ФОНТАН

I

О, как не хочу я печали, пока надо мной фонари, пока до рассвета ночами ты плачешь и говоришь. Когда ты поешь, я по звуку, по долгому взгляду в меня, у ног наших чую разлуку, как волка в степи без огня. Тогда зажигаем, как спички, как мокрые травы в пыльце, мы то, что колотит по-птичьи, сгорает и рвется в конце, и розовый жар набегает на розу промятую рта, и пламенем пламя толкает безумья тугие врата.

29 июля 79

II

Я живу в нарастающем мраке аллей, в настигающей муке кривых тополей, и белеют в аллеях из темноты, распрямляя колени, фонтанов кусты. Опустела столица, а нет десяти. Лица как из больницы, и небо блеcтит, точно глаз с воспаленным отливом чужака в торжестве молчаливом. Драть подметки, теряться, шептать, розоветь, отвлекаться, за чьей-то любовью лететь, не решаясь в лицо заглянуть ей над молочными лунами грудей. Оказаться на площади в полночь, когда слышат Спасскую башню сквозь сон города, жить в толпе европейцев веселых, европеянок с сыра «Виола». Осознать, проходя по пустому двору, что из гула шагов голоса подберу, а из космоса — звезд белый уголь, и печальная смотрит подруга, как с подсвечника на пол стекает слеза, а еще нас ведет, застилая глаза, в звуковой лабиринт великанов непомерная нежность органа.

29. сент. 79

III. ЛЬВИЦА

Я прекрасно живу в это новое теплое лето, на глазах у толпы, на руках эскалаторов млею. Проходя у окна, за которым несчастные в клетках попугайчики — синий и желтый, — я пленников бедных жалею. Вот они заприметили нас и забились в волненьи, ну а мы (это радует, право), мы наконец-то спокойны, и когда я случайно к твоим прикасаюсь ладоням, наши позы скромны, наши лица безмерно достойны. Ты несешь свою рыжую гриву (такие есть львицы!) накрашенным ртом улыбаясь, я несу желтоватую вечно ухмылку. Тополя по-московски фонтанам рыдающим бают. Нам в метро подсыпают, как в цирке, сырые опилки. Хорошо, моя львица, кружиться по этой арене, через обруч горящий с триумфальною грацией прыгать. Становись с каждым днем, с каждой ночью все современней, не срывайся теперь никогда до истерик и рыка. Будут белы белки, будут сухи глаза, не размазаны к утру ресницы, будет тихо береза без свидетелей с кошками ерзать на крыше. И не надо бояться сейчас, моя храбрая львица, что любезные зрители вдруг что не нужно услышат. Спринтер крепко дерет по пылящей немного дорожке. Стаер трудно бежит (и ему пожелаем успеха). Нам ответит атлет, после финиша будучи спрошен, что немного устал, но ужасно мило побегал. Я люблю и ты любишь касаться ступнями дороги. Когда в горле комок, когда слезы от чистого ветра, чтоб в зеленом пуху повернулась земля, покатилась под ноги, за затылки ушла, а когда не хватит вдоха и света там, где тени бредут и безвольно лежат как в пустыне или жутко зевают от убийственной скуки песочной, я узнаю тебя — спой тогда, пока солнце остынет, что-нибудь побольнее, любовь, побессрочней. …Мы куда собирались, где были, скажи, я запнулся, и видишь — не помню, кто над нами вздымал ослепительный обруч огромный, кто нас вел сквозь огонь, а теперь каждый день убивает, каждой ночью — кто мглой наши губы и мозг обливает. Вечерами за нашими спинами топчется ясность. Наши руки пусты. Наши взгляды почти безопасны. Никого не смутим. С соглядатаем каждым поладим. Убываем во тьму, на прощанье друг друга погладим. Засыпай, засыпай. Пусть в счастье загнутся ресницы. Лопнут клетки, сломаются прутья, пусть не верещат телефоны. Спи фарфоровая, рыжегривая, летящая львица, спи — беги, тебе хватит земного уклона.

IV

Постелен шагам тротуар. Лишаются лица личин. Твоя наступает пора — театр одиноких мужчин. В широких идут пиджаках творцы пантомимы ночной, у каждого в бледных руках по розовой розе одной. Вот скомканный нежный билет на ежевечерний спектакль, где щелкает, как пистолет, любой незаметный пустяк, и делает ранки в груди, и мошкой юлит у виска, поскольку у вас впереди в фальшивых брильянтах тоска. Она из кабины такси выходит и руку подашь, не важно красив-не красив — центральный она персонаж, и надо губами припасть ей к пальчикам, сжать ее стан, пока демонстрирует страсть со страстью во мраке фонтан.

27 июля 79

V

Светает. Гаснут фонари. Зажглась заря. У Моссовета чугунный князь проговорил слова чугунного привета. Пред холодом грядущих дней я голосов воды последних — наследник — тень фонтанов летних — литых любовников аллей. Возможно, что меня тогда фонтаны лета отогреют, когда я забреду сюда из января оранжереи.

14 июня 80

x x x

«Пока не требует поэта…»

(А. Пушкин) У меня, извините, просроченный паспорт и насморк. Я правитель событий в карманы распиханных наспех: пирамидки монет, двух ключей от случайных убежищ; я ваш грешный поэт, пододвиньте мне в блюдечке нежность. Собираю явленья, картинки, скульптурки, виденья, в две ресничных корзинки погружу ваш наряд и движенья, и с добычей такой, бормоча небесам: слава Богу, — я отправлюсь домой, то есть, я извиняюсь — в дорогу. Я смотрю как молчишь, как печалишься, хмуришься, дышишь. Распростимся, Париж, с этой башни глядеть бы на крыши… Он лежал как брелок, как рука, его можно погладить. Попадаю в рукав (никогда не видал тебя в платье). Ты останешься здесь, на девятом, где бдит телевизор. Ночи черная взвесь подымается с улицы, снизу. До свиданья, дружок, до свиданья под траурным небом, где желтеет кружок в простыне из прозрачного крепа. Неподвижна зима, но снежок суетливый обнимает за плечи дома, выстилает асфальт сиротливо, и грохочут под черствой землей, в освещенных громадных подвалах, обдавая тоской или запахом кислым вокзала, пробиваясь сквозь ночь к поясам полуночных прохожих, уносящие прочь поезда, как кортеж неотложек.

22 ноября 80

СОНАТА

I

Черны эти улицы ночью, Как бел был их обморок днем, Я вижу громадную площадь Затертым во льдах кораблем. Ее голубые матросы — Пылающих братьев парад, Как сердца удары в морозы На траурном небе парят. А город — родитель, свидетель Всей тусклой армады смертей, Все черен, все пуст, все несветел Из красных плывет крепостей. Прощай, забирай свои лица В свой правый и левый карман, Заводы, дома и больницы, Трамваи, мосты и туман. Я больше тебя не увижу, Ты таешь как льдышка в руке Все дальше зрачков и все ближе В аду шелестящей реке.

II

Я пойду за тобой, чтоб без платья увидеть тебя. Там, за черной рекой, бьют часы, поезда торопя, там уходят вагоны, вагоны, вагоны в привокзальную тьму, там твои растворятся ладони к сожаленью, к стыду моему. Это будет не скоро, мы целую жизнь проживем, проживем эту ночь, этот город, а когда рассветет — мы умрем, любопытные дети найдут и раздвинут тела, и увидят пылающий гребень на смерти — наше сросшееся, иссохшее сердце, и четыре похожих на руки крыла.

III

Наша жизнь прошуршала, как белый виссон, ты мне снишься и я досмотрю этот сон: ты подходишь — ко мне подобием солнц поворачивается твое лицо, и ладонь просвечивает на груди, мое сердце под ней как фонарь гудит, — не гляди назад, не гляди, не гляди, там на кресле она у окна сидит, этот сон и свет — он слепит меня, он слепит меня и при свете дня, а тебе темно, и звенят, звенят твои волосы, как копытца ягнят, по железному цокают по мосту, не смотри назад в пустоту-пустоту, я ни глаз твоих, ни рук не пастух, это зрячего сердца слепнущий стук. Здесь не гаснет свет и звезда у окна, во все небо у нас — тишина-тишина, или крошкой стеклянной после сна — шорох мелких осколков ночных сонат.

6 окт. 82

АВТОПОРТРЕТ

Я опоздал, я занят был не тем, чем надобно для сообщенья качеств возвышенных строению поэм, все обернулось мусором чудачеств, развалинами замыслов и форм их воплотивших, сором запятушек, духовных жажд не радующий корм передо мной, взирающим с подушек дивана на бумажный кавардак, на простыни соитий с музой скорых, и видит небо сквозь окна квадрат разрушенный при построеньи город, и, может быть, рушителя-творца, что вытянут в тире вдоль некой стенки, напоминая позою бойца подбитого, согнувшего коленки, в момент смещенья огонька к лицу на спичке, осветившей его слабо, потом во мгле, сбивающим пыльцу щелчками с сигареты на пол.

7 июня 80

ОДНА ЗВЕЗДА

Не спится. Дикая звезда качается в невидимых качелях, как дочь небытия, туда-сюда. Что загадать, покуда ты горишь скрипящей на зрачках прозрачной солью — глубокой изморозью мирозданья — подобьем костяной слюды? Скорее, чем исполнится желанье, наступит голубая смерть звезды. Над неподвижным стадом плоских крыш, чьи спины обрастают долгой шерстью, — ночное поле с синими кострами в грядущем, промороженном до дна, к которому ладони тянем. Глазами пью дымящееся небо, лежащее, как после битвы, где собираются оставшиеся жить, друг другу перевязывая раны несвежими бинтами снисхожденья. Галактик золотые небеса вскипают молоком вселенной. Из черно-белой киноленты сочится привкус кровяной, в вареном темпе плавают планеты как луковицы света надо мной. Куда плывут? — Господь не отвечает, ему понятны эти пустяки. Чудовищная белая река течет в окне, куда — не помню, но отсюда — точно… Пусть школьники и космонавты меня поправят, как их научили, кому ж на свете верить, как не им? Все реки утекают в никуда и все на Флегетон похожи, и посохом слепца стучит Эдип по рассыхающимся комьям глины. Не вытянуться на носках, чтоб небо сползало темной мантией с плеча и ступни обнимало, купол мира глазами стерт до страшной темноты. ………………………………………….. Одна звезда — далекий сгусток света — теплом обласканные губы приблизятся сквозь снег и улыбнутся. Какой бы не послали ей сигнал — он к вам вернется, измененный светом, что излучает запросто она. За черной площадью шумит ночной вокзал: считают деньги сонные кассиры, рыдают дети, грудь суют цыганки младенцам, закрывающим глаза. Гуляют мусора в сверкающих калошах, старухи (в плюшевых на вате куцавейках) свои узлы от жулика хранят. И завораживая люд транзитный, бубнит печальный голос с потолка, какой перрон предложен для объятий. Кинотеатр, унылый рынок, парк в оцепеневших на зиму деревьях, томящихся в чугунном загражденьи народовольцами, чей траурный порыв лишь иногда смущают хулиганы, нас заведут в картонную квартиру. Из шкафа книжного Грин Александр — писатель, стоящий на волнах древесных, глядит угрюмо на складной диван, и сразу хочется ступить на гребешки и в закипающую под стопою пену. Картонный человек нальет вино и что-нибудь, наверное, расскажет… …но это будет десять лет назад. ………………………………………… Мерещится мне женщина одна, она светла снаружи и внутри. На севере ее простоволосом, быть может, есть мое изображенье. Мои слова живут в ее висках, а рядом — в раковинах слуха уже лежит мой голос, так в моллюсках таятся жесткие песчинки, их терпеливо обволакивает время, чтоб превратить в жемчужины. Я думаю о ней как о стране, куда меня солдаты не пускают, куда не выдается виза, куда не перекинуть трап. Мне жаль себя в себе похоронить. Мне снятся в Индии ее груди беспамятные опийные маки в сплетении индиговых корней. О, как она в себя впадает, ее изгибы изгибают взор, и впадины ее уносят голос, и тени отнимают тень. На отмелях ее, на теплых пляжах с собой играет, затмеваясь, свет, от запаха ее слабеют руки, — вдохни — и белые светила вдруг распадутся в тысячи кусков, в осколки крови новых поколений. Мы колыбели множества вселенных и мир — ребенок наш. Смотри, смотри — куда он убегает. Тибет далек, но слышен колокольчик. Ее цветным песком изобразили. Какой буддизм нас всех перемешал. Я вижу — светится она, невнятных трав волнистое простанство на нежный и лишенный блеска и юный вавилонский перламутр, как беспрбудный сон спадает, — томится утро розовым младенцем, все волоски его, все отголоски… так спутанные струны инструментов хотят звучать и музыкой поют ветвей под небом медленно живущих. Два легких полумесяца взлетают, как будто предлагая улететь, две шелковистых, затененных арки, смущаясь, приглашают в свою сень, два бедных крылышка настороженной птицы над нежным выступом у вавилонских век глазные яблоки под дугами лелеют, две стайки птиц летят не улетая над парою белеющих небес миндального прозрачного оттенка, в их центрах теплые моря, два черных солнца из глубин их смотрят сквозь влажно зеленеющий простор, и оба моря изгибают спины, полупрозрачным ходят колесом и говорят на языке дельфиньем, а вы читаете его словарь. ………………………………………. Как только облачко на море набежит, густыми непроглядными столбами ресниц — весенний дождь волосяной тебя от мира грустного укроет и растворит монетою в морях. Высокая и тонкая гряда с прекрасной иудейскою горбинкой и острием-корабликом, ты дышишь и крылья бабочки трепещут под тобой, и плоть твоя просвечивает еле, как розовый и нежный сердолик туманным вечером пяти тысячелетий. Откройся дышащая сцена всех слов ее, рыданий, поцелуев, тоски ее, улыбок, слепоты, дыхания счастливые покровы, изменчивые, грозные два войска, что вечно маневрируют друг с другом, две вечных недоучки страсти, две ученицы ревности сухой, две школьницы — вот-вот, сейчас заплачут, наказанные, встанут в два угла, толкаются, целуются, сольются, да тут же разбегутся кто куда — потом поймай их, приласкай, погладь, пока никто не видит, как мальчишка, — так две волны столкуются, столкнутся и — побежали в стороны — играть. Ее лицо — открытая печаль, влечение, сиянье, удивленье распахнутое улице, ребенку и чудаку — как приглашенье жить или заплакать безутешно вместе. Ее лицо, как девочка в матроске — была такая легонькая блузка — гюйс треугольником на худеньких лопатках и белые полосочки летят. Ее лицо, как факел незажженный, к которому так страшно поднести сухие губы, только карий глаз еще чуть-чуть на волосок приблизить. Ее лицо, как озерцо в тумане, в котором тихо лебеди плывут, и розовые странные созданья — фламинго — изгибают шеи в египетском иль греческом дворце, в цветущей недоступной Галиллее. Ее лицо — беспомощный ягненок, так остренькие звонкие копытца свои перебирает, спотыкаясь, по улицам стучит, где тьма народу, что боязно и страшно за него — а вдруг его толпа затопчет… Ее лицо — невиданная птица, внесенная в единственную книгу, которую читаю я и Бог, оно сквозит через страницы, мерцает, как дрожащая звезда, то затуманиваясь, то возникая в зерне зерна и в сердцевине сердца, в луне Луны и солнце Солнца.

12 февр. 1984

x x x

Бесцветных мотыльков ночных, мохноголовых бабочек полночных, шуршащих в притолках дверных, на балках и панелях потолочных, внезапно возникающих извне за стеклами, сюда потом проникших, отшелестевших шубками в луне, теперь повисшей на ветвях поникших, покинувших ее на небесах, общупанных их крылышек касаньем, в ее пыльце на загнутых усах, в парящем неуклонном угасаньи, между домов и влажных скатов крыш, когда уже все фонари потухли, когда машин, шагов не слышно, лишь звенит тихонько лампочка на кухне, когда весь мир, укутан мглою, спит, включая черный след луны, весь стынет, кордебалет порхающих сильфид, штурмующих стеклянную твердыню — похож на дни твои, подобье дней, живое кружево — до полного отпада, сцепясь в одушевленный сонм теней, штурмует неподвижную преграду. Секундный выключателя щелчок — бестрепетной руки движенье окрасит красным лампочки зрачок и успокоит их одушевленье, забрезжит слепо небо из окна, отчеркнутое резкими углами соседних крыш и воздуха волна плеснет в дома знобящими крылами.

22 июня 84

ОДА

Выдох вянет у рта. Вся урла от меня отошла. За окном кумачевая реет киста на старинном и милом мне доме. Одинокий субъект жрет портвейн из горла, ибо нет утешения кроме. Пересохшие патлы осенних дерев за окном распадаются на составные клочья, ибо ветер терзает их, озверев, и честные прохожие сочно матом греют друг друга, душевно прозрев. Сколько лет протяну еще я на Малом Каретном под урчащий победно близ меня в трех кастрюлях обед? Это вечный кортеж мимо двери моей в тот таинственный мир, где цветет сельдерей. Там порхает инжир. Там народный кумир с голубого экрана объявляет соседям наличье канкана что плясуньи с Урала в Москву завезли. Суп дымится, и попки девчачьи вдали, так как нетути крупного плана. Поутихли оркестры, но приблизился гомон толпы, переулок наполнился людом, в утвержденном реестре для вечерней пальбы предназначено крупное место — здесь поздней запиздюлят полнеба салютом. Космонавты с орбиты отстукали текст. Солнце взлезло на крыши. Продают в бакалеях и булочных кекс, и в аллеях на скамейках кишит бюстатых невест и мордатых парнишек. То и славно, что праздник — всенародный крутой выходной. На камоде хвостик нюхает слонику слоник. Сочлененные пасти рупоров заливаются песней одной, сочетающей всех сочетанием вроде джин-тоник. Воспоем этот день воспаленной губой — состругаем, бояре, под праздники оду не в прибыток себе, но токмо мечтой голубой, так Неглинка в трубе под нелегкой московской землей в океан и на волю несет свою пленную воду.

20 окт. 84

ВОСПРИЯТИЕ ВЕСНЫ

x x x

На тротуарах, чистых как невесты, среди любителей-собаководов, детей плетущихся из школы, встречаю я приход весны, всё время небо ощущая над собой, как будто возвращённое из ссылки. Читаю… и глазам не верю — да нет же, точно, вон какая надпись, глядите сами: ГОЛОВНОЙ ЗАВОД. Там неуклонно движется конвеер, и головы, и головы плывут, и кто-то им прикручивает уши, привинчивает бородавки, лекалом меряет косые скулы, лопаточкой ровняет крылья носа и кто-то прорезает рты; занесена рука и ставит штамп на темя — чернильный треугольник ОТК, а после шёлковою ниткой пришивает весёлые блестящие глаза. Куда ни двинешься — глядят из подворотен хранящие убитый снег дворы. Домишки смотрят точно с перепоя — помятые и грязные ужасно, и каждому течёт за воротник. Вот-вот они, болезные, очнулись и окнами блуждающими водят, как будто потерялись здесь и надо им срочно отправляться на вокзал. Звоню приятелю, узнав мой голос, он спрашивает — Как? Ты в Горьком? — И я не знаю, что ему ответить, что, собственно, имеет он в виду: в подпитьи ли, обмане, заблужденьи, весельи, я не знаю, право, но в чём-то «горьком» явно нахожусь (а детям тут охота крикнуть «сладкий», противно детям «горький» говорить). Разглядываю лица и одежду: знакомых нет (и не было быть может) и надо жизнь здесь начинать с нуля, как набирают телефон бесплатный: — Алло! Пожар! Милиция! Больница… Или: «Прошу вас, назовите номер. Здесь жил когда-то старый мой приятель. Его зовут…» и назову его. А мне ответят: «Нет такого». Ишь ты! Как любят «нет такого» говорить. Да разве я кого-то переспорю? Вот я в витрине скромно отражаюсь. Вот в трубку телефонную дышу. А всё ж, желаете до правды докопаться? Могу вам адрес тут же обозначить: там есть стеллаж, как постамент, из стали, под изваяньем юности бумажным, взгляните сами — кто стоит на «А»? А здесь я прохожу под тыщей окон, дымлю своей двадцатой папиросой, блаженно забывая о зиме.

20 марта 85

x x x

Ночь приходит, она в шубке из черных кошек. Черствая в небе луна — в восьмикопеечный коржик в школьном буфете, давно, со стаканом мутного чая, липа скребет окно, двор — метелка Бабая. Два раздолбая растут, сокрушая казенную мебель. Как облака плывут медленно в синем небе… Между паркетин и небосводом витаем, пьем из Кастальской струи и сигареты стреляем. Нас из пиратских шхун вынул времени вектор. Мост не взорвали, — лгун оказался директор. Сдержишь шаги свои, узрев за чьей-то спиною мрамор лестницы и служащих «Метростроя». *

*здание горьковской школы № 49 было отобрано под «Метрострой»

x x x

Затеряться в толпе незаметных людей с восторгом, затереться в трамвайную прозу c cорванным горлом, передавать нагретый пятак на билетик, занимать сидячее место в транспортном кордебалете. Причёсывать волосы по утрам, исчезая из зеркала, узкой расчёской, не останавливаться, проходя, у газетных киосков, забывая ночь на свету — обрывки ночного бреда, вечно дымя на ходу недокуренной сигаретой. Видеть как лёд плывёт по гладкой воде в апреле, подталкиваемый вперёд солнечною форелью, греметь опавшей листвой, просыпающимся бульваром, ощущая над головой небо, ставшее старым. Видеть в чёрных деревьях графику собственных мыслей, замечать одиноких женщин, усвоивших несколько истин, до которых других доводит отчаянный возраст, увидев N, — удержать естественный возглас. Ходить по правой стороне одной и той же улицы годами, встречать одни и те же лица над торопливыми шагами, каждое утро за тысячей спин вбегать на уползающий эскалатор, мимо блузок и шуб, вот ещё один падает в мраморную прохладу, мимо шоколадных панелей и теплящихся лампионов, мимо таких же, как ты — призёров и чемпионов, под баритон или альт ошеломительных правил, мимо миллионов лиц — миллионов стёршихся фотографий. Ждать поезда — нарастающий звук — вас уносит поезд, ждать вечера, ночи, утра, лета, не беспокоясь, что они никогда не придут — для тебя исчезнет весь этот мир возносящих и опускающих лестниц. Новые двери, вещи, лица, глаза, объятья, новые президенты, слова, войны, платья, новые зимы, песенки, дети, тарифы, новые календари, грачи, ёлки, цифры… Я устаю от своего лица, от своей походки, я отличаю в толпе, кто мои одногодки, я видел девочку из нашего класса, теперь — певица в шикарном ресторане, куда вечером не пробиться. Как блестят у неё глаза над рукой с микрофоном, она поёт не одна — на другой — такое же платье с серебристым шиффоном, очень белые плечи у обеих певиц, очень стройные спинки, но не надо приближаться — не увеличивать лиц — пусть не меркнут картинки. Пусть мигают цветные лампочки и высокий голос заполняет притихшую залу от потолка до пола, пусть его вожделенно слышат опоздавшие «гости», давая швейцару сколько положено — с одного, сколько положено — с пары. По часам, по кругу вечно бегущие стрелки, вечно застывшие, вечно замершие на делениях мелких, маленькие шажки, маленькие остановки жизни в бесконечно привязанной к тебе отчизне. День и ночь чередуются, как карты в пасьянсе, меняются местами, как пара на киносеансе, чтобы увидеть вдвоём звучащее как далёкая арфа за головами передних рядов завораживающее ЗАВТРА.

17 марта 85

x x x

Валерий Чкалов, фонари, край башни, уханье оркестра, звезда над полюшком горит, упасть приискивая место. Топтанье сдвоенных фигур по набережной вдоль ограды, и приблатненных местных дур неодобрительные взгляды.

21 марта 85

x x x

Лицо с возрастною оснасткой в подробной штриховке морщин мне кажется тесною маской, такой, как у прочих мужчин. Мне эти ухмылки и знаки и ерническое торжество с глазами бездомной собаки на свете знакомей всего.

24 марта 85

x x x

Прошла зима и облупился пласт оштукатуренной стены, как будто воспаленный глаз глядит в меня из старины. Он был бордовым — этот дом, а двор под ним — в булыжных лбах и небо с хлопавшим бельем скрипело на шести столбах. Дом — это груст идешь назад, но странно движешься вперед, остановив в прошедшем взгляд — увидишь в будущее ход. Так электричкой на ходу из — двери в — дверь — через вагон, вошедшие назад идут, но входят в новый перегон. Подобье странного моста уводит из тенет ночных на отслужившие места к покинувшим навечно их.

9 апр. 85

x x x

Мой дед домашнее вино сквозь марлю процедил в графин. Горит свеча, и мне темно. Я маленький, и я один. С меня сползли мои чулки, а он сутулится и сед он — стар, все станут старики, и мы умрем, как все, как все… Он говорит и шепчет вслух нездешние слова молитв, и плачу я о нас о двух. Часы стучат, свеча горит.

15 апр. 85

БЕЛЫЕ СТИХИ

I

Я с вечностью приятельство забросил, я нынче не поглядываю в небо: как там Господь и живы ль звезды, и как луна, скрипит еще старуха разбитой колесницей тьмы? Что смерть: здорова ли? гуляет? блестит по вечерам косою? — улыбкой черной опьяняя полночь, и также ль навещает безнадежных, заказы принимая на гробы: — Пришлем, пришлем, уж вы не беспокойтесь, не заржавеет, так сказать, за нами… Я тут забылся, первый признак счастья, подробности позвольте опущу, но к состоянью этому, как, впрочем, к любому, быстро привыкают, так, кажется, я тосковать начну, продлись блаженство две еще недели, — печально мы устроены друзья.

II

Как там трава? Корнями обнимает тех, кто ходил по ней… нет, ей не дотянуться, но их дыханье шевелит ее податливые ветру стрелки; она в апреле будет зелена, и ты, знакомец мой, позеленеешь, злость зеленит, а мудрость серебрит. Тут в рыбных отдыхает магазинах мороженный, но серебристый хек — лежит и пахнет, — мутными очами обозревая непонятный мир, мечтая, может быть, о сковородке, о жирных красногубых едоках, хотя бы так судьба его согреет.

III

Что думаешь о собственной планиде? — Такое чувство, что меня она интересует мало, но это только видимость…

IV

Жизнь смотрит на себя с другой какой-то новой точки. Я на звездах сейчас живу, как раньше — на песчинках. Стоит луна, и звуком полнолунья, звенящая на самой высшей ноте, все тянется, закладывая уши. Такая у нас ночью тишина.

V

Лентяй, болтун, мечтатель неподвижный, ты все еще живешь на свете, поправить думаешь свое существованье передвиженьем в сторону заката, в себе не изменяя ничего, с собой не споря, но противореча всему, что видишь в этом бедном крае. От этой площади пустой, ночных скитальцев, воспаленных сухим существованием своим, бежать и впрямь бы надо. Ну, вот он — преданный тебе слуга-глагол, все время наготове: «бежать», «бежать»… Узнать бы нам куда?

VI

В морозный вечер переулком темным вхожу в утробу желтую метро, как к электрическому Левиафану. Мне время кажется библейским, а мы живем в дохристианской эре и ждем явленья нового мессии, которому досуг есть нас спасти. Я замерзаю в мире помраченном войной и иродовой властью, я силюсь вспомнить, кто я и зачем, и для чего душа моя смотрелась в луну, подставленную небом? Какой сомнительный источник света…

ноябрь 85

ОДИССЕЙ

На полированные островки меланхолического заведенья, под вечер, из людской реки ценителей кофейного сиденья, разносчиц улетающих ресниц, пестреющих нарядно плавниками в размытой ряби проходящих лиц под плещущими светом фонарями — выуживает, отворяясь дверь, и очередь, подставив чью-то спину, сопит и извивается как зверь, заглатывая фимиам машинный. Здесь продают с наценкой огурцы под причитанья стереосирены, дешевый кофе с запахом грязцы и цветом в колер знойного шатена. Здесь можно времени сухой песок не замечать, сквозь пальцы сея, и разбавляя темных зерен сок кусочком сахара и грустью Одиссея.

11 апр. 85

x x x

Птичьи головки в небо воздев, шевелятся флаги у глаза, проплывает черный морской лев — мокрый футляр контрабаса, вносят деревья зыбкие телеса в напряженный гул транспортных остановок, дождь в пространстве стоит как слеза, не касаясь сердечек новых зеленых листиков на ветвях, молодой земли, поднимающей травы, табачного столбика, зажатого в губах трехмерного лица без траурной оправы. Не то чтобы я себя люблю — просто больше чем о других знаю, нечто вроде якоря кораблю, собственно «я» себе представляю. Что-то должно упираться в грунт — ножка ли циркуля, нога объекта, имя, становящееся во фрунт за пятнадцать лет до конца века. Трется цепь о крошащийся матерьял, уходя на дно в туманных потемках — и гуляет в далеких зеленых морях — в странных современниках, собеседниках, потомках.

11 мая 85

экзерсис

I

В полосе отчуждения известные учреждения, служа миру, по радио строить лиру и подводить часы, близ цветущей лозы умолкающей героини, вклеивающей в усы упоительное лобзанье на семейной перине. Думаешь: все рифмы ещё впереди, суринамская пипа* достойна всхлипа, пока одиночество отстукивает время в груди. В этой белой стране рельеф лежащего тела, изгибающегося на простыне, очерчивает пределы, за которые не хочется выходить — это гладкая поверхность кожи — я забываю, что я — один, мы так беззащитны, так похожи. Смешиваем вдох-выдох-вдох — когда становимся сплошным касаньем — в этой белой стране правит бог, исполняющий прихоти и желанья. Уплываем, держась друг за друга. Чёрное небо кажется лугом. Позвонками касаемся звёзд и планет — там не понимают слова «нет». ……………………………………………. ……………………………………………. ……………………………………………. ……………………………………………. Я плохой переводчик. Я забыл языки. Ты живёшь в сплетеньи сосудов руки. Ты по венам течёшь, ты толкаешь кровь (я не знаю рифму к этому слову) — может быть — это твои покровы, может быть — это безвыходный лабиринт). Мы вошли вдвоём — мы сгорим, как сгорает от собственной краски роза — остаётся в пространстве застывшая поза, лежат на скатерти свёрнутые лепестки, как ослеплённые лампочкой мотыльки. Торопись, торопись, поднимай ресницы, вспоминай жизнь — зеркала и лица, пожиратель губной помады… …проводя по ней взглядом, хочется сказать «не шевелись» Я как колючки, что жаждут в пустыне воды. На меня наступает песок, построившись в ряды. Наступает атасное утро после ясной ночи. По радио поют пионеры — дети рабочих. Солнце в окне дудит, как горнист. Смерть всё длиннее. Всё короче жизнь. Всякая жизнь. Моя жизнь.

* вид жаб

II

Наташа Шарова целовалась у лифта, не убирая рук с лифа. Её никогда, к сожаленью, не узнает страна. И когда её предадут могиле — Господом будет посрамлён сатана, но не задудят по ней заводы и автомобили. О ней никогда не будет поставлена пьеса, в которую она выпархивает из леса, намалёванного на широченном холсте, прижимая к незапятнанной шейке лесной букетик. На ней не скоро женится перспективный медик, конструктивно и пламенно заявляющий о её красоте. Они не поплывут по сцене в скрипучей лодке. У него не будет конкурента в пилотке, отвалившего неизвестно куда, но явно не возводить над болотами города. Во втором акте не обнаружится её недальновидная мать, и когда Наташа будет пластично-кротко стирать медицинский халат в оцинкованном корыте, улыбаясь так, чтоб увидел зритель, как она трогательна и ранима, даже когда её пилит мамаша неутомимо, не вышагнет из боковой кулисы отец — долбануть, понимаешь, кулаком по столу, и положить конец недостойной сцене в предыдущей картине, не вспомнит дедушку, подорвавшегося на мине ещё, понимаешь, в 1915-том году, и, видимо, отродясь моловшего ерунду, не снимет кепку с прилизанных седин, не вынет угретую на груди (с боковой резьбой!) многоугольную деталь, за каковую в третьем акте, понимаешь, получит медаль, а уж по каковому поводу не стащит с гвоздя гитару и что-нибудь не сбацает с патефонного репертуару. А Наташа не шепнёт разомлевшему медику «я — твоя» Папаня, понимаешь, не пересвищет на свадебке соловья. Его не обнимет друг-лекальщик Пахомыч, прикипевший сердцем к этому дому. Он не будет приговаривать за чаем «мы ещё повоюем» Не обзовёт медика (в сердцах) «ветродуем». Не засверлит с папаней в полуночном цеху. Не пожалуется медику на свербенье в боку «особливо, ежели, скажем, дождь или сухо» Отчего медик не преклонит красное ухо к немодному, но выходному его пиджаку. И никогда в развязке нашей волнительной пьесы не прогремит и не вдарит заупокойная месса, при звуках которой, двигая стульями, встанет на сцене народ. И когда Пахомыча протащат сандалетами вперёд — не разведёт руками, понимаешь, потрясённый папаня, не подаст ему накапанной валерьянки в стакане Наташа Шарова в оттопыренном на животе платье, а потом, очень стройная, в очень домашнем халате, не склонится с медиком и папаней в приятном финале над плаксивой подушкой, которую втроём укачали.

III

Моя бедная героиня, цирк сожгли, ускакала четвёрка лошадей в голубых султанах и неоновых трубках синих, из бетона воздвигли орган по проекту чухны, свиданья назначаются там, как прежде, и с помадой стоят цыгане, в проходных те же дяди торгуют водкой, и бульвар поруган разрытый. Ты была на нём самой кроткой веткой, к телу его привитой. Моя бедная героиня, на каких ты теперь подмостках перед зеркалом губы красишь и талдычишь свои монологи о себе, о дочке ли, сыне, о творящемся безобразьи, и уже подводишь итоги красоте, растворимой боем часовым, от театра кукол, уносимой снежинок роем или листьев в кулису, с круга поворотного в мощной арке театральной… хлопки и крики проникают за пышный бархат, и цветы, в основном — гвоздики.

ПРАЗДНИК

Знамена, знамена, знамена, знамена и транспоранты, оркестры, гитары и клавиши аккордеона, солдаты, солдаты, солдаты и демонстранты, слова и портреты, слова и портреты и мегафоны, шары и букеты, шары и букеты… — В колонны! В колонны! Трибуна, трибуна! Трибуна!! Трибуна!!! У-р-р-р-а-а-а под трибуной! Под небом в широких знаменах пурпурных, под маршем бравурным! И пенье, и пенье, и пенье, и пенье, фанфары и голос! И мечется город в горячке весенней, подпитый, веселый, и дети и взрослые, трубы, спортсмены — все в громе и гвалте… и пестрыми клочьями праздничной пены — бумажные розы и кожа шаров на асфальте.

25 мая 85

x x x

В белом гольфстриме простынных складок хлеб твоих губ не горек, не сладок — только нежен — из дышащего тепла подними незрячие купола, влажных ресниц сторожащие тени, руки, ищущие сплетенья с медленным временем любящих рук — это убежище, тающий друг. Головы наши летят на закат. Жутко над крышами траурных башен — вид голых улиц воистину страшен… хочется смыться за рамку — за кадр. Ноет полчерепа, ищет, коричнев, взгляд совершенно другое, другое, что-то извне непомерных количеств каменных лиц и гранитных покоев. Я не хочу уточнений, не нужен этот букет, расцветающий в горле — это другое, и я не разрушен, даже когда этот воздух разгромлен. Шорох — и шаркнули в небо шары! Стянуто горло в два конуса, будто тихо, песчинками, через шарфы ночь переходит за стеклышком в утро.

16 ноября 85

КРЫМСКИЕ СТИХИ

I

Там где медная птица на дереве медном сидит, там где двое волчат под сосцами у медной волчицы, вдруг за тридевять верст я услышу, как море гудит, будто встав на дыбы, доплеснуться сюда оно тщится. Обезлюдевший пляж миллионы его языков лижут так далеко, что не верится в «Черное море», только ты, человек каменистых его берегов, мне напомнишь, что вкус его вечен и горек. Перепутанный, душный, каштаново-рыжий поток, сладковатые губы и черносветлые пряди, вечноспрятанный, бледный, задумчивый маленький лоб — ты подобием моря мне видишься в каждом наряде. Ты как воздух морской — ослепляющая новизна. Я хочу искупаться, я усну на полоске прибоя, — ты штормишь, ты на сушу выходишь из сна и меня забираешь, как камешек карий с собою.

II

В это небо войду половину его перекрыв, как бы ты ни глядела — мою в нем поверхность увидишь, через воздух густой, время пенными свитками свив, я с тобой говорил бы сейчас, как новый Овидий. Я бы вспомнил, как разрушаются царства и жалко уходят цари, как псари, только то и живет на земле, что невечно — имена наших чувств с бесконечной печалью внутри, — остальное, как маленький день, быстротечно.