, громоздим, громоздим вороха никому не нужных бумаг о самых естественных, элементарных вещах? Ведь я напишу это, запишу собственный отчаянный вой о потерянном времени — и отлично знаю, что ничего не изменится, потому что рационального ответа нет и быть не может. Когда страна не знает, зачем она существует, она занята лихорадочным поиском документальных подтверждений собственного существования. Древние правители ставили стеллы с перечнями завоеванных народов, а мы, видимо, предъявим будущему только справки о своем существовании да флюорографию, без которой теперь не выписывают даже таблетку от головной боли.
Черт бы побрал эту страну, говорит безумец в сердце своем.
Что инкриминировать России?
В: Что инкриминировать России?
О: Покушение на дьявола.
Долгие занятия историей масонства убедили меня, что это, в общем, чистый пиар — или, верней, ритуальные действия вокруг пустоты: никаких эзотерических знаний масонство не предлагает и не предполагает, и открываться это должно где-то на тридцатой ступеньке из тридцати трех. Просто человек, вовлеченный в тайное общество, ведет себя соответственно — осмотрительней, аккуратней, сдержанней; плюс всякие полезные вещи вроде романтизма и солидарности. Влияние масонства на мировые события, думаю, пренебрежимо мало и является опять-таки результатом пиара — на этот раз черного. Демоническую силу и гигантское влияние масонам приписывают своего рода антимасоны — те, кто тормозит, а не ускоряет развитие человечества; таких людей довольно много, и сосредоточены они главным образом в России.
Почему вообще не предположить, что Россия ходит по кругу самостоятельно и деградирует благодаря ходу вещей, а не в силу чьей-то направленной воли? Прежде всего потому, что для человека, каким он задуман, естественно расти, прогрессировать и окультуриваться. Всякое общество стремится к развитию, хотя бы и спиралевидному, а не к идиотским циклическим повторениям; всякому обществу стыдно, когда ему лгут в глаза, и противно, когда с ним играют в бесконечную «серую шейку», то есть неуклонно сужают пространство его жизнедеятельности. Деградация России может быть лишь результатом целенаправленной и осмысленной деятельности некоего тайного ордена — и орден этот покрепче пресловутого «ордена меченосцев», причем гораздо лучше законспирирован. Как долго он тут функционирует — пока не знаю, но думаю, что где-то с конца XVIII века, когда начинается громкое раздувание мифа о масонстве. Если где-то есть прогрессоры, должны быть и регрессоры — с удовольствием повторю эту старую и любимую мысль.
Константин Крылов, замечательный писатель и философ, высказался однажды в том смысле, что Россия, может быть, предназначена для великой миссии — ее собираются бросить в пасть дьяволу, чтобы дьявол подавился. Россия и в самом деле слишком большой кусок, ею давится и в ней увязает любой завоеватель. Как знать, может быть, у нас в самом деле есть великая миссия — лежать своеобразным лежачим полицейским на пути у дьявола или, материалистичнее выражаясь, у конца света. Если Россия и впрямь именно такой «улавливающий тупик», ей действительно никак нельзя развиваться, и потому целая подпольная организация делает все возможное и невозможное, чтобы здесь сорвался главный процесс, составляющий содержание всемирной истории, а именно — рост культуры. Человек воспитывается, чтобы перепрыгнуть на следующую ступень эволюционного развития, — чтобы количество перешло в качество и перед нами вдруг оказалась сверхчеловеческая особь, наделенная памятью о тысячелетиях своего прошлого, или волшебным даром телепатической связи, или чудесной способностью сращиваться с гаджетом. Но именно в России наиболее последовательным репрессиям подвергаются наиболее яркие профессионалы. Отрицательная селекция, с помощью которой формируется власть, отмечена столь многими, что это уже общее место: если в нормальном социуме начальник умеет больше и лучше подчиненного, в России он с гарантией бездарнее и беспомощнее, а также много хуже по моральным качествам. Исключения единичны и подтверждают правило. Только в России под видом почвенничества и патриотизма функционирует ярко выраженный антикультурный проект: патриотичным считается культ грубой силы, беззакония и бессмысленных жертв, а все рациональное объявляется отступлением от национальной матрицы. Россия в высшем смысле антикультурна — именно поэтому быт ее остается на уровне XVIII века: улицы любого провинциального города поражают запущенностью, квартиры — неудобством, организация труда — иезуитством. Все здесь сделано с единственной целью: максимально усложнить любую осмысленную деятельность. Власти России, видимо, в порядке инициации узнают о том, что призваны не ускорять, а затормаживать все нормальные процессы, идущие в стране. А про масонство они сами все придумали, чтобы перевести стрелки.
Проще всего сказать, что это паранойя и конспирология. Но вспомните свою жизнь, поглядите на себя со стороны, вспомните хронику российских покушений и нераскрытых убийств — и вам станет ясно: здесь уничтожают не тех, кто «может помешать». Помешать никто ничему не может. Уничтожают тех, кто выламывается из этой матрицы. И даже такой могучий проект, как русский большевизм, выродился здесь в то же самое, а именно — в оргию взаимного истребления и в войну государства против культуры.
Найти бы мне хоть раз их великого инквизитора, их Кощея — думаю, он должен быть похож на Победоносцева. Кажется, я смог бы свернуть его черепашью шею.
Впрочем, и погромче нас были витии — да не сделали пользы пером.
Кто мы есть в мировой анатомии?
В: Кто мы есть в мировой анатомии?
О: Спина.
Вот все говорят — глобализация, прозрачность, — но мир, кажется, никогда еще не был столь непрозрачным в высшем, серьезном смысле. Внешние признаки прозрачности налицо — можно запросто поехать куда угодно, кроме тех мест, куда никому особенно не надо (Северная Корея, например), и в интернете новость сообщается через пять минут после того, как происходит; но все это не означает проницаемости главных границ. Напротив, если предыдущее тысячелетие человеческой истории что и доказало с неопровержимостью, так это бесплодность любых попыток распространить свой образ жизни на чуждые территории. Началось это с крестовых походов, закончилось экспортом цветных революций, и главный вывод, который можно отсюда сделать, опровергает Маркса или по крайней мере делает его теорию приложимой к очень небольшому региону: нет капитализма вообще и социализма вообще, а есть национальные матрицы, диктуемые климатом, географией и традицией. Есть путь шведский, русский, нигерийский, и ни распространению, ни даже адекватной иноземной интерпретации он не поддается. Мир превратился из так называемого единого и цельного, подчиненного общим закономерностям, — в сложный конгломерат национальных проектов, и расходятся они друг от друга все дальше. Современному российскому читателю непонятны проблемы современного американца, а уж проблемы австралийца (только что у нас плохо перевели неплохой роман Циолкаса «Пощечина») заставляют его от души хохотать и аплодировать. Думаю, что и драмы русской реальности кажутся американцу либо африканцу чем-то совершенно цирковым.
В этом конгломерате наметилось свое разделение труда. Допустим, в физике действует антропный принцип — его формулируют по-разному, но я предпочитаю формулировку Пелевина, высказанную как-то в разговоре: «Мир устроен так, чтобы человек мог его понять» (и, добавлю, получить от этого удовольствие — хотя бы эстетическое). Но антропный принцип действует и в географии — то ли земля устроена наподобие человеческого организма, то ли человек бессознательно спроецировал себя на нее, но выглядит это так. Верх, он же северо-запад, — мозг. Это Западная Европа. Скандинавия, Канада. Штаты. Штаты, впрочем, — скорее грудь, переходящая в живот. Сердце мира бьется где-то в Нью-Йорке. Китай и Азия в целом — неутомимые руки, вечные производители. Чем является в этой развертке мыс Горн, вы, я думаю, сами догадаетесь, — и Латинская Америка с ее бесконечной суетой, переворотами, любовным пылом и острой кухней в самом деле представляется самым эротичным регионом планеты. Жалко обижать Африку, но, долго играя роль некоей попы мира, она с ней и посей час отлично справляется. А может, она просто еще не проснулась. Но несомненно, что России в этой схеме отведена роль спины с Уральским хребтом вместо позвоночника.
Спина вообще хорошая вещь, без нее нельзя ни стоять, ни лежать, и она как-то все цементирует; но не следует ждать от нее мобильности, поскольку она по определению статична. Засим не надо ждать от нее особенного ума, потому что мозг у нее спинной: все в порядке с координацией движений, с простейшими реакциями, с опорно-двигательным аппаратом, — но с абстракциями, инновациями, остроумием дело обстоит трудно. Спина обеспечивает организму стабильность, но сама существует в ситуации перманентного застоя и отлично саморегулируется, то есть сама себя в этот застой постоянно ввергает, категорически возражая против любых попыток почесать ее извне. Для остального организма спина таинственна, потому что ее никто не видит, и сама она себя не видит за отсутствием на ней глазок. Известно только, что она очень большая, даже великая, и что в ней есть стволовые клетки, за счет которых обновляется весь прочий организм. Но чтобы он обновлялся, клетки надо оттуда извлечь. Этим и объясняется поток эмигрантов из России — им не нравится спинная стабильность, им хочется думать в Европе или питаться в Штатах, а некоторым — даже работать в Китае, не говоря уж про секс в Латинской Америке. Но спина никого и не держит, по крайней мере сейчас. Езжайте, не жалко. Все умрет, а она останется. Кого не устраивает такое бессмертие, может валить.
Этим и объясняется удивительная повторяемость российской истории: прочие органы продолжают развиваться и эволюционировать, а позвоночнику это не нужно, он гарантирует устойчивость всей конструкции. Не зря Юрий Грунин — выдающийся поэт — назвал свою автобиографическую лагерную повесть «Спина земли»: это точнейший образ России, особенно в равнинной ее части. Всему миру, в общем, естественно тянуться к усложнению, росту и развитию: в этом убеждает нас все — от эволюции фауны (если она в самом деле имеет место) до эволюции литературных жанров. Человека словно все время кто-то тянет за волосы: расти! Может, это делает Бог, и в это мне поверить проще, а может, так устроено само, и в это я верю с трудом, потому что бесхозные и самопроизвольные процессы обычно направлены как раз к энтропии; но как бы то ни было, весь мир развивается и усложняется — и только Россия делает все, чтобы вечно возвращаться на круги своя и развиваться медленно, травматично, с постоянными ретирадами. С назойливым и неприличным оглуплением масс. С уничтожением или выпихиванием всех, кто высовывается.
Это не злодейство и не заговор. Это национальная матрица. Без спины человек неполный. Правда, есть сведения, что, как мозг в случае травмы перераспределяет свои функции, так и земной шар вполне может сделать спиной что-нибудь другое, а России, скажем, передать какие-нибудь полномочия мозга. Но для этого нужно желание — прежде всего желание самой России. А ей, кажется, вполне уютно в своем нынешнем качестве.
Остается один вопрос, особенно актуальный для меня: что я здесь делаю? Думаю, бессознательно (а кто же из нас что-то делает сознательно?) обеспечиваю этой спине несколько большую гибкость, чтобы она хоть не переламывалась в одночасье. Функция нелегкая, но по-своему благородная, причем не только в российском, но и в мировом масштабе.
Гуляния и волнения
Помимо движения 31 числа — оно, слава Богу, бывает не каждый месяц — у нас появилось теперь «движение 11», поклявшееся выходить на Манежную одиннадцатого числа каждого месяца. Чего требует «стратегия 31», более или менее понятно — ей нужны гражданские свободы и право так выходить на Триумфальную, чтобы после официально согласованного митинга не давали 15 суток. Стратегия «11» в этом смысле отличается более размытыми целями. Судя по националистическим сайтам, на которых регулярно появляются расстрельные списки либералов и демократов, публика с Манежной площади требует права на бессудную ликвидацию всех нерусских, смеющих так себя вести, как будто они тут проходят как хозяева. Защитники нерусских автоматически к ним приравниваются. Если так пойдет дальше, антифашистский митинг по образцу декабрьского (25, если кто забыл) тоже придется повторять ежемесячно.
Вообще, при таком отсутствии публичной политики и переходе ее в площадной формат у нас скоро не останется свободных дней в году. Автор делает скромную попытку поделить Москву на площади, а календарь — на 31 независимый гражданский марш. Уточнения и дополнения принимаются, но вообще-то давайте договоримся заранее, ибо уже ясно, что в этом городе — как и в этом обществе — нам лучше не пересекаться.
Итак, образцовый гражданский месяц 2011.
1-е число — официальный праздник сторонников национального лидера, первого и единственного; торжественное шествие «Наших», «Молодой гвардии» и прочей патриотической молодежи, условно называемой далее «Золотая рота». Красная площадь.
2-е — День сторонников тандема, в котором одного боятся, а на другого надеются; условно-либеральная, частично-государственная, легально-неформальная тусовка во главе с ИНСОРом, Юргенсом, Гонтмахером, Тимаковой, Будбергом и т. д. Старая площадь.
3-е — День независимого суда, называемого также «тройкой». Сторонники расстрельных приговоров, басманной справедливости, данилкинской беспристрастности. Лубянская площадь.
4-е — День эсхатологического пессимиста, в честь четырех всадников Апокалипсиса. Возможен кавалерийский вариант. Панически настроенная интеллигенция, особенно забавная на конях. Тверская площадь.
5-е — День отличника, т. е. пятерки, в честь известного романа Максима Кононенко. Отмечается оголтелыми западниками, ненавидящими это болото. Болотная площадь.
6-е — День опричника, т. е. шестерки, в честь известного романа Владимира Сорокина. Отмечается государственными чиновниками с особыми полномочиями. Другим лучше вообще не соваться в этот день на Новую площадь.
7-е — День Октябрьской революции и коммунистического проекта. КПРФ и сочувствующие. Октябрьская площадь.
8-е — День феминисток и мужефобок. Ул. 8 Марта, район метро «Динамо».
9-е — День Победы всех над всеми. Торжественный парад ветеранов всех войн с попутной победой десанта над случайными прохожими. Площадь Победы.
10-е — День полиции, она же милиция, по аналогии с 10 ноября. Плавно переходит в —
11-е — День радикального националиста. Манежная площадь. Отмечается националистами при участии милиции. Милиция в автобусах, националисты пешком. Плавно переходит в —
12-е — День независимости России от мирового сообщества, закона и здравого смысла.
13-е — День аутсайдера, лоха, лузера. В это несчастливое число в Последний переулок выходят все, кто считает себя несправедливо обиженным, карьерно обойденным, бесперспективным. Заканчивается массовыми избиениями: не везет, так уж во всем.
14-е — День декабриста. Празднуется на Сенатской площади в Петербурге. Празднуют все, кто считает себя духовной аристократией. Заканчивается массовой высылкой в целях окультуривания Сибири.
15-е — День сторонников бывшего СССР и дружбы народов, по числу республик. Празднуется в фонтане «Дружба народов» на ВВЦ. Плавно переходит в —
16-е — День пессимиста («кругом 16»). Деклассированная интеллигенция. Празднуется в фонтане «Золотой колос», вокруг огромного колоса, символизирующего все, что получили диссиденты после распада СССР.
17-е — День разведчика («Семнадцать мгновений весны»). Бывшие и будущие разведчики торжественно проносят по улицам города обнаженную Анну Чепмен, выкрашенную в цвета национального флага. Смоленская площадь.
18-е — День призывника. Массовый марш призывников и солдатских матерей с последующими соревнованиями по бегу. Кто убежал, тому повезло. Кто не убежал, тот призвался. Суворовская площадь.
19-е — День ГКЧП (в честь 19 августа). Сторонники чрезвычайного положения митингуют на площади Свободы.
20-е — День ВЧК (основанной 20 декабря 1918 года). Арест всех, кто случайно оказался на улице после комендантского часа, с последующим угощением горячим чаем, обязательно с сахаром.
21-е — День победы над ГКЧП (в честь 21 августа). Противники чрезвычайного положения митингуют на площади Свободы.
22-е — День перебора. Сторонники азартных игр, казино и прочего разврата требуют свободы развлечений на Арбатской площади близ бывшего казино «Метелица».
23-е — Мужской праздник, день мачо, женофобов и антифеминисток. Театральная площадь, в особенности скверик.
24-е — День эколога (24 декабря принято решение о строительстве трассы через Химкинский лес несмотря ни на что). Опушка Химкинского леса. Возможно участие ОМОНа.
25-е — День либерала и толераста, как называют защитников инородческой Москвы. Празднуется либералами, выжившими за предыдущие 24 дня, на Пушкинской площади.
26-е — День расправы над преступной властью. Празднуется на ул. 26 Бакинских Комиссаров, с последующим расстрелом 26 особенно заметных активистов.
27-е — День выживших, в честь А.И.Микояна, двадцать седьмого бакинского комиссара. Торжественное шествие всех, кто уцелел 26 числа.
28-е — День счастливо откосившего (после этого возраста не призывают). Торжественное шествие пацифистов по Знаменской улице вдоль Министерства обороны.
29-е — Шествие сторонников Касьянова (именины Касьяна). Допускаются Каспаров, Лимонов и прочие дестабилизаторы. Площадь трех вокзалов, на все четыре стороны.
30-е — День перебежчика, по числу сребреников. Отмечается на Трафальгарской площади силами политических эмигрантов.
31-е — Стратегия 31. Триумфальная площадь.
32-е — гей-парад сексуальных меньшинств. Вы скажете, что 32 числа не бывает, но гей-парада тоже не бывает.
Поделиться книгой: