Помоги проекту - поделись книгой:
— Какого другого тела?
— Духовного тела.
— Не пугайте меня, отец, лучше любите, пока еще можно, — ответила девушка, прижимаясь к Гавриилу.
Тогда он потянулся к кувшину, полному воды. Этот кувшин, из тех, что делают на Халкидиках, стоял рядом с лодкой, горлышко у него было в виде мужского члена. Гавриил наклонил его, отпил глоток, а потом влажным горлышком вошел в Аксинию, продолжая наклонять посудину до тех пор, пока из нее в девушку не вылилось немного жидкости.
— Сейчас я хочу тебя, — прошептала она.
И Гавриил наконец погрузился в любимую женщину.
Над ними царила ночь, снаружи были слышны звуки воды, тихо гудели колокола, они напоминали об их грехе и нашептывали в уши:
Как море, что иногда с рокотом вздымается и волнами о берега бьется, но позже, утихая, всегда возвращается в самое себя, так и сердце человеческое, взметнувшись в любови, ударяет в берег, а после к себе самому уходит…
Они помнили, что так же было и с ними, помнили вес времени, пока тихо спускались с башни и шли к берегу реки, унося на губах вкус улыбки Кибелы. Аксиния на груди грела лепешку, а иеромонах держал в руке нож. Такой, какими пользуются садовники для прививки фруктовых деревьев. Острый, как свист кнута. Когда они дошли до Дуная и нашли там цикуту, Аксиния протянула Гавриилу лепешку, а он, одаривая растение, вложил ее в одно из разветвлений. Сияла луна, было видно, что туман течет вниз по Дунаю быстрее, чем вода.
— Будем надеяться, что эта цикута не из самых сильных. Но действительно ли после того, как ты предашь забвению половину своих воспоминаний, тот грех, что лежит у нас с тобой на душе, останется в растении и не будет больше отягощать нашу совесть?
— Мы этого не знаем. Знает Бог, а народ просто верит в это. Народ верит, что, когда растения и люди обмениваются соками, они обмениваются и своей памятью.
— А сможешь ли ты после этого снова любить?
— Кого?
— Кого угодно. Меня?
— Если такое случится, мне придется снова пройти через «привой».
— Но говорят, что во второй раз это губительно. Может стоить жизни.
— Говорят.
Тут Гавриил подошел вплотную к цикуте и ножом сделал на ее стебле крестообразный надрез, как на фруктовом дереве, когда его прививают. Подождал, пока надрез заслезится, засучил рукав, рассек лезвием мышцу и прижал рану на руке к ране на теле цикуты, так что его кровь смешалась с ее ядовитым соком. Голова у него закружилась, в ушах застучало. Потом он почувствовал, что бег времени замедлился. Словно где-то поставили запруду и она не дает ему струиться с той скоростью, к которой Гавриил привык в прежней жизни. Был такой момент, когда ему показалось, что время и вовсе остановилось, его руки медленно скользнули вниз, и он упал навзничь. Аксиния обхватила его тело и с трудом перетащила в стоявшую поблизости лодку. Всю ночь она бдела над ним, лежащим в лодке, словно над больным в постели. А на заре он очнулся и поднял на нее глаза.
— Ты узнал меня?
— Да. Ты Аксиния, дочь покойной Исидоры Балеари… Что ты делаешь здесь, в лодке, рядом со мной?
— Вам было плохо, отец. Если теперь полегчало, то я помогу вам добраться до вашей колокольни.
И они, словно чужие, побрели к колокольне храма Святого Луки. В дверях башни он огляделся и спросил ее:
— Так ты та, что работает прислугой в приходском доме?
— Нет. Я там работала до вчерашнего дня. А с сегодняшнего больше не работаю.
— Почему?
— Неужели, отец, вы не знаете почему?
— Нет, почему?
— Не важно. Теперь у меня другая работа.
— Где?
— Далеко от вас. На Клисе. Меня наняли в дом священника, к падре Ружичке. Экономка у них совсем состарилась, и им нужна помоложе.
4. Бог и Матерь Божия в сентандрейском храме Святого иконописца Луки
Отец Киприян сидел возле окна приходского дома в церковном дворе сентандрейского храма Святого Луки и ел хлеб, испеченный со сливами, чтобы унять боли в желудке, которые напоминали о его возрасте и былых скитаниях. Перед ним лежал недоконченный список стихотворения монахини Ефимии, которая во времена гораздо более далекие, чем наши воспоминания, была известна как мудрая правительница и сочинительница стихов. Прервав свои занятия, отец Киприян встревоженно смотрел, как церковный двор заполняет всевозможный люд, как прибывают дриняне, шокци, венгры, швабы, немцы, шпаньори, поляки, тотови, рашане, хохлы из Украины, сербы из Рачи и греки. Они замирали, уставившись как завороженные на окна приходского дома, на который спускалась ночь. Все дожидались начала того, что должно было произойти и чего духовник Киприян всякий раз так боялся. И ему хотелось положить конец этим представлениям, которые все называли «прозрачницы» и которые устраивал пострижник отец Гавриил, собирая целые толпы народу. Он не решался на запрет только потому, что, в сущности, «прозрачницы» служили набожным целям. На пороге был праздник Благовещения, и иеромонах Гавриил с одной из послушниц по имени Аксиния подготовил праздничное представление. Вот почему люд валом валил в этот вечер во двор храма Святого Луки…
Духовник отец Киприян помнил Гавриила еще с тех пор, как тот безбородым пареньком появился здесь, в Сентандрее, вместе с другими беженцами с Дрины и поступил к нему в ученики. Отец Киприян готовил его в иконописцы и переписчики книг. Он же и постриг его здесь, в этом храме Святого Луки. С тех пор прошло много лет, и младший дьякон, а позже иеромонах Гавриил уже давно служил в разных городах вдоль Дуная, на год или на два нанимаясь к пастве. Сейчас он был широко известен своими проповедями по всей Венгрии, он читал их и в Коморане, и в Острогоне, и в Джуре, и в Помазе, и вот теперь в Сентандрее. Будимский владыка Василие Димитриевич состоял с ним в переписке, а народ, невзирая на то что проповедник говорил на рачском или греческом, валом валил в церкви, в которых он обращался к пастве с амвона. В дни войны храмы заполняли по преимуществу греки, которые сабле предпочитали торговлю, а в дни мира — сербы, потому что тогда возвращались с поля брани шайкаши, переполненные восторгом и надеждой и награжденные венским двором за пролитую кровь. Отец Киприян, учитель Гавриила, гордился славой своего воспитанника, которая распространялась и вверх и вниз по Дунаю, но вместе с тем чувствовал и ответственность за все его дела.
А славный проповедник Гавриил делал сейчас, и не впервой, нечто такое, что приводило его духовника в трепет. Он зажег в трапезной фонари, и, когда ярко осветились два больших окна, народ в церковном дворе разом восхищенно выдохнул. Надевая костюмы для представления, Гавриил и Аксиния перешептывались.
— Что слышно в городе о Ружичке? — спросил Гавриил, прилаживая к спине два огромных крыла, на что Аксиния ответила:
— Говорят, он был миссионером на Востоке, в Индиях и Хинейском царстве, если я правильно поняла его служанку. Но у него, похоже, не совсем все в порядке, и тут уж нам надо полагаться на Бога, как он распорядится. Из Рима падре Ружичку сюда направили в наказание. Поговаривают, что он занимается колдовством и склонен к суевериям. Слышала я, любит гадать с перстнями и заклинания всякие произносит, волшебными словесами торгует и покупает безгрешную воду из Азии, добытую под храмом Кибелы. Чего только не говорят про него. И воспользовавшись этим, мы можем нанести ему удар.
— Да. Сначала делом. А потом и словом.
— Что значит — делом?
— Все мы стоим посередке между смертью и жизнью, между адом и раем. Ты говоришь, он гадает посредством перстней. Заманим его в ловушку с помощью того, что его влечет к гаданию.
— Что это?
— Вот, — ответил Гавриил и из волос, завязанных узлом по монашескому обыкновению, извлек каменный перстень, тот самый, который тогда ночью оказался у него на руке вместе с чужой перчаткой. — Сегодня вечером, когда мы будем, как в театре, представлять здесь благовещенское чудо невиданное, мы подбросим ему приманку. Когда архангел Гавриил начнет втираться в доверие к Деве Марии, она будет, как и обычно, сопротивляться, но на этот раз потребует от него залог небесной любви и получит его.
— Получит?
— Да. И то, что она получит, захочет получить и монсиньор Ружичка.
— Вы, отец, считаете, что хорошо все продумали, что так оно у нас и получится?
— Получится. Отец Ружичка наверняка пошлет кого-нибудь смотреть представление, и ему, конечно же, сообщат и о перстне, которым архангел одарил Деву Марию. Против этого он не устоит. И попробует перстень купить. А мы уже к такому готовы. Схватим его за руку, возьмем с поличным, на колдовстве.
— А второе?
— А второе на второй день. В воскресенье. За ворожбу и суеверия я обрушусь на него с амвона! Перед всей паствой…
В освещенном правом окне приходского дома, что при храме Святого Луки, в тот вечер появился сам Господь Бог. Он был с бородой и нимбом вокруг головы. Но предстал он только в виде тени, потому что за его фигурой светил фонарь. Ни один человек во дворе не мог разобрать, кто же: дьякон, звонарь, пономарь, монах или кто-то еще — выступал в этой роли. В роли Бога. И, как всегда, все задавались вопросом: кто же это мог быть Богом?
Как только Бог в правом окне хлопнул в ладони, в другом окне возник архангел Гавриил, похожий на удальца из тех, что пока молоды — деньги спускают, а в старости кладут зубы на полку; разряженный и с мечом по последней моде, словно прибыл сюда прямо из Будима. Но и он был виден народу во дворе только как «прозрачница», как тень. Через раскрытое окно был ясно слышен их разговор:
После этих слов свет в окнах погас, но тут же осветились два других. В одном сидела одетая Девой Марией Аксиния и читала книгу. Она тоже предстала перед толпой в виде тени, потому что и за ней стоял горящий фонарь. Точно так же было и с иеромонахом Гавриилом, когда он появился в обличье архангела Гавриила, — тень была с крыльями и напоминала расфуфыренного молодца, который спешит обольстить Деву Марию. Через открытые окна каждое их слово ясно доносилось до зрителей во дворе и потом откликалось звонким эхом.
5. На море галеры
В то утро небо было в морщинах, пахло перезимовавшим медом. Стояла Вербная неделя, и иеромонах Гавриил, собираясь произнести в церкви проповедь, которая вызывала у него во рту горький-прегорький вкус, спускался с колокольни. Он решил не ждать нападения от отца Ружички, а напасть на него первым. Без промедления обрушиться на тех, кто споспешествует мраку сего века. Аксиния встретила его при выходе из башни и сообщила новости, которые узнала из окружения падре. А новости эти были странными. Первым делом она рассказала, что тот не только обещал, но уже и выдает по одному талеру всякому, кто в Сентандрее посадит дерево. И каждого, кто приходит за вознаграждением, расспрашивает о неслыханных вещах. Говорит, что купил бы за хорошие деньги какое-то заклинание. Он называет его еще заговором или магическим словом и обещает заплатить за него целый дукат.
— Но что самое важное, — добавила Аксиния вполголоса, — он спросил меня, у вас ли, отец Гавриил, каменный перстень и что вы с ним собираетесь делать.
— И что ты ему сказала?
— Спросила: какой такой перстень? «Сама знаешь какой, — отрезал Ружичка, — тот, что Гавриил дал тебе во время представления, когда он изображал архангела Гавриила, а ты Деву Марию! Где перстень? Ты его вернула ему?» — «Да», — соврала я ему. А он тогда пригрозил, что если я лгу, то за ложь накажет меня. «Ложь это грех, — добавил он к угрозам, — кто лжет, тот и украсть может. А кто крадет, тот от Бога отступает…» Вот как он со мной говорил.
— И что ты после этого сделала?
— А что я могла сделать? Принесла перстень назад, вам.
С этими словами Аксиния протянула Гавриилу каменный перстень, а он запрятал его под своим монашеским пучком волос. Потом спросил:
— Ты знаешь, почему он интересуется перстнем? Купить его не предлагал?
— Нет.
— Зачем же тогда Ружичке нужен этот перстень?
— С помощью таких перстней колдуют. Нужно выпить немного святой воды, произнести какие-то волшебные слова, и тогда перстень покажет, будет ли в твоей жизни счастье, любовь или здоровье, как вы и говорили в благовещенском представлении. Цвет перстня изменяется. Зеленый означает здоровье, синий любовь, а красный счастье…
— Это нам известно. Но вот почему он не попытался перстень купить?
— Вы и сами знаете, отец. Потому что в колдовстве с перстнем он хочет обвинить вас.
— Прекрасно! — воскликнул Гавриил и поспешно направился в сторону церкви.
Он был доволен. И ему было ясно, что приманка, которую он подкинул падре Ружичке во время благовещенского представления, оказалась соблазнительной. Рыбка попалась на крючок. Теперь ее оставалось вытащить из воды. Быстрым и резким движением, чтобы не успела сорваться.
Скорыми шагами вошел он в переполненный храм Святого иконописца Луки. С амвона окинул взглядом всех, кто теснился перед ним, а были здесь: офицеры; шайкаши, расставшиеся на этот день со своими веслами; крестьяне, оставившие скотину и поля; женщины, покинувшие кухни и стоящие в своей части храма с грудными детьми, сосущими замотанный в тряпочку и усыпляющий их мак; торговцы и ремесленники, оплачивающие в церкви свои постоянные сидячие места, отмеченные прикрепленными к спинкам эмалированными табличками с их именами; сборщики налогов; и совсем в стороне от всех, отдельно, греки, которые надеялись услышать от проповедника хоть какое слово на родном языке, что часто и бывало. Правда, не в этот раз. В тот день язык у иеромонаха Гавриила был острым и быстрым, как сабля.
— Братья мои во Христе, в светлый сей день скажу вам то, о чем ранее умалчивал, а теперь открою, так как следует вам услышать сие ради спасения душ ваших.
Все мы как воинство, что сражается темной ночью при слабом свете луны и ничего вокруг себя не различает. Ежели столкнутся ночью в море две галеры военные во время сильной бури, то слышны возгласы, шум, треск, стоны, удары весел по воде, рев волн, грохот от столкновения галер, выстрелы из ружей и пушек, крики дерущихся и рулевых, вопли раненых и всплески от падающих в воду тел. Вот так и мы изнуряем друг друга ненавистью, грыземся и стараемся столкнуть ближнего вниз в жестокой борьбе и распрях наших…
Но мнится мне, что исполнилось сегодня древнее писание и проклятие: каковы люди, таковы будут у них и пастыри. Те, что приходят к нам прямехонько из Рима. И не кто-нибудь, а самые видные, избранные и богатые, — но они-то хуже всех и есть, судьи, мытари, старейшины, церковные старосты, которые закону противятся и против закона восстают. Все их знают как самых уважаемых людей, а они занимаются ворожбой, торгуют святой водой, колдуют перстнями и волшебными словами, продают ни на что не годные заклинания. Всем известно, кто они и в каких церквях служат… Шли бы они туда, откуда приехали, недаром говорится: все дороги ведут в Рим. Скатертью дорожка!.. Говорю это священникам, а не камням. Хотя они скорее лавочники и трактирщики, чем лица духовного звания!.. А вам скажу, чтобы не оставались вы во тьме: ничего не стоят все их волхвования и помазания без чистой воды Богородичного источника здоровья, счастья и любви! Две ее груди — как две кисти виноградных! А в руках ее блюдо со сладкою пищей для нас! Обратимся же к ней…
Проповедь иеромонаха Гавриила вызвала столь же оглушительное эхо, какое могли бы произвести две галеры из этой самой проповеди, столкнувшись и пропоров друг друга посреди главной площади в Сентандрее. Слухи о ней облетели город и поплыли вниз по Дунаю, к Будиму и Пешту. Одни потом считали, что слухи эти на полпути завязли где-то в придунайской грязи, как и бывает обычно с вестями и слухами из небольших местечек, когда они, устремившись к большим городам, пропадают незнамо где. По мнению других, они распространились даже дальше. Но в одном были уверены все — в самой Сентандрее дело без нового зла не утрясется. Так оно и получилось.
На следующее утро оказалось, что храм Святого иконописца Луки осквернен. Кто-то забросил в окно над алтарной частью две овечьи головы и кости. Храм пришлось освящать заново. После этого духовник Киприян позвал иеромонаха Гавриила в приходский дом на разговор. Вопреки ожиданиям иеромонаха, учитель был очень краток.
— Не знаю, сын мой, виновен или нет тот, на кого ты обрушился в церкви с амвона и перед Богом, но ради твоего блага скажу только одно: никогда не выступай против тех, кто хуже тебя. С такими тебе не справиться. Такие всегда сильнее. Если уж ты и должен против кого-то выступить, то пусть это будет тот, кто лучше тебя. Такой с тобой не справится, такие не умеют побеждать тех, кто хуже их. А сейчас, сын мой и брат во Христе, тебе придется проверить, хуже тебя или лучше монах Ружичка.
6. Прием
Следующие несколько дней иеромонах Гавриил с нетерпением ожидал, каким будет следующий шаг падре Ружички. И долго ждать ему не пришлось. Казалось, что падре прислушивался и знал, что у людей время бежит быстрее, чем у птиц. Однажды утром Аксиния нашла Гавриила в церкви и вручила ему совершенно необычное приглашение из приходской канцелярии отца Ружички: это был роскошный пакет с печатью из ароматного воска, на котором стояли инициалы:
г. m. CR
Его преподобие монсиньор Карло Ружичка, сентандрейский настоятель прихода, приглашал на обед иеромонаха Гавриила, пострижника храма Святого иконописца Луки. В ближайший вторник, в четыре часа. В доме священника на Клисе.
Новость была необычной по нескольким причинам. Иеромонах ждал от своего врага чего угодно, но только не приглашения на обед. Кроме того, было крайне необычно, чтобы римско-католический священник звал к себе на неофициальный обед одного из монахов греческого вероисповедания. И наконец, хотя, казалось бы, это обстоятельство имеет несравненно меньшее значение, имелась и явная разница в возрасте между молодым иеромонахом и пожилым священнослужителем, который в иерархии своей Церкви занимал гораздо более высокое положение. И вот теперь эти двое должны были встретиться лицом к лицу и беседовать за накрытым столом. Кроме того, в голове иеромонаха Гавриила мелькнула тревожная мысль, что этот обед может оказаться весьма удачной возможностью для осуществления пугающего предсказания матери Аксинии.
Словно прочитав его мысли, Аксиния заметила, что на этот счет беспокоиться не следует, потому что готовить угощение будет она сама, своими руками, и он может быть уверен, что ничего угрожающего жизни его не ждет. Таким образом, Гавриил решил принять приглашение, но, правда, предварительно посоветовавшись с отцом Киприяном.
Тот заметил, что это благородный жест со стороны падре Ружички, который протягивает руку примирения после всего, что сказал о нем Гавриил в Вербное воскресение в храме с алтаря. Отказать ему было бы не по-христиански.
— Кроме того, — добавил Киприян, — митрополит отрекомендовал нам монаха Ружичку как доброго христианина и прекрасного человека, так что твой шаг в его сторону и встреча с ним дадут возможность загладить недоразумение…
Таким образом, в назначенный день иеромонах Гавриил отправился в сентандрейский дом священника на Клисе.
Было это в день поминовения святого апостола Симона Зилота. Прекрасное венское утро, спускаясь вниз по Дунаю, в Сенандрее превратилось в жалкий больной день. Проснувшись, отец Ружичка удивленно осмотрел из постели свою еще незнакомую ему сентандрейскую комнату. Наконец он нашел взглядом все свои вещи, они были вынуты из дорожных сундуков и расставлены и разложены по новому жилищу, что же касается приглашенного из Вены часовщика Антона, то его еще не было. Отец Ружичка спустился вниз и позавтракал в новой для себя столовой за столом под светильником со стеклянной шляпой-абажуром, с обода которого свисали украшавшие его серебряные вилки и ложки. Время текло медленно, и он принялся внимательно рассматривать свои ногти, покрытые белыми пятнышками.
Поделиться книгой: