MMIX - Год Быка

Так что же, Булгаков намекает на принадлежность героя к некоему тайному обществу? Этот вариант отгадки не исключён, но вряд ли речь идёт о масонах. Пародийное посвящение Бездомного как раз и говорит об отказе Автора от такого прочтения имени «мастер». А как понимать возмущение героя в ответ на невинный вопрос Бездомного? «Я – не писатель, я – мастер!» Как минимум, это опровержение советского значения слова «мастер» как лояльного системе писателя. Предшествующее масонское значение тем более не актуально, как и средневековое цеховое.

Остаётся ещё одно значение, имеющее прямое отношение к Роману и к роману самого мастера. Единственное «но» – в Евангелии сам Учитель (или по латыни Master) заповедовал: «А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья».[17] Но ведь не слышат Его, называют друг друга и мастерами, и отцами, да ещё высшие степени сооружают. Хотя, если таковое самоназвание происходит в психиатрической клинике, то почему бы и нет. В общем, выясняется, что значение ключевого слова «мастер» столь же загадочно, как и ответ на заглавный вопрос, обращенный к Воланду. И, скорее всего, зависит от этого ответа.

Вот вроде бы и всё, что можно сказать об образе мастера вне его связи с другими персонажами. Но поскольку остальных героев Романа мы будем рассматривать во взаимосвязи с мастером, то мы ещё можем узнать много интересного. А пока в порядке повторения пройденного воспользуемся добытыми сведениями о самом изначальном прототипе мастера – Фаусте.

По идее, мастер должен занимать в сюжете Романа, во всех его главах, такое же место, что и Фауст в одноименной трагедии. Но вот незадача, «Явление героя» происходит только в несчастной 13 главе, когда пройдена треть пути. А вот активное участие Воланда в сюжете вполне сравнимо с ролью Мефистофеля. Да и Маргарита не обделена вниманием Автора, как обе партнерши Фауста. Эту проблему можно снять, заметив, что в отличие от Гёте, показавшего мастерство поэта в русле относительно простого сюжета, Булгаков проявляет мастерство драматурга. Гёте жонглирует стихотворными размерами и стилями, а Булгаков являет виртуозное владение сценографией, переключаясь между разными пространствами и временами. Поэтому завязке сюжета «Фауста» в Романе вполне соответствует рассказ Воланда о встрече и беседе с Иммануилом Кантом. Лишнее подтверждение уже найденного нами прообраза… и ещё одно разоблачение Булгаковым секрета всех великих романов и пьес. Секрет – в том, что за главными героями и сюжетными линиями всегда прячется иносказание, притча. В данном случае Фаусту соответствует всё научное сообщество, а сюжету трагедии – целая историческая эпоха, с ним связанная. Так что главный герой по ходу сюжета перевоплощается в того или иного лидера сообщества – например, Бэкона или Гегеля. А у Булгакова в первой главе Романа мастер тоже участвует в завязке сюжета, но его маска снята и под нею «разоблачён» образ Канта.

Однако куда это мы забрели в своих рассуждениях? Получается, что образ мастера, как и Фауст у Гёте — собирательный и соответствует целому сообществу. Его основоположник Кант как раз и писал в своей программной статье, что история и другие науки о человеке должны открыть собственные фундаментальные законы точно так же, как в естественных науках найдены фундаментальные законы Кеплера, Ньютона и так далее.

Раз уж совместные приключения Фауста и Мефистофеля символизируют развитие естественных наук, тогда путешествие Воланда из Кёнигсберга в Москву и его участие в судьбе и в творчестве мастера – могут иметь отношение к судьбам гуманитарной науки, познанию природы человека и общества. Тогда объяснимы изначальные сомнения Автора в природе Воланда как духа, отвечающего за науки о человеке. Автор мог полагать, как и первые прообразы мастера, что гуманитарные знания можно добыть теми же экспериментальными методами, как в науках о материальном мире. Поначалу дух гуманитарной науки виделся если не самим Мефистофелем, то его близнецом. Но всё же разница между физиками и лириками была испокон веков, так что сомнения в родстве Фоланда и Воланда не могли не разрастись, особенно на фоне «успехов» горьковского Массолита и прочих ЦеКУБУ.

Имя мастера дало нам достаточно информации для размышлений. Посмотрим, что нам даст имя Маргариты. Особенно в связи с темой перевоплощений и переселения душ.

10. Поэт и Муза

Образ мастера – это ещё цветочки, с точки зрения опознания прообразов и символики. Вот Маргарита – это да, та ещё ягодка! Появляется она в сюжете Романа ещё позже, чем мастер, и уже по этой причине, не говоря уже о конкретных чертах характера и биографии, никак не может быть сопоставлена с Маргаритой из «Фауста». Если и были в жизни трижды романтического мастера аналогичные приключения, то завершились они банальнее и гуманнее с его стороны, как это следует из диалога с Бездомным:

«– Вы были женаты?

– Ну да, вот же я и щелкаю... на этой... Вареньке, Манечке... нет, Вареньке... ещё платье полосатое... музей... впрочем, я не помню».

Гораздо больше сходства у булгаковской Маргариты с другой подругой Фауста – Еленой Троянской, красота и любовь которой приносила не только несчастья, но и столь же великую славу героям Гомера. Поэтому наш шерлокхолмс Барков взялся не за своё дело, пытаясь оценивать этот женский образ по меркам житейской морали, хотя и верно указал прочим литературоведам на этот же самый просчёт. Безусловно, булгаковская Маргарита не родня тургеневским барышням и другим светлым образам великой русской литературы. Да, в общем-то, и сам Булгаков намекает на иноземные корни. А может быть – на неземные?

Если внимательно посмотреть на разное поведение и настроение Маргариты в нескольких главах Романа, то по большей части наша героиня пребывает именно в неземном виде. А небольшой отрезок времени в одноименной 19 главе, где Маргарита ведёт земной образ жизни – является для неё тягостным, даже мучительным. Единственной отдушиной в прошлом были часы, проведенные в тесном подвале рядом с мастером, пишущим свой роман о Пилате. Неужели кому-то ещё непонятно, что Булгаков вводит в Роман образ настоящей Музы?!

В этом образе наличествуют необходимые приметы этой виновницы бед и побед, давно описанные её многочисленными жертвами из числа поэтов. То нежная и трепетная как лань, то яростная как фурия, то капризная и дерзкая, и в любом случае предпочитающая свободный полёт пешей прогулке. Другое дело, что драматург Булгаков вводит в сюжет этот образ так просто и обыденно, что любая читательница готова признать своё родство с Музой и в дальнейшем сопереживает ей как себе самой. Это ли не высший талант, когда гений действительно увлекает читателя из обыденной жизни к высотам духа. Глава 19 «Маргарита» именно так и начинается: «За мной, читатель!»

И действительно, кто ещё как не поэт или писатель, обласканный Музой, расскажет нам о настоящей любви? Но почему Булгаков столь настойчив, повторив «за мной» трижды и затем добавив «и только за мной»? Это что же – Автор намекает, что все прочие писатели и поэты показывали нам любовь ненастоящую? А как же тогда все явные или скрытые прототипы Маргариты, которые вознаграждали своей любовью поэтов? А как же несомненная любовь самого Булгакова к своей жене и музе Елене? Можно было бы подумать, что писатель сошёл с ума и только за собой признаёт право на настоящую любовь, но на самом деле история мастера и Маргариты имеет не так много общего с четой Булгаковых, разве что похожую завязку любовной интриги.

Остаётся предположить, что Автор хочет нам показать ту единственную настоящую Любовь, которая потому и единственная, что общая для всех влюбленных. Эта вечная Любовь обитает на небесах «коллективного бессознательного» и приходит на помощь в сложной ситуации. Она-то и является тем самым проводником, ангелом в «царстве теней», который помогает найти единственный путь, соединяющий судьбы людей, и общий творческий выход из жизненных обстоятельств, разлучающих людей. Значит, следуя за Автором, который в свою очередь следует за Маргаритой, мы должны увидеть в конце пути этого ангела любви. Узнаем ли мы его?

Но не только в этом состоит роль Маргариты. Если уж Булгаков оставил в Романе знаки, указывающие на реальных женщин – прототипов героини, то не просто так. Видимо, его весьма волновал этот феномен – существование реальных женщин, являющихся воплощениями Музы. Само по себе – это не новость для истории искусств, но художественный интерес Булгакова связан и с его личной судьбой. Ведь и он был женат на воплощении Музы. И как свидетельствует дневник воплощения, с самого начала знал, что судьба писателя – умереть у неё на руках.

Не с этим ли связан хорошо скрытый в деталях Романа интерес Автора к судьбе ещё одной пары – писателя Горького и его музы, актрисы Художественного театра и «старой большевички» Марии Андреевой? Судите сами, если уже смертельно больной писатель проводит многие вечера за наблюдениями Луны, чтобы в эпилоге Романа дать максимально точные указания на конкретное здание в Москве. Наверное, это указание «За мной, читатель» имеет какой-то важный смысл.

Особняк в готическом стиле в бывшей Арбатской части дореволюционной Москвы, на Спиридоновке, точно соответствующий описанию дома Маргариты, принадлежал легендарному миллионщику Савве Морозову. Актриса Андреева жила с ним в этом доме, и упорхнула отсюда к своему «мастеру» М.Горькому. После чего Морозов вскоре покончил с собой, а выплату по его страховке получила Андреева и в её лице большевистская партия. Знаменитый Лондонский съезд РСДРП был также организован с её активным участием. То есть Мария Андреева была не только музой Горького и Художественного театра, но и музой Русской революции. И во всех трёх ипостасях не могла не волновать воображение Булгакова. Опять же, какие ещё нужны доказательства того, что брак с музой приносит не только славу, но и несчастья, он смертельно опасен? Не отсюда ли такие метафоры: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке… Так поражает молния, так поражает финский нож!»

Теперь сравним с другим прообразом, явно указанным на страницах Романа. Речь идёт о Маргарите Валуа, супруге Генриха Наваррского. Она тоже была покровительницей поэтов, но и музой французской Смуты, положившей конец династии Валуа и давшей начало династии Бурбонов. «Кровавая свадьба» Варфоломеевской ночи описана в знаменитом романе Дюма «Королева Марго». Но это был лишь пролог будущей «парижской мессы», как и потопленная в крови первая русская революция была лишь репетицией великих потрясений. А сам Генрих IV – это тогдашний «ленин», порвавший ради будущей власти со своей гугенотской «интеллигентностью».

При этом отношения в треугольнике «Ленин-Андреева-Горький» весьма напоминают отношения между Анри Четвертым, Маргаритой Валуа и ее поэтическими любовниками, из которых, по слухам, выделяется фигура великого философа и бывшего лорд-канцлера английской короны Фрэнсиса Бэкона. Кстати, намёк на эту интригу имеется в «Трёх мушкетёрах», где чуть изменены время действия и имя лорда Бэкингема. Более того, этот самый лорд Бэкон стоит первым в ряду тех, кому приписывают подлинное авторство пьес Шекспира. Так это или нет, не столь важно, поскольку собственных сочинений Ф.Бэкона и его роли в идейном окормлении великой европейской Смуты начала XVII века для наших параллелей вполне достаточно.

Итак, сравним – Мария Андреева является любовницей писателя-прообраза мастера и одновременно верной политической соратницей вождя революции и будущего руководителя страны. Маргарита Валуа является любовницей философа-прообраза Фауста, но более верна своему мужу Генриху Бурбону во всём, что касается политики и достижения будущей власти. Не напоминает ли это нам похожий треугольник, в котором муза мастера остается послушной своему влиятельному мужу, остающемуся за кулисами Романа? Известно лишь, что у нелюбимого мужа есть особняк с прислугой, то есть весьма высокий статус, а на его работе случился пожар. Намёк на революцию?

Когда Маргарита Николаевна решает покинуть свою золочёную клетку, треугольник сохраняется. Только теперь муза твёрдо решает ради любви к мастеру во всём слушаться Воланда и его свиту. Так что кружным путём мы всё же приходим к тем параллелям между Лениным и сатаной, которые так любезны нашим булгаковедам. Но не будем спешить делать из этого какие-то выводы, кроме очевидного – Автора весьма и весьма занимает тема революции, и публицистический штамп «муза истории» приобретает в Романе нетривиальное звучание.

Однако пора вновь вспомнить о Елене Прекрасной. Её долгая и трагическая судьба заканчивается падением в преисподнюю. В отличие от Елены, покинувшей Фауста, Маргарита и после смерти не расстаётся со своим мастером, и они вместе отправляются в полёт к последнему приюту на небесах. Может быть потому, что наша Маргарита не так уж много грешила, в отличие от древнегреческой Елены или французской тёзки?

Но если Елена в «Фаусте» олицетворяет божественную символику монархии, то кого олицетворяет Маргарита? Может быть, речь и в самом деле идёт о революционной символике? Но вроде бы музу французской революции звали Марианной, а не Маргаритой? И муза русской революции как-то больше похожа именно на Марианну, даже именем. А французская Маргарита имеет отношение к монархии, она королевской крови. Что-то наш Автор опять намудрил, не намекает ли он на какую-то иную, консервативную революцию, муза которой сочетает черты и Марианны, и Елены Прекрасной? Или всё же речь идёт о символике совсем другой власти, не земной?

В общем, чем более определенно вырисовываются прообразы героев, и проясняется смысл символики Романа, тем более сложная и масштабная картина возникает перед нашим взглядом.

11. Новый Египет

К анализу двух центральных образов Воланда и Иешуа так просто не подступишься, а все остальные нужно оценивать лишь в прояснённом контексте. Ну, разве что уцепиться за хвост явно выходящего вон из ряда кота Бегемота? Зачем кот? Почему кот?

«– Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь!..»

А между тем появление на улицах послереволюционной Москвы волшебного кота, да ещё с древним мифологическим именем нельзя не признать симптоматичным, и где-то даже закономерным. Именно такого Кота даже как-то и не хватало в Москве после всех событий революционной эпохи.

В процессе поисков прообраза Мастера мы убедились, что наш Роман и его Автор имеют несомненную склонность к художественному исследованию философских, точнее даже историософских идей. Начнём с того, что первая мировая война и особенно Великая Русская революция в буквальном смысле сломали и опрокинули одну из главных идей XVII-XIX веков – прометеевскую идею неуклонного прогресса в развитии общества. Причём именно самые «твёрдые искровцы», то есть адепты прогресса захватили власть на «одной шестой Земного шара». И вот, как будто в насмешку над ними, под руководством записных «прогрессоров» одна шестая суши превратилась сначала в царство первобытного хаоса, межплеменной войны всех со всеми. А потом вдруг, откуда-то из самых дальних глубин коллективной памяти, на главной площади страны выросла настоящая древнеегипетская пирамида с самой настоящей мумией фараона. Так что было бы странно не обнаружить в окрестностях Мавзолея древнейшее египетское божество в виде кошки.

Некоторые исследователи считают, что возникновение самого первого государства напрямую связано именно с переходом от обожествления кошек к обожествлению царей: «Рассредоточение и приватизация хранилищ неизбежно приводит к разделу на частные владения сначала зерна, а затем и земли. Складывается система, в которой собственно богатство – запасы зерна тщательно прячутся, и социальный статус хозяина определяется только по внешним признакам. А именно – по числу кошек, обитающих вокруг частного хозяйства. Тот факт, что социальный статус древних египтян определялся именно так, подтверждается практикой бальзамирования кошек. Рано или поздно кошки умирали, и их хозяева, чтобы не ронять свой статус, придумали первую инфляцию ценностей. Возникли первые священные кладбища и божественные мумии. И только много позже эта практика была перенесена с кошек на фараонов».[18] Более того, связь между символикой государства и обожествляемой кошкой вполне очевидна и в наши дни. На королевских гербах этот божественный Кот присутствовал во все времена, только он несколько прибавил в весе, как и государство, и потому стал считаться львом.

Но вернёмся к русской революции. В её эпицентре казавшаяся восходящей линия исторического прогресса вдруг сваливается в хаос самого глубокого надлома. И выясняется, что в историческом процессе взаимодействуют разнонаправленные линии и тенденции. В том числе возникающее в эпицентре разрушений возрождение, палингенез древних культурных форм и быстрое повторение в течение десятилетий тысячелетних процессов становления государства и цивилизации. Обращение исторического потока вспять в начале ХХ века вывело на поверхность архаические слои культуры. Увлечение оккультизмом, мистикой, магией охватило все цивилизованные страны, не только Россию. Этот регресс к тому же совпал с пиком популярности египтологии из-за недавних открытий археологов и расшифровки египетских иероглифов. В этой связи не вызывает удивления появление в советской России сразу после строительства Мавзолея ещё и «тайного общества» под древнеегипетским названием «Атон». Речь идёт о кружке литераторов и деятелей культуры, который был создан поэтом Максимилианом Волошиным. В числе гостей и вероятных участников этого «тайного общества» был и Михаил Булгаков, посетивший Коктебель в 1925 году.

Мы уже выяснили, что ключевое слово «мастер» открывает нам два верхних слоя символики – советский и масонский. Масонская символика во многом повторяет и базируется на символике алхимической. А та в свою очередь произрастает из ещё более древней герметической и магической символики, причём именно древнеегипетской. Если значение масонской символики Булгаков мог выяснить из книги своего отца и из общения с ним, то с алхимической, герметической и древней магической символикой он мог поближе познакомиться в кружке «Атон», символика которого вполне созвучна горьковским «детям Солнца».

Собственно, поэтому мы и должны всерьёз отнестись к такой забавной книжке как «Тайна Воланда» О. и С. Бузиновских. Вообще говоря, книга эта может служить наглядным примером того, как не стоит интерпретировать факты. Авторы исповедуют «инфантильный» некритический подход к источникам, как и многие булгаковеды. Да, действительно, мы имеем блистательный итог работы Автора в виде магического текста Романа. Но разве из этого следует, что всё написанное Автором в процессе создания шедевра столь же чудесно? Скорее наоборот – то, что Автор не включил в финальную версию, было признано им ненужным или ошибочным. Также и в исследовании истории кружка «Атон», работа которого сильно повлияла на судьбы советской литературы, не стоит брать на веру всё, что писалось или говорилось.

Непосредственно к Булгакову в книге Бузиновских относятся две разных по содержанию линии исследования. Первая идея, похоже, заимствована из той самой газетной публикации 1994 года «Роман в свете багровой луны» – скрытое тождество фигур Воланда, мастера и Иешуа, вытекающее из совпадения внешних черт и атрибутов трёх героев. Из этого сделан довольно смелый вывод о том, что в образе Воланда–Мастера Булгаков зашифровал Христа во втором пришествии. Сразу признаем, что эта версия имеет право на существование и заслуживает дополнительного изучения. Но, выдвинув одну из версий толкования Романа, Бузиновские тут же используют эту хрупкую идею для продвижения совсем другой и главной для себя версии – будто бы главным прообразом Воланда был гениальный советский авиаконструктор «барон» Роберто Орос ди Бартини. Последний действительно общался с литераторами-членами «Атона» и, по всей видимости, оказал действительно большое влияние на творчество таких писателей как И.Ильф и Е.Петров, В.Катаев, Л.Леонов, Н.Носов, А.Толстой, Е.Шварц, Ю.Олеша, Л.Лагин, Е.Парнов, И.Ефремов, братья Стругацкие. Однако из того, что Бартини был «иностранным консультантом» и имел проблемы со зрением, рановато делать вывод о том, что Булгаков именно с него писал образ Воланда. Булгаков вообще любил смешивать краски и образы, забирая понемногу у каждого. Вполне мог использовать какие-то из черт Бартини. Куда больше нам говорит тот факт, что у Булгакова в тексте нет или почти нет тайных знаков, обозначающих его участие в общей литературной игре учеников «Атона».

Вот Остап Бендер – тот действительно, в этом Бузиновские меня убедили, списан Ильфом и Петровым целиком с Роберто Бартини, включая такие яркие детали как белый шарф и задунайское происхождение. Как и авторы «Золотого телёнка» (тоже один из древнеегипетских символов Солнца), другие члены «Атона» участвовали в необычной интеллектуальной игре. Они аккуратно вплетали в сказочное, сатирическое или научно-фантастическое повествование в качестве скрытого слоя систему символов, указывающих на какие-то тайные знания, имеющее явно масонские или алхимические значения и восходящие к древнеегипетским корням.

По всей видимости, консультант Бартини, возвратившийся из Италии или Франции в 1923 году, действительно читал молодым советским писателям лекции об алхимической символике и об оккультных тайнах, занимавших в это время европейскую интеллигенцию: о якобы уцелевших в пожаре александрийской библиотеки папирусах; о чаше Грааля и золоте тамплиеров; о поисках спрятанной библиотеки Иоанна Грозного и шкатулки с секретными бумагами Фрэнсиса Бэкона, якобы тоже переправленной в Россию. Судя по успехам его учеников, Бартини был гениальным интерпретатором и рассказчиком, хорошо разъяснившим высший смысл алхимических мистерий, которые означали поэтапную «трансмутацию» и восхождение творческой личности на новые уровни совершенства, обладания смыслом и силой божественного Логоса.

«Тайна творчества», создание условий для раскрытия творческих возможностей человека были предметом интереса поэта Волошина, как и архитектора Мельникова, также члена «Атона». Первый создал творческую лабораторию Коктебеля, второй увлекался проблемами сна и спроектировал для этого свой знаменитый круглый дом на Арбате. То есть волошинский кружок действительно был попыткой ответа на тот же самый вопрос о «новом человеке», о «детях солнца», об условиях полного раскрытии творческих задатков в человеке. Поэтому «Атон» не мог не привлечь особого внимания Булгакова, как и те идеи, которые здесь проповедовали.

Судя по скудным и отрывочным биографическим сведениям о Бартини в воспоминаниях его коллег и знакомых, есть гораздо более простое объяснение всем «чудесам» и «тайнам», связанным с его загадочной биографией. Дело в том, что Бартини был близким знакомым не кого-нибудь, а начальника советской разведки Берзина. Кроме того, Бартини путешествовал в начале 1920-х по Европе вместе с архитектором Б.Иофаном, а потом вместе с ним помогал Вере Мухиной соорудить знаменитую скульптуру «Рабочий и колхозница» на Парижской выставке. Но Борис Иофан – это не просто советский архитектор, а соавтор самого Иосифа Сталина по проекту Дворца Советов. А проект этот, как и великая скульптура Мухиной, зависел от передовых металлургических и сварочных технологий. Занимался этими технологиями авиаконструктор Бартини, создатель бомбардировщика «Сталь-7», избранного Сталиным в качестве персонального самолёта.

Российская, а позже советская разведка не могла пройти мимо волны оккультных, магических, алхимических кружков и салонов, масонских лож и оккультных орденов, которые пышным цветом расцвели по всей Европе и Америке. Не использовать эти каналы для влияния в зарубежных державах было бы глупо, все мировые разведки этим занимались и занимаются. Успех здесь сопутствует тому, кто создаст наиболее удачную легенду о некоем гении неясного происхождения, чей жизненный путь буквально предсказан в книге Э.Войнич «Овод». Или может, легенда разведчика срисована с этого образа? Если же в целой серии самых популярных книг советских авторов создан образ «тайной организации», хранительнице наследия Ф.Бэкона, тамплиеров и александрийской библиотеки, то обработка потенциальных адептов в Европе, особенно интеллигенции, писателей, может пойти куда успешнее. Например, тот же А.Сент-Экзюпери вполне вписался в ученики «Атона».

Эта версия объясняет также подсобную роль «иностранного консультанта» при генеральных конструкторах А.Туполеве, С.Королёве и других, которую Бартини играл в дальнейшем. Хотя даже использование сведений разведки не умаляет гениальности самого Бартини, умевшего блестяще воплощать в дела чужую информацию или же свою интуицию. Теперь и не отличишь. В любом случае полную биографию, настоящее имя и историческую роль Бартини в успехе советского сталинского проекта мы узнаем лишь, когда будут рассекречены самые тайные архивы разведок.

Эта версия легко объясняет дисциплинированность, с которой советские писатели расставляли «тайные знаки» в своих книгах, поскольку игра эта открывала «зелёный свет» для их массового издания. История с возвращением на сцену «Дней Турбиных» и трудоустройством их автора тоже имеет подробности. Якобы ещё до звонка Сталина Булгакову вопрос об амнистии был разрешён внутри ОГПУ. Не связано ли это с участием Булгакова в литературном кружке «Атона»? Позже, после разгрома руководства ОГПУ и ареста в 1938 году самого Бартини актуальность этой игры для Булгакова была утрачена и более того – участие в ней стало опасно.

Поэтому лишь в первой главе Романа мы можем найти один хорошо скрытый намёк на этот источник символики Романа. Как мы помним, действие начинается на аллее у Патриарших возле будочки с надписью «Пиво и воды». Сразу после принятия абрикосовой внутрь перед глазами Берлиоза возникает колышущийся образ клетчатого гаера. При знакомстве этот самый клетчатый представляется регентом. Теперь выясняется, что пиво «Регент» традиционно варят в небольшом чешском городке, курорте минеральных вод Бартини лазне. Вот откуда произошёл псевдоним наставника и куратора «Атона». Чехословакия была до войны самой удобной базой советской разведки, наряду с Югославией, откуда Бартини якобы был родом. Однако согласитесь, что найти в Романе это скрытое указание на фамилию можно лишь в случае, если точно знаешь, что ищешь.

И всё же Булгаков вынес из алхимических штудий «Атона» больше смысла и символики, чем другие коллеги. Как верно пишут в своём «Комментарии» к Роману И.Белобровцева и С.Кульюс, помимо масонского слоя символики, в Романе присутствуют магический и алхимический слои. В алхимическом мифе косная материя, пройдя через ряд этапов, соответствующих 22 картам Таро или 22 буквам древнееврейского алфавита, достигает полного превращения, совершенства. Эти метаморфозы и происходят по ходу Романа с мастером, который потому и выступает если не в пассивной, то в страдательной роли. Завершаются превращения «сотворением мира», предначертанном мастером в его романе, где в «небесном Ершалаиме» встречаются Иешуа и Пилат. При этом сам мастер достигает той степени совершенства, когда его Слово завершает творение и отпускает на свободу Пилата.

Это ещё не всё по поводу древнеегипетской символики в Романе. Она имеет отношение к заглавному вопросу – является ли Воланд тем же или таким же духом, что и Мефистофель из «Фауста». Нетрудно убедиться, что вся научная и оккультная деятельность Бартини относится к естественнонаучной сфере или к алхимическим и герметическим корням материализма. Если загадочный советский гений и является чьим-то воплощением, то не Воланда или мастера, а скорее Фауста в последнем «пятом акте» его алхимического восхождения к вершинам знаний.

Древний Египет действительно был тем местом и временем, откуда происходят первые научные знания о материальном мире, облечённые в магическую, а затем в герметическую форму. Именно в этом смысле материалистический, плотский Египет противопоставляется в Библии духовному Израилю. Например, такие слова из Откровения Иоанна Богослова: «…на улице великого города, который духовно называется Содом и Египет, где и Господь наш распят»,[19] становятся более доступны пониманию, если знать значение этих двух символов. Иисус распят и умер в материальном мире, в Египте, но невредим и бессмертен в высшем, духовном мире.

Поэтому возрождение на площадях и улицах Москвы древнеегипетских, алхимических, масонских символов: пирамид, пентаграмм – отражает реванш материалистического мировоззрения, попытку достичь совершенства не путём внутренней духовной работы, а некими магическими действиями в материальном мире. Неважно, идёт ли речь о постройке особого дома для «творческого сна», или о новой «вавилонской башне» Дворца Советов, где трудились бы будущие «дети солнца».

Попытка улучшить литературные произведения путем механического, внешнего соединения с «алхимическими мифами» – из этой же серии. Справедливости ради, нужно сказать, что не Бартини, а скорее Волошину удалось достичь результата, создать творческую среду, из которой произросли талантливые произведения. Но произошло это не из внешних условий, а из общения писателей и их собственной внутренней работы. Что же касается отношения студентов школы «Атон» к Бартини и его герметической мифологии, то его раскрывает довольно ироничная сцена из «Золотого телёнка». Помните эпизод в купе поезда, где Остап веселит студенческую компанию? Его попытка раскрыть правду о себе, как обладателе «сокровища», символизирующего тайное знание, приводит к общей неловкости и разочарованию.

Схожие метаморфозы претерпевает текст ранних редакций Романа. Например, в первой главе Воланд поначалу признавался в своем интересе к рукописям Бэкона и монаха Гильдебранда. Судя по умолчанию статуса и имени Бэкона, речь шла и об интересе к Ф.Бэкону, основателю новейшего материализма. В связке с Маргаритой Валуа, душа которой в этой же редакции считалась переселенной в Маргариту Николаевну, подразумевался вполне ясный ответ на вопрос «Так кто же ты?» в смысле тождества Воланда и Мефистофеля, то есть возможности достижения совершенства человека и общества на путях сугубо материалистической науки.

В последней редакции Булгаков освобождает Маргариту от переселения в неё души распутной королевы Марго и заменяет Бэкона на чернокнижника Герберта Аврилакского. Речь идёт, между прочим, о средневековом алхимике, который стал римским папой, то есть сменил материалистическое на духовное, ушёл из Египта в Израиль. Однако это не означает отрицания роли Египта, то есть материального знания в достижении духовного совершенства человека и человечества. Даже пророк, прежде чем смог вывести свой народ из Египта в Израиль, «научен был Моисей всей мудрости Египетской, и был силен в словах и делах».[20]

Соответственно, Воланд, идущий по следам папы-алхимика, – это не просто некий пребывающий в вечности, а развивающийся дух, сомневающийся и стремящийся к совершенству – так же, как мастер, но в активном залоге. Если Булгаков именно это имел в виду, то явил революционный подход к природе потусторонних сил. Отказ от переселения души Маргариты Валуа в нашу Маргариту при сохранении родственных связей – тоже намёк на превращение, совершенствование души.

Есть в Романе и ещё одно ясное указание на то, что духи могут совершенствоваться. В последней главе Воланд говорит о Фаготе, вновь ставшем рыцарем, что теперь он искуплён. Он тоже сначала прошёл через превращение из рыцаря в «нечистый дух», а теперь искуплен и вышел на новый уровень вместе с мастером. Наверное, то же самое относится и к Бегемоту, вернувшему себе человеческий облик. Хотя в своём кошачьем обличье он явно принадлежал к сонму египетских, материалистических символов.

12. Тень чекиста

В прошлый раз мы уже слегка коснулись темы прямого или косвенного участия ОГПУ в судьбе Автора и Романа. Сегодня самое время закрыть тему, обсудив довольно жирный слой чекистского присутствия в Романе, причём сквозного – от первой главы и до эпилога, не исключая даже «романа в романе». Несмотря на активное и пристрастное обсуждение литературоведами роли этой земной «нечистой силы» в Романе, из их поля зрения выпали кое-какие важные детали и возможные обобщения.

Например, подавляющее большинство комментаторов так и не заметили присутствия ОГПУ в главе 12 «Чёрная магия и её разоблачение». Хотя Булгаков буквально настаивает на внимательном чтении, повторив слово «разоблачение» раз пятнадцать. Начнём с того, что на афише Варьете было специально указано: «Сеансы черной магии с полным ее разоблачением», а Варенуха в разговоре с обеспокоенным Римским лишний раз подчёркивает: «…это очень тонкий шаг. Тут вся соль в разоблачении!» Соль, то есть «главный смысл» или «тайна». О чём же предупреждает читателя Автор?

Ситуацию могут прояснить два документа 1924 года, регламентирующих проведение в СССР такого рода сеансов. Открытый циркуляр Главреперткома №1606 от 15.07.24 требовал, чтобы на каждой афише было указано, что секреты опытов будут раскрыты, а в течение каждого сеанса или по его окончании чётко и популярно было разъяснено аудитории об отсутствии в опытах и предсказаниях сверхъестественных сил. Другой, секретный циркуляр ОГПУ от 04.08.24 за подписью Г.Ягоды предписывал местным органам строго следить за выполнением этих условий. Получается, сама затея с организацией «сеанса черной магии» подразумевала незримое присутствие и особый интерес «органов».

В этой связи немного иначе воспринимается особое беспокойство конферансье Бенгальского, а затем и Семплеярова о непременном разоблачении фокусов. Выходит, что целью Воланда и компании было не только выяснить, насколько изменились внутренне москвичи, но и бросить вызов всесильным органам, спровоцировать их на вмешательство в ситуацию, слежку за нехорошей квартирой, последующую облаву и погоню со стрельбой. Это несколько смещает акценты в отношениях двух сил, контролирующих ситуацию в зрелищном секторе столицы.

Кроме того, оказывается куда более обоснованными и систематическими довольно жёсткие наказания, которым подвергаются на сеансе в Варьете Бенгальский и Семплеяров. Получается, что они наказаны не за праздное любопытство и глупую настойчивость, мешающую зрителям насладиться фокусами, а за попытку выйти из повиновения высшим силам и сохранить лояльность земным службам, почитаемым ими за «высшие силы». В этом случае прегрешения Бенгальского с Семплеяровым окажутся в одном ряду с причиной наказания Варенухи, а равно барона Майгеля, и Берлиоза, и даже Лиходеева, у которого в 7 главе «мысли побежали уже по двойному рельсовому пути, но, как всегда бывает во время катастрофы, в одну сторону и вообще черт знает куда».

Нужно заметить, что в отличие от сатирических образов советских писателей и бюрократов, образы «силовиков» и отлаженной машины тайного сыска выведены в Романе, хотя и иронично, но не без комплиментарности. Подчёркнут общий пиетет москвичей к «органам», сочетающий уверенность в их всеведении и всемогуществе с искренним желанием содействовать. При этом Автор относится к этому гражданскому порыву с пониманием и лишь намекает, что такая лояльность земной власти идёт во вред лишь тем, кто сопричастен более высоким идеальным сферам, и должен подчиниться иной власти «не от мира сего».

Булгаков использует ещё один художественный приём для сопоставления чекистского и демонического слоёв Романа. Этот приём – обращение повествователя, сопровождающего Воланда и его свиту по московским улицам, к содержанию чекистских сводок, которые как-то становятся ему известны. Это высшее по отношению к спецслужбам ведение говорит о причастности самого повествователя к свите Воланда. Кроме того этим приёмом подчёркивается бессилие обычно всеведущих органов по отношению к этой шайке. И в самом деле – в том, что касается художественного или научного творчества, которое управляется идеальными сущностями и творческим духом, чекистские методы не имеют силы, не смогут удержать в рамках фантазию художника или повлиять на выводы учёного. Земной власти подвластны лишь тела, материальная оболочка, а не духовная жизнь. А вот творческий дух, наоборот, направляет движения земных властей, играя ими как простыми фишками.

Таким образом, в чекистском слое содержания Романа мы также обнаружили противопоставление материалистического и духовного, Египта и Израиля. При этом мировоззрение, признающее силу духовных сущностей, явно превозмогает материалистов с их методами тотального внешнего контроля над обществом. И опять же, что важно, представляющие духовный мир силы намеренно отдалены Автором от церковных канонов. Хотя при этом Воланд не противопоставляется Иешуа, о чём ещё пойдёт речь в дальнейшем.

Игровым противостоянием и безусловным преимуществом духовных сил над боевым отрядом материалистической партии отношение Автора к чекистам не исчерпывается. Заметим, что в отличие от ранних редакций название спецслужбы в Романе не упоминается, как анонимны и все сотрудники. Позиция Автора не исчерпывается ОГПУ или другой службой той или иной страны и эпохи. Вневременное отношение подтверждает параллелизм сюжетных линий в Москве и Ершалаиме, где тоже действует тайная служба.

Сравнение службы Афрания с ОГПУ – едва ли не самое любимое общее место у либеральных комментаторов Романа. Вот как хитроумно и цинично Пилат инструктирует главу своей спецслужбы: «– Ах так, так, так, так. – Тут прокуратор умолк, оглянулся, нет ли кого на балконе, и потом сказал тихо: – Так вот в чём дело – я получил сегодня сведения о том, что его зарежут сегодня ночью». Из этого, разумеется, делается вывод, что Булгаков плохо относился и к советской власти, и к её вождю, и к чекистам. Хотя лично у меня есть другие сведения, что Булгаков относился ко всем людям так же, как Иешуа, – ровно и с живым интересом, хотя и горько страдал от их несовершенства.

Однако проследим дальше за мыслью прокуратора вслед за вопросом Афрания:

– Осмелюсь спросить, от кого же эти сведения?

– Позвольте мне пока этого не говорить, тем более что они случайны, темны и недостоверны. Но я обязан предвидеть всё. Такова моя должность, а пуще всего я обязан верить своему предчувствию, ибо никогда оно ещё меня не обманывало. Сведения же заключаются в том, что кто-то из тайных друзей Га-Ноцри, возмущенный чудовищным предательством этого менялы, сговаривается со своими сообщниками убить его сегодня ночью, а деньги, полученные за предательство, подбросить первосвященнику с запиской: «Возвращаю проклятые деньги!»

Ах, какой коварный сатрап и тиран этот Пилат! И как это мастер сделал такого жестокого властителя главным героем своего романа?! Иешуа говорил ему что? Что все люди добрые. А Пилат с Афранием что? Они так и не вняли толстовской проповеди Иешуа, воздав злом за зло Иуде из Кириафа. Именно так комментируют этот эпизод интеллигентные булгаковеды. Но позвольте, если слова Пилата о предвидении смерти Иуды – это главная причина его смерти, как тогда прокомментировать вот этот отрывок из первой части «романа в романе»?

«Первым заговорил арестант:

– Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль».

То есть тёмные сведения о грозящей Иуде смерти прокуратор получил из вполне определённого источника – от Иешуа Га-Ноцри, которого наши комментаторы не спешат обвинить в соучастии. А почему? Только из предвзято хорошего отношения к интеллигентному Иешуа и негативного отношения к спецслужбам?

Однако выходит, что спецслужбы, как и властители способны не только безуспешно противостоять духовным силам, но и выполнять их волю и предвидение. В этом случае отношение к их действиям должно быть, наверное, не столь отрицательным? Да, в общем-то, в тексте «романа в романе» мы не наблюдаем никакой иронии Автора по отношению к Афранию и его подручным. Невольно возникает контраст в отношении читателя к двум спецслужбам – в Москве и в Ершалаиме.

Наконец, есть ещё один важный эпизод в Романе, который может пролить свет на отношения Автора к руководству московской спецслужбы. В главе 23 «Великий бал у сатаны», кроме рыжего Малюты есть прозрачный для историков намёк ещё на двух деятелей тайного приказа:

«По лестнице подымались двое последних гостей.

– Да это кто-то новенький, – говорил Коровьев, щурясь сквозь стеклышко, – ах да, да. Как-то раз Азазелло навестил его и за коньяком нашептал ему совет, как избавиться от одного человека, разоблачений которого он чрезвычайно опасался. И вот он велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, обрызгать стены кабинета ядом».

Речь здесь, очевидно, шла о последнем в ряду исторических отравителей – недавно расстрелянном бывшем главе ОГПУ Генрихе Ягоде. Зачем Булгакову понадобилось включать в Роман столь актуальную фигуру, причём в небезопасных обстоятельствах конца 1930-х годов. Не проще ли было ограничиться политическими деятелями прошлых веков? Или Автор решил подыграть Ежову и Берии в том, чтобы заклеймить злодеев? Нет, нужно искать другой ключ к решению загадки. А может наоборот – фигуры двух чекистов является актуальным ключом ко всему ряду персонажей, поднявшихся по лестнице на Великий бал у сатаны? Ведь не только Булгакову, но и всей столичной публике известно, что обвинения в отравлениях, шпионаже и вредительстве, предъявляемые деятелям большевистского режима – это ложь, прикрывающая сведение политических счётов.

Опять же заметим, что самая яркая фигура из сонма гостей бала – Фрида оказалась заслуживающей снисхождения, и её дело было пересмотрено самой Маргаритой. Но среди гостей Бала были и другие исторические фигуры, прижизненные обвинения против которых были, как минимум, спорны. Например, самым первым, открывающим шествие гостем назван «господин Жак с супругой», о котором далее сказано: «Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик. Прославился тем… что отравил королевскую любовницу». Реальный Жак ле Кёр, министр финансов французского короля Карла VII, тоже был обвинён по политическим мотивам – несправедливо или явно преувеличенно.

Следующий гость – «Граф Роберт… был любовником королевы и отравил свою жену». Булгакову и в этом случае было известно, что фаворит английской королевы Елизаветы I не обвинялся в смерти жены, а вошёл в историю отравителем лишь благодаря роману Вальтера Скотта. Ещё один алхимик из числа гостей бала – германский император Рудольф II имеет, скорее, большие заслуги в развитии наук, а от престола он просто отрёкся в результате интриг. Так что же получается? Гости на Бал, как минимум, удостоившиеся отдельного упоминания были выбраны вовсе не по признаку злодейства. Скорее, они имеют отношение к той самой тайной алхимической традиции, которую под крылом ОГПУ пытался возродить Роберто Бартини?

В общем, нельзя не признать, что отношение Булгакова к спецслужбам из всех этих эпизодов вырисовывается не столь однозначное, как хотелось бы либеральной интеллигенции. Но и назвать это отношение позитивным тоже трудно, скорее – речь идёт о попытке Автора подняться над политическими пристрастиями, взглянуть и на эту сторону жизни отстранённым взглядом историка, оценивающего события с позиции вечных законов духовного бытия, а не земных законов или идеологий.

Заметим только, что Булгаков прозрачно намекает, что руководители ОГПУ действовали по наущению Азазелло, то есть вдохновлялись некими духовными, а не прагматическими мотивами. С учётом наших выводов о роли Бартини, почему бы не предположить, что через каналы ОГПУ в СССР действительно проникали какие-то «алхимические» идеи, которые содействовали научному прогрессу и техническому перевооружению экономики. Кроме того, известно, что вплоть до 1939 года, когда СССР был вынужден заключить пакт с Третьим рейхом, Сталин пользовался горячей поддержкой европейской интеллигенции. Не было ли у этой поддержки скрытых идеологических пружин и агентурных механизмов?

Невозможно ответить на этот вопрос, если сваливать в одну кучу ВЧК, ОГПУ, НКВД и КГБ и их руководство. У каждого исторического периода свои задачи и свои методы, и разные достижения, объективная оценка которых ещё только ожидает своего часа, когда не только коммунистические, но и антикоммунистические, русофобские или антисемитские, и все прочие идеологические штампы и стереотипы перестанут влиять на историческую науку. И тогда, глядишь, российская и мировая история расцветёт невиданным цветом и засверкает невидимыми до поры гранями.

Может быть, Булгаков именно на этот будущий расцвет исторической науки и намекает, когда воскрешает целый сонм загадочных политических и алхимических деятелей в пятом измерении на московских страницах Романа. Но это означает, что действие, как минимум, последних глав московской части Романа происходит не в 1930-е годы, а несколько позже. Если вспомнить, что последние акты «Фауста» Гёте тоже обращены в будущее, служили пророчеством судьбы естественных наук, то такая гипотеза насчёт предвидения Булгаковым будущего расцвета гуманитарных наук имеет полное право на существование. Однако прежде чем двигаться в будущее, попробуем более детально разобраться с прошлым – точнее, с ершалаимскими страницами Романа.

13. Роман или апокриф?

Один лишь пример с двойным предвидением Иешуа и Пилатом печальной судьбы Иуды из Кириафа подсказывает нам, что и в ершалаимских главах Романа нас ожидают знаки и подсказки, раскрывающие тайный замысел Автора. Некоторые из этих указателей общеизвестны. Во-первых, это подчёркнутый параллелизм течения времени и природных явлений в Москве и Ершалаиме, а также повторение сюжета в части судьбы непризнанного гения, одиночества творческой личности, предательства и возмездия. Нужно заметить, Булгаков-драматург неплохо разбирался в психологии творческой общественности. Но не было ли у Автора других целей, кроме желания подыграть мессианским комплексам русской интеллигенции?

Второй явный указатель – родство «романа о Понтии Пилате» с новозаветными евангелиями, точнее – с евангельскими апокрифами. Вот эту взаимосвязь нужно бы проследить более тщательно. Можно ли, в самом деле, называть «роман в романе» ещё одним евангелием от Воланда?

Достаточно очевидно, что Булгаков дистанцируется и от канонических, и от апокрифических вариантов Евангелия. Он использует для этого убедительный метод почти полного избегания религиозного пафоса, изображает Иешуа как обычного человека своей эпохи. Автор применяет и более жёсткий приём, дискредитируя авторов и процесс создания канонических Евангелий на примере незадачливого ученика Левия Матвея. А чтобы у читателей не возникло даже малых сомнений, добавляет от лица самого Иешуа: «Эти добрые люди… ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной».

Означает ли это, что Автор и в самом деле не признает свидетельств апостолов и умаляет евангелистов? Или всё же он немного лукавит, прячась за условность драматургии Романа? Ведь «роман в романе» написал вовсе не Автор, а условный безымянный мастер. А значит, Автор снимает с себя ответственность за точность художественной реконструкции в романе мастера. Автор отвечает лишь за сам факт, что некий Историк написал Роман, причём угадал все древние события. Как если бы он владел фундаментальными законами истории и как сквозь магический кристалл увидел прошлое как настоящее, а давно умерших людей как живых. Стиль «романа в романе» весьма отличается от стиля остальных глав Романа. Булгаков рисует сочными красками исторической беллетристики картину последнего дня жизни обычного человека Иешуа, в то время как похождения фантастических персонажей в Москве описаны нарочито сниженным фельетонным стилем.

Так всё же, для чего Автору понадобились целых четыре главы условно достоверного исторического текста? Только лишь для того, чтобы спародировать многочисленных «евангелистов» конца XIX – начала XX веков? Ответ имеет место быть там же, где мы нашли большинство указателей, – непосредственно перед началом «романа в романе». В середине первой главы Воланд говорит о доказательствах существования Бога:

«– Браво! – вскричал иностранец, – браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!»

А вот как заканчивается эта самая первая глава: «– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: – Все просто: в белом плаще...» Здесь уже речь идёт о доказательствах бытия Иисуса. Кант опроверг пять метафизических доказательств существования Бога и создал взамен своё собственное, но уже на новом уровне развития классической философии. А теперь некий историк, воплощение беспокойного духа Канта, своим исследованием «отменяет» четыре доказательства существования Иисуса, написав новое Евангелие. Мастер, как и Кант, отказывается от метафизических оснований почитания Иисуса, рассматривая его как историческую личность – Иешуа Га-Ноцри. Однако и в этом непафосном обличье Иешуа способен побудить первосвященника Каифу и прокуратора Понтия Пилата на действия, которые позже приведут к разрушению Ершалаима и храма, к рождению христианства, определившего всё историческое развитие двух тысячелетий. Разве этого мало для доказательства существования самой влиятельной личности в Истории? И разве отсутствие у Иешуа внешних признаков царской власти уменьшает, а не подчёркивает его величие в мире идей, духовном царстве не от мира сего?

Булгаковский мастер не упоминает в своём «романе» о других учениках, о матери и женщинах Иешуа. Видимо, потому что эти фигуры имеют значения лишь для религии, а не для истории. Это для внутренней жизни христианских церквей или сект важны слова Иисуса к Петру, Иоанну и Марии Магдалине. Но внутренние отношения никак не влияли на место и роль в истории этой иудейской секты, одной из многих и при том не самых известных. Разбойник Вар-равван был намного популярнее.

Я уже обращал внимание на особый талант Булгакова-драматурга, умеющего инсценировать в нескольких лаконичных действиях величайшие романы – «Дон Кихот», «Война и мир», и при этом не потерять главных идей. Как мы помним, ершалаимские главы Романа составляют драматическую часть нашего дионисийского представления и вложены Автором в уста протагониста Воланда. Поэтому есть смысл посмотреть на «роман в романе» под этим, сугубо драматургическим углом зрения. Тогда получается, что Автор постарался вычленить из евангельского сюжета самые важные идеи, а из многочисленных персонажей самых главных действующих лиц. Поскольку Автор в данном случае перевоплощается в мастера, то есть в историка, то его интересуют не религиозные, а лишь исторически важные стороны большого сюжета. И в этом смысле наиважнейшими действительно становятся отношения Иешуа с Понтием Пилатом. Если Иешуа должен сыграть страдательную роль священной жертвы в этой драме, то Понтий Пилат играет роль активную. Три других действующих лица, без которых не состоялось бы это историческое событие – Иуда, Каифа и Афраний. Что касается Левия Матвея, то его роль в пьесе пассивна, он как бы олицетворяет всю апостольскую общину, которая не успевает за быстро развивающимся сюжетом.

Таким образом, сюжет нашего «исторического романа» не заменяет, и даже не противоречит каноническим евангелиям, а дополняет их с иной точки зрения на события. В этом конкретно-историческом преломлении имеет место обычная политическая интрига, вполне возможная и в наше время, и в любую другую эпоху. Поэтому мы вправе сопоставлять сюжет ершалаимских глав с московской частью Романа. Например, из Евангелия от Иоанна легко установить, что Иисус в ночь с четверга на пятницу распрощался со всей апостольской общиной. Тогда же её навсегда покинул Иуда Искариот. И только эти двое из всей общины остались действующими лицами в Страстную Пятницу, когда остальные лишь наблюдали со стороны, как Левий.

Но если признать, что мастер по воле Автора вовсе даже и не пытался опровергнуть или переписать канонические евангелия, а только их дополнить, тогда всплывают ещё более интересные параллели. Например, в том же Евангелии сказано: «Иисус отвечал: тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам. И, обмакнув кусок, подал Иуде Симонову Искариоту. И после сего куска вошел в него сатана. Тогда Иисус сказал ему: что делаешь, делай скорее».[21]

Само по себе это наречение Иуды воплощением сатаны не вызывает сомнений, но в контексте Романа эти древние строки начинают жить новой жизнью. Напомню, что Воланд действует не только в Москве, но и, по его словам, присутствовал во дворце Ирода именно в тот самый день. А в последних главах Романа Воланд так же аккуратно выполняет поручение или просьбу, исходящую от того же лица. Не правда ли, есть небольшой повод для размышлений? Поэтому мы, пожалуй, продолжим анализировать «роман в романе» с рассмотрения образа Иуды из Кириафа.