– Вася, а как ты ухитрился так быстро найти дискету? – спросила Анна Сергеевна. Чувствовалось, что этот вопрос ее очень интересует.
– Элементарно, Анна Сергеевна, – засмеялся Щепочкин, заводя "Москвич". – В том, что она где-то существует, я не сомневался. Это уже такое правило у всех, кто работает на компьютере, особенно если что-то пишет. Твердый диск может в любой миг сломаться, и тогда вся информация пропадет, поэтому нужно делать копию на дискете. Конечно, и с дискетами всякое случается, но чтобы и то, и другое сразу – это уж совсем редко.
– Ну и как ты ее отыскал? – не отступалась Анна Сергеевна. – Интуиция сыщика?
– Да не совсем, – еще более развеселился Щепочкин. – Просто у меня у самого когда-то был такой же письменный стол. Там за верхней шуфляткой имеется углубление, вроде тайничка. Конечно, если бы инспектор Рыжиков поискал, то без труда нашел бы. Кстати, завтра у нас репетиция, нужно будет с ним потолковать.
– И ты ему расскажешь о дискете? – усмехнулась Анна Сергеевна.
– Да нет, наоборот – постараюсь что-нибудь из него вытянуть. – И вдруг вся его напускная веселость словно куда-то улетучилась. – Анна Сергеевна, а вам пора выходить из игры. Пока не поздно.
Анна Сергеевна покачала головой:
– Нет, Вася. Я втянула Мишу в эту, как ты говоришь, игру, а сама в сторону? Такого ты мнения обо мне?
Вася помолчал. Потом нажал на сцепление, и машина медленно стронулась с места:
– Барон Альберт больше не проклевывался?
– Нет, я и сама удивляюсь.
– Ничего, скоро появится. И не сомневаюсь, что будет вас поторапливать с моим убийством.
– Ну и что же мне делать? – пригорюнилась Анна Сергеевна.
– Как что? Выполнять заказ! – с мрачным воодушевлением откликнулся Вася.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ПРОВОДЫ НА ЛИПОВОЙ УЛИЦЕ
– Ах я болван! – хлопнул себя по лбу князь Святославский. – У нас же уха стынет!
И князь, прихватив с собой Антипа, отправился в сени, где они впопыхах оставили котел и корзину. А вернувшись, они увидели, как Василий и боярин Андрей, установив закрытую бочку на подоконнике, живо обсуждают, как ее сбросить вниз, но так, чтобы она попала точно на телегу, а не на мостовую или, не дай Боже, на кого-нибудь из "Идущих вместе".
(Если бы князь Святославский был знаком с устным творчеством Ираклия Андронникова, то непременно вспомнил бы его яркий и образный рассказ, в котором Сергей Есенин точно так же высчитывал, в какой момент ему лучше всего сбросить из окна бочку с керосином, чтобы ненароком не пришибить двух старушек, движущихся по улице навстречу друг дружке).
– Возьми чуть левее! – кричал Василий кучеру. – А вы, ребята, расступитесь, а то и до греха недалеко.
– Еще бы! – подхватил боярин Андрей. – Охота мне из-за вас опять в темницу садиться!
– Да тебе, злодей, голову отрубить мало! – крикнула боярышня Глафира.
– Лучше о своей голове озаботься, дуреха! – не остался в долгу боярин Андрей. И это могло показаться весьма странным – доселе он ни в какие пререкания с митингующими не вступал и во время их акций даже к окну старался не подходить.
Наконец, вычислив, что теперь бочка уж точно не упадет мимо телеги, Дубов и боярин Андрей решительно спихнули ее с окна. Бочка тяжело упала на солому, постеленную на телеге, возница свистнул кнутом, и лошадка с резвым ржанием понесла ее мимо терема градоначальника.
Надежда шла в шушаковский особняк, чтобы вручить Ольге Ивановне несколько экземпляров только что полученной из Москвы газеты с ее статьей. И хотя статья получилась очень хлесткой, особенно в той ее части, где журналистка брала под защиту вдову, безосновательно обвиненную в убийстве мужа, "родная" газета под благовидным предлогом публиковать ее не стала, и Надя передала статью в газету не то чтобы "желтую", а так – слегка желтоватую. Но, по мнению Надежды, даже и эта публикация должна была хоть сколько-то поднять душевный настрой Ольги Ивановны, к которой она во время их недолгой встречи несколько дней назад прониклась искренней симпатией.
Однако, оказавшись на Липовой улице, Надежда увидела перед особняком роскошный "Мерседес"-катафалк из бюро похоронных услуг. А из дома несколько человек с трудом спускали по мраморным ступеням не менее роскошный гроб.
– Неужели Ольга Ивановна!.. – ахнула журналистка, вспомнив, в каком подавленном состании она застала вдову и как та в минуту откровенности даже высказала желание наложить на себя руки.
– Ха, размечтались! – раздался прямо над ухом чей-то очень знакомый голос. – Да ваша Ольга Ивановна еще простудится на наших с вами похоронах!
Надя обернулась – рядом стоял Гробослав. Правда, теперь он был одет не в строгий кафтан, а в яркую курточку с многочисленными цепочками и наклейками, на одной из которых значилось: "Радио FM Голубая волна". Судя по всему, теперь он был не соратником князя Григория и воеводы Селифана, а радио-ди-джеем Гробом.
– А кто же тогда? – удивилась журналистка. – Неужто Оля?
– Фредик, – с немыслимым сарказмом ответил Гроб. – Извините, Наденька, я на минутку – работа.
Ди-джей извлек из бокового кармана мобильный телефон, набрал номер:
– Алло, вы меня слышите? Да-да, сразу в прямой эфир… Уважаемые радиослушатели "Голубой волны", это я, ваш любимый ди-джей Гроб, и на сей раз говорю с вами не из студии, а с Липовой улицы, где, как вам всем хорошо известно, расположен особняк нашего покойного олигарха Ивана Владимирыча Шушакова. Ну да, того самого, которого его же благоверная женушка и "пришила". Не прошло и месяца, как отсюда выносили гроб ее супруга, и вот вам пожалуйста, новые похороны. На сей раз хоронят шушаковского любимца Фредика. Для тех, кто не знает – водолаза. Как говорят, он был единственным приличным человеком в этой разухабистой семейке. Знаете, дорогие радиослушатели, я лично не присутствовал на похоронах Шушакова, но мне кажется, что гроб у Фредика не менее шикарный, чем у его хозяина. Говорят еще, будто Ольга Ивановна хотела похоронить его рядом с супругом, но из этой затеи ничего не вышло. А так как собачьего кладбища в нашем городе пока что нет, то погребение состоится в загородной усадьбе Шушаковых… Я, конечно, как всем прекрасно известно, не люблю распространять сплетни, но из источников, близких к достоверным, на днях почерпнул, что будто бы госпожа Шушакова сожительствовала с Фредиком, и покойный супруг ей в этом приятном занятии вовсе не препятствовал, а очень даже наоборот.
Надежде стало противно слушать весь этот мутный словесный поток, и она отошла в сторонку. Глянув вверх, она увидала Ольгу Ивановну, стоящую на балкончике второго этажа. Она была в том же темном платье с ярким цыганским платком. Время от времени она утирала слезы, а когда катафалк, дав протяжный гудок, отъехал, печально замахала рукой. Заметив Надежду, Ольга Ивановна величественно кивнула ей и медленными шагами покинула балкон.
Решив, что безутешной вдове теперь не до нее и не до газетных статей, Надежда решила отложить визит на другой день. А так как беседовать с ди-джеем Гробом ей, мягко говоря, не очень хотелось, Надя поспешила прочь с Липовой улицы.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
ГОЛУБОЙ РЕВИЗОР
Немного поразмыслив, режиссер нехотя согласился с доводами Дубова:
– Ну хорошо, текст подкорректируем. Значит, так…
– И потом, если Сальери на сцене, то где же Моцарт? – спросила баронесса фон Ачкасофф. Тут уж Святославский не выдержал:
– При чем тут Моцарт? Ну скажите, при чем тут Моцарт, если предмет нашего исследования – Сальери? Да Моцартов сейчас что собак нерезаных, а Сальерей – единицы! – Немного успокоившись, Святославский продолжал: – Извините, господа, я погорячился. Но как вы не понимаете, что в данный момент Моцарт на сцене просто неуместен. В том-то и дело, что он не должен знать, что он Моцарт. То есть что он может быть отравлен.
– Отравлен? – с подозрением переспросил инспектор Столбовой. – Вы что же, собираетесь травить Моцарта по-настоящему?
– О боже мой! – всплеснул руками Святославский. – Ну что за непонятливые люди!.. Объясняю в сто двадцать десятый раз: все будет по-настоящему, как в жизни. И при любом исходе эксперимента вопрос о том, отравил ли один композитор другого, будет закрыт раз и навсегда. – Обернувшись к Щербине, режиссер заговорил уже сугубо по-деловому: – Ради чистоты эксперимента мы вынуждены отказаться от пушкинского текста. Значит, наша с вами задача, господин Щербина, несколько усложняется, но тем интереснее будет ее решать.
Святослав Иваныч, руководитель кружка художественной самодеятельности при городском Доме культуры, постоянно бурлил творческими идеями, малой толики которых с лихвой хватило бы на всю творческую биографию Станиславскому, Немировичу, Мейерхольду и Вахтангову, а кое-что перепало бы и самому Бертольду Брехту.
Последним достижением Святослава Иваныча на ниве театрального искусства стала постановка бессмертной шекспировской трагедии "Ромео и Джульетта", к которой он подошел не только с творческой, но отчасти и с практической стороны: поскольку в пьесах Шекспира большинство ролей мужские, а в драмкружке было немало представительниц прекраснейшего из полов, то Святослав Иваныч принял революционное решение – все мужские роли отдать женщинам и, соответственно, наоборот. Ради такого случая Святослав Иваныч даже сам раздухарился и сыграл роль Джульетты, о которой, как он признался в интервью местной газете, мечтал последние пятьдесят лет.
После шумного успеха, который поимела эта удивительная постановка, Святослав Иваныч обратился к творческому коллективу с новым призывом – дескать, а не замахнуться ли нам теперь, дамы и господа, понимаете ли, на Николая нашего дорогого Васильевича Гоголя? Артисты, всерьез поверившие в свои силы, с радостью согласились замахнуться, и теперь общими усилиями, в муках творчества, рождался новый театральный шедевр – "Ревизор".
Исполнитель роли Держиморды Василий Юрьевич Щепочкин в сегодняшней репетиции занят не был, но тем не менее пришел, имея желание и необходимость побеседовать с инспектором Рыжиковым, которому Святослав Иваныч после триумфального дебюта в роли госпожи Монтекки поручил роль Городничего.
Бегая по скрипучей сцене и то и дело натыкаясь на своих актеров, Святослав Иваныч раздавал новые гениальные идеи, касающиеся раскрытия главных образов.
– Городничий и Хлестаков составляют как бы взаимодополняющую пару, и мы должны довести это до сознания зрителя. – Святослав Иваныч окинул артистов слегка безумным взором. Артисты благоговейно молчали, ожидая, что на сей раз выдаст их режиссер. И режиссер не обманул ожиданий: – Так вот, мы придадим их взаимоотношениям некоторые черты гомосексуального влечения!
Городничий-Рыжиков воспринял это предложение спокойно – после того, как его шекспировская героиня, согласно режиссерскому замыслу, испытывала тайные лесбийские чувства к своей сопернице мадам Капулетти, инспектор был готов воплощать все, что угодно.
Увы, того же нельзя было сказать о Хлестакове, чью роль репетировал Вадик – тот самый юноша, что нес венок от осиротевших сослуживцев на похоронах банкира Шушакова. Не то чтобы Вадику было стыдно или неловко играть "голубого" на сцене, но он, при всем уважении к Святославу Иванычу, полагал, что "голубой" Хлестаков – это уже явный перехлест.
Однако Вадик знал верный способ, как отвлечь Святослава Иваныча от нежелательных идей – подбросить ему какую-нибудь другую идею, причем не менее "чумовую". В таких случаях режиссер обычно увлекался ею и забывал о предыдущей.
Свежих идей у Вадика на данный момент не имелось, но, к счастью, было нечто иное:
– Святослав Иваныч, вот вы все кручинились, что не можете подобрать исполнителя на роль доктора Христиана Ивановича Гибнера? По-моему, я нашел подходящую кандидатуру.
Вадик кинул взгляд в зрительный зал. Улыбчивый молодой человек с копной светлых волос, сидевший в восьмом ряду и внимательно следивший за репетицией, встал и вежливо поклонился.
– Это господин Мюллер, – представил его Вадик. – Но вы, Святослав Иваныч, можете звать его запросто – Герхардом Бернгардовичем.
– О-о, замечательно! – обрадовался Святослав Иванович. – Именно таким я себе его… то есть вам себя… то есть себя вам… В общем, таким доктора Гибнера я и представлял. Да что вы там сидите, Гретхен Бертольдович, давайте сюда, к нам!..
Герхард Бернгардович поднялся с места и, на ходу привычно поправляя галстук, легким шагом поспешил к сцене. Господин Мюллер был членом той самой делегации германских партнеров, которая прибыла по приглашению покойного Ивана Владимировича Шушакова, но успела как раз на его похороны. Через несколько дней делегация отбыла на родину, а Герхард Бернгардович по предложению и. о. директора банка "Шушекс" Григория Алексеича Семенова задержался на неопределенное время "для обмена опытом". Поскольку в банке Герхард Бернгардович оказался не очень-то загружен, то Вадику без особого труда удалось "раскрутить" его на участие в художественной самодеятельности.
– Исфините, Святослафф Иванофич, я никогда не быль артист и не отшен знайт, как у меня получаться, – честно предупредил Герхард Бернгагдович, едва взойдя на сцену.
– Получится, еще как получится! – радостно заверил его Святослав Иваныч. – Главное, что у вас есть желание и готовность. Я всегда говорил: нет маленьких ролей и нет маленьких актеров – есть маленькие концепции! А концепция вашей роли вовсе не так проста и однозначна, как это может показаться на первый взгляд. Даже великий Гоголь, при всей своей прозорливости, не до конца понимал персонажей своих пьес, и лишь мне в какой-то степени удалось расшифровать то, что он хотел, но не сумел сказать. И роль Христиана Ивановича в этом ряду занимает наипервейшее, хотя внешне и не очень заметное место…
Вадик мог радоваться – переключившись на Герхарда Бернгардовича и его роль, Святослав Иваныч, казалось, забыл обо всем остальном, в том числе и о "голубом" Хлестакове. Но еще больше мог радоваться Василий Щепочкин – у него появился случай переговорить с инспектором Рыжиковым.
Инспектору не очень-то хотелось пускаться в разговоры, связанные с его службой – куда охотнее он послушал бы витийствования Святослава Иваныча – но Рыжиков понимал, что от Щепочкина все равно отвязаться не получится, и со вздохом позволил ему отвести себя в сторонку.
В надежде получить взамен от инспектора какие-то эксклюзивные сведения, Василий кратко, но исчерпывающе проинформировал его о своих встречах с Анной Сергеевной Глухаревой, о ее переговорах с бароном Альбертом и, наконец, о том, как барон Альберт "заказал" Анне Сергеевне частного детектива Василия Дубова. Инспектор терпеливо слушал, хмурился, но не перебил ни разу. Когда же Василий закончил свое повествование и выжидающе уставился на Рыжикова, тот нехотя произнес:
– Ну и к чему вы клоните, уважаемый Василий Юрьевич? Налицо глупые игры каких-то великовозрастных балбесов. Ничего хорошего я в этом не вижу, но и состава преступления не усматриваю.
– Простите, я вам забыл сказать – под Василием Дубовым балбесы подразумевали меня.
– А вы с гражданкой Глухаревой, случаем, ничего не перепутали? – подозрительно посмотрел на Щепочкина инспектор.
– На днях Анна Сергеевне опять звонил барон Альберт и напомнил, чтобы она была готова к возложенной на нее миссии, – бодро доложил Василий.
– Какой миссии – убить вас?
– Нет-нет, мое имя не звучало. И даже имя литературного героя Дубова. И даже слово "убить". Но то, что они досаждают ей снова и снова, говорит о том, что все это отнюдь не глупые шутки!
– И у вас есть доказательства? – как бы между прочим спросил Рыжиков.
– Доказательств нету, – начиная понемногу раздражаться от неоправданного спокойствия инспектора, отвечал Щепочкин. – Их вы получите, когда в следующий раз наткнетесь уже не на Мишу Сидорова, а на меня!
"Ага, проняло!" – не без некоторого злорадства отметил Вася, увидев, что инспектор чуть заметно вздрогнул.
– Кстати, как он? – спросил Щепочкин уже вслух.
– Вам, Василий Юрьевич, это очень важно знать? – хмуро глянул на него Рыжиков.
– Не столько мне, сколько Анне Сергеевне, – объяснил Василий. – Ведь Миша – ее ученик.
– Вот как?
– И даже более того – у меня есть основания считать, что на Мишу напали именно за то, что он попытался проникнуть в тайны тех, кого вы так снисходительно именуете балбесами.
– Откуда вы это взяли? – удивился Рыжиков.
Щепочкин понял, что на сей раз инспектор отчего-то вовсе не склонен пускаться с ним в какие-либо откровения. Из "электронного дневника" Миши Сидорова неоспоримо следовало, что занимался он именно слежкой за ролевиками из клуба друзей князя Григория. И тот факт, что Георгий Максимыч Рыжиков отказывался это подтвердить, яснее ясного говорил об одном: кнопку F6 вместо F5 на Мишином компьютере он нажал не по неопытности, а совершенно осознанно.
Угадав по лицу Щепочкина, что тот знает больше, чем положено человеку, не связанному с официальными следственными органами, инспектор решил как бы пойти навстречу.
– Знаете, состояние Михаила стабилизировалось, но по-прежнему очень тяжелое. Хотя непосредственной опасности для жизни вроде бы нет, – сказал он, понизив голос и как будто открывая Щепочкину очень-очень конфиденциальные сведения. – А за себя и Анну Сергеевну не беспокойтесь – я вам обещаю, что лично предприму все, чтобы установить подлинную личность этого барона Альфреда…
– Альберта.
– Тем более. И мы добьемся, чтобы он оставил заслуженную учительницу в покое. А не угомонится – и власть употребим!
– Буду вам очень благодарен, – Василий искренне затряс руку инспектора. – Профилактика – великое дело. Хотя и не всегда срабатывает.
Рыжиков тяжко вздохнул – сам того, может быть, и не желая, Щепочкин наступил ему на больную мозоль, напомнив о недавнем прискорбном происшествии: посаженная в профилактических целях под домашний арест Ольга Ивановна Шушакова каким-то чудом ухитрилась исчезнуть из собственного особняка, за которым велось самое тщательное наблюдение.
– Георгий Максимыч, вы когда-нибудь видели, как работают наперсточники? – попытался Вася утешить Рыжикова. – Люди следят за шариком, не отрывая глаз ни на миг, а шарик все равно оказывается не там.
– Но Ольга Ивановна же не шарик и не наперсток, – проворчал Рыжиков. – По-моему, это ребус как раз для вас, уважаемый Василий Юрьевич.
– А что, я не прочь поразгадывать, – тут же загорелся Щепочкин. – При каких обстоятельствах это произошло?
– Обстоятельства самые обычные. Единственное, что выходило за рамки обыденности – безвременная кончина и погребение лабрадора Фредика.
– Ну, о похоронах газеты писали с разной степенью смакования. Пожалуйста, Георгий Максимыч, расскажите о том, что в прессу не попало.
– Уведомив о кончине четвероногого любимца, мадам Шушакова обратилась к нам с ходатайством, чтобы ей дали возможность лично проводить покойного в последний путь, но, получив отказ, не настаивала…
– Ну да, эта фотография обошла всю нашу желтую прессу: катафалк отъезжает, а Ольга Ивановна в черном платье и своем любимом цветастом платке с балкона машет вослед, – подхватил Щепочкин. – Очень трогательная картинка. А вы не выясняли, где в это время находилась ее дочка, Ольга Ивановна-младшая?
– Ее в это время дома не было, – сообщил Рыжиков. – Ольга находилась в загородной усадьбе Шушаковых, где ожидала останки Фредика, дабы предать их земле. А затем отправилась в некий собачий питомник, где приобрела для матери собаку той же породы. Все это заняло порядка трех дней, и когда гражданка Шушакова-младшая воротилась в отчий дом, то свою матушку там не застала, о чем незамедлительно сообщила нам.
– И что, Ольга Ивановна-старшая так и исчезла, будто под землю провалилась? – с недоверием спросил Щепочкин.
– Нет, не под землю, – ответил инспектор. – В тот же день, когда дочка обнаружила ее пропажу, безутешная вдова объявилась в Лондоне. Так сказать, по натоптанным следам Герцена и Березовского.
– Ну, тогда мне все ясно, – заулыбался Щепочкин. – Ольга Ивановна-старшая покинула особняк, извините, в гробу, предназначенном Фредику, а Ольга Ивановна-младшая, чуть подгримировавшись и набросив знаменитый цветной платок, вышла на балкон и изображала свою мать. Потом уехала из города, а когда узнала, что ее мамаша благополучно достигла брегов туманного Альбиона, то вернулась и заявила о ее пропаже.
– Да, вроде бы сходится, – должен был согласиться Рыжиков, настолько это объяснение казалось убедительным. – И главное, теперь даже ее выдачи так просто не потребуешь! Ведь Ольга Ивановна корчит из себя чуть ли не политэмигрантку, жертву произвола, а в подтверждение всюду размахивает статейкой, которую накатала эта московская репортерка, Надежда, как ее, фамилию все не запомню…
– Чаликова? – как бы между прочим подсказал Вася. (Надеждой Чаликовой звалась журналистка, одна из главных действующих лиц Абариновой-Кожуховой).
Инспектор как-то странно и чуть искоса посмотрел на Василия:
– Нет-нет, не Чаликова, как-то иначе. Ну и черт с ней. Если вдовушка не виновата, то пускай наслаждается заслуженной свободой на вольном Западе. А коли виновата, так пусть англичане с ней маются.
– Да уж, Георгий Максимыч, железная логика, – усмехнулся Щепочкин.
– По правде сказать, мне во всей этой истории жалко одного – Фредика, – нахмурился Рыжиков. – Выходит, чтобы провернуть монтекристовский побег, эти мерзавки убили своего любимца! Ужас какой-то. И потом, если вдова уехала в гробу, то куда же они девали труп собаки?
Василий уже отворил рот, чтобы высказать свое мнение и по этому поводу, но тут раздался резкий голос Святослава Иваныча:
– Ну вот, милейший Герцен Бардакович, надеюсь, вам ясна концептуальная канва вашей роли в свете широкой панорамы всего замысла! А теперь с места в карьер пройдем самую первую сцену. Господин Городничий, хватит вести посторонние разговоры, возвращайтесь взад на сцену и в образ.
Рыжиков с облегчением кивнул Щепочкину и картинно лег на стол посреди сцены, задрав ноги чуть не к потолку – по замыслу Святослава Иваныча, знаменитый монолог Городничего "Господа, я пригласил вас, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие" он должен был начинать именно в таком положении.
А Вася Щепочкин, который как Держиморда в этой сцене занят не был, задумался над тем немногим, что ему удалось "вытянуть" из инспектора. Не меньше раздумий вызвала необычная скрытность Георгия Максимыча – обычно он бывал с Василием куда разговорчивее.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
ДАМА С СОБАЧКОЙ БАСКЕРВИЛЕЙ
Запершись в туалете, Ибикусов извлек свой знаменитый мобильник и позвонил на коммерческую радиостанцию "Икс-Игрек-Зет-плюс" ведущему Якову Кулькову, который, едва заслышав знакомый голос, с радостью пустил его в прямой эфир передачи "Ночной кошмар". Выдержав многозначительную паузу, Ибикусов начал:
– Всем, всем, всем! Имеющий уши да услышит. Говорит Ибикусов из особняка банкира Грымзина. Ползучий переворот, о котором я столько говорил, наконец-то начался. Начался этой ночью. И начался в доме Грымзина под аккомпанемент генеральной репетиции завтрашнего благотворительного спектакля. Темные силы похитили жену хозяина дома, оставив от нее лишь панцирь черепахи Тортилы. Уже нет сомнений, что Лидия Владимировна стала жертвой ритуального приношения тем идолам, которые хотят захватить власть в нашем городе, а затем и во всем мире. Не удивлюсь, если ее окровавленные останки завтра мы увидим на центральной площади Кислоярска. Далее, некто неизвестный совершил нападение на исполнительницу лисы Алисы, проломил ей череп, и ее, посчитав мертвой, отвезли в морг. Морговские эскулапы пытались ее изнасиловать с тем чтобы в дальнейшем расчленить и съесть, а кровью запить, и лишь чудом ей удалось сбежать из этого дикого дома. Но вернулась она в другой дикий дом – в Грымзинский особняк, и не нужно быть ясновидящим, чтобы предсказать ее дальнейшую судьбу. Пассивность присутствующих в доме инспектора милиции Столбового и его подчиненных наводит на мысль и на их причастность к этим темным силам. Не сомневаюсь, что следующей жертвой стану я – единственный человек, имеющий смелость открыто говорить о бесчинствах, творящихся в нашей стране. Я воочию вижу, как они перережут мне глотку, а потом, насладившись потоком моей крови, разрубят тело на куски, освежуют и съедят под стук барабанов, обитых моею же кожей. Поэтому, чтобы не допустить вакханалии насилия во всем городе, вы, дорогие земляки, обязаны принять меры. Берите оружие, вилы, топоры, и идите на Незнанскую улицу кдому Грымзина. Лишь решимость всего общества противостоять темным силам способна заставить их отступить. И если вы больше не услышите моего голоса, то знайте: люди, я любил вас – будьте бдительны!
Ибикусов сунул телефон в карман и в задумчивости присел на унитаз. "Все, это за мной, пришел мой последний миг", подумал репортер, заслышав, как ломятся в дверь. Ибикусов встал и со вздохом обреченности откинул крючок.
– Ну, убивайте, злодеи, – спокойно сказал он. – Я не страшусь ни вас, ни смерти.
На пороге, поддерживая пышный песцовый хвост и переминаясь с ноги на ногу, стояла поэтесса Софья Кассирова.
– Ах, извините, я не знала, что занято.
– Да ничего страшного, – ответил разочарованный Базилио-Ибикусов и побрел в залу.
Когда Гробослав в разговоре с Надеждой предположил, что она приехала из Москвы, чтобы написать репортаж об историко-ролевом клубе, он был довольно близок к истине. Но и Надежда, ответив, что вообще-то она журналистка широкого профиля, тоже не очень сильно кривила душой. Хотя в действительности круг ее интересов был еще шире – оказавшись занесенной из московской круговерти в небольшой провинциальный город, она обнаружила, что и в провинции жизнь порой бурлит не хуже, чем в блистательных столицах.
Естественно, Надежда не могда пройти и мимо таинственного исчезновения Ольги Ивановны Шушаковой. Многочисленные версии, выдаваемые местными газетами и радиостанциями, Надю не очень удовлетворяли – их фантазии не простирались далее подземного хода, прорытого еще покойным Иваном Владимировичем, или банального подкупа стражников. А Наде хотелось знать истину – даже не для очередной сенсационной статьи, а, скорее, для себя.
Не то чтобы Надя стремилась еще раз попасть в шушаковский особняк, но, когда она просто прогуливалась по городу, наслаждаясь солнечным весенним деньком, ноги сами принесли ее на Липовую улицу. Проходя мимо небольшого безымянного скверика, Надя замедлила шаги – по прошлогодней травке степенно прогуливался огромный черный водолаз, очень похожий на покойного Фредика, только с небольшим светлым пятнышком на шее, которого у Фредика не было. Надежда вздохнула – она вспомнила, как Фредик сразу потянулся к ней, едва Надя в первый раз явилась в дом Шушаковых, чтобы взять интервью у Ольги Ивановны. Увидев это, вдова печально проговорила: "Он хороших людей за версту чует".
– Ага, так это же та собака, которую приобрела Ольга на замену Фредику, – смекнула Надя. Оглядевшись, она увидела и саму Ольгу – девушка сидела на скамейке и читала книжку.
И вдруг пес сорвался с места и с радостным лаем бросился к Наде. Журналистка уже решила, что черное чудовище вот-вот вцепится ей в глотку, словно сэру Генри, но вместо этого он положил лапы ей на плечи и лизнул в щеку.
– Фре… Джорджик, как ты себя ведешь! – закричала Ольга, вскочив со скамейки. – Ах, Надежда Федоровна, это вы? Извините его – такой глупый пес!
Поделиться книгой: