Андреа КАМИЛЛЕРИ

Избранные произведения

в одном томе

ТЕЛЕФОН(роман)

А какое крушение всех иллюзий в самой Сицилии — крушение пламенной веры, воодушевившей восстание! Несчастный остров, на который смотрели как на завоеванную землю! Бедные островитяне, которых изображали варварами, нуждавшимися в цивилизации! И явились люди с континента, чтобы цивилизовать их; явилась новая солдатня, гнусное полчище, которым командовал ренегат-венгр, полковник Эберхардт, впервые явившийся в Сицилию вместе с Гарибальди, а потом участвовавший в расстреле гарибальдийцев в Аспромонте, вместе с лейтенантом-поджигателем савойцем Дюпюи; явились все отбросы чиновничества; начались раздоры и дуэли и всевозможные дикие сцены; потом и префектура Медичи, военные трибуналы, хищения, и убийства, и разбой, задуманные и осуществлявшиеся новой полицией именем королевского правительства; фальсификация и изъятие документов и гнусные политические процессы: таково было первое правительство парламентской Правой! Затем пришла к власти и Левая, и она тоже начала свою деятельность в Сицилии с чрезвычайных мер, — пошли и насильственное присвоение земель, и подлоги, и вымогательства, и скандальный фаворитизм, и скандальные растраты общественных средств; префекты, полицейские чиновники, судьи угождали депутатам правящей партии; тут были и кумовство, и предвыборная борьба с безумными расходами, и унизительное подхалимство, и угнетение побежденных и рабочих, поддерживаемое и защищаемое законом, и обеспеченная безнаказанность угнетателей…Луиджи Пиранделло. «Старые и молодые».[1]Конец XIX века. Действие романа происходит в (или на) Сицилии между 12 июня 1891 года и концом августа — началом сентября 1892 года. В Вигате всем заправляет мафиозная шайка Калоджеро Лонгитано «Мано Фратерна» — «Братская рука». Без благословения дона Лилло невозможно не только начинать серьезные дела, но и дышать. Это очень скоро понимает Филиппе Дженуарди, вздумавший обзавестись потрясающей технической новинкой: домашним телефоном. Его затея кажется подозрительной всем: и бандитам, и полицейским. В конце концов неуемная тяга к прогрессу загоняет Дженуарди в такую передрягу, из которой, похоже, ему не выйти живым…

Основные персонажиВИТТОРИО МАРАШАННО, префект Монтелузы.КОРРАДО ПАРРИНЕЛЛО, начальник его канцелярии, которого впоследствии сменил на этом постуДЖАКОМО ЛА ФЕРЛИТА, брат Розарио (Сасы).АРРИГО МОНТЕРКИ, квестор Монтелузы.АНТОНИО СПИНОЗО, начальник полиции (Управления общественной безопасности) Вигаты.ДЖЕЗУАДЬДО ЛАНЦА-ТУРО, лейтенант, командир Вигатской части королевских карабинеров, которого впоследствии сменил на этом постуИЛАРИО ЛАНЦА-СКОККА.ПАОЛАНТОНИО ЛИКАЛЬЦИ, старший капрал карабинеров в Вигате.ДЖУЗЕППЕ СЕНСАЛЕС, начальник Главного управления общественной безопасности Министерства внутренних дел.САЛЬВАТОРЕ ДОБРОДУШИНИ, начальник Дисциплинарного отдела Главного управления общественной безопасности.КАРЛО АЛЬБЕРТО ДЕ СЕН-ПЬЕР, генерал, командующий Сицилийским округом Корпуса королевских карабинеров.АРТИДОРО КОНИЛЬЯРО, супрефект Бивоны.ДЖОВАННИ НИКОТЕРА, министр внутренних дел.ФИЛИБЕРТО СИНИ, министр почт и телеграфов.ИНЬЯЦИО КАЛЬТАБЬЯНО, начальник Палермского Почтово-телеграфного округа.АГОСТИНО ПУЛИТАНО, геодезист Палермского Почтово-телеграфного округа.КАТАЛЬДО ФРИША, управляющий Кадастровой палатой Монтелузы.ВИТТОРИО ТАМБУРЕЛЛО, начальник Вигатской почтовой конторы.КАЛОДЖЕРО (ДОН ЛОЛЛО) ЛОНГИТАНО, командор, уважаемая личность.КАЛОДЖЕРИНО ЛАГАНА, верный человек командора.ДЖЕДЖЕ, также верный человек командора.ОРАЦИО РУСОТТО, адвокат.РИНАЛЬДО РУСОТТО, его брат, адвокат.НИКОЛА ДЗАМБАРДИНО, адвокат.ФИЛИППО (уменьшительное ПИППО) ДЖЕНУАРДИ, коммерсант.ГАЕТАНА (уменьшительное ГАЕТАНИНА или ТАНИНЭ), его жена.ЭМАНУЭЛЕ (ДОН НЭНЭ СКИЛИРО), ее отец.КАЛОДЖЕРА (уменьшительное ЛИЛЛИНА) ЛО РЕ, его жена.КАЛОДЖЕРО ЯКОНО (по прозвищу КАЛУЦЦЭ НЕДОВЕРТЫШ), «юноша на складе» Филиппо Дженуарди.РОЗАРИО (уменьшительное САСА) ЛА ФЕРЛИТА, бывший друг Филиппо Дженуарди.АНДЖЕЛО ГУТТАДАУРО, друг Розарио и Филиппе.ДОКТОР ДЗИНГАРЕЛЛА, врач в Вигате.ДОН КОЗИМО ПИРРОТТА, приходский священник в Вигате.САЛЬВАТОРЕ СПАРАПЬЯНО, оптовый лесоторговец.ДЖ. НАППА & ДЖ. КУККУРУЛЛО, адвокатская контора.ФИЛИППО МАНКУЗО, мелкий землевладелец.МАРИАНО ДЖАКАЛОНЕ, мелкий землевладелец.ДЖАКОМО ДЖИЛИБЕРТО, мелкий землевладелец.

Пишут (1)* * *Его ПревосходительствуМилостивому государюВитторио Парашанно,Префекту Монтелузы.Вигата, 12 июня 1891 г.Ваше Превосходительство,нижеподписавшийся ДЖЕНУАРДИ Филиппо, сын Дженуарди Джакомо Паоло и Позакане Эдельмиры, родившийся 1860 года сентября месяца 3 дня в Вигате (провинция Монтелуза) и проживающий там же, в № 75 по улице Единства Италии, лесоторговец, интересуется узнать, какими документами необходимо сопроводить прошение о проводке телефонной линии для личного пользования.Заранее признательный за благосклонное внимание, с коим Ваше Превосходительство изволит отнестись к его просьбе, уверяет в преданности покорнейшего слугиДженуарди Филиппо.* * *Его ПревосходительствуМилостивому государюВитторио Парашанно,Префекту Монтелузы.Вигата, 12 июля 1891 г.Ваше Превосходительство,нижеподписавшийся ДЖЕНУАРДИ Филиппо, сын Дженуарди Джакомо Паоло и Позакане Эдельмиры, родившийся 1860 года сентября месяца 3 дня в Вигате (провинция Монтелуза) и проживающий там же, в № 75 по улице Единства Италии, лесоторговец, осмелился 12 июня сего года, то есть ровно месяц тому, полагаясь на великодушие и благосклонность Вашего Превосходительства, поинтересоваться, каким образом возможно получить официальное разрешение на проводку телефонной линии для личного пользования.Не дождавшись, безусловно по причине обычной ошибки в доставке, ответа из Ведомства, столь достойно возглавляемого Вами, нижеподписавшийся вынужден повторно обеспокоить Вас тем же вопросом.Заранее признательный за благосклонное внимание, с коим Ваше Превосходительство сумеет отнестись к моей просьбе, глубоко извиняюсь в том, что отвлекаю от исполнения Ваших Высоких Обязанностей, и пользуюсь случаем уверить в преданности покорнейшего Вашего слуги.Дженуарди Филиппо.* * *Его ПревосходительствуМилостивому государюВитторио Парашанно,Префекту Монтелузы.Вигата, 12 августа 1891 г.Ваше Превосходительство Милостивый государь!Нижеподписавшийся ДЖЕНУАРДИ Филиппо, сын Дженуарди Джакомо Паоло и Позакане Эдельмиры, родившийся 1860 года сентября месяца 3 дня в Вигате (провинция Монтелуза) и проживающий там же, в № 20 по улице Кавура, лесоторговец, взял на себя смелость 12 июня сего года, то есть ровно два месяца тому, полагаясь на исключительное великодушие, глубокое понимание и отеческую благосклонность Вашего Превосходительства, обратиться к Вам с нижайшей просьбой сообщить, что требуется (документы, справки, свидетельства и проч.) при подаче прошения об официальном дозволении на проводку телефонной линии для личного пользования.Не получив ответа, безусловно по причине обычной ошибки в доставке, в чем нижеподписавшийся далек от мысли винить руководство Королевских Почт и Телеграфов, он был вынужден, к величайшему сожалению, вновь обеспокоить Вас 12 июля сего года. Однако и во второй раз желанный ответ не пришел.Уверенный, что не заслуживает гневного молчания Вашего Превосходительства, нижеподписавшийся в третий раз припадает к Вашим стопам, испрашивая Вашего Великодушного Слова.Заранее признательный за благосклонное внимание, покорнейше прошу извинить, что отвлекаю Вас от исполнения Ваших Высоких Обязанностей, и пользуюсь случаем уверить в преданности Вашего Превосходительства покорнейшего слуги.Дженуарди Филиппо.P.S. За время, прошедшее между двумя первыми и этим моим письмом, бедную мою матушку призвал к себе Господь, и нижеподписавшийся перебрался в ее освободившуюся квартиру в № 20 по улице Кавура, как Ваше Превосходительство могли заметить, сравнив нынешний мой адрес с предыдущим.* * *Милостивому государюГосподину Розарио Ла Ферлите.Площадь Данте, 42.Палермо.Вигата, 30 августа 1891 г.Дорогой Саса,не дальше как вчера вечером, когда мы были в собрании, дон Калоджеро Лонгитано поминал тебя (заметь, недобрым словом). Он говорил при всех, будто ты, проиграв его брату Нино ни много ни мало две тысячи лир, скрылся неведомо куда. Дон Лолло упирал на якобы известное любому правило, по которому карточные долги положено платить в течение суток, тогда как на восемь часов вечера минувшего дня прошло уже не двадцать четыре, а две тысячи пятьсот семьдесят два часа. Хорошо зная командора Калоджеро Лонгитано, с которым лучше не иметь дела, когда ему моча в голову ударит (вчера вечером как раз был такой случай), я тем не менее, за тебя заступился как за старого друга. Я понимал, что поступаю рискованно: у дона Лолло такой характер, что шутки с ним плохи. Но дружба есть дружба. Вежливо и в то же время весьма решительно я напомнил ему, что люди знают тебя как человека обязательного, и они не ошибаются. Щадя твое самолюбие, я опускаю его ответ, на который я сказал, что ты вот уже два месяца лежишь с тяжелым воспалением легких в больнице в Неаполе. Дон Лолло тут же потребовал адрес больницы, но мне удалось как-то замять разговор. Дома я первым делом выпил три рюмки французского коньяку и поменял рубаху: с меня семь потов сошло, пока я стоял перед доном Лолло. Спорить с ним лишний раз равносильно самоубийству. Уверен, что если уж он задумал вытрясти из тебя две тысячи лир, зажиленные у его брата, то с адресом он от меня не отстанет. Впрочем, я надеюсь, мне и дальше удастся водить его за нос и скрывать твой настоящий адрес, который ты доверил мне как закадычному другу.Пользуясь случаем, решаюсь просить тебя о пустяковой услуге в обмен на то, что я для тебя сделал и намереваюсь делать в будущем. Ты ведь мне не откажешь? Постарайся через своего брата Джакомино или через знакомого из монтелузской префектуры — забыл его имя — ускорить ответ на три мои письма префекту Парашанно. В последнем письме я чуть ли не лизал задницу этому рогоносцу, этому выскочке из Неаполя. Можно подумать, будто я испрашиваю у него дозволения поставить раком его сестру! А мне нужно всего-навсего узнать, что требуется, чтобы получить разрешение на проводку телефонной линии.Сделай это для меня.ТвойПиппо Дженуарди.* * *Господину Розарию Ла Ферлите.Площадь Данте, 42.Палермо.Вигата, 20 сентября 1891 г.Дорогой брат Саса!Позволь тебя спросить, во что ты меня втягиваешь? Хочешь совсем меня доконать? Тебе известно, каково мне содержать наших родителей и каждый месяц платить по частям твои долги. И это твоя благодарность? Ты что, белены объелся? Неужто как жил дураком, так дураком и помрешь?Получив твое письмо, я попросил командора Парринелло, начальника канцелярии Его Превосходительства Префекта, замолвить словечко за твоего близкого друга Дженуарди Филиппе. Командор Парринелло любезно пообещал, что все будет в порядке. Но на следующее утро он пригласил меня к себе в кабинет, запер дверь на ключ и сообщил, что делом Дженуарди занимается лично Его Превосходительство, ибо дело это весьма непростое. Еще командор сказал, что Его Превосходительство рвал и метал и что лучше мне держаться подальше от всей этой истории, ежели я не хочу беду на себя накликать. Советую и тебе оставить, пока не поздно, эту шальную затею. И не лезь ко мне больше со своим Филиппо Дженуарди.В ближайшие дни отправлю тебе по почте 300 лир.Обнимаю.Твой брат Джакомино.* * *Дорогой Пиппо,письмо, которое ты только что прочел, я получил от своего брата Джакомино. Как видишь, по твоей милости он устроил мне хорошую головомойку. Вечно от тебя одни неприятности! Мало тебе самобежного экипажа? Мало фонографа Эдисона? Угомонись наконец! И не засерай мне мозги своим телефоном!Три дня назад я переехал с площади Данте, но нового адреса тебе не даю, чтобы не ставить тебя в трудное положение при встрече с командором Лонгитано.Прощай, рогоносец.Саса.* * *Милостивому государюКомандору Калоджеро Лонгитано.Переулок Лорето, 12.Вигата.Фела, 1 октября 1891 г.Досточтимый Командор,Вы не раз выказывали мне особое благорасположение, поддерживая делом и словом, что не только делает мне честь, но и выделяет меня из толпы просителей, каждодневно взывающих к Вашему доброму сердцу. Вы не можете даже отдаленно представить себе, каким стимулом и утешением всегда было для меня Ваше доброе отношение.Недавно в собрании Вигаты Вы отвели меня в сторону и сказали, что слышали от кого-то, будто Саса Ла Ферлита сейчас в Неаполе, где его поместили в больницу с воспалением легких. Если помните, я тут же опроверг эти слухи: историю с больницей выдумал и распространяет не кто иной, как сам Ла Ферлита, чтобы не платить долги. Тогда же я дал Вам его адрес — площадь Данте, 42, в Палермо. Почему я это сделал? Вспомнил латинское выражение, которое всегда приводила мне моя покойная матушка, путая Платона с Пилатом: «Amicus Pilato, sed magis arnica Veritas».[2]Будучи в эти дни по делам в Феле, я случайно повстречал нашего с Ла Ферлитой общего приятеля, который сказал мне, что, как он слышал, Саса не то поменял, не то собирается поменять квартиру. Спешу поделиться с Вами этой новостью. Если Вы намереваетесь послать кого-то в Палермо с целью воздействовать на Ла Ферлиту, убедив его заплатить долг Вашему брату Нино, советую Вам поторопиться.Нового адреса Ла Ферлиты мой приятель не знает.Уверяю Вас в преданности и неизменной готовности к услугам.Филиппо Дженуарди.P.S. Я пробуду в Феле еще несколько дней, после чего вернусь в Вигату. Не обессудьте, что позволяю себе обратиться к Вам с просьбой. Начиная с середины июня сего года я трижды писал в Префектуру Монтелузы, интересуясь узнать, что необходимо для подачи прошения о проводке телефонной линии.Не могли бы Вы, опираясь на Ваши дружеские связи, ускорить ответ мне? От одного своего друга я узнал, что Его Превосходительство Префект, без всяких на то оснований, подозрительно отнесся к моей просьбе. Вы хорошо меня знаете и потому найдете, как объяснить господам из Префектуры, что хлопочете за знакомого лесоторговца, коему телефонная линия потребна исключительно для личного пользования.Благодарный за помощь, в каковой, смею надеяться, Вы мне не откажете, еще раз уверяю в преданности.Филиппо Дженуарди.КОРОЛЕВСКАЯ ПРЕФЕКТУРА МОНТЕЛУЗЫНачальник КанцелярииГосподину Филиппа Дженуарди.Ул. Кавура, № 20.Вигата.Монтелуза, 7 октября 1891 г.Мы не сочли необходимым отвечать на Ваши письма от 12 июня, 12 июля и 12 августа сего года, ибо не вызывает сомнения, что Вы ошиблись адресом.Королевская Префектура не справочная контора и тем более не имеет отношения к руководству Королевского Почтово-телеграфного ведомства, в кое Вам надлежало обратиться.Пользуюсь случаем уточнить, что истинная фамилия Его Превосходительства Префекта не Парашанно, как Вы его упорно называете, а Марашанно.Начальник КанцелярииЕго Превосходительства Префекта(Командор Коррадо Парринелло).* * *(Личное, доверительное)Гранд-офицеру Арриго Монтерки,Квестору Монтелузы.Монтелуза, 10 октября 1891 г.Достоуважаемый Коллега и Друг,вчера вечером, во время нашего визита к Его Преосвященству Монсиньору Грегорио Лаканьине, новому Епископу и Пастору Монтелузы, великолепно нас принявшему в приватной обстановке, Небу было угодно, чтобы я взял на себя смелость поделиться с Вами в двух словах беспокойством, испытываемым мною в последние месяцы и связанным как с семейными обстоятельствами, так и с высоким положением представителя Итальянского Государства в этом, сколь ни больно сие признавать, убогом и опасном краю нашей горячо любимой Италии. Что до моих печальных семейных обстоятельств, то будь Вы родом не из Бергамо, а, как я, из Неаполя, я мог бы изложить их без слов: написал бы подряд пять чисел (59, 17, 66, 37, 89), и Вы бы все поняли.Моя первая супруга, Элеутерия, скончалась от холеры десять лет назад. Моя вторая жена, которую зовут Агостина и которая много моложе меня, очень скоро стала мне изменять (59) с мнимым моим другом (17), совершая за спиной у законного мужа подлое предательство (66). Когда меня перевели из Салерно в Монтелузу, эта коварная женщина, лишь бы не разлучаться со своим любовником, сбежала (37), и ее местонахождение неизвестно (89).Надо признать, что те немногие люди, с коими я поделился, усматривали именно в этой мучительной для меня истории причины дурного настроения и равнодушия, постоянно отравляющих мне жизнь и мешающих работать. И они правы, что греха таить.Вдобавок ко всему, мое появление в Префектуре Монтелузы, куда я получил назначение, сопровождалось слухами, каверзами, наговорами, подозрениями, интригами — с единственной целью: как можно больше навредить мне.При этом я не мог не принимать во внимание политическое положение на Острове (особенно в этом ужасном районе), и в голову приходило сравнение с небом, затянутым густыми черными тучами, предвестниками неминуемой грозы.Вам должно быть хорошо известно, что по Стране, полными горстями разбрасывая семена бунта и ненависти, беспрепятственно передвигаются всякого разбора оголтелые смутьяны — бакунинские анархисты, радикалы, социалисты.Как поступает бережливый крестьянин, когда в корзине, полной сочных румяных яблок, обнаруживает одно гнилое? Не задумываясь ни секунды, выбрасывает его, прежде чем от соседства с ним начнут гнить остальные.А ведь где-то сидят люди, полагающие, что не следует принимать мер, кои могут быть восприняты как репрессивные, и пока они судят да рядят, дурное семя прорастает, пускает хотя и невидимые, но прочные корни.Я говорил о смутьянах, так вот они прекрасно научились маскировать свои подлые замыслы, выдавая себя за примерных граждан.Взять, к примеру, три письма некоего Дженуарди Филиппо, с которых копии я Вам посылаю. Из-за этих писем я уже три месяца не сплю. Какая низость! Какое наглое издевательство! Чего ради, не переставал я себя спрашивать, он взял моду называть меня Парашанно, когда моя фамилия Марашанно? Я долго думал, иной раз в ущерб работе, не скрою, пока наконец не догадался.Этот омерзительный тип, заменяя в моей фамилии букву «м» на «п», просто потешается надо мной, оскорбляет меня. Да, да, именно так! Как будто моя фамилия произошла от тюремной параши! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы обнаружить обидный намек. Исковеркать мою фамилию таким манером значит обозвать меня вонючкой, а то и хуже — дерьмом, словом на букву «г». При этом Дженуарди в каждом письме лебезит передо мною, клянется в преданности. Спрашивается, зачем ему заискивающий тон? Что он замыслил? В какую ловушку хочет меня заманить?Не откажитесь помочь мне. Думаю, для Вас не составит труда получить через своих подчиненных в Вигате сведения о политических взглядах Дженуарди. Можете ли Вы для меня это сделать? Я, со своей стороны, постараюсь навести справки об этом субъекте у карабинеров.Заранее благодарный, просит принять уверение в искренней дружбе и преданности ВамВитторио Марашанно.P.S. При Вашем тонком уме и проницательности Вы, конечно, обратили внимание на то, что для своего письма я не стал пользоваться бланком Королевской Префектуры. Прошу Вас, если соберетесь мне ответить, прибегнуть к аналогичной мере предосторожности.* * *(Личное, доверительное)Командору Коррадо Парринелло.Бульвар Капуцинов, № 23.Монтелуза.Монтелуза, 15 октября 1891 г.Высокочтимый Командор,Мой незаменимый предшественник, покойный Гранд-офицер Эмануэле Филиберто Барбери-Скваротти, вверяя мне бразды правления Королевской Квестурой Монтелузы, превозносил Вас в приватной беседе со мной как человека, достойного всяческого доверия и неизменно готового к тесному сотрудничеству с нашим ведомством в высших интересах Страны.По счастью, до вчерашнего дня у меня не было ни малейшей необходимости обращаться к Вам, злоупотреблять Вашей щедрой готовностью действовать сообща. Но сегодня я вынужден посвятить Вас — разумеется, по секрету — в дело исключительной тонкости, в котором мне не обойтись без Вашего мудрого совета.Я получил от Префекта Монтелузы Витторио Марашанно, Вашего непосредственного начальника, личное доверительное письмо с приложением трех писем, направленных ему неким Дженуарди Филиппо из Вигаты.В этих трех письмах Его Превосходительство усмотрел насмешку, оскорбление и тайную угрозу.Откровенно говоря, я, со своей стороны, не нашел в упомянутых письмах ничего подобного.Между тем тон письма самого Его Превосходительства весьма меня насторожил: чувствуется, что оно написано, я бы сказал, в возбужденном состоянии и свидетельствует о далеко не безобидной склонности облекать в плоть собственные фантазии.Вы понимаете, сколь серьезную опасность, чреватую непредсказуемыми последствиями, может в столь деликатный политический момент являть собой не совсем уравновешенный, не вполне отвечающий за себя и за свои поступки представитель Власти. А посему Вам следует встретиться со мной для разговора на эту тему. Это Ваш долг!Из предусмотрительности отправляю письмо по домашнему адресу.Жду Вас в самое ближайшее время.С высочайшим уважениемАрриго Монтерки.УПРАВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ВИГАТЫГосподину КвесторуМонтелузы.Монтелуза, 18 октября 1891 г.Предмет: Дженуарди ФилиппоДЖЕНУАРДИ ФИЛИППО (Пиппо), сын Дженуарди Джакомо Паоло и Позакане Эдельмиры, родился 3 сентября 1860 года в Вигате и проживает там же, в доме матери, по улице Кавура, № 20.В течение долгого времени не имел определенных занятий, жил за счет матери-вдовы, последние три года торгует лесом.Пять лет назад женился. Жена — Гаетана (Танинэ) Скилиро, единственная дочь Эмануэле (дона Нэнэ) Скилиро, торговца серой, владельца рудника в Тальякоццо (провинция Кальтаниссетта) и серного завода, который находится в Вигате, ул. Нововокзальная.Эмануэле Скилиро по праву считается самым богатым человеком в Вигате. Овдовев, он шесть лет назад женился вторым браком на Калоджере (Лиллине) Ло Ре, тридцати лет, дочери торговца серой из Фелы. Брак между шестидесятидвухлетним и тридцатилетней, заключенный, вне всякого сомнения, по расчету, породил в городе ехидные разговоры, которым очень быстро положило конец безукоризненное поведение молодой женщины. Скилиро изо всех сил противился помолвке единственной дочери с таким неудачником, как Дженуарди, но вынужден был отступить перед тупым упрямством дочки, попытавшейся даже покончить с собой — утопиться в море. Приданое жены позволило Дженуарди вести расточительный образ жизни и открыть лесоторговый склад. Отношения между Скилиро и зятем сводятся к обязательным взаимным визитам. Следует, правда, добавить, что госпоже Дженуарди нередко приходится просить отца выручить их с мужем, коммерция которого не всегда развивается успешно.Иными словами, если бы не помощь тестя, Дженуарди давно бы разорился.Некоторое время после женитьбы Дженуарди не отказывал себе в любовных связях на стороне, когда более, когда менее продолжительных. Доподлинно, например, известно, что в первую брачную ночь, проведя несколько часов с женой, он сел в карету и отправился в гостиницу «Джеллия» в Монтелузу, где до утра предавался плотским утехам с танцовщицей варьете. Следует, однако, признать, что вот уже по меньшей мере два года как Дженуарди, похоже, одумался, остепенился и живет вполне безгрешно, не заводит женщин, больше не позволяет себе даже мимолетных свиданий. О его прежних похождениях жена ничего не знала и не знает. Кстати, у нее прекрасные отношения со второй женой отца, с которой они почти ровесницы. Если раньше Дженуарди связывала тесная дружба с Розарио (Сасой) Ла Ферлитой, непременным организатором всех дебошей, позором уважаемой семьи, то в последнее время Дженуарди от него отдалился. Кстати, Джакомо Ла Ферлита по прозвищу Спотычка, полученному по причине легкого заикания, состоит в должности в Королевской Префектуре Монтелузы, где он на хорошем счету.Тесть Дженуарди, сомневаясь, должно быть, в истинности происшедшей с зятем перемены, настоял на том, чтобы на складе зятя работал верный ему, Скилиро, человек — некий Калоджеро Яконо по прозвищу Калуццэ Недовертыш, который Скилиро обо всем докладывает.В полицейской картотеке за Дженуарди ничего не числится. К суду не привлекался.Имеется информация, что 5 марта сего года Дженуарди наехал в Инфискерне на пастуха Локоло Ансельмо по прозвищу Сесэ Тихоброд, вследствие чего у Локоло произошел перелом левой руки и он лишился двух овец из отары. Однако с помощью щедрого вознаграждения, спешно предложенного Эмануэле Скилиро потерпевшему, того удалось убедить не заявлять о наезде. Дженуарди управлял самобежным экипажем марки «Панар и Левассор», купленным в Париже за огромные деньги (уникальная модель). Еще он купил в Париже, куда ездил с женой по случаю Всемирной выставки 1889 года, фонограф Эдисона с восковым валиком, позволяющим слушать музыку, если поднести к уху специальную трубу.Не сочтите меня за сплетника: если я сообщаю Вам это, то с единственной целью обратить Ваше внимание на поступки Дженуарди, в большинстве которых склонен усматривать всего лишь проявление чудачества.Политические убеждения у Дженуарди отсутствуют. Голосует по подсказке своего законопослушного тестя.Никогда не высказывал на людях никаких суждений.Честь имею подписаться.Начальник Управления ОБ Вигаты(Антонио Спинозо).

Говорят (1)А(Джакомо Ла Ферлита — Пиппо)— Зачем вы меня сюда привели, синьор Ла Ферлита?— Затем что сюда, в старый архив префектуры, ни одна живая душа не заглядывает. И никто нас здесь не увидит. Поймите, синьор Дженуарди, я не желаю иметь с вами дела. Разве мой брат Саса недостаточно внятно вам это объяснил?— Недостаточно внятно? Я бы не сказал. Ваш братец умеет объяснять.— Тогда какого рожна вы ко мне лезете? Еще и в префектуру заявились! Честное имя мое подмочить хотите?— Могу я поинтересоваться, чем я не потрафил префектуре и вам лично? Какая муха вас всех укусила? Я что, мимо горшка поссал?— Вам лучше знать, что вы натворили! А выражения выбирайте: не люблю, когда при мне сквернословят.— Что я натворил?! Да ничего особенного! Задал вопрос префекту — три письма написал, так ему это не понравилось.— Не думаю, чтоб дело было только в этом. Мне показалось, что командор Парринелло весьма обеспокоен.— А пошел бы он в жопу, ваш командор, вместе с его превосходительством префектом!— Послушайте, я же вам сказал, что сквернословие…— Ладно, извините. Объясняю, что меня сюда привело. Я не ради себя пришел, синьор Джакомино. Я пришел ради вашего брата Сасы.— Оставьте моего брата в покое.— И рад бы оставить, да не могу. Друзей в беде не бросают.— Послушайте…— Нет, это вы послушайте. Я должен предупредить вашего брата и моего друга, что кое-кто его ищет, чтоб шкуру с него спустить.— Спустить шкуру? За что?— Не прикидывайтесь. Будто не ведаете, что ваш братец Саса кучу людей понагрел! Вам известно, что он должен деньги половине Сицилии?— Конечно, известно. Но он регулярно выплачивает долги. Так что пусть люди, про которых вы говорите, запасутся терпением: рано или поздно они получат свои денежки.— Не смешите меня, а то я лопну со смеху. Разве вы не знаете, что, постоянно залезая в долги и не думая при этом, сумеет ли когда-нибудь их вернуть, Саса задолжал две тысячи лир Нино Лонгитано, брату командора дона Лолло?— Ни хера себе!— Ну вот, теперь и вы выражаетесь. Я не ослышался?— Умный у вас дружок, ничего не скажешь! Нашел кому задолжать две тысячи — брату дона Лолло Лонгитано! Эх, Саса, Саса! Неужто не понимал, что играешь с огнем?— Его не переделаешь — уж так он устроен. А ведь ни для кого не секрет, что с командором Лонгитано шутки плохи и он своего брата Нино в обиду не даст. У меня есть старый палермский адрес Сасы, на улице Данте, новый он мне еще не успел прислать. Боюсь, что когда пришлет, будет уже слишком поздно.— Пресвятая Дева! Слишком поздно для чего?— Сами понимаете, для чего. Командор Лонгитано не одну шкуру с вашего брата спустит, а целых три! Так что жизнь Сасы в ваших руках, дорогой синьор Ла Ферлита, на сей счет не может быть двух мнений. Вы со мной согласны?— Хорошо, сегодня же ему напишу.— Что сделаете?— Письмо напишу.— Где ваши мозги? Сядете за стол и напишете письмо? Но, во-первых, неизвестно, сколько оно будет идти из Вигаты в Палермо. Может, неделю целую. И значит, опоздает. Во-вторых, когда худшее случится и объявятся карабинеры, при осмотре места преступления они обнаружат ваше предостерегающее письмецо. Думаете, после этого вас не вышибут из префектуры? А вот если вместо того, чтобы бумагу марать, вы скажете мне, где живет Саса, я сяду в поезд и поеду к нему. Обратите внимание, синьор Ла Ферлита: помогая вашему брату, я рискую собственной жизнью. Уверяю вас.— Ладно. Розарио живет в том же Палермо. На проспекте Тюкери, номер пятнадцать, в доме Бордоне.— Давно бы так! Где тут у вас выход из этого хунявого лабиринта?Б(Квестор — командор Парринелло)— Спасибо, дорогой командор Парринелло, что поспешили откликнуться на мое приглашение.— Это мой долг, господин квестор.— Перехожу сразу к делу. Не скрою от вас, меня весьма удивило письмо его превосходительства префекта Марашанно. Вот оно, ознакомьтесь сами.— Я с ним знаком. Господин префект дает мне читать все, что пишет. Даже собственные стихи.— Как? Он сочиняет стихи?— Вот именно. Он их покойной жене посвящает.— Первой?— Прошу прощения, что значит «первой»?— Первой жене, разве не понятно? Той, что умерла. Вторая-то с одним типом сбежала.— Извините, господин квестор, я что-то не понимаю. Насколько мне известно, его превосходительство был женат один раз. А теперь он вдовец.— Но ведь он мне сам написал! Вы читали это треклятое письмо или нет?— Дозвольте взглянуть. Нет, этого письма он мне не показывал. Выходит, он написал одно письмо, а отправил другое.— Погодите, давайте разберемся. По-вашему, история со второй женой и ее бегством — чистой воды выдумка?— Думаю, да. Во всяком случае, мне он всегда говорил, что как овдовел, так и живет с той поры вдовцом.— Ладно, не будем сейчас копаться в его семейных проблемах. Я прикажу выяснить, что там на самом деле. В этой выдумке с изменницей женой есть что-то подозрительное.— Вот именно.— А как он держит себя в присутствии?— Что вам сказать? Два-три дня ведет себя нормально, а потом вдруг раз — и будто подменили. Совсем другой человек.— Другой человек?— Ну да. Ни с того ни с сего начинает буквально выкидывать номера. Иной раз разговаривает со мной без слов.— То есть пользуется жестами, мимикой?— Нет, господин квестор. Он пользуется каббалой. А понимать его мне помогает бесценная книга кавалера Де Кристаллиниса, отпечатанная в Неаполе лет двадцать назад.— Господи! А посетители? Те, кому непременно нужно поговорить с префектом. Неужели они ничего не замечают?— Некоторые, увы, замечают, хотя я изо всех сил стараюсь оградить его превосходительство от приема посетителей. Когда вижу, что мне это не удастся, отменяю в этот день все встречи. Но иной раз с отменой ничего не выходит. Например, я не смог помешать его разговору с генералом Данте Ливио Буше и с кавалером Пипией, председателем нашего суда.— В таком случае эти люди должны были обратить внимание… Разве нет?— Вот именно, что нет. Видите ли, если взять председателя суда, то тут можно не беспокоиться. Дело в том, что с его превосходительством Марашанно кавалер Пипия встречался в четыре часа пополудни.— Ну и что из этого?— Разве вы не знаете председателя Пипию?— Знаю, видел два раза.— Прошу прощения, в котором часу?— Дайте подумать. В обоих случаях утром. Но какая разница?— Огромная. Председатель Пипия за обедом бутыль вина выхлестывает. Теперь понятно?— Не очень.— Пьет он, вот и весь сказ. Как говорится, закладывает за воротник.— Спасибо, что суд заседает по утрам.— Не всегда. В прошлом году один процесс проходил после обеда, так кавалер Пипия намеревался приговорить человека, укравшего три картофелины (подчеркиваю: три), к тремстам годам тюрьмы. По сто лет за картофелину.— И чем кончилась эта история?— Смехом. Все сделали вид, будто приняли его предложение за шутку, — и прокурор, и адвокаты.— Остается генерал Буше.— Вы с ним знакомы?— Меня ему представили в прошлом году во время военного смотра. Мы обменялись парой слов, не более того.— Прошу прощения, но этого не может быть. Наверно, вы говорили, а генерал что-то бормотал. Генерал не говорит, а бормочет, по-здешнему — бормолит. И знаете, почему?— Понятия не имею.— Да потому что он глухой. Ни черта не слышит. Впрочем, тем лучше для него. Генерал спросил префекта о положении в районе. Его превосходительство ответил: «43», что значит напряженное, неспокойное. Генералу, должно, послышалось «богатыри» или что-то в этом роде, и он, глухая тетеря, с довольным видом подкрутил усы.— Что же делать, командор?— Лично я, увы, могу только развести руками.— А я и этой возможности лишен по той простой причине, что они у меня опустились. Сделаем так: дадим себе несколько дней на размышление, а потом решим. И все это время будем поддерживать связь.— К вашим услугам, господин квестор.В(Дон Нэнэ — Калуццэ)— Мое почтение, дон Нэнэ, да благословит вас Господь!— Приветствуем, Калуццэ!— Извиняйте за беспокойство. Может, я помешал? Может, ваше степенство заняты?— В данную минуту я свободен. Что-то случилось?— Ну да.— И чем же на сей раз отличился мой зять Пиппо?— Не, в этот раз дон Пиппо Дженуарди ничем таким не отличились. Но потому как вы велели доглядывать, что на складе вашего зятя делается, я пришел сказать, что дон Пиппо получили письмо из Монтелузы, из префектуры.— Тебе удалось его прочитать?— А то нет! Дон Пиппо уехали в Фелу, так я и полюбопытничал, про что там написано. Без малого неделю разбирал.— И о чем письмо?— Там сказано, что дону Филиппе, заместо того чтоб в префектуру, на почту-телеграф надобно было писать. Короче, ошибку ваш зять сделали.— А на кой хрен моему зятю почта-телеграф?— Хочут, чтоб линию телефонную им провели.— Ты уверен? Может, ты неправильно прочитал?— Вот вам крест!— Но для чего этому греховоднику телефон? С кем он собирается разговаривать?— В письме про то ничего не было.— Тут дело нечистое. Не спускай с него глаз, Калуццэ. В оба смотри. И мне обо всем докладывай, о каждой мелочи.— Не извольте сумневаться, ваше степенство.— Вот, возьми, Калуццэ.— Зачем это вы?— Бери, бери, Калуццэ. И помни, что я сказал: в оба смотри.Г(Пиппо — Танинэ)— Танинэ, нам нужно поговорить.— Сперва поужинай, Пиппо. Смотри, что я приготовила. Пальчики оближешь. Твоя любимая печеная треска с маринованной цветной капусткой.— Извини, Танинэ, совсем есть не хочется. Кусок в горло не полезет.— Что с тобой? Ты заболел? Простудился? У тебя давление? Не пугай меня, Пиппо!— Кабы простудился, кабы давление, было бы еще полбеды. Душа у меня болит. Пойду лягу.— Все-таки покушал бы. Хоть немного, самую малость.— Сказал, нет! Сколько можно повторять?— Ну, хорошо. Хочешь поговорить, давай поговорим.— Танинэ, мне помощь нужна.— Я тебя слушаю.— Ты должна поговорить с отцом.— Что я должна ему сказать?— Что нам деньги нужны.— Нет, Пиппо, уволь, я про деньги с отцом говорить не стану. Одному Богу известно, чего мне стоило выпросить у него на самобежный экипаж, который тебе взбрело в голову купить. Знаешь, что мне тогда папа сказал? «Это последний раз, так и передай своему нечестивцу, своему бездельнику мужу».— Нечестивцу? Бездельнику? А кто с утра до ночи потроха себе надрывает на этом говеном складе? Да, да, говеном! Видела бы ты склад братьев Тантерра в Феле. Вот это я понимаю! Трое конторщиков и пять продавцов! Лес из Канады приходит, из Швеции. А я должен довольствоваться парой местных досок и аховым работничком вроде Калуццэ Недовертыша! Я задыхаюсь! Расширяться надо! Мне размах нужен! Для этого ты должна поговорить с отцом!— Дудки! Не стану я с ним говорить! Знаешь, что он мне ответит? «Если Пиппо деньги нужны, пусть продаст свой самокат. Авось кто-нибудь да купит, — не может быть, чтоб не нашлось второго такого идиота, как он».— Да вы в своем уме — ты и твой папаша? Мой самокат солидность дает, престиж. Знаешь, что было в Феле, когда я туда на нем приехал? Столпотворение! Фурор! Народу набежало видимо-невидимо! Братья Тантерра, и те на улицу выскочили, рты поразевали! Если я свой самокат продам, скажут, что я без пяти минут банкрот, что я пузыри пускаю.— А почему бы тебе кредит в банке не взять?— Уже взял, теперь отдавать надо. Все, Танина, поговорили! Пойду лягу — может, заснуть удастся. А ты как, собираешься ложиться?— Со стола уберу, помоюсь, помолюсь и приду. Дожидайся меня, не спи.— Ой мамочки ой мамочки ой хорошо ой мамочки ой как сладко еще еще еще ой мамочки вот так вот так вот так ой умираю умираю ой сейчас умру только не останавливайся умоляю не останавливайся ой мамочки что ты делаешь Пиппо почему остановился?— Устал.— Что ты делаешь? Ты выходишь? Выходишь? Нет нет ради бога давай еще вот так глубже глубже ой мамочки вот так вот так весь весь еще еще ой мамочки…— Поговоришь, сука, с отцом?— Да да да поговорю поговорю называй называй меня сукой!Д(Пиппо — командор Лонгитано)— Могу я с вами поговорить?— Командор Лонгитано! Вот так удача! Я как раз вас искал.— А я вас. Выходит, нам обоим повезло. В равной степени.— Вы шутите, командор! Мне ли с вами равняться? Вы всегда будете выше меня. А Пиппо Дженуарди как был перед вами букашкой, так букашкой и останется.— Сначала я говорю или вы?— Сначала вы, командор. Мне первым говорить уважение не позволяет.— Тогда слушайте. Адрес, который вы мне любезно сообщили в тот вечер в собрании, оказался верным. Я отправил в Палермо двух своих друзей, но они опоздали, должник моего брата больше не живет на площади Данте. В своем письме из Фелы вы меня предупредили, что он может переехать, вот он и переехал. Никто из соседей не смог сказать моим друзьям, в какую щель забилась эта помойная крыса. Ничего не поделаешь. В любом случае хочу вас поблагодарить… Кстати, вы получили ответ из префектуры?— Да, командор.— А что это вы улыбаетесь? Может, изволите объяснить? Терпеть не могу, когда ни с того ни с сего мне в лицо смеются.— Прошу прощения, командор. Извините.— Хочу вам сказать, что если мои друзья не нашли дорогого синьора Ла Ферлиту, это вовсе не означает, что он может спать спокойно. Я никому не позволю водить себя за нос, ясно? И своего любимого брата Нино тоже. Его нос все равно что мой. Ясно?— Яснее ясного.— Дело не в жалких двух тысячах лир моего брата, которые прикарманил Саса Ла Ферлита, а в принципе. Вы меня понимаете?— Еще бы! С полуслова.— Вот и хорошо. Следственно, если вам случайно станет известно, куда этот сукин сын переехал, вы мне немедленно сообщите.— Само собой разумеется. Так что зря меня обижаете, командор. А почему я только что улыбался? Да потому, что вы не спросили, зачем я вас искал.— Зачем же? Объясните.— Объясняю. Синьор Розарио Ла Ферлита. Дом Бордоне. Проспект Тюкери. Номер пятнадцать. Палермо.— Вы уверены?— Богом клянусь!— В таком случае запомните: вы меня не видели, я вас не видел. А если так, вы ни при чем.— Прошу прощения, командор, у меня к вам вопрос. Вы часом не знаете кого-нибудь из начальства в Палермском Почтово-телеграфном округе? Видите ли, дней десять назад я отправил прошение…

Пишут (2)УПРАВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ВИГАТЫГосподину КвесторуМонтелузы.Вигата, 24 октября 1891 г.Предмет: ПрозвищаВы поручили сообщить Вам сведения о Дженуарди Филиппо из Вигаты, что я незамедлительно и сделал, вызвав в результате недовольство с Вашей стороны и упрек в бессмысленности моего доклада, а именно того места в нем, где приводились прозвища упомянутых мною лиц.Признавая свою вину и обещая впредь точно придерживаться Ваших указаний, считаю тем не менее своим долгом объяснить смысл данных, приведенных в моем докладе.Многих сицилианцев, должным образом записанных в метрические книги под фамилией и именем, полученным при крещении, с самого рождения называют другими именами.Допустим, живет на свете некто Филиппо Нуара. Думаете, кто-нибудь так его называет? Для всех, начиная с родителей и родственников, он будет Никола Нуара. Это ненастоящее имя, в свою очередь, превратится в уменьшительное Кола Нуара. Сие означает, что отныне вместо одного человека получится два: первый из них, Филиппо Нуара, будет существовать исключительно в документах, второй, Кола Нуара, — в жизни. Общим у того и другого будет только фамилия.Однако Колу Нуару очень скоро наградят тем, что Вы называете прозвищем, а мы — кличкой, не вкладывая в это слово обидного содержания. К примеру, если наш Кола Нуара немного хромает, его обязательно переименуют, и перед нами уже появится «Кола Хромец», «Кола Тик-так» или «Кола Бортовая Качка» и так далее, — все зависит от изобретательности сочинителей прозвищТеперь представьте себе посыльного из Монтелузского суда — человека, который должен вручить Коле Нуаре повестку и при этом ведать не ведает, что Кола Нуара и «Кола Хромец» — одно и то же лицо.Мне известны десятки случаев неявки людей в суд не по их вине: вызываемых трудно, а то и вовсе невозможно было отыскать.Школьный учитель Паскуалино Дзорбо, например, только на пороге смерти (а он скончался на девяносто четвертом году жизни), к своему великому удивлению, узнал, что в метрической книге он значится под именем Аннибале.Мой коллега Антонио Кутрера, которого мы все ценим за глубокий ум и которого дружеское отношение честь для меня, однажды в беседе со мной попробовал объяснить обычай, столь распространенный на нашем острове. По его мнению, использование имени, отличного от полученного при крещении, с добавлением прозвища (клички), известного (известной) исключительно в пределах одного населенного пункта, преследует две прямо противоположные цели. Первая — маскировка в случае опасности: при двойном (или тройном) имени легче принять одного человека за другого, легче допустить ошибку, которая окажется на руку разыскиваемому, кем бы он ни был. Вторая цель — добиться того, чтобы в случае необходимости твоя личность была точно установлена и, таким образом, тебя не приняли за другого человека.Прошу извинить за столь пространные разъяснения.Всегда к Вашим услугам.Начальник Управления ОБ Вигаты(Антонио Спинозо).ВИГАТСКАЯ ЧАСТЬ КОРОЛЕВСКИХ КАРАБИНЕРОВЕго ПревосходительствуПрефектуМонтелузы.Вигата, 2 ноября 1891 г.Предмет: Дженуарди ФилиппоВ ответ на полученный запрос, Вигатская Часть Королевских Карабинеров считает своим долгом сообщить нижеследующее об интересующем Вас лице:Дженуарди Филиппо, сын Дженуарди Джакомо Паоло и Позакане Эдельмиры, родившийся 1860 года сентября месяца 3 дня в Вигате (провинция Монтелуза) и проживающий там же по улице Кавура, № 20, лесоторговец, суду не предавался. Законом не преследовался.Несмотря на это, Дженуарди уже давно находится под нашим пристальным наблюдением.После многолетнего распутства и дебошей Дженуарди в последнее время остепенился и пользуется хорошей репутацией, ведя размеренный образ жизни и не давая поводов для упреков или пересудов.Тем не менее у нас есть подозрение, что такая перемена является лишь внешней, с целью маскировки тайных интриг.Безмерное честолюбие делает Дженуарди человеком, готовым на все ради достижения своих целей. Он из породы хвастунов, о чем, в частности, свидетельствует тот факт, что он выписал из Франции очень дорогой самобежный экипаж под названием «Фаэтон». Экипаж построен на заводе «Панар-Левассор» и имеет мощность 2 Л.С. (лошадиные силы), ременный привод и ацетиленовые фонари. Мотор работает на керосине и позволяет развивать скорость до 30 километров в час.Как нам известно, подобных машин в Италии всего три.На этом Дженуарди не успокоился и выписал, опять же из Франции, говорящее и поющее устройство под названием «фонограф Эдисона».Ясно, что при таких тратах требуются огромные деньги, каковых торговля лесом приносить не может, и Дженуарди вынужден часто пользоваться великодушием тестя, Эмануэле Скилиро, богатого и уважаемого коммерсанта.Помимо этого, у нас есть и другие, более веские, основания продолжать наблюдение за данным лицом. Нам доподлинно известно, что в своем доме, находящемся по адресу: улица Кавура, № 20, он по меньшей мере два раза (2 января и 14 марта с.г.) имел встречи с подстрекателями и политическими заговорщиками, сицилианцем Розарио Гарибальди-Боско и рабочими из Милана Карло Дель Авалле и Альфредо Казати.Подвергнуть их всех аресту без соответствующих указаний мы не могли.С почтениемКомандир Части Королевских Карабинеров(Лейтенант Джезуальдо Ланца-Туро).МИНИСТЕРСТВО ПОЧТ И ТЕЛЕГРАФОВПалермский Округ. Ул. Руджеро Сеттимо, 32.Палермо.Милостивому государюФилиппо Дженуарди.Ул. Кавура, 20.Вигата.Палермо, 2 ноября 1891 г.Милостивый государь,обратиться к Вам мне посоветовал мой близкий друг адвокат Орацио Русотто, в свою очередь связанный узами братской дружбы с командором Калоджеро Лонгитано из Вигаты.Спешу уведомить Вас о нижеследующем.Процедура получения правительственного разрешения на проводку телефонной линии для личного пользования, т. е. не для деловых переговоров, занимает, как правило, длительное время и является достаточно трудоемкой, будучи связана со сбором целого ряда сведений и с предварительной топографической съемкой.Только после получения необходимых результатов, при условии их соответствия всем требованиям, можно будет приступить к опросу заинтересованных лиц.Со своей стороны, не выходя за пределы скромной власти Начальника Округа, я постараюсь ускорить дело.Тем временем Вам надлежит получить следующие документы на гербовой бумаге (предупреждаю, что отсутствие хотя бы одного из них может повредить окончательному решению вопроса в Вашу пользу):1) Свидетельство о рождении,2) Документ о семейном положении,3) Документ об отсутствии судимости,4) Справку из местной Податной Инспекции (или из Финансового Управления Монтелузы) об отсутствии задолженности по уплате податей,5) Справку о хорошем нравственном и гражданском поведении, выданную местным Управлением Общественной Безопасности,6) Справку об итальянском гражданстве,7) Нотариальную копию выписки из Листка воинского учета о Вашем отношении к воинской повинности,8) Кадастровую справку, подтверждающую, что квартира (или контора), где вы намерены установить телефонный аппарат, является Вашей собственностью, либо, в случае если вы являетесь нанимателем, нотариально заверенное заявление владельца о том, что квартира, склад или контора сданы Вам на срок не менее 5 (пяти) лет,9) Заверенное нотариусом письменное согласие владельца (владелицы) квартиры (склада или конторы), где должен быть установлен переговорный аппарат.Нами предоставляются телефонные установки марки «Адер-Белл». Для аппаратов в личном пользовании не предусмотрена коммутация: это значит, что принимающий (и в свою очередь передающий) аппарат может работать исключительно в результате вызова передающим (и в свою очередь принимающим) аппаратом. Вызов по другим телефонным линиям невозможен.Установка, для размещения которой необходима свободная часть стены не менее 1 м 50 см в ширину и 2 м 30 см в высоту, работает от двух батарей. Одна служит для создания цепи, обеспечивающей действие звонка, от другой зависит электрическое питание переговорного устройства.После рассмотрения нами предоставленных документов Вам необходимо будет подать прошение на имя Его Превосходительства Министра, что потребует выполнения дополнительных требований, о которых я информирую Вас по мере надобности.Как только от Вас поступят перечисленные выше документы, в Вигату прибудет наш геодезист для предварительных расчетов. Дорога, питание и жилье геодезиста полностью оплачиваются Вами, в подтверждение чего Вам будет выдана соответствующая расписка.Позволю себе прибавить к этому от себя лично, что геодезист, я уверен, останется доволен выездом в Вигату, где омары, как мне говорили, — пальчики оближешь.Прошу передать горячий привет командору Лонгитано.Искренне ВашНачальник ПалермскогоПочтово-Телеграфного Округа(Иньяцио Кальтабьяно).* * *(Личное, доверительное)Гранд-офицеруАрриго Монтерки,Королевскому Квестору.Монтелуза.Монтелуза, 5 ноября 1891 г.Глубокоуважаемый Коллега и Друг,сделав полнейшую искренность своим жизненным принципом, не могу скрыть от Вас замешательства и огорчения, возникших у меня при чтении направленного Вам Начальником Управления ОБ Вигаты письма, копию с которого Вы любезно предоставили в мое распоряжение.Если быть откровенным, я считаю, что против меня существует заговор небезызвестного Дженуарди Филиппо и Начальника Управления ОБ Антонио Спинозо (чтоб ему ни дна ни покрышки!).Мне крайне неприятно об этом говорить, но в заговор вовлекут и Вас, коль скоро Вы дадите веру подсунутому Вам докладу и не употребите власти для опровержения его лживости.66 — 6 — 43!Истинно так.Прилагаю копию с доклада, полученного мной из той же Вигаты от Командира Части Королевских Карабинеров лейтенанта Джезуальдо Ланца-Туро, честнейшего офицера, выходца из благородного семейства, подарившего Родине немало мучеников и героев.Доклад подтверждает мои подозрения, что Дженуарди является опасным членом секты безбожников, для которых пустой звук такие понятия, какРодина,Семья,Честь,Совесть,Истина,и которые исповедуют атеизм и материализм.Посему необходимо следить за каждым его шагом.56 — 50–43!Витторио Марашанно,Префект Монтелузы.* * *Монтелуза, 5 ноября 1891 г.Дорогой командор Парринелло,посылаю эту записку с надежным человеком.Сегодня утром я получил совершенно безумное письмо от известного Вам лица, содержащее смутные угрозы в мой адрес.Покорнейше прошу свериться с имеющейся у Вас книгой, о которой Вы мне говорили, и объяснить, что означают следующие две группы чисел:66/6/43 и56/50/43.Ответьте прямо на этом листе, так будет лучше. Лишние бумаги — лишний риск. Как Вы смотрите на то, чтобы встретиться послезавтра?Спасибо. Примите заверения.Арриго Монтерки.* * *Милостивый государь господин Квестор,спешу открыть Вам значение чисел.Первая группа:66 = заговор,6 = тайный,43 = социалистический.Вторая группа:56 = война,50 = враг,43 = социалистический.Послезавтра я к Вашим услугам.Примите заверения.Коррадо Парринелло.* * *Милостивому государюГосподину Иньяцио Кальтабьяно,Начальнику Почтово-телеграфного Округа.Ул. Руджеро Сеттимо, 32.Палермо.Вигата, 6 ноября 1891 г.Милостивый государь господин Начальник!Один из моих друзей будет в Палермо, и, пользуясь этой оказией, посылаю Вам скромный подарок, дабы, если позволите, не лишать Вас того, что ждет здесь собирающегося в наши края геодезиста. Я имею в виду свежайших омаров, коими Вы, надеюсь, с удовольствием полакомитесь за мое здоровье.Соблаговолите принять выражение исключительной благодарности за любезное содействие, а также должные заверения в величайшем почтении.При первой возможности я передам от Вас привет командору Лонгитано.Вы же от моего имени поблагодарите за любезные хлопоты адвоката Русотто, с которым я не имею удовольствия быть знакомым.ВашФилиппо Дженуарди.КОРОЛЕВСКАЯ ПРЕФЕКТУРА МОНТЕЛУЗЫПрефектМилостивому государю Кавалеру АртидороКонильяро, Супрефекту Бивоны.Монтелуза, 6 ноября 1891 г.Досточтимый Кавалер,мне стало известно о широком, тщательно продуманном заговоре, участие в котором Высокопоставленных Представителей Государственной Власти ставит под угрозу существование самого Государства!Как Вы знаете, все началось около двадцати лет назад со злосчастного расследования, начатого в Сицилии по предложению Франкетти и Сонино,[3] — каковое расследование просвещенный Розарио Конти назвал «чудовищным покушением на независимость Италии», а палермская газета «Предвестник» без малейших колебаний заклеймила как «затею, опасную тем, что выдвинула на первое место социальные проблемы, подстрекая к гражданской войне и к всплеску социальных противоречий».Со временем угроза гражданской войны и всплеска социальных противоречий становится все неотвратимей, и вот уже мы сидим на пороховой бочке, мой дорогой и уважаемый друг!Итак, о заговоре. Я получил информацию о присутствии в нашем районе лиц, примкнувших к социалистической секте, каковые лица используют неизвестные жидкости и зловонные мази для заражения нашего трудолюбивого населения. Так, в Фаваре, имея при себе небольшие склянки, они вызвали эпидемию инфлюэнцы, сопровождающейся головными болями, рвотой и поносом.Вчера до меня дошло, что двое из этих негодяев, переодетые в крестьянское платье, под которым они прячут пробирки с ядовитыми клещами, направились в Бивону, замышляя проникнуть на территорию Королевской Опытной сельскохозяйственной станции с целью вызвать эпидемию ящура.Сообщаю, что распознать этих ядовитых клещей не составляет труда: они ярко-красного цвета, и каждый имеет по 2402 щетинки. Учитывая большую способность данных насекомых к воспроизведению, необходимо принять меры для их уничтожения.Уверенный, что Вы, сознавая опасность, сумеете вовремя предотвратить ее, призываю Вас к этому.Префект(Витторио Марашанно).УПРАВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ВИГАТЫГосподину Квестору Монтелузы.Вигата, 7 ноября 1891 г.Подтверждая сим получение присланной Вами копии с доклада лейтенанта Королевских Карабинеров Джезуальдо Ланца-Туро Его Превосходительству Префекту Монтелузы, отвечаю на Ваш вопрос, известно ли мне о тайном сговоре Дженуарди Филиппо с шайкой политических подстрекателей, и, если известно, почему в таком случае я не поспешил доложить Вам об этом.Я располагал информацией о том, что крамольники Розарио Гарибальди-Боско, Карло Дель Авалле и Альфредо Казати посетили дважды, 20 января и 14 марта сего года, квартиру в № 20 по улице Кавура в Вигате. Однако Вы, разумеется, помните, что прежнее правительство Криспи и нынешнее правительство Ди Рудини не отдавали приказов об аресте предполагаемых политических подстрекателей, если оные ограничиваются выражением собственных взглядов. Как любой другой гражданин, данные лица подлежат преследованию исключительно в случае совершения ими преступлений, предусмотренных Уголовным Кодексом. Вследствие этого Управление Общественной Безопасности Вигаты свело свои действия в отношении упомянутых субъектов к наблюдению за их передвижениями и к докладу о каждом их шаге тогдашнему Префекту командору Барбери-Скваротти. Даты двух посещений дома № 20 по улице Кавура названными революционерами являются совершенно точными, полностью соответствуя указанным в донесении лейтенанта Ланца-Туро.Будучи, однако, точными, они неминуемо указывают на то, что как в январе, так и в марте Дженуарди Филиппо еще не переехал в дом № 20 по улице Кавура и занимал квартиру в доме № 75 по улице Единства Италии. Действительно, до 1 августа сего года в квартире по улице Кавура № 20 проживала его мать, Позакане Эдельмира, в замужестве Дженуарди.Не успела мать умереть, сын, в нарушение всех приличий, буквально на следующий день после похорон переехал с женой в материнскую квартиру. Должен обратить Ваше внимание на тот факт, что дом № 20 по улице Кавура состоит из двух квартир, расположенных одна над другой. Квартиру в первом этаже занимает по сей день госпожа Вердераме Антониетта, родившаяся в Катании девяносто три года назад; в квартире верхнего этажа проживает теперь Дженуарди Филиппо. Так вот госпожа Вердераме Антониетта приходится тетей со стороны отца подстрекателю Розарио Гарибальди-Боско, и он ее очень любит. Находясь 20 января и 14 марта сего года в Вигате, племянник оба раза навестил тетю, предварительно купив в местной кондитерской Кастильоне по дюжине трубочек с кремом, которые госпожа Вердераме, несмотря на почтенный возраст, обожает. Точности ради добавлю, что во второй раз господа Дель Авалле и Казати в квартиру не поднимались, оставшись ждать своего приятеля в подъезде (на это указывают оставшиеся там окурки сигар).Не видя оснований отказываться от точки зрения, выраженной в предыдущем рапорте, я по-прежнему считаю, что у Дженуарди Филиппо нет политических взглядов и что он никогда не состоял в сношениях с какими бы то ни было интриганами.Преданный ВамНачальник Управления ОБ Вигаты(Антонио Спинозо).Только что я узнал, что Дженуарди Филиппо арестован по приказу Вашего Превосходительства и препровожден лейтенантом Ланца-Туро в тюрьму.Ради бога, господин Префект, отмените приказ!Все указывает на то, что причина ареста носит политический характер. Если это действительно так, обвинение не имеет под собой никакой почвы.

Говорят (2)А(Квестор — префект)— Десятый раз повторяю, что ваш Манца-Шкуро или как его там наломал дров! Дженуарди следует немедленно освободить!— Господин квестор! Лейтенант Ланца-Туро принадлежит к славному роду, и я запрещаю вам коверкать его героическую фамилию! И вообще мне не нравится, что вы говорите о нем в таком тоне!— Позвольте заметить, ваше превосходительство, что среди героев тоже попадаются идиоты. Главное не это. Главное — выпустить Дженуарди, пока его неоправданный арест не вызвал возмущения, чреватого беспорядками.— Защищать общественный порядок не только ваша, но и моя обязанность! Только я в данном случае смотрю вперед. В отличие от вас, я знаю, что будет через несколько месяцев, если предоставить этим отравителям свободу действий! 12! 72! 49!— Не понял.— 12 — бунт! 72 — поджоги! 49 — убийства!— Поймите, господин префект. В целом вы правы. Однако как слугам государства нам нельзя действовать по собственному усмотрению. Существуют предписания, и мы должны строго придерживаться их. Тут вы со мной согласны?— Согласен.— До сегодняшнего дня не было предписания арестовывать предполагаемых подстрекателей. Следственно, вы, действуя по своему разумению, действуете против государства. Иными словами, становитесь пособником подстрекателей. Нет, не перебивайте меня. Я вам не враг, я здесь для того, чтобы предостеречь вас от неверного шага. На самом деле вы очень проницательны, вы прекрасно умеете смотреть вперед, но в данную минуту ваш орлиный взгляд изменил вам, что ли. Я понимаю ваш справедливый гнев, хотя он может повредить…— Спасибо! Спасибо вам. Спасибо! Куда подевался мой платок?— Возьмите мой. Ну что вы, ваше превосходительство? Будьте мужчиной, не плачьте.— Я тронут вашим пониманием… Глубоко тронут… Это слезы благодарности…— Полноте, ваше превосходительство! Что вы делаете?— Целую вам руки. Не отнимайте их!— Целуйте на здоровье. Но это можно делать и завтра. Где угодно, хоть у вас дома. А сейчас необходимо отправить приказ в Вигату о немедленном освобождении Дженуарди.— Дайте мне двадцать четыре часа на размышление.— Нет. Это нужно сделать сию минуту.— Я могу вам верить?— Можете. Вот вам моя рука. О, господи! Хватит ее целовать. Вызовите вашего начальника канцелярии и велите ему…— Сейчас. Кажется, я нашел отличный выход из положения. Вы сказали, что на улице Кавура номер двадцать живет родственница Розарио Гарибальди-Боско?— Да, она ему тетя. Ей девяносто три года.— Вот и хорошо, дорогой коллега. Вы меня убедили. Я выпущу Дженуарди Филиппо…— Слава богу!— …и посажу старуху.Б(Командор Лонгитано — Джедже)— Целуем руки, дон Лолло.— Приветствую тебя, Джедже.— Дон Лолло! Пиппо Дженуарди арестовали. Карабинеры.— Известно, почему?— За конспиранцию.— За что?— За конспиранцию на государство.— За конспирацию? Пиппо Дженуарди? Да Пиппо Дженуарди понятия не имеет, что такое государство и с чем его едят!— А сказывают, он с Гарибальди снюхался.— С кем? Да Гарибальди уже лет десять как помер на Капрере. Слыхал про такой остров?— Мое дело маленькое, дон Лолло, я за что купил, за то и продаю.— Ладно, Джедже, твое дело слушать и мне передавать. Калоджерино вернулся из Палермо?— Ага. Только что. Он был по тому адресу, какой вы ему дали, но Сасу Ла Ферлиту не нашел. Хозяева квартиры сказали, что незадолго до прихода Калоджерино этот рогоносец собрал манатки и смылся. Калоджерино так думает, что кто-то его упредил.— Да? Возможно, Калоджерино прав. Вот что, завтра утром пораньше приведи его сюда. Попробуем разобраться, почему нам никак не изловить этого сукиного сына. Ничего, Саса Ла Ферлита, я до тебя доберусь!В(Квестор — командор Парринелло)— Он собирался арестовать старуху! Я полдня уговаривал его не делать этого. Так не может продолжаться дальше, нельзя сидеть сложа руки. Префект Марашанно порядочный человек, и я не желаю ему вреда, но, сколь это ни прискорбно, вынужден доложить о создавшемся положении своему и его начальству. Боюсь, он такое натворит, что потом не расхлебать. Вы со мной согласны, командор Парринелло?— Еще бы, господин квестор! Но раз уж вы решили посоветоваться со мной, я бы предложил вам не торопиться.— А чего ждать?! После того как Марашанно отправил в кутузку Дженуарди и собрался посадить старуху, он, того и гляди, прикажет арестовывать всех подряд, у кого на шее будет красный галстук! И шишки в результате посыплются не только на него, но и на меня. Нет, ждать нельзя. Ни в коем случае!— Поймите меня правильно, господин квестор. Почему я советовал не торопиться? Чтобы дать другим возможность вмешаться, тогда мы сможем сказать себе, что у нас совесть чиста.— О ком вы? Кто эти «другие»?— Я хотел сказать, что проблему решит другой человек.— Какой еще человек?— Кавалер Артидоро Конильяро.— А кто он такой?— Супрефект Бивоны. Неужели забыли?— Ах да, припоминаю. И ему под силу разрядить ситуацию? Вы в этом уверены?— Уверен, господин квестор. Даю руку на отсечение.— И как он это сделает?— Префект Марашанно познакомил меня с письмом, которое он официально направил супрефекту. Правда, не с самим письмом, а с копией, после того как письмо ушло, так что я уже не мог ничему помешать.— И о чем шла речь в письме?— О приезде двух мазунов, которые намерены заразить опытную сельскохозяйственную станцию в Бивоне и вызвать эпидемию. Господин префект даже описал, как выглядят ядовитые клещи.— И как же они выглядят?— По описанию его превосходительства, они ярко-красного цвета и у каждого щетинки, больше двух тысяч щетинок, точно не помню, сколько.— Господи Иисусе! Но, простите, ведь не исключено, что этот ваш супрефект, получив письмо, похоронит его в ящике стола, движимый той же щепетильностью, что и мы с вами. Вы так не считаете? Почему?— Да потому, что Артидоро Конильяро знать не знает, что такое щепетильность: он и слова такого отродясь не слышал.— Ну и ну!— А кроме того, если бы на его глазах с префекта Марашанно живьем содрали кожу и поджаривали господина префекта на медленном огне, Артидоро Конильяро прыгал бы от радости.— Даже так? Почему же?— Известное дело. Его превосходительство Марашанно, впрочем не без оснований, здорово ему насолил. Можно сказать, поимел его, простите за грубость. Испортил ему карьеру.— И вы думаете…— Не думаю, а уверен. Через несколько дней копия с письма его превосходительства господина префекта ляжет с соответствующим комментарием на стол его высокопревосходительства министра внутренних дел. Конильяро не упустит этой возможности отомстить своему обидчику.— Тем лучше. Значит, я могу быть спокойным. Уж очень мне не хотелось осведомлять…— Я буду держать вас в курсе дела, господин квестор.Г(Доктор Дзингарелла — Танинэ — Пиппо)— Разрешите, синьора? Я ищу синьора Дженуарди.— Он болеет.— Я знаю. За мной приходил Калуццэ Недовертыш, который на складе вашего мужа работает. Я доктор Дзингарелла.— Ой, доктор, виновата, против свету не распознала вас. Входите, входите.— Где наш больной?— В спальне лежит. Ступайте за мной, я вас проведу. Пиппо, доктор Дзингарелла пришел.— Здравствуйте, доктор, спасибо, что пришли.— Присаживайтесь, присаживайтесь.— Спасибо, синьора. Что случилось, синьор Дженуарди?— На следующий день после того, как меня сперва арестовали, а потом отпустили, я проснулся с температурой. Когда меня арестовали, Танинэ?— Как это когда? Вчера! У тебя что, память отшибло?— Извините, доктор, я плохо соображаю.— Ничего страшного. Сейчас мы температурку измерим. Градусник под мышку, вот так. А пока сядьте, поднимите фуфайку. Очень хорошо. Глубокий вдох… Еще разик… Скажите тридцать три… тридцать три… тридцать три… теперь откроем рот пошире и покажем язык… А теперь давайте градусник.— Что-нибудь серьезное, доктор?— Ваш муж здоров как вол. Небольшая температурка, я думаю, оттого, что он перенервничал накануне.— А сыпь по всему телу у меня отчего? Смотрите, доктор… тут… и вот тут…— Это испорченная кровь, Пиппо.— Помолчи, Танинэ. Кто здесь врач?— Скажите, синьор Дженуарди, в Монтелузе вас держали в тюремной камере?— Да, несколько часов. Камера была пустая, меня одного в ней заперли.— Там был матрац?— Был. А у меня ноги подкашивались, я на него и прилег.— И вас искусали блохи и вши. Живого места на вас не оставили.— Пресвятая Дева! Какая гадость!— Бывает, синьора. Не беспокойтесь, укусы пройдут.— А от температуры что ему принимать?— Температура, думаю, сама упадет. Для успокоения неплохо ромашку попить.— Танинэ, ты не сваришь доктору кофе?— Не беспокойтесь, синьора.— О каком беспокойстве вы говорите? Кофе готов, сейчас принесу.— Доктор, пока жена не вернулась, скажу вам одну вещь. Может, температура виновата, а может, нет, но с самого утра на меня настоящий любовный голод напал. Сейчас только десять часов, а я уже три раза поработал.— Ты хочешь сказать, что у тебя частая эрекция?— Вот именно.— Ничего страшного, это естественная реакция организма. Я на шепот перешел, чтоб твоя жена не слышала. Ты прекрасно выдержал испытание, товарищ. Молодец. Жаль только, что тебя раскрыли.— Извините, доктор, почему вы говорите мне «ты»?— Потому что так заведено между товарищами. Слушай, я открою тебе тайну. На следующей неделе приедет инкогнито Де Феличе Джуффрида. Ты должен обязательно с ним встретиться. Я сообщу тебе день и час.— Позвольте вам сказать, доктор, что к этой истории с социалистами лично я…— А вот и кофе.— Вы очень любезны, синьора.Д(Танинэ — дон Нэнэ — Пиппо)— Папа! Папочка! Святая Мария, какой приятный сюрприз!— Как дела, Танинэ?— Уже лучше. Садись. Пиппо, к нам папа пришел!— Дон Нэнэ! Какая радость! Какая честь! Добро пожаловать в дом, где вы еще не были!— Что с тобой, Пиппо? Я зашел на склад, и Калуццэ сказал, что ты хвораешь.— Пустяки. Небольшая температура. Только что был врач. Он говорит, что это от страха, которого я натерпелся.— Мы все перепугались. Я пришел просить у тебя прощения.— Прощения? У меня? За что?— Когда я услышал, что тебя забрали карабинеры, я подумал: ни с того ни с сего не арестуют, чего-то небось мой зятек натворил. Я был неправ. За тобой никакой вины нет, и я извиняюсь, что плохо про тебя подумал.— И кто же вас убедил в моей невиновности?— Начальник полиции Спинозо. Хороший человек. Он объяснил, что лейтенант карабинеров спутал тебя с другим человеком. Заместо него арестовал тебя. Ты плачешь?— Что с тобой, милый? Не плачь, а то я тоже плакать начну.— Да, Танинэ, да, ваше степенство, я плачу! Если б вы знали, папа, каково без вины в камере сидеть!— Хватит, Пиппо, вытри слезы. Слава богу, все позади.— Да, папа. Да, ваше степенство. Позади. Ничего, что я называю вас папой? Вы разрешаете?— Конечно, сын мой. Танинэ, как только Пиппо поправится, жду вас на обед или на ужин.— Папа, как поживает Лиллина?— Что тебе сказать, Танинэ? Последние дни она не в своей тарелке. Вчера думала съездить в Фелу, она ведь недели прожить не может вдалеке от родителей. А потом сказала, в другой день поедет.— А ты, кажется, завтра в Фелу собирался, да, Пиппо?— Да, Танинэ, у меня встреча с братьями Тантерра назначена, я тебе говорил: надо закупку партии леса обсудить. Теперь из-за болезни поездка откладывается. Ничего не поделаешь.— Значит, не забудь: как только поправишься, вы приходите к нам. Лиллина будет рада. Она ведь все время дома сидит и никого не видит.— Как только обмогнусь, мы придем.— Танинэ, ты проводишь меня до двери?— Танинэ, папа ушел?— Да, Пиппо.— Ты где, Танинэ?— В кухне.— Что ты там делаешь, Танинэ?— Обед стряпаю.— Иди сюда, Танинэ.— Иду, Пиппо. О, Мадонна, зачем это ты голый разделся? Ну-ка накройся? При температуре тепло нужно.— Именно что тепло. Ложись скорее. Мне опять приспичило.— О, Мадонна! Сколько можно? С раннего утра пестом в ступке толчешь… Вот так… вот так… да… да… да…Е(Командор Лонгитано — Джедже — Калоджерино)— Целуем руки, дон Лолло.— Приветствую тебя, Джедже.— Нижайшее почтение, дон Лолло.— Приветствую тебя, Калоджерино.— Дон Лолло, теперь понятно, почему Пиппо Дженуарди заарестовали, а через полдня отпустили.— Почему же?— Сказывают, распутица вышла с одноизменниками.— Ты что, по-турецки выучился говорить?— Дозвольте, я объясню, дон Лолло. Мой друг Джедже хочет сказать, что Пиппо Дженуарди арестовали из-за путаницы с одноименниками: это когда двух людей одинаково зовут и их можно спутать. Обознаться то есть.— А я что сказал, дон Лолло? Разве не то же самое?— Получается, синьора Дженуарди сначала сажают в кутузку, потом чешут в затылке, и ах, ошибочка вышла, извините, до свиданьица. Что-то тут не так.— И я думаю, не так, дон Лолло. Возьмите Туридруццо Карлезимо, которого тоже через одноизменника арестовали: семь месяцев прошло, покуда закон признал, что обознался.— Правильно рассуждаешь, Калоджерино. Но ты мне лучше расскажи, что там у тебя в Палермо получилось.— Что получилось? Аккурат как прошлый раз, только прошлый раз я ходил на площадь Данте, а давеча на проспект Тюкери. Прихожу, а он уже съехал, и никто не знает, куда. Мое такое мнение, что с нами играют вроде как кошка с мышкой.— И тут ты прав, Калоджерино. Хотя сдается мне, что мышки-то две: Саса и Пиппо. Короче говоря, Пиппо меня за нос водит. Дает адрес Сасы, а сам его предупреждает, чтобы деру давал. Ты приходишь, а Саса уже тю-тю, ищи ветра в поле.— В таком разе я этому Пиппо брюхо вспорю, что рыбине.— Погоди, Калоджерино, не горячись. Думаю, Пиппо это делает не для того, чтоб дружка спасти, а чтоб мне ножку подставить.— Не понял, дон Лолло.— Зато я понял, Калоджерино. Филиппо Дженуарди гад, шпион, он на карабинеров работает, голову на отсеченье даю.— А разве его не карабинеры загребли?— Умный вопрос, Джедже! Да карабинеры его для того и арестовали, чтобы последняя собака узнала, что он арестован. Это пахнет хитростью, театром. Карабинерам нужно было поговорить с ним по секрету, без помех. Чтобы устроить мне ловушку, западню.— Как?— Скажи, Калоджерино, ты нашел Сасу, когда первый раз в Палермо ездил?— Нет.— А второй раз?— Нет.— В следующий раз, когда Пиппо Дженуарди даст мне третий адрес, ты поедешь в Палермо и…— Никого не найду.— Найдешь, Калоджерино, найдешь. Что ты с ним сделаешь? Застрелишь или прирежешь?— Смотря где это будет, дон Лолло. Зависит от людей, от расстоянья… Наверно, лучше нож, коли так.— А теперь представь, что ты делаешь свое дело или собираешься сделать, и вдруг появляются карабинеры и хватают тебя. Поскольку им известно, что ты мой человек…— Да я его, подлюгу, сволочь пяленую, топором на кусочки изрублю! Он у меня и пикнуть не успеет!— Успокойся, Калоджерино. У дона Лолло мозги работают получше, чем у какого-то Пиппо Дженуарди. На этот раз ему меня не переиграть.

Пишут (3)МИНИСТЕРСТВО ПОЧТ И ТЕЛЕГРАФОВПалермский Округ.Ул. Руджеро Сеттимо, 32. Палермо.Милостивому государюГосподину Филиппо Дженуарди.ул. Кавура, № 20.Вигата.Палермо, 19 декабря 1891 г.Дорогой Друг,у меня для Вас хорошая новость. Вслед за настойчивыми хлопотами Орацио Русотто я, со своей стороны, оказал должное давление на моих подчиненных с целью ускорить решение Вашего вопроса. Таким образом, мы получили всю необходимую информацию и интересующие нас документы.Это дало мне возможность санкционировать дальнейшие действия, предшествующие официальному запросу на имя Его Превосходительства господина Министра. В первых числах января я направлю в Вигату геодезиста Пулитано Агостино, который пробудет на месте минимум неделю для определения схемы установки столбов.Как я уже писал Вам, расходы по командировке геодезиста, включая оплату проезда от Палермо до Вигаты и обратно и обеспечение питанием и жильем, Вы полностью принимаете на себя. О произведенных Вами тратах геодезист Пулитано предоставит Вам официальную расписку.Пользуюсь случаем, чтобы пожелать Вам счастливого Рождества и выразить наилучшие новогодние пожелания.Прошу передать мой почтительный привет командору Лонгитано.ВашНачальник Округа(Инъяцио Кальтабьяно).P.S. Любезно присланные Вами вигатские омары оказались исключительно вкусными. Я продолжаю завидовать геодезисту Пулитано, впереди у которого целая неделя в Вигате.* * *Мой дарагой и любимый Пиппо зазноба моя серце мое все время пра тибя думаю день и ночь и завтрашний день думаю и послезавтра и ты приставить ни можишь дочево мне без тибя худо мой нинаглядный Пипуццо кажную минутку считаю кажный час ты в думах моих безперерывно ежели б только знал ты дочево убиваюсь без тибя когда обнять тибя ни могу крепко крепко и мои уста прижать к тваим возможности ни имею то что с табой приключилося мой разлюбезный Пипуццо то что ты неповинный как Христос в остроге ачутился вместе с приступниками на миня так падействовала так разогорчило что всю в жар бросило и лицо красными пятнами пашло я была в атчяянии потому как ничево ровным щетом нипонимала про то что делаецца меня трясло я думала сума схожу постель жгла не хуже углей раскаленных сон ни прихадил после я узнала что ты заболел от нисправедливости каторая с табой вышла и нам через твою болезнь ниудалось свидица и поэтому я хочу знать душа моя когда мы сможем повстречяца и провести в объятиях несколько щасливых часов помни дарагой Пипуццо что для меня жизнь без тибя все едино как ночь без луны день без сонца а еще бывают ужасные ночи я их больше всево боюсь когда на нево блаж нападает и он ко мне лезет как к жине ему охота но он старый вот и нудит меня делать стыдные вещи вообщем с праституткой и то подобно нипоступают про такое даже рассказать язык ни поварачиваица но я послушно выполняю приставляя на ево месте тибя мой нинаглядный Пипуццо и тогда чуствую сибя почти щасливой и ему тогда хорошо как моему Пипуццо со мной такая вот моя жизнь надеюсь ты получиш это письмо каторое скажет про мои думы о тибе и про надежду что при первой моей вазможности мы повстречяемся ты знаешь где а пока думай обо мне как я думаю о тибе кажную минутку до скорова свидания целую целую целую целую целу…* * *Милостивому государюФилиппо Дженуарди.Ул. Кавура, 20.Вигата.Палермо, 20 декабря 1891 г.Дорогой Пиппо,давно тебя не видел. Виновата работа: четыре месяца не мог вырваться из Палермо и, боюсь, не попаду в Вигату даже на Рождество, чтобы праздники с матерью провести.Нашу дружбу всегда отличала откровенность, поэтому сразу признаюсь, дорогой считаю, что это мое письмо продиктовано желанием выступить в роли миротворца. И полагаю нужным сразу заверить тебя, что пишу его исключительно по собственной инициативе, а не по чужой подсказке.Перехожу к делу. Я тут встретил случайно нашего общего друга Сасу Ла Ферлиту. Мы остановились поболтать, и в разговоре я, уже и не припомню точно почему, упомянул твое имя. И знаешь, что мне при этом показалось? Что Саса переменился в лице, помрачнел. Лучше бы я сделал вид, будто ничего не заметил. Но, помня о нашей дружбе (разве нас не называли когда-то «тремя мушкетерами»), я устроил ему форменный допрос, как заправский следователь. В ответ я услышал запутанную историю, похожую на бред: разобрать в том, что он мямлил, можно было только отдельные слова, да и то с большим трудом, он уже явно не знал, как от меня избавиться.Одно я безошибочно понял, в одном уверен: он ждет от тебя шага навстречу, ждет малейшего знака, чтобы броситься в твои объятия и доказать тебе и себе, что старая горячая дружба не умерла.Саса Ла Ферлита живет в Палермо, на виа делле Крочи, дом 5, где квартирует у семьи Панарелло.Он заставил меня поклясться, что я сохраню этот адрес в тайне от тебя. Если я нарушаю клятву, то лишь потому как считаю, что на свете нет ничего важнее дружбы и что ради нее можно пожертвовать всем.Почему бы тебе не поздравить его с Рождеством? Разве от тебя убудет, если ты напишешь ему пару поздравительных слов? Зато ты увидишь, как он обрадуется.Неизменно братски обнимаю тебя.Анджело Гуттадауро.Мой адрес: ул. Клементе Каподиру, 87. Палермо.ВИГАТСКАЯ ЧАСТЬ КОРОЛЕВСКИХ КАРАБИНЕРОВЕго ПревосходительствуПрефекту Монтелузы.Вигата, 4 января 1892 г.Предмет: Дженуарди ФилиппоВаше Превосходительство!Полагаю своим долгом информировать Вас о результатах расследования по делу вышеозначенного Дженуарди Филиппо, учиненного после того, как он был освобожден по приказу Вашего Превосходительства.В предыдущем донесении от 2 ноября минувшего года мы докладывали, что 20 января и 14 марта 1891 г. три опасных социалистических крамольника (Розарио Гарибальди-Боско, Карло дель Авалле, Альфредо Казати) побывали на ул. Кавура, № 20, для тайной встречи с интересующим нас лицом, коего мать в то время проживала по названному адресу.Начальник Управления ОБ Вигаты решительно не согласился с нашей гипотезой (данное слово я употребляю исключительно из дипломатических соображений, хотя речь шла о неопровержимом факте). Свое несогласие он обосновывал на том, что в нижнем этаже дома, под квартирой, занимаемой синьорой Позакане Эдельмирой, матерью вышеозначенного Дженуарди Филиппо, ныне покойной, проживает синьора Вердераме Антониетта, тетя вышеупомянутого Розарио Гарибальди-Боско.Между тем у нас имеются основания утверждать, что 20 января 1891 г. синьора Вердераме Антониетта не могла находиться в своей квартире по улице Кавура, № 20, ибо начиная с 15-го числа того же месяца лежала в больнице в Монтелузе после приступа грудной жабы. Больницу синьора Вердераме Антониетта покинула только в начале февраля.Если не подлежит сомнению, что синьоры Вердераме Антониетты не было дома, с кем в таком случае Гарибальди-Боско и два других крамольника встречались в Вигате на улице Кавура, № 20? Ответ очевиден.С совершенным почтениемКомандир Части Королевских Карабинеров(Лейтенант Джезуальдо Ланца-Туро).* * *Милостивому государюФилиппо Дженуарди.Ул. Кавура, 20.Вигата.Палермо, 4 января 1892 г.Дорогой Пиппо,как ты просил меня в письме от 27 декабря (кстати, благодарю за поздравления и в свою очередь сердечно поздравляю тебя с наступившим Новым годом), утром 31 декабря я взял на рынке 5 не самых дорогих омаров и по твоему поручению понес на улицу Руджеро Сеттимо начальнику Почтово-телеграфного округа Иньяцио Кальтабьяно.При этом я умудрился забыть, что 31 декабря короткий рабочий день, и если б не сторож, сходил бы впустую: все кабинеты уже были заперты. Сторож — понятное дело, не бесплатно — дал мне домашний адрес начальника. Начальник очень обрадовался омарам, хотя они уже начинали отдавать тухлятиной, и посетовал, что мне пришлось утруждать себя ради него. Он был доволен, что я пришел к нему домой, потому как дома, по его словам, мог говорить со мной свободно, не опасаясь посторонних ушей.Постараюсь сколь можно точно передать все, что он мне объяснил. Похоже, перед тем, как решить вопрос о проводке личной телефонной линии, руководство Почтово-телеграфного округа обязано собрать конфиденциальную информацию о нравственном и политическом облике заявителя. Отвечая на соответствующий запрос, Управление общественной безопасности Вигаты сообщило, что в твоем поведении нет ничего предосудительного. Это позволило Кальтабьяно написать тебе, что дело продвигается наилучшим образом. Итак, он отправляет тебе обнадеживающее письмо, а на следующий день без всякого запроса, и потому совершенно неожиданно, приходит бумага из Вигатской Части королевских карабинеров, где говорится (Кальтабьяно попросил меня записать слово в слово), что «в связи с проводящимся в настоящее время уточнением политической деятельности Дженуарди необходимо приостановить рассмотрение его прошений в государственные инстанции».По долгу службы он не может оставить без внимания поступившую от карабинеров информацию. К счастью, благодаря ему она пока еще не зарегистрирована. Если бы бумагу официально зарегистрировали, она бы считалась полученной, тогда как на сегодня у Кальтабьяно есть возможность утверждать, что он ее не получал и, значит, в глаза не видел. А раз не получал, ничто не мешает ему заниматься твоим вопросом, основываясь на документе из Управления общественной безопасности.Но он мне прямо сказал: чтобы так рисковать, ему нужна не просто поддержка, а железная поддержка. Он советует тебе серьезно поговорить с командором Лонгитано, чтобы тот вместе со своим другом Орацио Русотто разработал для него, Кальтабьяно, четкий план действий. Как считает сам Кальтабьяно, то, что Русотто временно сидит в тюрьме, — не помеха.В общем, он ждет твоего совета, но только не письменного.Это все.А теперь мой вопрос к тебе: могу я узнать, на кой хрен ты полез в политику? Неужели не понимаешь, как это опасно? Я останусь твоим другом, даже если ты станешь поджигать префектуры, но ты не должен забывать, что я чиновник и как таковой должен служить государству.А посему прошу тебя больше не прибегать к моей помощи для подкупа и для связи с людьми, которые мне, откровенно говоря, не внушают доверия.Обнимаю.Анджело Гуттадауро.Ты поздравил с Рождеством и с Новым годом Сасу Ла Ферлиту? Если еще нет, сделай это, напиши ему.КОРОЛЕВСКАЯ ПРЕФЕКТУРА МОНТЕЛУЗЫНачальник КанцелярииМилостивому государюКвестору Монтелузы.Монтелуза, 6 января 1892 г.Господин Квестор,мне выпала неприятная обязанность сообщить Вам, что вчера после обеда Его Превосходительство Префект Витторио Марашанно, направляясь из квартиры, которую он занимает в верхнем этаже Префектуры, в служебный кабинет, имел несчастье оступиться и проделать кувырком путь в два лестничных марша.Печальным результатом данного падения стало то, что Его Превосходительство не может говорить (он лишился почти всех зубов), не может писать (перелом правой руки), не может передвигаться (перелом обеих ног). В настоящее время г. Префект находится в больнице в Монтелузе, где я ежедневно его навещаю.Срочной депешей Его Высокопревосходительства Министра Никотеры я назначен исполняющим обязанности Префекта вплоть до выздоровления Его Превосходительства.Пользуюсь случаем, чтобы информировать Вас о получении дополнительного рапорта лейтенанта Королевских Карабинеров Ланца-Туро касательно Дженуарди Филиппо. Означенный рапорт к сему прилагаю.В качестве и.о. я направил лейтенанту Ланца-Туро официальную записку, в которой советую ему не заниматься больше этим делом. Однако содержание его рапорта дает мне основание подозревать, что упрямство г. лейтенанта способно явиться причиной опасных заблуждений и ошибочных выводов.Не могли бы Вы поручить добавочное дознание подчиненному Вам Начальнику Управления ОБ Вигаты?Поступившая вчера же другая депеша из Министерства уведомляет о предстоящем приезде ревизора в лице Его Превосходительства Карло Коломботто-Россо, Чиновника по особым поручениям. Как Вам известно, я не сомневаюсь, что Супрефект Бивоны не упустит возможности опорочить перед Министерством Его Превосходительство Марашанно.Примите уверение в преданности.За Его Превосходительство ПрефектаКоррадо Парринелло.* * *Милостивому государюЭмануэле Скилиро.В собственные руки.Вигата, 8 января 1892 г.Простите, что, вместо того, чтобы лично поговорить с Вами, я пишу это письмо, которое принесет Вам Калуццэ: как я замечал, от слов, сказанных вслух, часто бывает путаница, и одному человеку может казаться, будто он в точности понял то, чего другой человек и не думал говорить.Полгода назад я подал ходатайство об официальном разрешении на проводку телефонной линии для личного пользования, и только теперь руководство Палермского Почтово-телеграфного округа извещает меня, что вопрос уже почти решен.Осталось устранить небольшое препятствие.В числе документов, кои мне необходимо представить, должно быть письменное согласие лица, с которым, соответственно моему желанию, свяжет меня линия.Это лицо — Вы.Объясняю. Я намерен расширить склад и торговлю (подробнее об этом в самое ближайшее время с Вами поговорит Ваша дочь Танинэ), и мне никак не обойтись без Вашей поддержки, без Вашей помощи, особенно — на первых порах.К кому обратиться полному сироте, если не к Вам? Кто еще будет снисходителен ко мне и строг, как Вы, когда я того заслуживаю?Я хотел бы, чтобы линия соединила мой склад с Вашим домом. Это не потребует от Вас лишних хлопот, поскольку к Вам уже проведен телефон для коммерческого пользования, который позволяет разговаривать с Вашим рудником.Могу ли я рассчитывать на Ваше великодушие?Ваша подпись должна быть заверена нотариусом, но это я возьму на себя.Независимо от того, что Вы мне ответите, хочу принести чувствительную благодарность за прекрасный рождественский вечер, который мы с Вашей дочерью Танинэ провели у Вас и у Вашей любезной супруги Лиллины. Знаете, почему при звоне колоколов, зовущих к Святой Мессе, я вдруг расплакался? Потому что вспомнил моих дорогих родителей, Царствие им Небесное. Я совсем было потерял надежду обрести когда-нибудь семейную любовь, которая согревала мою молодость. Тогда, по глупости, я этого не ценил. Воистину, что имеем, не храним, потерявши — плачем.В тот вечер, когда рождался младенец Иисус, Ваша добрая улыбка, заботливое внимание синьоры Лиллины и умиление моей жены Танинэ произвели на меня такое действие, что я не только позволил воспоминаниям овладеть мною, но и не сдержал слез.Желательно, чтобы письменное изъявление согласия на проводку телефонной линии я получил от Вас не позднее чем через шесть дней.Вы позволите мне обнять Вас, папа?Пиппо.КОРОЛЕВСКАЯ КВЕСТУРА МОНТЕЛУЗЫКвесторЛейтенантуДжезуальдо Ланца-Туро.Часть Королевских Карабинеров.Вигата.Монтелуза, 13 января 1892 г.Командор Коррадо Парринелло, исполняющий должность Префекта Монтелузы, любезно ознакомил меня с копией Вашего донесения касательно Дженуарди Филиппо, коммерсанта из Вигаты, подчеркнув, что сведения, характеризующие оного, собраны Вами по собственной инициативе.Поступившая от Вас характеристика решительно расходится с содержанием рапорта, направленного мне Управлением Общественной Безопасности Вигаты.Вслед за командором Парринелло я, руководствуясь личной потребностью в исчерпывающей информации, предложил Начальнику Управления ОБ Вигаты Антонио Спинозо провести дополнительное расследование и предупредил его о самых строгих санкциях, кои могут быть применены к нему в случае, если выяснится, что в его рапорте содержатся непроверенные сведения и ошибочные выводы.Я решил переписать для Вас, не комментируя, документ, полученный от Начальника Управления ОБ Спинозо, готового отвечать в нем за каждое слово.«Из донесения агента Мортилларо Феличе, коему дано было задание вести тайное наблюдение за тремя крамольниками (Розарио Гарибальди-Боско, Карло дель Авалле, Альфредо Казати), доколе они остаются в Вигате, явствует, что 20 января прошлого года в 12 часов дня все трое остановились у дома № 20 по ул. Кавура, где проживает синьора Вердераме Антониетта, тетя по материнской линии одного из крамольников, а именно Розарио Гарибальди-Боско. В тот день синьоры Вердераме Антониетты не было дома, т. к. она находилась в больнице на излечении. Не зная об этом, Гарибальди-Боско несколько раз настойчиво постучал в дверь синьоры Вердераме, однако на стук никто не отозвался. Услышав шум, из своей квартиры в верхнем этаже вышла синьора Позакане Эдельмира, мать Дженуарди Филиппо, и, как следует из показаний, взятых у нее агентом Мортилларо, поинтересовалась, в чем дело. В ответ высокий, плотного сложения бородатый мужчина, коего говор выдавал в нем уроженца Катании, объяснил, что пришел навестить синьору Вердераме Антониетту. На носу у мужчины был шрам, из чего можно заключить, что с синьорой Позакане говорил Гарибальди-Боско. После того как синьора Позакане сказала, что ее соседка в больнице, человек со шрамом и двое других поблагодарили ее и ушли».Располагаете ли Вы информацией, опровергающей столь подробное изложение фактов? Не скрою от Вас, я поставил Вашего Начальника, генерала Карло Альберто де Сен-Пьера, Командира Корпуса Королевских Карабинеров, в известность о необъяснимом преследовании (назвать Ваше поведение иначе невозможно) рядового гражданина, каковым является Дженуарди.Квестор Монтерки.

Говорят (3)А(Командор Лонгитано — Пиппо)— Командор Лонгитано! Какая приятная встреча! Вы чудесно выглядите! А я вас перед Рождеством искал, думал со Святым праздником поздравить, только мне сказали, что вы в отъезде ив Вигату не раньше начала января вернетесь.— Я был в Монтелузе, все праздники у брата гостил, которого ваш дружок Саса Ла Ферлита на две тысячи лир нагрел.— Хочу удобным случаем воспользоваться, чтоб вас об одолжении попросить.— К вашим услугам, Дженуарди. Готов помочь, чем смогу.— Перво-наперво спасибо за то, что вы уже сделали для меня. Благодаря вам адвокат Орацио Русотто принял живое участие в решении моего вопроса. Кабы не он, в Почтово-телеграфном округе тянули бы канитель…— Значит, Орацио не подвел?— Вот именно! Я получил письмо от начальника округа синьора Кальтабьяно, Кстати, он вам кланяться просил.— Спасибо. Передайте ему привет. Вы правильно сделали, что сказали мне про Орацио Русотто: я в долгу не останусь, отблагодарю его при первой возможности.— Это я в долгу, дон Лолло.— Перед Русотто?! Орацио Русотто вы ничего не должны! Не надо путать! В долгу перед Русотто я, а вы мой должник. Согласны?— Согласен.— И о чем вы хотели попросить?— Да тут одна оказия вышла, из-за которой задержка с телефоном получиться может. Знаете, наверно, что меня по ошибке карабинеры арестовали.— Слышал. И весьма этому огорчился.— Не сомневаюсь. А чтобы разрешение выправить на этот чертов телефон, нужны сведения от карабинеров и от общественной безопасности, от полиции то есть, и там про меня ни единого худого слова быть не должно.— Насчет карабинеров мы можем быть спокойны.— Зачем вы так говорите? Смеетесь надо мной?— Смеюсь? Боже упаси! Я думал, карабинеры, чтоб вину перед вами загладить…— Как бы не так! Наоборот, они написали начальнику Почтово-телеграфного округа Кальтабьяно, что собирают обо мне информацию, и покуда ведется дознание, ни о каком телефоне речи быть не может.— Что я слышу! Безумие какое-то! В голове не укладывается! Карабинеры позволяют себе подобные фокусы в отношении такого кристально чистого человека, как вы!— Командор…— Перестаньте. Какой я для вас командор?— Командор, мне страшно, вы меня путаете…— Я вас пугаю? С чего вы взяли?— Не знаю. Наверно, послышалась в вашем голосе подковырка, издевка…— Да как вы могли подумать! Во-первых, у меня простуда, насморк, поэтому голос такой. А во-вторых, я никогда не смеюсь над чужим несчастьем. Ближе к делу, синьор Дженуарди! Как говорится, расстегнул портки — поливай из кишки. Выкладывайте, чего от меня хотите?— Виноват. Через одного друга синьор Кальтабьяно передал мне, что благодаря его старанию справка, в которой карабинеры на меня всех собак повесили, пока еще не зарегистрирована.— Гм.— А раз не зарегистрирована, он, Кальтабьяно то есть, может ее уничтожить и делать вид, будто ничего такого не получал.— Гм.— И руководиться только справкой из Управления общественной безопасности, у которого ничего супротив меня нет.— Гм.— И тогда дело пойдет как по маслу.— Гм.— Правда, синьор Кальтабьяно намекнул, что у него через это могут быть большие неприятности.— Гм.— А потому он, Кальтабьяно то есть, хочет на всякий случай иметь железную поддержку. Он так выразился.— Гм.— А кроме «гм» вы мне ничего не скажете?— А что я тебе скажу? Постой, вроде я запамятовал, говорил тебе «ты» или «вы»?— Говорите мне «ты»! Вы для меня все равно как отец родной!— Поддержка дело непростое.— Я понимаю.— Вот и хорошо. У Орацио Русотто аккурат широченная спина, за нее не то что Кальтабьяно, половина Палермо спрятаться может. Только ведь штука в другом.— В чем?— В том, что мой долг Орацио Русотто при таком повороте растет, а значит, растет и твой должок мне. Свой долг Орацио Русотто я в любую минуту вернуть могу не только до гроша, но даже, если угодно, с процентами. И тут возникает простой вопрос: а ты в состоянии расплатиться со мной? У тебя-то имеется такая возможность? Отвечай, только сперва подумай.— Я расплачусь. За мной не пропадет.— Не пропадет, говоришь? А с какой стати я должен тебе верить? Мне не кажется, что до сих пор ты…— В чем вы можете меня укорить?— Ну хотя бы в нечестности, в том, что ты недостаточно серьезно отнесся к одной моей просьбе.— С чего вы взяли?! Да разве я могу?! Никакой моей вины перед вами нет! Клянусь! Да я бы никогда в жизни не позволил себе огорчить такого уважаемого человека, как вы! Скажите, что я сделал плохого?— Ладно, скажу, только смотри не обдристайся. Я все больше убеждаюсь, что два хитрожопых, ты и Саса Ла Ферлита, сговорились и водят меня занос.— Пресвятая Дева! Я сейчас умру! Господи, мне дурно! Дурно мне! В голове шумит!— А вот театр устраивать ни к чему. Зря стараешься.— Какой театр! Ошибаться изволите, неправда это! Пощадите! От таких ваших слов у меня сердце кровью обливается. Я сговорился с Сасой! Без ножа зарезали! Извините, я сяду, ноги не держат — как ватные сделались, боюсь, упаду. Это ж надо такое придумать! Это ж надо! Я сговорился с Сасой! Да я же вам два раза адрес этого рогоносца давал! Разве нет?— И оба раза по этому твоему адресу его не нашли! Был, да сплыл, съехать успел! Оба раза! Странное совпадение!— Господи, а мне-то какая от этого польза?— Хрен тебя знает!— Неужто вы думаете, что одной рукой я вам адрес его даю, а другой предупреждаю, чтоб он квартиру поменял? Я правильно понял?— Правильно.— Матерь Божья! Дышать нечем! Рыба на песке — вот я кто!— Ладно, попробую тебе помочь. Сделаем так: ты добываешь для меня новый адрес твоего друга Сасы, а я по этому адресу посылаю в Палермо своего человека. Если мой человек не находит твоего дружка и ему говорят, что дружок твой только-только собрал вещички и тю-тю, на другую квартиру переехал, можешь заказывать гроб.— Новый адрес Сасы у меня в кармане. Но если дозволите, сейчас я его вам не дам.— Шкура твоя, сын мой: хочешь — спасай, не хочешь — не надо.— Я вам его не даю, потому как сперва думаю сам проверить. А насчет того, что я и Саса сговорились, тут вы не правы. Дикая, извините, мысль, напраслину на меня взводите. Адресом я вас снабжу, только прежде убедиться дозвольте, что правильный адресок-то.— Тогда готов признать свою ошибку. И в доказательство знаешь, что я сделаю? Немедленно с Орацио Русотто снесусь. Так сказать, дам тебе кредит.— Я слышал, адвокат Русотто сейчас в тюрьме палермской сидит. В «Уччардоне».— Ну и что из этого? Сегодня сел, завтра вышел. И потом, Орацио Русотто личность всеместная.— Не понял.— Это значит, что ему ничего не стоит одновременно в разных местах находиться. Кто-нибудь, допустим, говорит, что вечером такого-то дня Орацио был в Мессине. И тут же обнаруживаются сто человек, побожиться готовых, что тем же вечером он в Трапани был. Я понятно объяснил?Б(Танинэ — дон Пирротта)— Ты давно не исповедовалась, Танинэ?— С тех пор как замуж вышла, дон Пирротта.— Столько времени? Почему?— Правду сказать, сама не знаю. Видать, семейная жизнь отвлекает.— Погоди. Брак есть таинство. Как же одно таинство может мешать другому?— Правильно говорите. Тогда потому, может, что муж не одобряет.— Он что, в церковь ходить тебя отговаривает?— Нет, он про это молчит. Только один раз, когда я в церковь собиралась, смеяться стал. «Иди, говорит, сюда, я лучше знаю, какое тебе таинство надобно». И в спальню меня потащил. Тем дело и кончилось.— Богохульник! Нечестивец! Твой муж Пиппо будет гореть в адском огне. Верно люди про него говорят.— А что они говорят, падре Пирротта?— Что он с социалистами снюхался! С самыми страшными безбожниками на свете!— Злоязычат люди, не верьте им, падре!— Ладно, не буду. Но то, что ты мне рассказываешь!..— Так ведь это он шутил, падре Пирротта.— Вы исполняете супружеский долг?— Ну… не знаю… О чем это вы, падре?— Вы делаете то, что делают муж и жена?— А как же!— Часто?— Разика три-четыре.— В неделю?— Шутите? В день, падре.— Да он осатанел! В него дьявол вселился! Бедная!— Почему «бедная»? Мне нравится.— Что ты сказала?— Что мне нравится.— Танинэ! Подумай о душе! Тебе не должно нравиться.— Но что я могу сделать, если нравится?— А ты сделай так, чтоб не нравилось! Порядочная женщина не должна испытывать удовольствие! Ты должна заниматься этим с мужем для того только, чтоб детей рожать. У вас есть детки?— Нет, падре, не выходит пока, но мы хотим.— Послушай, когда ты занимаешься этим с мужем, повторяй про себя: «Я делаю это не ради удовольствия, а чтоб Господу ребеночка подарить». Ты согласна? Женщине, жене не подобает испытывать удовольствие, иначе отношения с законным мужем превращаются в смертный грех. Помни об этом. Женщина не должна получать наслаждение, она должна плодиться.— Я не могу повторять то, что вы говорите.— Но почему?— Потому как это будет неправда, потому как я не могу врать перед Господом Богом. Разве только когда Пиппо сзади прилаживается…— Нельзя! Грех это! Церковь грехом полагает, если этим спиной к мужчине занимаются, хотя дети могут все равно родиться.— Что вы мне рассказываете, падре? Быть такого не может! Ежели вставлять, куда он вставляет, дети не родятся.— Матерь Божья! Ты хочешь сказать, что он это делает в другой сосуд?— Ну!— Социалист! Как бог свят, социалист!— К чему мешать социализм с тем, что вы сосудом называете?— К тому, что делать это в другой сосуд противоестественно. То же и к социализму относится: противоестественное явление!В(Пиппо — командор Лонгитано — Калоджерино)— Командор, ради бога, простите, что дома вас беспокою, но я не смог удержаться.— Что-то случилось?— Вот именно! Утром пришло письмо от синьора Кальтабьяно, он пишет, что в ближайшее время посылает из Палермо геодезиста для съемки местности.— Выходит, Орацио Русотто не подвел — сдвинул дело с мертвой точки. Так что теперь я в еще большем долгу перед ним.— А я перед вами и пришел отблагодарить вас. У меня есть правильный адрес Сасы Ла Ферлиты.— Откуда вы знаете, что теперь он правильный? Я тебе «ты» говорил или «вы»?— «Ты», дон Лолло, «ты». Адрес мне прислал наш общий друг — мой, стало быть, и Сасы. Сам Саса ничего про это не знает. Вот письмецо, гляньте. Прочитали? Хорошо. Для проверки я съездил позавчера в Монтелузу, там в префектуре брат Сасы работает. Я ему сказал, что имею желание помириться с Сасой, он поверил и дал мне его адрес. Получается, два человека не сговаривались, а адресок сошелся.— Правильный, выходит?— Виа делле Крочи, номер пять, квартира семьи Панарелло. Как видите, я в долгу не остался. Теперь мы с вами квиты.— Не спеши, Пиппо.— Разве мы не квиты?— Квиты на словах. А на деле будем квиты, когда я найду этого сукина сына.— В этот раз вы его поймаете, убей меня бог! Кстати, что вы ему сделаете, если сцапаете?— Интересно знать, почему это почти сразу после слова «убей» ты сказал «кстати»? О чем ты подумал?— Виноват, дон Лолло. Ни о чем не подумал. Но поскольку Саса все-таки мой друг…— Не будем кривить душой, Пиппо. Дружка своего ты мне продал, а я его у тебя купил. Правильно я говорю?— Правильно, дон Лолло.— А ежели я что купил, это теперь мое, и я могу делать с этим, чего хочу. Правильно?— Правильно, дон Лолло.— Вот и подумай, Пиппо. Прощай.— Целую руки, дон Лолло.— Калоджерино! Поди сюда!— Вот он я, дон Лолло.— Ты все слышал?— Все как есть. Виа делле Крочи, нумер пять, квартира семьи Панарелло. Прям сейчас еду в Палермо.— Нет.— Не ехать?— Нет. Откуда мы знаем, что нас опять не обштопывают? У меня такое подозрение, что в эту самую минуту Пиппо Дженуарди телеграмму своему дружку Ла Ферлите строчит. Упреждает его, чтоб опять переехать успел. Ты вот как сделай, выжди десяток дней, пусть все позабудется, и тогда уже двигай на эту самую виа делле Крочи. Если там Сасы не окажется, заглянешь на проспект Тюкери, а коли и здесь его не найдешь, ступай на площадь Данте. В общем, все квартиры обойди, где он жил.— Ну и головастый же вы человек, дон Лолло! А чего ему сделать, когда его найду?— Исполосуй ему морду. Этого достаточно.— Но ежели он мне уже попадется…— Нет, Калоджерино. Ты Пиппо Дженуарди недооцениваешь. Если Пиппо узнает, что его дружка Ла Ферлиту убили, он, чего доброго, угрызаться начнет. И неизвестно, что он в таком разе выкинет.Г(Квестор — начальник Управления ОБ)— Спасибо за исчерпывающий доклад о положении в порту Вигаты. Все, что я узнал от вас, будет принято мной во внимание. Если вам нечего добавить, вы свободны. Я вижу, вы в нерешительности. Хотите еще что-то сказать?— Господин квестор, вы можете усмотреть в моих словах проявление излишней осторожности, но в городе бают…— Что делают?— Говорят. Разговоры в городе пошли, и хотя не в моих правилах придавать значение слухам, если эта история дойдет до ушей лейтенанта Ланца-Туро, лейтенант — с него станется! — распишет ее на двадцати страницах, рапорт пришлет вашему превосходительству, и опять начнется сказка про белого бычка.— Вы имеете в виду историю с Дженуарди?— Именно, господин квестор. Хотите послушать?— Что ж, послушаем.— Синьоре Дженуарди падре Пирротта не дал отпущения. Это наделало много шума в городе.— Постойте, этот ваш падре рассказывает, что не дал…— Нет, господин квестор. Сам падре Пирротта ничего никому не рассказывал. Но он человек горячий и, когда из себя выходит, кричать начинает. В тот раз своей очереди исповедоваться ждала вдова Риццопинна, известная смутчица…— Известная — кто?— Сплетница. Сует нос в чужие дела, а потом язык чешет. Она близко стояла и весь разговор слышала между падре Пирроттой и синьорой Дженуарди, ну и теперь про тот разговор весь город знает.— Что же натворила синьора Дженуарди?— Похоже, Дженуарди Филиппо всякий раз перед выполнением супружеского долга красит член красной краской, чтоб на дьявола походить. Мало того, жену он берет противоестественным образом, да еще и кричит при этом: да здравствует социализм!— А синьора тут при чем?— Кажется, ей это нравится.— Перестаньте! Будем говорить серьезно. Неужели вы верите в этот бред?— Я-то не верю. А вот люди верят. И знаете, что я вам скажу, господин квестор? Ежели на Дженуарди не только карабинеры, но и Церковь ополчилась, тогда он, извините за выражение, по уши в говне.Д(Лейтенант Ланца-Туро — генерал де Сен-Пьер)— Господин генерал! Лейтенант Ланца-Туро по вашему приказанию прибыл.— Дорогой лейтенант! Вольно, вольно. В прошлом месяце, в салоне маркизы Барончини, я имел удовольствие видеть вашу матушку-графиню. У вас очень красивая мать, лейтенант.— Как поживает мама?— Хорошо, сын мой. Правда, сколько я понял из разговора с графиней, ее огорчает, что вы далеко.— Ничего не поделаешь. Служба.— А я решил, лейтенант, что это дело поправимое. Графиня будет довольна.— О чем вы?— Объясняю. В следующем месяце вам предстоит перевод в Неаполь. Вы поступите в распоряжение полковника Альборнетти. Это прекрасный офицер. Рад был вам помочь. Графиня должна быть довольна.— Если позволите, господин генерал, про себя я этого не скажу.— Почему, сын мой?— Сдается мне, что к моему переводу приложил руку квестор Монтелузы. Разве не так?— Не будем об этом, лейтенант.— Я имею право знать, чем провинился.— А кто вам сказал, что вы провинились? Зачем брать в башку, будто рыльце в пушку?— Я позволю себе настаивать…— Оставьте, лейтенант…— Вы можете направить инспекцию, пусть она…— Молчать! Ишь размечтался — инспекцию ему подавай! Вы осел! Поняли? Идиот! Перед тем как заняться вашим новым назначением, я говорил с майором Скотти. Щадя вас, не стану повторять, что сказал ваш начальник. Вы неисправимы, таким твердолобым хоть кол на голове теши! Убирайтесь! И скажите спасибо вашей матушке-графине, что я вас в крепость не запер! Вон!— Слушаюсь, господин генерал.

Пишут (4)МНИСТЕРСТВО ПОЧТ И ТЕЛЕГРАФОВПалермский Округ. Ул. Руджеро Сеттимо, 32ПалермоМилостивому государюФилиппо Дженуарди.Ул. Кавура, 20.Вигата.Палермо, 1 февраля 1892 г.Уважаемый и дорогой друг!По возвращении в Палермо после приятного и, увы, краткого пребывания в Вигате для осмотра и съемки местности, я, дабы хоть в малой степени отблагодарить Вас за гостеприимство и трогательную предупредительность, поспешил завершить расчеты, связанные с проводкой телефонной линии.Прежде всего должен обратить Ваше внимание на нижеследующее: если Вы хотите, чтобы линия соединила Ваш склад со складом Вашего тестя, это облегчает дело. Если же Вы желаете установить связь с его домом, неизбежны определенные технические проблемы, так как вилла Вашего тестя находится не в самом городе, а в предместье Инфурна. Независимо от того, какое решение Вы примете, я, сверяясь с топографической картой и руководствуясь правилом, что прямая линия есть кратчайший путь между двумя точками, составил схему установки столбов, копию с которой прилагаю.Поскольку расстояние между Вашим складом и домом Вашего тестя составляет ровно три километра и нам придется, строго следуя инструкции, ставить столбы через каждые пятьдесят метров, всего понадобится 58 (пятьдесят восемь) столбов. На прилагаемой карте я отметил красными точками места их установки. Разумеется, столбы и провод Вам придется заказать у нас, оплатив их стоимость, а также доставку по железной дороге. Подключение телефона после установки столбов и натяжки провода требует определенной квалификации и, следовательно, не может быть доверено неспециалисту: малейшая ошибка — и вся подготовительная работа окажется бесполезной. Поэтому предлагаю Вам на заключительном этапе свои услуги.В настоящее время от Вас требуется получить в Кадастровой палате соответствующую карту с именами владельцев земель, на которых предполагается установить столбы, и договориться с владельцами о возмещении ущерба. Так как речь идет о телефонной линии для личного пользования, финансирование со стороны районных властей исключается, равно как отторжение части земли у ее законных владельцев.Мы должны получить от Вас нотариально заверенные соглашения с каждым из владельцев в отдельности. По получении этих документов я объясню, как Вам надлежит действовать, чтобы ускорить начало работ.С сердечнейшим приветомГеодезист(Пулитано Агостино).P.S. Когда я рассказал нашему начальнику, какими блюдами и напитками Вы меня потчевали в Вигате, синьора Кальтабьяно чуть не хватил удар. Ради всего святого, позаботьтесь о том, чтобы он не умер от зависти.ТОРГОВЫЙ ДОМ «САЛЬВАТОРЕ СПАРАПЬЯНО»Лесопильный завод. Оптовая торговля лесом.Сан-Вольпато-делле-МадониеГосподину Филиппо Дженуарди.Лесоторговый склад.Вигата.Сан-Вольпато, 2 февраля 1892 г.Миластивый гасударь!Уже три года вы пакупаети у нашева Торговава Дома лес, каторый потом прадаети в Вигате. В эти три года торговых атнашенний с нашим Домам мы не могли упрекнуть вас ни вчем, если ни считать ниболыпых задержак платижей.Атправляю вам эта писмо чтобы саабщить, что наш Торговый Дом нехочет больше иметь свами дело и паэтому вам следовает обратица к другому оптовому торговцу.Причина этава ришенья нисвязана с камерчискими вапросами и ни вызвана нидоверием к вам, тем паче что ни смотря на нибольшые задержки платижей вы всигда были харошим клиэнтом.Вам ни обизатильна знать про наши симейные дела но я всеравно вам все обьясню. Отец моево отца, Джезуальдо Спарапьяно, завсегда был пративником гнустных Бурбонов и за эта сидел в тюрме и скитался на чужбине, во Француском Марселе. Мой покойный отец, Микеле Спарапьяно, пад командаваньем майора Деццы, падчиненым генерала Биксио, был в отряде гарибальдийцев, каторые падавили востанние в Бронтэ. И мой отец гордился этим да конца жызни, потомучто жители Бронтэ, как говорил генерал Биксио, винаваты перед всем светом. Пишу вам это ни длятово чтобы похвалицца своей семьей, а чтобы сказать, что мы узнали про вас и про ваши мысли.Мы палучили ананимное писмо и там праписано что вы водите компанию с людями, каторые называют сибя то анахристами то сациалистами и хотят чтоб все было общее, тоисть женщины и дома и собственасть.Мы, Спарапьяно, ни хотим иметь дело с людями каторые так думают, потомучто от таких мыслей ничево хорошева ни будет а будет голод, разарение и смерть. Мы, Спарапьяно, люди темные и ни больно разбираемся в жызни, а потому подумали подумали и ришили написать лейтенанту карабинеров в Вигату, чтобы нам знать про ваши мысли и чтобы он ежели ни прямо сказал про ваши мысли, так дал бы все едино понять, написавши, какие ходют разговоры и насколько они азначают то что азначают.Но так как карабинерам ни чего ни стоит охулку на приличного чиловека положыть, на всякий случай я поручил родствинице моей супруги синьоре Венто Джузеппе, каторая с мужем в Монтелузе живет, чтобы ни сочла за труд съездить в выходной день в Вигату и пагаворить с священником, каторого зовут падре Пирротта. Кагда синьора Венто Джузеппа назвала ваше имя, тоесь Дженуарди Филиппо, падре Пирротта в ужаси возвел очи к небу и трижды асинил сибя крестным знаменем.Я все объеснил.Поэтаму Торговый Дом «Спарапьяно» больше ни будет посылать вам лес.Ждем погашения долга в размери семсот лир за предыдусшую поставку.С наелучшими пажеланьямиСпарапьяно Сальваторе.ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПОЧТОВО-ТЕЛЕГРАФНОЕ УПРАВЛЕНИЕОтдел приема телеграммФелаТЕЛЕГРАММАКолич-во слов: 56 Куда: ВИГАТА Дата: 6/2Время: 11.30Имя и адрес получателя: КАВАЛЕРУ ЭМАНУЭЛЕ СКИЛИРОПРЕДМЕСТЬЕ ИНФУРНАСЛУЧАЙНО ВСТРЕТИВ СЕСТРУ ВАШЕЙ СУПРУГИ СИНЬОРУ ЭНРИКЕТТУ КОТОРАЯ ШЛА ПОЧТУ ЦЕЛЬЮ ОТПРАВИТЬ ВАМ ТЕЛЕГРАММУ ПРЕДЛОЖИЛ СДЕЛАТЬ ЭТО ВМЕСТО НЕЕ ТЧК СИНЬОРА ЛИЛЛИНА СООБЩАЕТ НЕВАЖНОМ САМОЧУВСТВИИ МЕШАЮЩЕМ ЕЙ ВЕРНУТЬСЯ ВИГ АТУ НАМЕЧЕННЫЙ ДЕНЬ ТЧК ВЫНУЖДЕНА ЗАДЕРЖАТЬСЯ ФЕЛЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ТЧК ПРОШУ ПЕРЕДАТЬ ТАНИНЭ ЧТО ВЕРНУСЬ СЛЕДУЮЩИЙ ВТОРНИК ТЧК СПАСИБО ПРИВЕТОМФИЛИППО ДЖЕНУАРДИИмя, фамилия и адрес отправителя:ФИЛИППО ДЖЕНУАРДИ ГОСТИНИЦА ЦЕНТРАЛЬНАЯ ФЕЛА«Палермские ведомости»Ежедневная газетаГл. редактор Романо Таибби7 февраля 1892ЗАГАДОЧНОЕ РАНЕНИЕВчера в семь часов утра господин Брукколери Антонио, выходя из своей квартиры, чтобы отправиться на работу, с удивлением обнаружил, что дверь соседней квартиры открыта настежь. Зная, что в квартире уже три года никто не живет и что она стоит пустая, он вошел в нее и увидел на полу человека без сознания, с большой раной на голове. После прибытия Королевских Карабинеров неизвестного перевезли в больницу св. Франциска, где характер раны был определен как рвано-ушибленный. Человек, при котором не оказалось документов, не смог, находясь в состоянии шока, назвать свою фамилию и объяснить, при каких обстоятельствах он был ранен и как очутился в пустой квартире дома № 5 по виа делле Крочи, некогда принадлежавшей господину Эусебио Панарелло, три года назад переехавшему в Катанию.Королевскими Карабинерами начато расследование.КОРОЛЕВСКАЯ КАДАСТРОВАЯ УПРАВА МОНТЕЛУЗЫУправляющийМилостивому государюФилиппе Дженуарди.Ул. Кавура, 20.Вигата.Монтелуза, 10 февраля 1892 г.Уважаемый Друг,меня приятно удивил и поистине тронул подарок, любезно сделанный Вашей супругой моей дочке Нинине по случаю ее конфирмации.Спешу сообщить Вам имена владельцев кадастровых земель, на которых предполагается установить столбы.1) Джакалоне Мариано, виа Америка, 4, Вигата, кадастровые единицы 12, 13, 14, 27.2) Наследники Дзаппала Стефано в лице Дзаппала Агатины, в замужестве Грачеффо, виа Чинкве Джорнате, 192, Неаполь; Дзаппала Винченцо, виа дель Форно, 8, Вигата; Дзаппала Панкрацио, виа Рисорджименто, 2, Монтелуза; Дзаппала Костантино, виа Джамбертоне, 1, Равануза; Дзаппала Кальчедонио, Плас-де-ла-Либертэ, 14, Париж; Дзаппала Эрсилия в замужестве Пиромалли, виа Барония, 8, Реджо-ди-Калабрия; все являются совладельцами кадастровой единицы 18.3) Манкузо Филиппо, виа делла Пьяна, 18, Вигата, кадастровые единицы 108, 109, 110.4) Джильберто Джакомо, виа Унита д'Италия, 75, Вигата, кадастровые единицы 201, 202, 203, 204, 205, 895, 896.5) Лопрести Паолантонио, 2005, Гельмут-стрит, Нью-Йорк, Соединенные Штаты, кадастровые единицы 701, 702.Желание оказать Вам услугу потребовало от меня напряженной работы: надеюсь, Вы понимаете, что на официальный путь ушел бы не один месяц.Рад был оказать Вам услугу.Еще раз моя благодарность Вашей супруге за прелестный подарок.Крепко жму руку.Катальдо Фриша.АДВОКАТ НИКОЛА ДЗАМБАРДИНОБульвар Свободы, 2. ПалермоДосточтимому КомандоруКалоджеро Лонгитано.Переулок Лорето, 12.Вигата.Палермо, 12 февраля 1892 г.Досточтимый командор,мой помощник и коллега Орацио Русотто, все еще находящийся в заключении, сообщил мне, что Вас интересуют сведения о неизвестном, обнаруженном несколько дней назад в пустой квартире дома № 5 по виа делле Крочи, поскольку Вы подозреваете, что этим неизвестным может оказаться Ваш дальний родственник по имени Калоджерино Лагана. К сожалению, должен сообщить, что Ваши опасения подтвердились. Спешу, однако, обрадовать Вас известием, что родственник Ваш быстро поправляется и в ближайшее время покинет больницу. Его все еще мучают сильные головные боли (ему наложили не меньше двадцати швов), и он страдает частичной потерей памяти. Если у следствия не будет к нему претензий, сразу после выписки он сможет вернуться в Вигату.О том, что с ним случилось, он помнит смутно. Приехав в Палермо, он хотел встретиться с другом, которого давно не видел и который, как ему было известно, жил как раз на виа делле Крочи, в доме № 5. Он пришел по этому адресу и, поднимаясь по лестнице, увидел на втором этаже открытую дверь в одну из квартир. Он решил войти, чтобы справиться, в какой квартире ему искать своего друга, но едва переступил порог, получил сильнейший удар тяжелым предметом по голове. Удар нанес не иначе как вор: очнувшись в больнице, синьор Лагана с прискорбием обнаружил отсутствие бумажника и содержимого карманов.Синьор Лагана кланяется Вам и просит передать, что ему ничего не нужно.В любом случае остаюсь к Вашим услугам.Был рад одолжить Вас и уверяю, досточтимый командор, в чувстве глубочайшего уважения.Никола Дзамбардино.«Дж. НАППА & Дж. КУККУРУЛЛО»Адвокатская Контора. Ул. Тринакриа, 21, МонтелузаМилостивому ГосударюФилиппо Дженуарди.Ул. Кавура, 20.Вигата.Монтелуза, 14 февраля 1892 г.Милостивый государь,как явствует из Вашего письма, Вы хотели бы поручить нашей Конторе две комиссии, не связанные между собой, в силу чего каждая из них требует отдельного обсуждения.Первая касается Вашего желания привлечь к суду за диффамацию:а) Вигатскую Часть Королевских Карабинеров;б) вигатского священника дона Козимо Пирротту;в) господина Сальваторе Спарапьяно из Сан-Вольпато-делле-Мадоние.Что касается пункта «а», то на нашей памяти не было ни одного случая, когда бы ответчиком в суде выступал Корпус Королевских Карабинеров, добросовестно выполняющий возложенные на него обязанности.Возбуждение дела, слушание которого, вне всякого сомнения, закончится не в Вашу пользу, может бросить на Вас тень и в определенной степени усугубить лежащее на Вас подозрение в принадлежности к крамольникам.Что касается пункта «б», то, когда священник возводит очи к небу и осеняет себя крестным знамением, это в порядке вещей. Подобным образом ведут себя все священники, а также монахини и монахи, что тысячи из них могут засвидетельствовать. Версию, будто дон Козимо Пирротта возвел очи к небу и осенил себя крестным знамением, оскорбленный звуком Вашего имени, трудно доказать в суде.Что касается пункта «в», то компания господина Сальваторе Спарапьяно вольна по собственному усмотрению выбирать покупателей своего товара. В данном конкретном случае мотивы, коими она руководствуется, могут быть признаны сомнительными, однако доказать факт оскорбления едва ли удастся. Для адвоката противной стороны не составит труда убедить суд в том, что слова «анархист» и «социалист» не обязательно означают «вор» и «убийца».Мы уверены, что во всех трех случаях дело о диффамации может обернуться против Вас.Наша Контора предпочитает не браться за дела, если наперед считает их проигранными.Вторая комиссия, которую Вы намерены нам поручить, заключается в получении согласия земельных собственников на установку столбов для телефонной линии, которая пройдет по их владениям. Список собственников Вы нам предусмотрительно предоставили.С выполнением второй комиссии не должно быть никаких проблем, и мы с удовольствием за нее возьмемся.Вы сообщили, что можете лично, не прибегая к нашей помощи, получить согласие господина Джакалоне Мариано и господина Манкузо Филиппо. Это весьма облегчит нашу работу.Ссылаясь на личные обстоятельства, Вы также просите нас не заниматься господином Джилиберто Джакомо. Означает ли это, что Вы собираетесь договориться с ним без нашего участия?Таким образом, нам останется только решить вопрос с господином Паолантонио Лопрести и с наследниками Дзаппала.Обращаю Ваше внимание на то, что из наследников Дзаппала, с коими нам предстоит связаться, двое живут за пределами Италии — один в Париже, другой в Нью-Йорке. Остальные проживают в Неаполе, Раванузе и Реджо-ди-Калабрии. Из этого следует, что даже в случае благоприятного исхода переговоров с ними на получение от них согласия потребуется немало времени. Коль скоро же согласие будет дано ими не сразу или, что хуже, они ответят на наш запрос отказом, переговоры могут затянуться надолго.Просим прислать не менее трехсот лир на предварительные расходы.С глубоким уважениемОт имени Адвокатской Конторы«Наппа &Куккурулло»Адвокат Джозуэ Наппа.«Предвестник»Ежедневная политическая газетаГл. редактор Дж. Оддо Бонафеде15 февраля 1892ПОЖАР В ВИГАТЕПрошлой ночью неизвестные злоумышленники проникли в помещение, где господин Филиппо Дженуарди, житель Вигаты, держал самобежный экипаж «Панар», способный развивать скорость свыше двадцати километров в час, и подожгли машину, а также находившийся в помещении карбид кальция, служивший для получения ацетилена, чтобы зажигать задние фонари самоката.Машина сгорела.Сообщая о поджоге, газета обращает внимание читателей на следующее обстоятельство: это был единственный на нашем острове экземпляр средства передвижения, которому суждено в недалеком будущем революционизировать виды сообщения в мире.Управление Общественной Безопасности и Королевские Карабинеры ведут расследование с целью выявления лиц, виновных в совершении акта вандализма.

Говорят (4)А(Командор Парринелло — квестор)— Командор Парринелло! Спасибо, что пришли.— Это мой долг, господин квестор.— Как его превосходительство?— Забинтован не хуже мумии. Это надолго.— Инспектор уехал?— Да, вчера. Въедливый тип. Дотошный. Говорят, учинил длинный допрос супрефекту Бивоны. Думаю, добром это не кончится.— Для префекта, если я вас правильно понял?— Нет. Для супрефекта.— Полноте, командор!— Согласитесь, его превосходительству повезло. Благодаря тому, что в результате падения господин префект не может ни говорить, ни писать, ему не пришлось ни говорить, ни писать. А потому никаких чисел, никакого пустословия, никакого раздувания проблемы смутьянов, как он их называет. В глазах инспектора Коломботто-Россо, наш Марашанно остался беднягой, получившим увечье. К тому же в префектуре все было в полном порядке, я сам об этом позаботился. Чтобы сохранить лицо, Коломботто-Россо сделал несколько незначительных замечаний. А в оправдание дорожных и других расходов, связанных с приездом сюда, он потребует голову супрефекта, сочинившего донос на своего начальника.— Вы хотите сказать, что мы должны терпеть в префектуре полоумного, которому место в сумасшедшем доме? Терпеть Марашанно, когда мне докладывают об опасности крестьянских волнений!— Что вам сказать, господин квестор? Выходит, так.— Послушайте, командор, вы, думаю, уже поняли, что перед вами человек, который спит с прислугой.— Ничего я не понял. В любом случае это ваше личное дело.— Да нет же, Парринелло, это такое выражение. В наших краях оно означает: люблю говорить ясно.— Прошу прощения, не знал.— Так вот я хотел вам сказать, что получил два письма. Одно от друга — он в Министерстве работает. Я ему тут вопросик послал, и он ответил. У Марашанно никогда не было жены — ни первой, которая якобы умерла, ни второй, якобы сбежавшей с любовником. Марашанно холостяк. Я вижу, вас это не удивило.— Я это подозревал.— Неужели?— Я часто бывал в квартире его превосходительства на верхнем этаже префектуры. Сразу видно, человек привык жить бобылем — кажется, это так называется. Иной раз…— …вам его было жалко.— Он был похож на брошенную собаку. Такое же впечатление создалось у моей жены в тот вечер, когда мне удалось затащить его превосходительство к нам на ужин. После его ухода, когда мы легли спать, жена долго не могла уснуть. На мой вопрос, что с ней, она ответила, что думает о недавнем госте. А потом спросила: «Ты уверен, что он был женат?» И, помолчав, сказала: «Будь внимателен к этому бедолаге, добро тебе зачтется». Потому-то…— …вы и полили лестницу оливковым маслом.— Вы сами понимаете, что говорите?!— Я же вам сказал, что сплю с прислугой. Не забыли?— Можете спать хоть с драной кошкой, мне на это насрать. Но вы не смеете…— Смею. Послушайте. Я получил анонимное письмо. Автор письма, который наверняка имеет отношение к префектуре, утверждает, что его превосходительство префект Марашанно упал не случайно, а поскользнулся: лестничная площадка и две первых ступеньки были политы оливковым маслом.— А в этом чертовом письме не сказано, кто это сделал?— Имен там нет.— Вот видите? Ваше подозрение на мой счет просто оскорбительно!— Командор, вы забываете, что я прежде всего полицейский. А посему я бы вас попросил. Подозрение, что его превосходительству господину префекту помогли упасть, возникло у меня еще до анонимного письма. Смотрите, какое совпадение! Утром объявляют об инспекции, а днем, в результате падения, состояние его превосходительства не позволяет ему говорить и писать. По-вашему, кто — провидение переломало ему кости, но при этом спасло карьеру? Бросьте! Минуту назад вы сами себя выдали, разве нет? Ваши слова о жалости к Марашанно — лучше всякого признания! А вы не подумали, что бедняга может сломать шею?— Мы подумали, господин квестор.— Кто это «мы»?— Я и моя жена. Поэтому она тут же побежала в церковь и сделала богатое пожертвование святому Калоджеро, объяснив ему, что я действую во благо.— Вы это серьезно?— Мы верим в святого Калоджеро, господин квестор. И как видите… Короче говоря, я в ваших руках, скажите, что я должен делать, и я сделаю все — от самодоноса до отставки.— Не смешите меня. Вот, возьмите. Это анонимное письмо, о котором я говорил. Изучите его хорошенько, может, вам удастся установить автора: почерк изменен довольно неуклюже. Искренне рад был встрече, командор Парринелло. И передайте привет вашей любезной супруге, с которой я не имею удовольствия быть знакомым.— Окажите мне честь, господин квестор, пожалуйте в один из ближайших вечеров на ужин.Б(Джакомо Джилиберто — Пиппо)— Да как ты посмел сюда явиться? Бесстыжая твоя рожа! Вон из моего дома!— Синьор Джилиберто, выслушайте меня…— А ху-ху не хо-хо, синьор Дженуарди? Убирайся или я вызову карабинеров!— Ладно, ухожу. Вам напишет мой адвокат.— Адвокат? Какой еще адвокат? Чья бы корова мычала… Если кто и должен был о законе вспомнить, так это я. Нет, вы только посмотрите на эту рожу! После женитьбы он переезжает сюда, на улицу Единства Италии, живет в соседней квартире, можно подумать, что он по уши влюблен в жену, если по ночам моя супруга уши вынуждена затыкать, чтобы не слышать, чем они занимаются в постели, а вместо этого…— Может, не стоит старое ворошить, дорогой синьор Джилиберто?— Не стоит, говоришь? Да передо мной до сих пор стоит лицо Аннетты, дочки моей, тринадцать годков ей тогда было! Дите малое! И ты!.. Ты!.. Она мне рассказала, что кажинный раз, как ты встречал ее на лестнице, ты ее за жопу хватал. Тюрьма по тебе плачет! Девочка по лестнице спускалась, веселая, беспечная, и вдруг ее цап за жопу! Доченьку мою!— Так это все в шутку было. Не верите? Игра такая у нас с ней. Мы уговорились. Аннетта подстраивала встречи на лестнице, давала трогать себя, а взамен получала пол-лиры…— Сперва охальничал, а теперь, гляжу, дите невинное опорочить вздумал! Что ты хочешь этим сказать? Что моя дочь продавалась? Убью!— Синьор Джилиберто, положите нож. Не положите — стрелять буду. Видите револьвер? Заряженный. Кладите нож, сядем, поговорим. Слава богу, так-то лучше. Вернемся к тому, что каждое прикосновение обходилось мне в поллиры. Знаете, когда ваша дочь рассказала вам про встречи на лестнице? И почему вдруг она это сделала? Не знаете? Тогда слушайте дальше. Она подняла цену. Потребовала за каждый раз по лире. Я отказался. Спокойно! Помните про револьвер. А что сделали вы, когда узнали? Побежали в полицию? Подняли скандал? Ничего подобного. Вы пришли ко мне и потребовали возмещения — две тысячи лир. Деньги немаленькие, но я их выложил. Разве нет? Отвечайте.— Да. Но ведь я деньги по доброте взял, пожалел тебя, чтоб жизнь тебе не портить, не хотел, чтоб ты до конца дней тюремным харчем давился.— А еще две тысячи, которые вы через полгода потребовали, когда я на вашу дочку даже в подзорную трубу не смотрел?— Мне тогда деньги очень были нужны. Позарез.— И я их вам дал. Но вы допустили одну ошибку.— Какую?— Записочку мне написали. Она как раз у меня в кармане. Я вам ее прочту для освежения памяти. Слушайте: «Синьор Дженуарди, если вы не дадите мне две тысячи лир, я расскажу про вас и про мою дочку вашей жене». Стоит мне показать эту записку начальнику полиции Спинозо, он вас арестует. Знаете, как называется то, что вы сделали? Вымогательство. Шантаж.— А ты в тюрьму сядешь за растление малолетних.— Не торопитесь, друг мой, не торопитесь. Аннетта уже невеста, верно?— Через полтора года замуж выйдет.— Если эта история выплывет наружу, свадьбы не будет. Коли на то пошло, я всем расскажу, что не только за жопу ее трогал, но и раком ставил по всем правилам. Спокойно. Не дергайтесь. Помните про револьвер. После этого ваша Аннетта мужа себе не найдет даже среди людоедов. Вы меня поняли?— Как не понять. Говори, чего тебе от меня надо?— Хочу получить письменное согласие на установку нескольких столбов на вашей земле.— А заплатишь?В(Кавалер Манкузо — командор Лонгитано)— Кавалер Манкузо! Входите, входите.— Вы хотели меня видеть, и я тут как тут. Для Филиппо Манкузо приказ командора Лонгитано закон.— Изволите шутить, кавалер. Какие приказы! Только просьбы, покорнейшие просьбы. Сожалею, что пришлось вас побеспокоить. Кабы не я, сидели бы в Вигате, а то пришлось в Монтелузу тащиться. Я здесь уже дней двадцать, к брату приехал подлечиться, Нино у меня врач.— Что-нибудь серьезное?— Слава богу, нет. Но в нашем возрасте приходится думать о здоровье. Вы-то как себя чувствуете?— Не жалуюсь.— Поставьте свечку Богородице. Помните пословицу? «В шестьдесят инвалид: тут болит, там болит».— Истинная правда.— Чтобы не задерживать вас, сразу перейду к делу. Попросить вас приехать побудило меня письмо, которое я получил сегодня утром от депутата Палаццотто, моего дорогого друга. Вы знаете, какой это прекрасный человек, — второго такого не найти.— Да продлит Господь его дни за все добро, которое он делает даже тем, кто этого недостоин!— Вот его письмо. Я вам прочитаю. «Дорогой Лолло, к величайшему своему огорчению узнал, что ты неважно себя чувствуешь. Надеюсь, это ненадолго и твое здоровье скоро поправится. Нам с тобой еще предстоит столько сделать на благо нашего любимого края. Относительно устройства на работу в Сицилийский банк Манкузо Альберто, которого ты столь горячо рекомендуешь, с удовольствием сообщаю тебе, что все на мази. Через пару дней его должны пригласить для беседы в Генеральную дирекцию банка в Палермо. Говорить с господином Манкузо будет замдиректора центрального отделения Антенори Манджими, он из Болоньи, но наш человек. Так что можно не волноваться. Поправляйся скорее. Крепко тебя обнимаю. Твой Чиччо Палаццотто». Что с вами, кавалер? Вы хотите стать на колени?— Да, хочу. Стать на колени и поцеловать вам руку! Не знаю, как вас благодарить. Скажите, что я могу для вас сделать, и я сделаю. Все что угодно. К вашим услугам!— Поверьте, кавалер, для меня лучшая благодарность видеть, что вы довольны. Этого достаточно. Не смею вас больше задерживать. Надеюсь, при следующей нашей встрече смогу сказать, что вашего сына приняли на работу в банк. Я провожу вас до двери.— Бога ради, командор, не утруждайте себя! Я найду дорогу.— Минутку. Извините, забыл спросить у вас одну вещь. Вы знаете, что Филиппо Дженуарди подал ходатайство о проводке телефонной линии между ним и его тестем?— Нет, я этого не знал.— Если не ошибаюсь, часть столбов под провода должна быть установлена на вашей земле.— Ну и пожалуйста, никаких проблем. Скилиро, тесть Дженуарди, мой друг, да и сам Пиппо Дженуарди родился и вырос на моих глазах. Повторяю: никаких проблем. Сколько нужно столбов, пусть столько и ставят.— Одна проблема все-таки есть.— Да?— Да.— А именно?— Этих столбов на вашей земле быть не должно.— Нет?— Нет.— Никаких проблем, командор! Даже под страхом смерти ни одного столба поставить не дам. Ни одного! Пускай Филиппо Дженуарди, ежели ему так надо, в другом месте землю рогами роет.Г(Пиппо — синьора Джакапоне — Мариано Джакалоне)— Здравствуйте, синьора. Синьор Джакалоне дома?— А вы, извиняюсь, кто?— Филиппо Дженуарди. Вы меня не помните, синьора Берта? Вы меня с тех пор знаете, как я под стол пешком ходил.— А, это ты! Пиппо! Извиняй, сынок, стара я стала, вижу худо. Ты ведь женат, верно? А дети есть? Дал тебе Господь детей?— Пока не дал. Синьор Джакалоне дома?— Мой муж? Мариано?— Да, синьора, ваш муж. Синьор Мариано.— Что тебе сказать, сынок? И да и нет.— Как это?— А так, что уже три дни у него у самого не все дома. Ум, понимаешь, отшибло. Всего три денечка назад молодым в свои восемьдесят с гаком выглядывал. А в понедельник за обедом вдруг уставился на меня, сердечный, и пытает: «Извиняюсь, синьора, а вы кто будете?» Я ажно похолодела вся. Отвечаю: «Берта я, твоя жена!» Он молчит, будто даже не слышит. Только когда уже темнеть стало, опять меня признал: «Где ты целый божий день пропадала, что я тебя не видел?» Какое несчастье, сынок! А зачем тебе мой муж?— Можно мне с ним поговорить?— Заходи, да только пустое это дело. Вот, посмотри на него. В кресле все время сидит и разговаривать не хочет.— Как поживаете, дон Мариано?— Ты кто?— Филиппо Дженуарди.— Документы покажи.— Я при себе не ношу.— А коли так, кто мне докажет, что ты Филиппо Дженуарди? А вы, синьора, кто будете и почему ведете себя как хозяйка, пользуясь тем, что моей жены Берты дома нет?— О, господи, Мариано! Берта я! Мы с тобой уже шестьдесят два года как женаты!— Вы тоже, синьора, документы свои покажите.— Видишь, Пиппо? Я же тебе сказала, что пустое это дело!— Вы правы, синьора. До свиданья, синьор Джакалоне.— С кем ты прощаешься? Кто такой Джакалоне?— Видишь, Пиппо? Видишь? Самого себя человек не признает!— Врача не звали?— Конечно, звала.— И что он сказал?— Сказал, что не знает, пройдет это или нет. Возраст, говорит, виноват. Позволь спросить, чего ты хотел от Мариано?— Чтобы он подписал одну бумагу. Разрешение поставить на его земле несколько столбов.— А как он подпишет, если не знает даже, кто ты такой? Сделаем так, Пиппо: ежели он хоть маленько опомнится и меня признает, я за тобой сразу пришлю, и ты придешь со своей бумагой, чтоб он расписался.— Буду вам весьма признателен, синьора Берта.— Всего хорошего, сынок.— Надеюсь, до скорого, синьора.— Ну что, Берта, ушел этот чертов Пиппо Дженуарди?— Ушел. Как думаешь, он поверил?— Думаю, да. Представление удалось. И все-таки вот что я тебе скажу: поехали завтра утром в Кальтаниссетту, поживем немного у сына. Не могу я больше сидеть дома и дурачком прикидываться ради того только, чтоб дону Лолло Лонгитано удовольствие доставить.Д(Джакомо Ла Ферлита — Пиппо)— Синьор Ла Ферлита, считаю до трех, и если вы сами не уберетесь с моего склада, я вышибу вас хорошим пинком под жопу. Раз…— Постойте, синьор Дженуарди, я пришел для очистки совести.— Совести? После того как по милости вашего треклятого братца сгорел мой самокат?— Думаете, это Саса?— Думаю? Да я голову на отсечение дам!— Вы правы, синьор Дженуарди. Хотя и не совсем.— Что вы хотите этим сказать?— Дозвольте вопрос вам задать? Вы газеты читаете?— Нет.— Выходит, вы не знаете, что произошло в Палермо с неким Калоджерино Лагана?— С Калоджерино? Человеком командора Лонгитано? Не знаю.— Вы давно видели командора?— Порядочно. Но можно узнать, какого дьявола вы мне морочите одно место этими своими вопросами?— Сейчас объясню, синьор Дженуарди. Мы вам ловушку устроили, и вы в нее попались. Я только тогда понял, до чего опасная получилась ловушка, когда у вас самокат сожгли.— Да о какой ловушке вы говорите?— Синьор Дженуарди, третий адрес Сасы, который вам в письме прислал Анджело Гуттадауро и который я подтвердил, а именно виа делле Крочи, дом пять, неправильный был. Мы сговорились — Саса, Гуттадауро и я. Мой брат догадывался и прав был, что вы каждый его новый адрес дону Лолло Лонгитано докладывали. Вот он и решил это проверить. Каждый вечер он приходил на квартиру и ждал. У него уже терпение на исходе было, когда этот самый Калоджерино заявился, которого дон Лолло послал, чтоб моего брата отделал. Саса его и подстерег, башку ему проломил и вытащил у него из карманов револьвер и нож. Калоджерино с оружием пришел.— Скажите своему брату, чтоб гроб готовил. На сей раз, если командор его отыщет, он из него корм для кур сделает.— А из вас для свиней корм.— Из меня? Я-то здесь при чем?— Гляжу, вы ничего не поняли. Прикиньте, синьор Дженуарди! В первый раз человек дона Лолло идет по адресу, какой вы дали, а Сасы там нет. Вы добываете новый адрес, даете командору, его человек едет в Палермо и опять остается с носом. На третий раз человеку дона Лолло черепушку проламывают. Что теперь прикажете думать бедному командору?— О, Пресвятая Дева! О, святой Иосиф! Я пропал!— Поняли наконец? Дон Лолло уверен, что вы ему мозги засрали, поскольку с моим братом сговориться успели, и для начала велел спалить ваш самокат. Теперь, по совести говоря, я боюсь, что дону Лолло мало сожженного самоката. Если уж ему моча в голову ударила, от него и похлеще чего ждать можно.— Мне пора закрывать склад. Уходите. Мне пора закрывать. Уходите, я сказал, уходите, мне пора закрывать, пора закры…

Пишут (5)Дорогой отец и уважаемый тесть!Спешу написать Вам несколько строчек до поезда, который увезет меня на время далеко от Вигаты — по крайней мере до тех пор, покуда не развеются страшные тучи над моей головой. Ночью я все рассказал Танинэ, она Вам перескажет. То, что со мной уже случилось и может еще случиться, просто ужасно, дорогой отец, особливо если учесть, что во всем виновато самое настоящее недоразумение.Дон Лолло Лонгитано, зная, что Саса Ла Ферлита мой близкий друг, спросил, известен ли мне палермский адрес Сасы. Дон Лолло объяснил, что хочет уладить миром какие-то денежные отношения между Сасой и своим братом Нино и что для этого пошлет в Палермо своего человека по имени Калоджерино Лагана. И я, ничего худого по простоте душевной не подозревая, спокойно дал ему адрес.Саса тем временем успел перебраться на другую квартиру. Когда я про то узнал, я тут же уведомил дона Лолло и снабдил его, опять же по простоте душевной, новым адресом. Но и на сей раз Лагана, который специально поехал в Палермо, не нашел, кого искал. Командор Лонгитано выразил мне по этому случаю свое неудовольствие и обвинил в нежелании способствовать примирению двух хороших людей. Делать нечего, я тут же раздобыл и дал командору третий палермский адрес Сасы, а остальное, я считал, меня уже не касается. Поверьте, я не знал, — истинную правду говорю, как родному отцу, — что это ловушка была, которую мне и командору сам же Саса, заблудшая душа, и подстроил. В квартире по этому адресу Саса не жил и жить не собирался, он там засаду устроил, и стоило бедному Калоджерино Лагана войти, напал на него и проломил череп. После такой оказии командор Лонгитано ошибочно убедил себя, что я в одной комедии две роли играю: адрес Сасы Ла Ферлиты ему даю и тут же Ла Ферлиту остерегаю. Но чего ради я стал бы комедию ломать? Какой мне, спрашивается, от этого прок? Я очень хотел и хочу ради нашей дружбы поправить отношения между командором и Сасой. А коли так, неужто я страсти разжигать буду?Командор втемяшил себе в голову, будто я его за нос водил, хотя это и неправда, и, чтобы мне отомстить, сжег мой моторный экипаж — не сам, конечно: у него для таких дел специальные люди имеются. Я уверен, что это он, у меня полно доказательств, только некогда их приводить. Но на этом дон Лолло не остановился. Он обработал кавалера Манкузо, и тот без всяких объяснений отказал мне, когда я попросил разрешения установить на его земле телефонные столбы. И на Мариано Джакалоне командор надавил, так что Джакалоне вдруг из ума выжил и подпись свою поставить уже не в состоянии. Я ни капли не удивлюсь, если узнаю, что за письмом из компании Спарапьяно с отказом продавать мне лес тоже стоит дон Лолло, — во всяком случае, многое на такую мысль наводит.Дорогой отец и уважаемый тесть! Клянусь Вам, что никакой моей вины во всей этой истории нет. Я чист, как младенец Иисус, я только оказал услугу дону Лолло, которого другом считал. Мне кажется, что лучше на время обстановку сменить пока дон Лолло не додумался повесить мне камень на шею и утопить меня в море.Танинэ знает мой адрес, она Вам его скажет. Еще она передаст Вам ключи от склада, чтобы дело, по возможности, не стояло.Если для меня будет приходить почта, пожалуйста, пересылайте мне по два-три письма в большом конверте, чтобы никто не прочитал мой адрес и не узнал, где я. Мне пришлось взять с собой все деньги, какие были в доме. Вы ведь позаботитесь о своей дочери? Скажете потом, сколько Вы ей дали.Вместе с этой запиской Танинэ принесет Вам письмо с неправильным адресом Сасы, которое я получил из Палермо от одного друга в кавычках. С этого письма и начались все мои неприятности. Я знаю, что Вы не хотите иметь ничего общего с командором Лонгитано, но если случайно его повстречаете, постарайтесь показать ему письмо. В нем мое полное оправдание, поскольку оно буквально вопиет об отсутствии у меня злого умысла.Я в Ваших руках.Пиппо.ВИГАТСКАЯ ЧАСТЬ КОРОЛЕВСКИХ КАРАБИНЕРОВЕго ПревосходительствуПрефектуМонтелузыВигата, 15 марта 1892 г.Предмет: Дженуарди ФилиппоВаше Превосходительство!Мой славный предшественник на посту Командира Вигатской Части Королевских Карабинеров лейтенант Джезуальдо Ланца-Туро, сдавая дела, горячо рекомендовал мне держать под строжайшим надзором некоего Дженуарди Филиппо, известного крамольника, и немедленно докладывать Вам о любом подозрительном случае, связанном с этим господином, что я и делаю.В ночь с 13 на 14 февраля с.г. несколько человек, коих личность по сей день не установлена, сорвав большой замок, на который были заперты ворота, проникли в помещение, где Дженуарди Филиппо держал свой самобежный экипаж «Панар 2 Л.С.».Ворота означенного помещения находятся в Изобильном переулке, образующем угол с улицей Кавура, где Дженуарди проживает и имеет лесоторговый склад. Взломщикам никто не мог помешать по той причине, что Изобильный переулок не иллюминован, в силу чего загажен помоями и экскрементами.После того как они проникли в помещение, преступникам не составляло труда поджечь самокат. Прибыв незамедлительно на место преступления, мы сделали некоторые выводы, не расходящиеся с заключениями, к коим пришел Начальник Управления ОБ господин Антонио Спинозо.Не нужно быть пиротехниками, чтобы установить, что для умышленного поджога было использовано горючее (карбид кальция), находившееся тут же, поскольку для фонарей самобежного экипажа Дженуарди употребляет ацетилен.По мнению Начальника Управления ОБ Спинозо, неизвестными, осуществившими взлом и поджог, двигала зависть к Дженуарди. В таком случае возникает логичный, как нам кажется, вопрос: каким провидческим даром должны были обладать злоумышленники, чтобы заранее знать, что в их распоряжении окажется горючий материал, необходимый для осуществления преступного плана?Проведенное нами тщательное расследование показало, что самобежный экипаж был застрахован Дженуарди на выгодных для него условиях: если самокат сгорает при пожаре, возникшем не по вине владельца, Дженуарди получает страховое возмещение в сумме, в два с половиной раза превышающей стоимость самоката.Расследование позволило нам установить также, что в настоящее время Дженуарди испытывает серьезные финансовые затруднения, усугубленные, в частности, после того как компания «Спарапьяно Сальваторе» из Сан-Вольпато-делле-Мадоние, разорвала с ним отношения в знак протеста против его крамольных взглядов (семья Спарапьяно всегда отличалась патриотическими настроениями).Разрыв этих отношений причинил Дженуарди значительный ущерб: по нашим сведениям, компания «Спарапьяно Сальваторе» имела обыкновение предоставлять Дженуарди обширный кредит, допуская длительные задержки в оплате поставленного леса.Кроме того, нам стало известно, что Дженуарди подал прошение о проводке телефона для личного пользования. Несмотря на то, что мой предшественник лейтенант Ланца-Туро направил в Почтово-Телеграфный Округ письмо, в котором рекомендовал отклонить прошение, письмо по неизвестной причине не возымело действия. Между тем проводка телефонной линии потребует от Дженуарди значительных расходов, для чего ему понадобятся наличные.Вышеизложенное дает нам все основания подозревать (если не быть уверенными), что инсценировку со взломом и пожар устроил, с помощью своих сообщников, сам Дженуарди ФилиппеМы намерены продолжить расследование в этом направлении.Верный долгуКомандир Части Королевских Карабинеров(Лейтенант Иларио Ланца-Скокка).МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛМинистрКавалеруАртидоро Конильяро,Супрефекту Бивоны.Рим, 12 марта 1892 г.Господин Супрефект!Довожу до Вашего сведения, что результаты проверки Его Превосходительством Генеральным Инспектором Коломботто-Россо Вашего сигнала касательно душевного здоровья Его Превосходительства Витторио Марашанно, Королевского Префекта Монтелузы, требуют принятия безотлагательных мер.Несмотря на то, что Его Превосходительство Марашанно стал жертвой несчастного случая, наш Генеральный Инспектор пришел к заключению, что Префект Монтелузы, как и подобает человеку, занимающему высокий Государственный Пост, по-прежнему отличается редкой нравственной и душевной уравновешенностью (вынужден подчеркнуть, что сим заключением Его Превосходительство Коломботто-Россо опровергает содержание Вашего обвинительного письма).Как Вы, несомненно, помните, примерно через три месяца после своего назначения на высокий Пост в Монтелузе, Его Превосходительство Марашанно, аккуратно выполняя служебные обязанности, провел неожиданную проверку Бивонской Супрефектуры, возглавляемой Вами и находящейся в его подчинении. При этом Его Превосходительством Марашанно были выявлены досадные случаи умышленного искажения фактов и подчистки документов, а также целый ряд других нарушений.Сделав Вам подобающие замечания и изложив свои претензии к Вашей работе в соответствующем рапорте, Его Превосходительство Марашанно на этом успокоился.И совершенно напрасно.Затаив обиду и вознамерившись отомстить за отрицательную аттестацию, объективно данную Вам человеком, который руководствовался исключительно чувством долга и действовал во имя справедливости, Вы сделали все, чтобы навредить своему непосредственному Начальнику, опустившись при этом до прямого оговора.Ослепление неоправданной обидой привело к тому, что Вы приняли за болезненный бред дельные указания Его Превосходительства, позволив себе непростительные насмешки в его адрес.Указывая на ярко-красную окраску клещей, Его Превосходительство намекал на излюбленный цвет интриганов, составляющих подрывные секты, чье присутствие на Сицилии чревато непоправимыми последствиями для этого прекрасного края; утверждая же, что каждый из клещей имеет по 2402 «щетинки», Его Превосходительство Марашанно имел в виду точное количество адептов сект, которые проповедуют в Бивоне и ее окрестностях революцию.Вы не захотели это понять, что и привело к нарушению Вами своих прямых обязанностей.Мною отдано распоряжение о незамедлительном Вашем переводе в Сантолуссурджу (Сардиния) в должности помощника Супрефекта.МинистрДжованни Никотера.«Дж. НАППА &Дж. КУККУРУЛЛО»Адвокатская Контора. Виа Тринакриа, 21МонтелузаМилостивому государюФилиппо Дженуарди.ул. Кавура, 20.Вигата.Монтелуза, 1 апреля 1892 г.Дорогой господин Дженуарди!Считаю для себя честью уведомить Вас о ходе порученного нам дела.Кадастровый участок № 28, принадлежащий наследникам Дзаппала Стефано является неаллодиальным, будучи обременен ипотекой Сицилийского Банка. Из этого следует, что наследники не вправе распоряжаться землей, не получив на то согласия Банка. В данной ситуации, как Вы понимаете, возникают дополнительные сложности, требующие времени на их разрешение. Возможно, мне потребуется подмазать кое-какие колеса.Госпожа Дзаппала Агатина, в замужестве Грачеффо, написала мне, что разрешит выкопать несколько ям, когда узнает сумму, которую Вы готовы выложить; господин Дзаппала Винченцо категорически против установки столбов; господин Дзаппала Панкрацио занял позицию своего брата Винченцо; господин Дзаппала Костантино склоняется к тому, чтобы дать согласие; господин Дзаппала Кальчедонио, живущий в Париже, против (правда, у его брата Панкрацио есть от него доверенность). Особый случай — госпожа Дзаппала Эрсилия, в замужестве Пиромалли, которая не возражала бы против одной ямы, но только временной, ибо опасается присвоения давностью. От господина Лопрести Паолантонио, живущего в Нью-Йорке, я пока не имею ответа и думаю, получу его не скоро.В этой связи Вам необходимо определить денежную компенсацию за каждую яму в отдельности (я сознательно пользуюсь словом «яма»: если бы мы испрашивали разрешения на «экскавацию» или на «установку столбов» и т. п., нам бы предъявили непомерные требования).Удалось ли Вам договориться с господами Джакалоне, Манкузо и Джилиберто?Держите меня в курсе дела.С глубоким уважениемот имени Адвокатской Конторы«Дж. Наппа &Дж. Куккурулло»Адвокат Джозуэ Наппа.МИНИСТЕРСТВО ПОЧТ И ТЕЛЕГРАФОВПалермский Округ. Ул. Руджеро Сеттимо, 32ПалермоМилостивому государюФилиппе Дженуарди.Ул. Кавура, 20.Вигата.Палермо, 5 апреля 1892 г.Дорогой друг!Я случайно обратил внимание на то, что на конверте Вашего письма стоял палермский почтовый штемпель. Вы были в Палермо? Почему в таком случае не зашли ко мне или к синьору Кальтабьяно, который был бы рад с Вами познакомиться?Впрочем, Вам виднее.Отвечаю на Ваше письмо.Рассчитать затраты на выемку грунта под один столб не составляет труда, — достаточно свериться с предыдущими сметами. Итак, каждая яма должна иметь два метра в глубину и сорок сантиметров в диаметре. При рытье в границах участка, облагаемого пошлиной, сумма, обычно выплачиваемая владельцу земли, составляет, включая сервитут, 15 (пятнадцать) лир, тогда как стоимость рытья на обрабатываемых землях — от 5 (пяти) до 7 (семи) лир, с возможным увеличением в исключительных случаях. Лично я не вижу никаких аргументов против аренды земли вместо покупки: полагаю аренду выгодной при условии заключения ее на срок не менее 10 (десяти) лет. Исходите из того, что срок государственной аренды равняется 5 (пяти) годам, по истечению которых договор может быть возобновлен или расторгнут, однако, как правило, он продлевается на следующие 5 (пять) лет.Перехожу к больному вопросу.Вы пишете о возникших у Вас значительных трудностях с получением согласия некоторых землевладетелей и предлагаете трассировку, отличную от той, какую наметил я. Если я приму Ваше предложение, это приведет к следующим последствиям: на первых 200 (двухстах) метрах столбы образуют прямую линию, а дальше трасса пойдет зигзагами, образуя множество острых углов и представляя собой синусоидальную кривую, чтобы снова выровняться лишь на последних 300 (трехстах) метрах.Сразу предупреждаю Вас, что при такой трассировке связь будет невозможна из-за постоянных разрядов, треска, шипения и прочих помех. Кроме того, по меньшей мере на двух участках телефонная линия в этом случае пройдет параллельно единственной в данном районе телеграфной линии. В аппарате Адер-Белл, который будет Вам предоставлен, вибрацию подносимой ко рту говорящего пластинки усиливает индукционная катушка. Данная катушка весьма чувствительна к токам телеграфных линий, проходящих поблизости, вследствие чего принимаемые слова оказываются из-за значительных помех непонятными.Разумеется, Вы вправе оплатить установку столбов на протяжении 8 (восьми) километров вместо 3 (трех), о которых Вы просили. Однако дело даже не в чрезмерных затратах, а в том, что, поскольку в своем прошении о проводке телефонной линии для личного пользования Вы указали расстояние в 3 (три) километра, полученное разрешение будет аннулировано, и Вам придется начинать все сначала. И можете мне поверить, что в конечном итоге, пройдя этот крестный путь, Вы получите телефон, коим нельзя будет пользоваться.Дорогой друг, мне известно немало случаев, когда терпение и готовность заплатить алчным землевладетелям на несколько лир больше способствовали постепенному улаживанию всех проблем.Жду ответа.С сердечным приветомГеодезист(Пулитано Агостино).* * *(Личное, доверительное)Г-ну КвесторуМонтелузы.Вигата, 7 апреля 1892 г.Досточтимый господин Квестор!Благодарю Вас за желание любезно ознакомить меня с копией странного письма лейтенанта Королевских Карабинеров Иларио Ланца-Скокка Его Превосходительству Префекту Монтелузы, которое и.о. Префекта командор Парринелло, как и подобало, переслал Вам.Что я могу сказать, господин Квестор? У меня опускаются руки.То, как в последнее время вигатские карабинеры ведут себя в отношении Дженуарди Филиппо, нельзя назвать иначе, чем тупым преследованием.Я ожидал, что после замены лейтенанта Ланца-Туро новым Командиром положение вещей изменится в лучшую сторону. Моим ожиданиям не суждено было оправдаться: если что-то и изменилось, то лишь в худшую сторону.На смену лейтенанту Ланца-Туро прислали лейтенанта Иларио Ланца-Скокка, который, во-первых, доводится предшественнику двоюродным братом, а во-вторых, прошу прощения за грубость, это тот случай, когда штанины две, а жопа одна.Любой житель Вигаты может засвидетельствовать, что когда лейтенант Ланца-Туро нес службу в этом городе, его часто навещал лейтенант Ланца-Скокка, и двоюродные братья проводили время вместе, совершали совместные прогулки по молу или ели мороженое в кофейной Кастильоне. Иногда они ездили на балы в Монтелузу.Можно не сомневаться, что лейтенант Ланца-Скокка пытается любой ценой реабилитировать своего родственника, для чего готов, в частности, оклеветать такого человека, как Дженуарди, который, хоть он и не святой, не решился бы на затею с пожаром ради получения страхового возмещения. Ему бы это в голову не пришло — и не в силу нравственной чистоплотности, а из-за отсутствия уверенности в результате содеянного.Дженуарди дорожил и гордился своим самобежным экипажем, он так о нем мечтал, что поругался с отцом жены, возражавшим против дорогой покупки: долгое время аппарат оставался причиной натянутых отношений между зятем и тестем. Если бы в минуту отчаяния Дженуарди понадобилось инсценировать пожар, он, несомненно, предпочел бы поджечь лесоторговый склад.Когда Дженуарди не ездил, наводя при езде ужас на непосвященных частыми хлопками мотора, он держал экипаж в сарае, а ворота оставлял днем открытыми для проветривания, так что каждый, кто проходил мимо, мог видеть хранившийся в сарае запас горючего.Спрашивается: неужели лейтенант Ланца-Скокка действительно считает, будто Дженуарди, нуждаясь в деньгах, мог рассчитывать на страховое возмещение? Сегодня пожар, а завтра деньги?! Разве Дженуарди настолько наивен? Да он раньше поседеет, чем увидит хоть одну лиру от страхового общества «Фондьяриа Ассикурацьони», которое славится крючкотворством, позволяющим избегать выплат.Деньги на телефонную линию Дженуарди придется выплакивать у тестя, и каждый метр проволоки будет стоить ему не один литр крови.Если же Вы спросите меня, составил ли я собственное мнение о причинах поджога самобежного экипажа, я отвечу, что оно у меня постепенно складывается.Речь не идет, как думают некоторые, об акте вандализма, вызванного возможной завистью: трудно представить, что зависть могла возникнуть у кого-то не в первые дни после того, как Дженуарди купил свой экипаж, а только несколько месяцев спустя.Мне кажется, что известную роль в этой истории сыграло близкое знакомство Дженуарди с одним «уважаемым человеком» — так в наших краях называют людей, которые, пользуясь незаконными методами и мафиозными связями, приобрели огромную власть. Эти люди неуправляемы. Возможно, какой-нибудь промах или невольная дерзость Дженуарди заставила одного из таких людей показать свою власть. Если обычно демонстрация власти выражается в поджоге оливковых рощ и домов, то в данном случае был принят во внимание технический прогресс: пришло время поджигать самобежные экипажи.Мое предположение подтверждают дошедшие до меня слухи: «уважаемый человек» будто бы оказывал давление на некоторых землевладетелей, требуя, чтобы они отказали Дженуарди в просьбе разрешить на их земле установку телефонных столбов.Пользуюсь случаем, чтобы излить душу в надежде на Вашу снисходительность.В свое время, после года службы в Вигате, я предложил отправить этого «уважаемого человека» в ссылку, однако скоро узнал от тогдашнего Квестора, что мое предложение было отвергнуто Председателем Монтелузского Суда (он все еще занимает этот пост, так что настаивать на ссылке по-прежнему бесполезно). Единственное, что мне удалось, — настоять в прошлом году на том, чтобы «уважаемого человека» лишили разрешения на ношение оружия, но через два месяца таковое разрешение было ему с тысячей извинений возвращено. Не довольствуясь этим, покровители добились для него звания командора — награды честным и послушным закону!В настоящее время я основываюсь исключительно на слухах и предположениях, но как только в моем распоряжении окажутся конкретные факты, я почту должным сообщить их Вам.Еще раз прошу великодушно простить, что не удержался от желания поделиться с Вами, но что делать, если бесчестие приводит меня в ярость.Искренне преданный ВамНачальник Управления ОБ Вигаты(Антонио Спинозо).P. S. Лейтенант Ланца-Скокка хочет реабилитировать двоюродного брата прежде всего в глазах Командующего Корпусом Королевских Карабинеров генерала де Сен-Пьера, который, отдавая приказ о переводе лейтенанта Ланца-Туро, основывался, смею Вам напомнить, на Вашем сигнале.МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИНачальник УправленияГг. Префектам СИЦИЛИИ.Гг. Квесторам СИЦИЛИИ.Рим, 8 апреля 1892 г.7 апреля с.г. Его Высокопревосходительство Министр Внутренних Дел, получив от нашего Главного Управления подробный доклад о состоянии общественной безопасности на Сицилии, отдал мне следующий приказ:Немедленно доведите до сведения всех гг. Префектов и гг. Квесторов на Острове представленный мне доклад, опустив часть сведений на странице 2 (два). Гг. Префекты и гг. Квесторы должны быть полностью осведомлены о серьезности положения и обязаны принять необходимые меры, дабы воспрепятствовать расширению позорного движения, представляющего опасность для нашей Страны. То, что сборище бродячих подстрекателей может возникнуть само по себе, является трюизмом, однако верно и очевидно также то, что увеличение числа подобных сборищ обусловлено действиями интриганов, кои, спекулируя на любых, пусть даже временных, трудностях, умело вербуют новых сторонников для осуществления своих черных замыслов, для своих злодеяний.Гг. Префектам и гг. Квесторам надлежит помнить о недопустимости малейшего промедления в выявлении смутьянов и в борьбе с ними.Имею честь довести до вашего сведения доклад, представленный мною Его Высокопревосходительству господину Министру, исключив из него те части, которые не имеют прямого отношения к данному вопросу.…с некоторых пор из разных районов Острова к нам поступают известия о самороспуске многочисленных обществ взаимной помощи, в основе которых лежат преимущественно идеи Мадзини. Организация этих обществ, как известно, предусматривает взаимную помощь членов, уплачивающих определенный ежемесячный взнос. Однако в последнее время те же самые общества выступают зачинщиками забастовок и волнений с целью добиться повышения заработной платы. На необоснованность их требований указывают жалкое состояние сельского хозяйства, резкое уменьшение экспорта и производства серы и соли, слабое экономическое развитие. Именно эти условия, явно меняющиеся в худшую, по всему судя, сторону, насторожили нас, и, наблюдая стремительно увеличивающиеся масштабы неожиданного явления, трудно было не задать себе вопрос: почему общества взаимной помощи прекращают свое существование в то время, когда они особенно необходимы? Более всего нас поразила ликвидация двух палермских обществ, состоявших из рабочих металлургических заводов «Флорио» и «Оретея».Объяснение данного явления, которое мы нашли благодаря нашим информаторам, не внушает оптимизма: оно сводится к тому, что все, за немногими исключениями, сицилийские рабочие общества распадутся в ближайшее время одно за другим, чтобы образовать единую организацию, которая будет называться «Фаши сицилийских трудящихся» (что-то в этом роде).Мой доклад поможет Вам представить, Ваше Высокопревосходительство господин Министр, какими разрушительными возможностями должна обладать организация, движимая слепой ненавистью к Порядку, Обществу, Государству.Мы установили также, что главари мятежного движения собрались в эти дни в Палермо (где пробудут еще некоторое время) для выработки «устава» организации, которая, по нашим сведениям, сохранит лишь pro forma[4] первоначальную задачу взаимной помощи, тогда как ее истинной целью будет устройство бессмысленных забастовок и волнений, сопровождающихся насилием, что грозит неминуемо подорвать устои нашего цивилизованного общества.Имена будущих главарей «Фаши» частично уже известны, но имеет смысл напомнить их:Розарио Гарибальди-Боско (Палермо),Франческо Манискалько (Палермо),Джакомо Монтальто (Трапани),Франческо Кассиза (Трапани),Луиджи Макки (Катания),Дж. Де Феличе (Катания),Никола Петрина (Мессина),Франческо Ноэ (Мессина),Франческо де Лука (Монтелуза).Все они могут рассчитывать на более или менее открытую поддержку перечисленных ниже Депутатов Областного Собрания:(опущено)и перечисленных ниже лиц, исповедующих либеральные или радикальные идеи:(опущено)Таково содержание доклада, представленного Главным Управлением ОБ Его Высокопревосходительству господину Министру.Дополнительно сообщаем имена участников встречи в Палермо (остальные имена сообщим по мере уточнения):1) Никола Барбато из Пьяна-деи-Гречи,2) Джузеппе Бивона из Менфи,3) Кармело Рао из Каникатти,4) Л. Каратоццоло из Сан-Бьяджо-Платани,5) Дж. Монделло из Кастельтермини,6) Стефано Ди Мино из Гроттэ,7) Ф. Дженуарди из Вигаты,8) Лоренцо Панепинто из Бурджо,9) К. Риччи-Грамитто из Монтелузы,10) Оресте Трупьяно из Вальгварнеры,11) Бернардино Верро из Корлеоне.Начальник Главного Управления ОБ(Джузеппе Сепсалес).«Предвестник»Ежедневная политическая газетаГл. редактор Дж. Оддо Бонафеде14 апреля 1892ВЗЛОМ БЕЗ КРАЖИНаш корреспондент сообщает из Вигаты о странном случае, который произошел в этом городе вчера ночью. Неизвестные лица, взломав двери, проникли в помещение местной конторы Королевских Почт и Телеграфов, находящееся по Морской ул., № 100. Первым следы взлома обнаружил на следующее утро начальник почтовой конторы г. Тамбурелло Витторио, который тут же вызвал карабинеров. После тщательной проверки г. Тамбурелло заявил, что, несмотря на разгром, учиненный злоумышленниками в конторе, ничего не пропало ни из почты, приготовленной к отправке, ни из корреспонденции, ждущей доставки по городским адресам. Ящик стола, где лежали 300 лир, был взломан, но деньги похищены не были.Предположение о том, что это могла быть шутка, исключается: в случае поимки «шутникам» не поздоровилось бы. Королевские Карабинеры расследуют происшествие.

Говорят (5)А(Тамбурелло — командор Лонгитано — Калоджерино)— Дорогой синьор Тамбурелло! Как я рад вас видеть! Спасибо, что почтили меня посещением!— Это я должен радоваться, уважаемый командор Лонгитано! Это я должен благодарить вас за честь!— Мне ужасно стыдно при мысли, что обременил вас просьбой приехать в Монтелузу, но я сейчас здесь живу, у брата. Возрастные болячки беспокоят, вот и решил малость подлечиться, брат у меня врач.— О чем вы говорите? Какие болячки? Вы чудесно выглядите! Прямо огурчик!— Знаете, почему я позволил себе послать за вами?— Понятия не имею, но я сразу приехал. Было бы безумием отказать себе в удовольствии видеть вас.— Вы не поверите, но теперь, когда вы здесь, меня смущение берет, совесть зазрит, что побеспокоил вас по ерундовому поводу.— А хоть и по пустяку, я все равно рад. Говорите, я к вашим услугам.— Знаете, синьор Тамбурелло, старики вроде меня в один прекрасный день становятся как малые дети, которым все интересно, про все хочется узнать. Что это такое? А это что? Стоит нам, старикам и детям, вбить себе что-то в башку, мы сон теряем, места себе не находим. У меня из головы мысль не идет о том, что случилось на вашей почте в Вигате. Я из газеты про взлом узнал. Это правда, что взломщики ничего не взяли? Синьор Тамбурелло, вы можете говорить со мной как на духу, все, что скажете, при мне останется, убивать меня будут, тайна вместе со мной умрет. Я хочу правду знать: что украли?— Ничего, ровным счетом ничего, дон Лолло. Клянусь! Неужто я врать вам стану? Зачем это мне?— Но вы уверены, что неизвестные действительно проникли внутрь? Может, они взломали дверь, а потом их что-то напугало, и они убежали?— Конечно, уверен. Письма и посылки лежали не так, как я разложил их вечером.— А много было почты?— Совсем мало. Начальник полиции Спинозо просил меня сделать список, так он у меня с собой, я еще не успел ему отдать. Вот он, я вам прочитаю. Поступления: посылка для аптеки Катены с целебными травами, которые в наших местах не растут; посылка из Алессандрии для винодельческой компании Николози (наверняка пробки); письмо синьоре Аделине Гаммакурта от сына (сынок развлекается в Риме и тянет из нее деньги); письмо кавалеру Франческо Де Домини (от любовницы из Каникатти, про которую, когда она приезжает в Вигату, он всем говорит, будто она его племянница); открытка из Милана синьору Кармине Лопипаро (от его брата Пеппе, который разыскивает на севере жену, сбежавшую с офицером берсальеров). И все. А теперь отправления: три письма и большой пакет. Первое письмо — от синьоры Финоккьяро дочке Каролине (дочка живет с мужем в Трапани, и, кажется, он ей наставляет рога, да она и сама хороша — в долгу не остается); второе письмо — из кофейни Кастильоне в туринскую компанию Паутассо (компания производит очень вкусный шоколад); третье письмо — анонимное, от кавалера Ло Монако доктору Мусумечи. Пакет…— Минутку, синьор Тамбурелло. Почему вы называете третье письмо анонимным, если вам известно, что оно от кавалера Ло Монако?— А старик других не пишет, только анонимные, вам любой скажет. Бедняга этим от нечего делать занимается. Я понял, что письмо от него, потому как почерк его знаю. А пакет, про который я начал говорить, был от тестя Филиппо Дженуарди зятю в Палермо.— Разве Филиппо Дженуарди переехал в Палермо? Что, он больше не живет в Вигате?— Никуда он не переезжал. Просто уже больше месяца живет в Палермо. То ли торговые дела у него там, то ли женщина. А письма, которые ему приходят, тесть кладет по несколько штук в конверт и отправляет в Палермо, в пансион на улице Тамбурелло. Улица называется как моя фамилия, потому я и запомнил.— Что же тогда искали взломщики?— Сам в толк не возьму. И смею просить вас об одолжении, дон Лолло.— Сделаю все, что смогу.— Если вы что-нибудь прослышите… Если узнаете невзначай, что у них было на уме… Просто так двери не взламывают… Я не понимаю. А вдруг это намек был… вдруг меня предупредить хотели, предостеречь?..— Да как вы могли подумать? Намек? Предостережение такому благородному, такому кристально честному человеку, как вы? Не сомневайтесь, если что-нибудь узнаю, тут же вам сообщу. Тут же.— Командор, я побежал. Целую руки. Ради бога, сидите, не провожайте меня.— До скорого, дорогой.— Калоджерино! Можешь войти, синьор Тамбурелло ушел.— Приказывайте, дон Лолло.— Ты все слышал из той комнаты?— Да. Адрес Дженуарди в Палермо — пансион на улице Тамбурелло. Я поехал.— Нет, погоди. В Палермо, пожалуй, я сам съезжу. Но сначала нужно кое-что сделать. Ты должен зайти к кавалеру Манкузо, я потом скажу, зачем. Слышал, какой дурак этот Тамбурелло? Я так повернул разговор, что он сам адрес Пиппо Дженуарди мне выложил. И теперь он никому не сможет сказать, будто я этот адресок у него выпытал. Правильно?— Вы бог, дон Лолло.— Хочешь еще одну вещь узнать? Когда он сказал, что у него с собой список почты, который Спинозо составить просил, я лишний раз убедился, что Спинозо настоящий сбир. К той же мысли, что и я, он первый пришел.— А какая это мысль, дон Лолло?— Скажи, Калоджерино, сколько будет дважды два?— Четыре, дон Лолло.— Ну?— Что ну, дон Лолло?— Объясняю. Допустим, кассир ворует деньги в банке, в котором работает. Чтоб его не разоблачили, что он делает? Разыгрывает кражу: воры забираются в банк и уносят кассу. Только воры не настоящие. Это как дважды два четыре. Правильно? Но поскольку воры, которые на почту залезли, ничего не украли, выходит, Тамбурелло ни при чем. Верная мысль?— Еще какая верная, дон Лолло!— Отсюда вывод: воры были не настоящие, то есть фиктивные.— Постойте, дон Лолло, что-то до меня не доходит.— Настоящий вор взял бы триста лир, которые лежали на почте в ящике стола?— Да.— О, господи! Значит, они не деньги искали, а что-то другое. А в почтовой конторе что такое важное есть?— Откуда я знаю, дон Лолло?— Почта, Калоджерино, почта.— Но ежели Тамбурелло сказал, что почту они не своровали?— Так они и не думали ее воровать, им достаточно было ее посмотреть. Фиктивные воры адрес искали.— Святая Мария, ну и голова у вас, дон Лолло!— Тайный адрес: его в городе ни одна живая душа не знает.— Адрес Пиппо Дженуарди!— Видишь? Теперь до тебя дошло. А кому нужен был этот адрес? В семье его знают, но держат в секрете. Так кому? Какому-нибудь другу Пиппо? Если бы это был близкий друг, родственники дали бы ему адрес. Врагу? Но у Пиппо нет таких врагов, которые, в случае неудачи, согласились бы заплатить тюрьмой за то, чтоб разнюхать, где он живет в Палермо. Остаются три варианта. Я к этому делу отношения не имею, значит, я отпадаю. Начальник полиции Спинозо тоже отпадает, поскольку попросил у Тамбурелло список почты. И я уверен, что как только он этот списочек прочитает, он получит подтверждение своей мысли. Той же самой, что и мне на ум пришла.— Какой мысли, дон Лолло?— Что это были карабинеры. Корпус королевских карабинеров.— Ни хрена себе!Б(Калоджерино — кавалер Манкузо)— У меня есть чувство собственного достоинства, дорогой синьор Калоджерино! Я не марионетка! Так и передайте командору Лонгитано!— Никто вашего достоинства у вас не отымает и не говорит, что вы марионетка, кавалер Манкузо.— Вы не говорите, командор Лонгитано не говорит, но вы оба так думаете.— И вовсе мы так не думаем. Я вам клянусь.— А я вам не верю! Не верю! Тем более после того, с чем вы пожаловали! Если бы вы не считали меня марионеткой, вы бы не явились ко мне с подобным предложением. Вам бы смелости не хватило.— Смелость, достоинство… Зачем такие слова, кавалер? Я предупреждаю для вашей же пользы: не ссыте против ветра. Себе же хуже сделаете. Вы меня поняли? Какая разница, кто чего думает? Дума, она как волна на море — то есть, то нет. Важно, что на самом деле делается. То, к примеру, что командор Лонгитано устраивает вашего сына в Сицилийский Банк. Поэтому хватит болтать про чего кто думает.— Я хочу, чтоб вы меня поняли, Калоджерино. Дон Лолло прислал вас за письмом: я должен при вас написать Филиппо Дженуарди и отдать письмо вам, а вы его сами передадите. Ведь так?— В точности так.— Командору Лонгитано нужно, чтоб я разрешил этим письмом бесплатную установку телефонных столбов на моей земле. Я не ошибаюсь?— Не ошибаетесь.— Это-то меня и смущает.— Почему?— Потому что я уже успел отказать Филиппо Дженуарди. Отказать опять же по приказу командора.— По совету командора.— Ладно, пусть будет по совету.— Ну и что?— Боже правый, да как я объясню Пиппо Дженуарди, отчего я вдруг передумал?— А вы ему в первый раз объяснили, почему отказываете?— Нет. Отказал, и все.— А теперь напишете, что согласны, и все.— Так ведь он же меня больше не просил. Неужели я похож на человека, который сегодня утром говорит «нет», а завтра утром «да»? Я вам не кукла, которую за ниточки дергают! Я вам не флюгер!— И какое будет ваше решение?— Не могу. Лицо терять не хочется.— Лучше лицо потерять, чем…— Чем что?— Чем, к примеру, шкуру. Или место для сына, опять же к примеру. Бывайте здоровы, кавалер Манкузо. Я передам командору, что вы не можете оказать ему эту услугу.— Пресвятая Дева! К чему такая спешка? Постойте, хоть в себя прийти дайте.В(Дон Нэнэ — начальник полиции)— Здравствуйте, синьор Скилиро.— Синьор начальник! Что-то случилось? Неприятности у…— У вашего зятя? У Филиппо Дженуарди?— Как у зятя? Почему именно у Пиппо? Когда к человеку представитель закона приходит, человек в догадках теряется, тысяча мыслей в голове вертится.— И наверняка первая из этой тысячи — мысль о Филиппо Дженуарди, единственном члене семьи, которого сейчас нет в Вигате. Он ведь в Палермо…— Синьор Спинозо, мой зять действительно в Палермо… Кстати, откуда вы знаете, что он там? Пиппо потому в Палермо переехал, что намерен с моей помощью расширить торговлю лесом. Нужно связи установить, встретиться с людьми, с оптовиками договориться… Без этого нельзя.— Синьор Скилиро, будем откровенны. Филиппе Дженуарди не по делам в Палермо уехал, а чтобы спрятаться.— Тоже сказанули!! Выдумки!— Не выдумки, а правда. Да вы, гляжу, и притворяться толком не умеете, врать за жизнь не научились, иначе бы не покраснели. Синьор Скилиро, я не стал бы вас беспокоить, если бы не думал, что вашему зятю опасность грозит. Причем с двух сторон.— С двух сторон?— Вас это удивляет, поскольку вы знаете об угрозе только с одной стороны — со стороны командора Лонгитано.— А кто вторая сторона?— Отвечаю: вторая сторона — половина итальянского государства.— Вы меня пугаете! Что вы несете? Подождите, я окно открою, мне душно. О, Мадонна!— Наберитесь мужества, синьор Скилиро! Если будете так дрожать, я вам больше ничего не скажу.— Нет уж, все говорите. Все как есть!— При одном условии: вы тоже мне все скажете.— Конечно, скажу. Дело принимает такой оборот, что глупо в прятки играть.— Должен сразу предупредить. Я с вами говорю не как полицейский, а как Антонио Спинозо, частное лицо и, если позволите, друг.— Вы меня и правда пугаете.— Давайте по порядку. В один прекрасный день вашему умнику зятю пришла в голову мысль установить с вами телефонную связь, и он написал три письма префекту Монтелузы. Это было ошибкой: префекты такими делами не занимаются.— Три письма накатал? Почему три?— Потому что из префектуры ему не отвечали. Из-за какой-то запутанной истории префект убедил себя, что Филиппо Дженуарди опасный подстрекатель, крамольник.— И приказал его арестовать! Арестовать человека, который даже на выборы ни разу не ходил!— Ну, это скорее не оправдание, а отягчающее обстоятельство: синьор Дженуарди не ходит на выборы, потому что ему не нравится этот строй и он хочет его изменить. Разве не ясно?— Тут поправочка нужна. Пиппо никогда политикой не интересовался, он даже не знает, что это такое.— Теперь будет знать. Не забывайте, что его арестовали. Да еще и в картотеку занесли. Если б не квестор, которого я убедил вмешаться, ваш зять до сих пор бы за решеткой сидел.— Спасибо вам и квестору…— Ладно, ладно. Слушайте дальше. В эти дни в Палермо все рабочие и крестьянские главари острова собрались. Карабинерам, которые по-прежнему уверены, что ваш зять входит в шайку, удалось раздобыть его адрес.— Как?— Как, как… Не будем об этом говорить, так и для вас лучше, и для меня. Им известно, что он в Палермо, известен его адрес, и они наизнанку вывернутся, все возможное и невозможное сделают, чтоб вашего зятя поиметь, показав, что он снюхался со смутьянами. Иначе доблестным карабинерам лицо не спасти. Это про роль государства. Что касается роли мафии, то есть командора Лонгитано, тут уже слово вам. Выкладывайте все, что знаете. Между командором и Пиппо Дженуарди явно черная кошка пробежала. Голову на отсеченье даю, что и за нежеланием компании Спарапьяно поставлять Дженуарди лес, и за отказом землевладетелей разрешить установку телефонных столбов на их земле, и за поджогом экипажа стоит наш дон Лолло. Что с вами? Вы плачете?— Еще бы мне не плакать, когда мой бедный зять оказался между двух огней! С одной стороны — государство, с другой — мафия.— Он не один такой, если это может вас утешить. Три четверти сицилианцев находятся в том же положении: с одной стороны — государство, с другой — мафия. Но мы теряем время, которого у нас в обрез. Положение серьезное. А потому необходимо, во-первых, чтобы Пиппо Дженуарди немедленно уехал из Палермо в другое место, а во-вторых, чтоб вы ему туда не писали. Те, кому это надо, найдут способ добраться до писем и установят по конвертам его новый адрес.— Можно воспользоваться оказией. Моя Лиллина неважно себя чувствует — женские хворости. Через пару дней она едет с сестрой в Палермо, к гинекологу. Я все передам Пиппо через Лиллину, так будет надежнее.— Отлично. А теперь расскажите мне, чего он не поделил с доном Лолло Лонгитано.Г(Командор Лонгитано — Пиппо)— Сюрприз, сюрприз, сюрприз!— Дон Лолло! Неужто вы! Пресвятая Богородица! Умираю!— Синьор Дженуарди! Синьор Дженуарди! Что с вами? Вам плохо? Никак, обмер, сукин сын! Ничего, сейчас он у меня очухается!— О господи! Вы меня бьете?— В чувства привожу.— Господи! Так и до смерти забить недолго.— Подумаешь, по щекам похлопал! Фу, какая вонь! Это еще что за фокусы?— Это я обделался. Вы разрешите мне помолиться перед тем, как… Ведь разрешите, дон Лолло? Боже милостивый, каюсь… Призри на страдание мое и на изнеможение мое и прости все грехи мои.— Хватит дурака валять, синьор Дженуарди.— Дева Мария, мне холодно! Озяб я, аж трясет всего. Можно, я одеяло натяну?— Натягивайте на здоровье. И бросьте ныть! Слезы-то утрите.— Они сами текут. Дева Мария, как холодно! Аж трясет всего.— Да успокойтесь вы наконец, синьор Дженуарди! Успокойтесь и послушайте, что я вам скажу. Я хоть и болею, а дал себе труд приехать из Монтелузы в Палермо, чтобы с вами отношения выяснить.— Извините за вопрос, вы при оружии?— А как же!— Господи! О, Мадонна! Зачем револьвер вынимать? Убить меня задумали? Боже милостивый, призри на страдание мое и на изнеможение мое и прости все грехи мои.— Замолчите! Кончайте скулить!— Легко сказать. Поставьте себя на мое место. Как мне не плакать, как не молиться?— Смотрите, если вас мой револьвер пугает, я сюда его положу, на комод, подальше от себя.— А теперь в жар бросило. Пресвятая Дева! Ух, до чего жарко! Аж взопрел весь! Окно не откроете? Я сам не могу, упасть опасаюсь, ежели с постели поднимусь.— Откроем синьору окошко. Заодно, глядишь, и вони поубавится. Синьор-то обосрался. Ну вот, теперь окошко открыто, так что осторожнее.— Что значит — осторожнее? Что вы хотите этим сказать?— То, что если вы не возьмете себя в руки, чтобы спокойно меня выслушать, я выкину вас в окно, которое по вашей же просьбе и открыл.— Я уже взял себя в руки. Уже успокоился. Говорите.— Ваш тесть синьор Скилиро приходил ко мне третьего дня, чтоб сказать…— Так это он дал вам мой палермский адрес?— Ничего подобного.— Откуда ж вы могли…— Адрес узнать? Это вас не касается. И больше меня не перебивайте. Не терплю, когда меня перебивают. Продолжим. Ваш тесть приходил объяснить, что произошло недоразумение. Короче говоря, он поклялся, что вы и Саса Ла Ферлита не сговаривались посмеяться надо мной.— И я клянусь! Лопни мои глаза!— Замолчите, я сказал! Ваш тесть убедил меня.— Слава богу!— Но только наполовину.— Наполовину? Что значит — наполовину? Нарочно кишки из меня тянете.— Наполовину значит наполовину. А мне вся правда нужна, чистая правда. Я хочу точно знать, что между вами и Сасой не было сговора. Мне доказательства требуются.— Понял. Скажите, каких доказательств вам не хватает… Скажите, что я должен сделать, и я сделаю.— Всему свой час. Кстати, я привез вам два письма. Потом прочитаете, но если хотите, я скажу, что в них написано. Одно — от компании Спарапьяно, они пишут, что вышла ошибка, тысячу раз извиняются и обещают поставлять столько леса, сколько вам понадобится.— Вы шутите?— Я никогда не шучу. Ни такими вещами, ни другими. Второе письмо от кавалера Манкузо. Он пишет, что передумал и что вы можете ставить на его земле сколько угодно столбов, и он за это с вас ни одной лиры не возьмет. Вы довольны?— Извините, командор, но я боюсь, как бы мне от радости опять не обделаться.— Потерпите еще пять минут. Что касается до самоката, который сгорел, то я подход ищу к одному человеку из страхового общества, чтоб все как по маслу прошло, без сучка, без задоринки, вы ведь не хотите лишней мороки. Теперь вы видите, что я поверил вашему тестю. Наполовину.— А со второй половиной как быть?— Трудный вопрос. Сначала я вам еще одну вещь скажу. Карабинеры, которые все больше уверены, что вы со смутьянами компанию водите, узнали ваш тутошний адрес. А потому наверняка за вами следят.— Пресвятая Дева! Выходит, мой адрес теперь каждая собака знает! Откуда?— Не все ли равно?— И как мне убедить их, что они ошибаются?— Убедить карабинеров? Что они ошибаются? Да им если втемяшится что, так и Бога на них нет! Скажите спасибо, что начальник полиции Спинозо другое мнение имеет.— Опять мне холодно. Прямо дрожу весь. Можете закрыть окно? А то меня ноги не слушаются.— Закрываю. А теперь вернемся к нашему разговору. Вам известно, что у меня есть правильный адрес вашего друга Сасы Ла Ферлиты. Вот он, на этой бумажке записан.— А зачем вы его на комод кладете? Он ведь вам самому понадобится, если вы к Сасе собираетесь.— Я? Я к нему не собираюсь.— Кого-нибудь пошлете?— Да. Вас. Для этого и оставляю вам револьвер и адрес.— Меня? И что я ему скажу?— Говорить ничего не надо. Придете и застрелите.— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!— Не застрелите, тогда вы покойник.

Пишут (6)ВИГАТСКАЯ ЧАСТЬ КОРОЛЕВСКИХ КАРАБИНЕРОВЕго ПревосходительствуПрефекту Монтелузы.Вигата, 4 мая 1892 г.Предмет: Дженуарди ФилиппоВаше Превосходительство!Во исполнение предписаний Начальника Главного Управления Общественной Безопасности Гранд-офицера Сенсалеса, Квестор Палермо срочной депешей поставил нас в известность об имевшем место в подведомственном ему городе 28 апреля с.г. первом собрании адептов так называемого «Союза трудящихся».Среди опасных интриганов, коих личности удалось установить, был замечен Филиппо Дженуарди, ранее упоминавшийся в циркуляре Начальника Главного Управления Общественной Безопасности от 8 апреля с.г.В связи с этим полагаем должным довести до сведения Вашего Превосходительства следующее:1) Обнаружив отсутствие в течение продолжительного срока вышеупомянутого Дженуарди в Вигате, мы предположили, что его отъезд связан не с делами, о чем поспешили распустить слух отдельные родственники, а с темными делишками, отвечающими его заговорщицким планам. Заподозрив это, мы направили одного из наших карабинеров в штатском к тестю Дженуарди, Скилиро Эмануэле, с заданием узнать под благовидным предлогом адрес его зятя. Несмотря на явное замешательство, Скилиро Эмануэле удалось увести разговор в сторону, фактически не дав ответа на интересующий вопрос. Поведение последнего значительно усилило наши подозрения.2) Старший капрал Ликальци Паолантонио, коему поручено было выяснить местопребывание Дженуарди, представил смелый план, который позволил бы безошибочно установить адрес крамольника, однако в случае провала повредил бы карьере самого Ликальци и ударил бы по репутации Корпуса Королевских Карабинеров, а потому я категорически запретил действовать по этому плану. Несмотря на настойчивые обращения Ликальци и рядового Тромбаторе Анастасио, изъявившего желание принять участие в операции, разработанной его командиром и другом старшим капралом Ликальци, я подтвердил первоначальный запрет. Однако циркуляр Начальника Главного Управления Ощественной Безопасности, предупреждавший о серьезности положения, требовал действий, в результате чего я вынужден был отбросить все сомнения.Смелый план, блестяще осуществленный со всеми мерами предосторожности, принес желанный результат: мы получили адрес Дженуарди.3) Узнав, что Дженуарди живет в Палермо, в пансионе на улице Тамбурелло, мы, как и подобало, известили об этом палермских коллег, которые незамедлительно установили за ним постоянное наблюдение.4) Судя по всему, Дженуарди удалось непонятным образом избежать постоянного наблюдения (ежедневные доклады палермских карабинеров не сообщают о каких-либо подозрительных его передвижениях): иначе невозможно объяснить факт его участия в подготовительных совещаниях и в учредительном собрании «Союзов трудящихся», о котором свидетельствуют циркуляр Главного Управления Общественной Безопасности и последовавший за ним доклад Квестора Палермо.Мы довели вышеизложенное до сведения Вашего Превосходительства не из тщеславного желания похвалиться своими заслугами, верные присяге «молча выполнить приказ и молча умереть», а для того, чтобы уведомить о мерах, кои мы намерены принять сразу после возвращения Дженуарди в Вигату.Ограничиться наблюдением, пусть и неусыпным, применительно к такому человеку, как Дженуарди, обладающему способностью внезапно исчезать (иногда создается впечатление, что он одновременно может находиться в ста местах) и несущему в себе серьезную опасность для общества, представляется — да простит нас Ваше Превосходительство за смелость — мерой недостаточной и потому совершенно неприемлемой, тем более если принять во внимание странное поведение Начальника Управления ОБ Вигаты, Антонио Спинозо, который ставит нам палки в колеса, препятствуя ведущемуся в отношении Дженуарди расследованию. Речь идет уже не о потворстве преступнику, а о глупом упрямстве.Возможно, в случае с Дженуарди уместнее было бы отдать приказ о заключении под стражу.Верный долгуКомандир Части Королевских Карабинеров(Лейтенант Иларио Ланца-Скокка).КОРОЛЕВСКАЯ ПРЕФЕКТУРА МОНТЕЛУЗЫПрефектГранд-офицеруАрриго Монтерки,Квестору Монтелузы.Монтелуза, 6 мая 1892 г.Господин Квестор,настоящим уведомляю Вас, что общее улучшение состояния здоровья, пострадавшего в результате падения, о котором Вам, без сомнения, сообщили своевременно и со всеми подробностями, позволило мне несколько дней назад снова решительно взять бразды правления Префектурой в свои руки. Довожу также до вашего сведения, что бывший мой Начальник Канцелярии, Парринелло Коррадо, переведен, по моей убедительной просьбе, в Префектуру города Сассари (Сардиния) на должность Заведующего Архивом. Поведение этого субъекта по отношению ко мне нельзя назвать иначе, как недостойное и гнусное. Пользуясь моим бессознательным состоянием, вызванным тяжелыми испытаниями, которым на время подвергла меня Жизнь, и уверенный, что это сойдет ему с рук, он систематически скрывал от меня факты, требовавшие моего немедленного вмешательства. Мало того, всех, кто указывал ему на ошибочность занятой им позиции, он уверял в ухудшении моего состояния, беспардонно аттестуя меня как развалину и обузу для Префектуры. Не вижу смысла распространяться дальше о провинностях Парринело, тем паче что Вам должно быть хорошо о них известно.Довожу до Вашего сведения, что вчера я назначил Начальником Канцелярии господина Джакомо Ла Ферлиту, человека честного и благородного, который открыл мне глаза на козни Парринелло против меня. В частности, господин Ла Ферлита поделился со мной подозрением, что мое падение на лестнице не было случайностью и что его подстроил Парринелло, одержимый ненасытной жаждой власти, чтобы вместо меня управлять Провинцией. К сожалению, у господина Ла Ферлиты нет доказательств, в противном случае он бы, не задумываясь, привлек бывшего Начальника моей Канцелярии к суду, обвинив его в покушении на убийство.Сообщаю Вам, что по моей просьбе Палермский Легион Королевских Карабинеров принял решение об аресте Дженуарди Филиппо, находящегося в Палермо. Настаивать на его аресте побудил меня подробный доклад Вигатской Части Королевских Карабинеров, копию с которого прилагаю. Лейтенант Ланца-Скокка и раньше предпринимал попытки обратить мое внимание на предосудительность поведения Дженуарди, однако Парринелло, по причинам, кои он не пожелал мне объяснить, старательно скрывал от меня соответствующую информацию.Прошу применить дисциплинарные меры к Вашему подчиненному Антонио Спинозо, Начальнику Управления ОБ Вигаты, своими действиями неоднократно срывавшему блестящие операции Королевских Карабинеров.Благородство лейтенанта Ланца-Скокка не позволяет ему допустить возможность сговора между Дженуарди и Спинозо, тогда как я не только не исключаю такой возможности, но боюсь, что сговор существует на другом — более высоком — уровне. Sed de hoc satis.[5]С глубоким уважениемПрефект(Витторио Марашанно).* * *(Личное, доверительное)Господину КвесторуМонтелузы.Вигата, 8 мая 1892 г.Господин Квестор,как говорится, час от часу не легче! Не знаю, смеяться мне или плакать. Я в бешенстве, у меня от злости трясутся руки, но я постараюсь ответить спокойно. Имя Дженуарди Ф. (инициал), упомянутого в циркуляре Главного Управления Общественной Безопасности и фигурирующего под тем же инициалом в сообщении, которое Квестор Палермо разослал своим сицилийским коллегам, необязательно должно быть Филиппо, как самонадеянно заключили в Вигатской Части Королевских Карабинеров. С тем же успехом Дженуарди Ф. мог бы, если угодно, носить имя Филиберто, Федерико, Фульвио и т. п.В данном конкретном случае речь идет о Дженуарди Франческо, 42-х лет (т. е. о человеке, который на десять лет старше), сыне Дженуарди Николо Джерландо и Баррези Джеттины, родившемся в Вигате и там же записанном в метрическую книгу, однако в трехмесячном возрасте увезенном родителями в Палермо, где он по сей день и проживает.Добавлю, что Дженуарди Франческо не состоит даже в отдаленном родстве с Дженуарди Филиппо.Франческо Дженуарди давно известен всем Квестурам и Отделениям Общественной Безопасности Сицилии как тип агрессивный, предающийся пьянству и, главное, как смутьян. Неоднократно судим.Неопровержимое доказательство того, что Дженуарди Филиппо не имеет ни малейшего отношения к созданию «Союзов трудящихся», содержится в прилагаемом докладе, направленном мне не далее как вчера моим палермским коллегой Баттиато Винченцо, которого я специально просил установить наблюдение за Дженуарди Филиппо (при этом я исходил из соображений, далеких от соображений, коими руководствовались Королевские Карабинеры).Уточню, что в то время как Королевские Карабинеры Вигаты получили адрес Дженуарди Филиппо незаконным способом из разряда уголовно наказуемых (не стану раскрывать его, иначе Вам придется проводить служебное расследование), мне, чтобы узнать этот адрес, достаточно было заслужить доверие тестя Дженуарди.Господин Квестор, если я прошу установить в Палермо наблюдение за Дженуарди Филиппо, так лишь потому, что опасаюсь за его жизнь.Я глубоко убежден, о чем уже писал Вам, что все недавние события в жизни Дженуарди связаны с «уважаемым человеком» по имени дон Калоджеро (Лолло) Лонгитано, командором (ни больше ни меньше!).Как мне стало известно, на днях Лонгитано вырвал у некоего Филиппо Манкузо письмо, разрешающее установку на принадлежащей ему земле телефонных столбов (ранее Манкузо отказывался подписывать такое письмо). Одновременно Лонгитано добился того, что компания Спарапьяно пересмотрела принятое ранее решение прекратить поставки леса Дженуарди.Все это меня насторожило. Речь не идет, как это может показаться людям, незнакомым с мафиозными обычаями, о шагах к примирению со стороны Лонгитано. Ничего подобного. Лонгитано воздействует на Дженуарди, применяя средство, каким пользуются крестьяне, чтобы сдвинуть с места упирающегося осла: палку и морковку.Для меня важно понять следующее: что задумал Лонгитано, на какой путь он толкает Дженуарди? И в случае отказа Дженуарди повиноваться ему, использует ли Лонгитано палку, чтобы убить его?Как Вы узнаете из подробного доклада моего палермского коллеги Баттиато, в пансионе на улице Тамбурелло у Дженуарди побывали только два человека. В первый раз это был Лонгитано (именно он), во второй — молодая жена тестя. Лонгитано провел у Дженуарди немногим более часа, жена тестя, синьора Лиллина, — четыре часа с лишним. После ее посещения Дженуарди бесследно исчез, избежав, таким образом, ареста, на коем настаивал Префект Монтелузы.Это означает, что либо Дженуарди стал на путь, на который толкнул его Лонгитано, либо скрылся, чтобы не идти у него на поводу, последовав, возможно, совету тестя, переданному последним через жену, синьору Лиллину.Я не могу просить палермских коллег о большем содействии, ибо понимаю, что в настоящее время для них важнее выявить политиков, чем заниматься мафиози.Простите, что не смог сдержать желания отвести душу. В любом случае сообщаю, возвращаясь к письму Префекта, что готов подать в отставку, если Вы сочтете это необходимым.Искренне преданный ВамАнтонио Спинозо.«Палермские ведомости»Ежедневная газетаГл. редактор Дж. Романо Таибби9 мая 1892ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО И ДОРОЖНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕВыходя вчера из дома № 75 на улице Орето, где он проживает, господин Розарио Ла Ферлита заметил недалеко от подъезда поджидавшего его человека и бросился бежать. Поджидавший Ла Ферлиту произвел по нему выстрел из огнестрельного оружия и ранил его в левую ногу. Раненый упал. Звук выстрела испугал лошадь, впряженную в подводу с фруктами. Лошадь вздыбилась и понесла, в результате чего подвода переехала лежащего на мостовой Ла Ферлиту.Проходивший мимо тюремный стражник Синьорелло Анджело задержал стрелявшего, который оказался тридцатидвухлетним жителем Вигаты (пров. Монтелуза) Дженуарди Филиппо. При аресте Дженуарди не сделал никаких заявлений.Любопытная деталь: у Дженуарди оказалось оформленное по всем правилам разрешение на ношение оружия, выданное 8 мая, и создается впечатление, что он специально откладывал попытку совершить убийство до тех пор, пока не будет в ладах с законом!У доставленного в больницу «Блаженная Дева» Ла Ферлиты, помимо раны левой ноги, обнаружены многочисленные переломы и тяжелое сотрясение мозга — результат переезда подводой.Полиция ведет расследование.«Палермские ведомости»Ежедневная газетаГл. редактор Дж. Ромаио Таибби10 мая 1892НОВЫЕ ОБВИНЕНИЯ ПРОТИВ ДЖЕНУАРДИТридцатидвухлетнему жителю Вигаты Филиппо Дженуарди предъявлено в тюрьме «Уччардоне», куда он был заключен после покушения на жизнь господина Ла Ферлиты, новое постановление о содержании под стражей за подстрекательскую деятельность, за участие в сборищах мятежников, за попытку мошенничества с целью причинения ущерба страховому обществу «Фондьярия Ассикурацьони», за умышленный поджог, за нарушение общественного порядка. Мера пресечения применена нашим Судом по просьбе Префектуры Монтелузы.Дженуарди, который отказывается пока раскрывать мотивы покушения на Ла Ферлиту, назвал в качестве своего защитника господина Орацио Русотто, одного из лучших палермских адвокатов.Как нам стало известно, состояние господина Ла Ферлиты остается тяжелым. При этом доктор Пьетро Манджафорте, главный врач больницы «Блаженная Дева», обнаружил у него полное отсутствие памяти, вызванное черепно-мозговой травмой.Иск к Дженуарди со стороны и от имени Розарио Ла Ферлиты намерен предъявить брат пострадавшего господин Джакомо Ла Ферлита, возглавляющий в настоящее время Канцелярию Префекта Монтелузы. Представлять его в суде будет адвокат Ринальдо Русотто, младший брат защитника Дженуарди.Господин Джакомо Ла Ферлита счел нужным уточнить, что поручение адвокату Ринальдо Русотто представлять его на процессе относится исключительно к эпизоду ранения.МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИНачальник УправленияГг. Префектам СИЦИЛИИ.Гг. Квесторам СИЦИЛИИ.Рим, 16 мая 1892 г.Как вам, Ваши Превосходительства, и вам, Господа, должно быть известно, 5 мая сего года к исполнению своих обязанностей приступило новое правительство во главе с Его Высокопревосходительством Джованни Джолитти.Его Высокопревосходительство Министр Внутренних Дел письменно уведомил меня, что уже на первом заседании Совета Министров Председатель Правительства Джолитти решительно выступил за радикальный пересмотр отношения Сил Порядка к тем, кто проявил и продолжает проявлять приверженность идеям социального возрождения.При этом Его Высокопревосходительство Джолитти выразил намерение гарантировать всем гражданам свободу мысли, свободу мнений и свободу собраний, взяв на себя обязанность лично следить за тем, чтобы компетентные Органы способствовали осуществлению данного намерения. В связи с этим Его Высокопревосходительство Министр Внутренних Дел отдал мне следующие распоряжения, кои должны быть неукоснительно выполнены в кратчайшие сроки:1) Немедленно прекратить составление картотек.2) Немедленно прекратить перехват и перлюстрацию писем.3) Немедленно прекратить слежку, обыски и т. п.4) Немедленно прекратить предоставление информации о политических взглядах граждан Банкам, Государственным Учреждениям, Ведомствам.5) Вернуть всем документы, отобранные у них по политическим мотивам.По поводу перечисленных указаний Главное Управление Общественной Безопасности готово дать любые разъяснения, если в таковых возникнет необходимость.Излишне предупреждать, что, сталкиваясь с фактами насилия и нарушения общественного порядка, надлежит действовать, как обычно, в соответствии с Уголовным Кодексом.Желаю вам, Ваши Превосходительства, и вам, Господа, успехов в работе.Начальник Главного Управления Общественной Безопасности(Джузеппе Сенсалес).P. S. Руководствуясь исключительно потребностью документировать огромный объем работы, проделанной во исполнение распоряжений предыдущего Правительства Ди Рудини, полагаю нецелесообразным уничтожение всего собранного материала (картотек, донесений, адресов, анонимных писем, различных сведений): собранный материал следует сохранить в архиве, систематизировав таким образом, чтобы при первой необходимости им можно было воспользоваться.* * *(Личное)Его Превосходительству Витторио Марашанно.Личные апартаменты.Королевская Префектура Монтелузы.Дорогой Марашанно,спешу заверить Вас, что меня искренне обрадовало Ваше письмо от 10 мая с.г., из которого я узнал об улучшении Вашего здоровья, пострадавшего в результате злополучного падения.Сразу, и со всей откровенностью, перехожу к делу.Из разных источников мне стало известно об аресте некоего Дженуарди Филиппо из Вигаты, произведенном якобы по Вашему произвольному настоянию.Я распорядился тщательно проверить полученные сведения отнюдь не с целью подвергнуть сомнению Ваши действия, но для того, чтобы спасти Вас от невольных ошибок в то время, когда наше Правительство ставит перед собой задачу всеобщего примирения.Проверка показала шаткость (если не ошибочность) доказательств, на которых построено Ваше обвинение. Для меня несомненно, что Вы были введены в заблуждение ложной информацией.Вы знаете, что это я, желая сделать приятное весьма дорогому мне Человеку, способствовал, как говорится, Вашему вступлению в карьеру и помогал Вам, когда Вы делали первые неуверенные шаги на новом для Вас поприще. Поэтому я считаю себя в праве дать Вам отеческий совет: в Ваших интересах добиться немедленного освобождения Дженуарди, если за ним нет политических преступлений. Если же они за ним есть (кажется, это так), Дженуарди должен оставаться в тюрьме, однако нельзя допустить, чтобы он выглядел жертвой Государства в лице того, кто Государство представляет.Я распорядился motu proprio[6] предоставить Вам месячный отпуск для полного выздоровления.С сердечным приветомДжузеппе Сенсалес.КОРОЛЕВСКАЯ ПРЕФЕКТУРА МОНТЕЛУЗЫПрефектГранд-офицеру Помпилио Трифиро,Судье Палермского Уголовного Суда.Монтелуза, 19 мая 1892 г.Предмет: Дженуарди ФилиппоГосподин Судья,довожу до Вашего сведения, что сего дня мною отдано распоряжение о незамедлительном отзыве обвинений Дженуарди Филиппо в подрывной деятельности, нарушении общественного порядка, умышленном поджоге, попытке мошенничества с целью нанесения ущерба страховому обществу «Фондьярия Ассикурацьони».Причиной перечисленных обвинений послужила халатность Командира Вигатской Части Королевских Карабинеров, который, к сожалению, не только перепутал двух разных людей, но и заподозрил Дженуарди в совершении ряда преступлений с корыстными целями.Вы, несомненно, поймете, чего стоит мне отказ от своих обвинений, однако «amicus Plato, sed magis arnica Veritas!».[7] Прошу прощения за беспокойство.ВашПрефект Монтелузы(Витторио Марашанно).ГЛАВНОЕ КОМАНДОВАНИЕ КОРПУСА КОРОЛЕВСКИХ КАРАБИНЕРОВКомандующий Сицилийским ОкругомЛейтенанту Иларио Ланца-Скокка,Часть Королевских Карабинеров.Вигата.Палермо, 10 июня 1892 г.Лейтенант!По причинам, мне неизвестным, которые, однако, будут установлены в результате расследования, начатого сегодня по моему указанию, Вы не только совершили необдуманный поступок в отношении Префекта Монтелузы, но и спровоцировали насмешки в адрес высокопоставленных Представителей Государственной Власти.Ваше недостойное поведение дает мне основание применить к Вам следующие меры:Объявление строгого выговора с занесением в Личное дело.Арест на 20 (двадцать) суток.Перевод не позднее 30 августа с.г. в Ористано (Сардиния), в распоряжение Командира местной Части Королевских Карабинеров.Командующий Округом(Карло Алъберто де Сен-Пьер).

Говорят (6)А(Адвокат Орацио Русотто)…и, стало быть, мне остается извиниться за эту преамбулу, не имеющую прямого касательства к данному процессу… Боже мой! Неужели я только что сам это произнес? Господин председатель! Господа судьи! Прошу вас, помогите мне! Неужели я сам так сказал: «не имеющее прямого касательства»? Признаю, я ошибся, господа! Никогда еще адвокату Орацио Русотто не приходилось во всеуслышание признавать, что он ошибся, что он допустил грубейшую ошибку! Ибо все, сказанное мною до настоящей минуты, имеет к данному процессу прямое, самое прямое отношение. Ибо, как мой подзащитный из-за простой путаницы в именах превратился в крамольника, в смутьяна, для которого не существует ни Бога, ни Родины, ни Семьи, точно так же, повторяю и подчеркиваю, мы рискуем здесь превратить благородный альтруистический поступок Дженуарди в преступное деяние.Опасность судебной ошибки, господа, грозит любому процессу. Вопрос, который в мыслях, в сердце, в душе задает себе каждый человек, отправляющий правосудие, и который делает бессонными его ночи, всегда один и тот же: не ошибаюсь ли я?Посему, дабы избежать малейшей ошибки, я собираюсь строго придерживаться твердых фактов.Свидетель Патанэ Джованни, торгующий с лотка овощами и фруктами рядом с подъездом дома, где проживает господин Ла Ферлита, показал под присягой, что видел, как Дженуарди достал револьвер и выстрелил в воздух.Свидетельница Каннистрелло Паскуалина, бродячая торговка, показала под присягой, что видела Дженуарди, когда тот «бабахнул в пташек», как она колоритно выразилась, желая сказать, что он выстрелил в воздух.Должен ли я испытывать ваше терпение, утомляя списком еще из семи свидетелей, единодушно показавших под присягой то же самое? Неужели все эти люди, кем бы они ни были, нарушили присягу? В таком случае я официально призываю вас, господин прокурор, привлечь их к ответственности за дачу ложных показаний.Коль скоро вы этого не делаете, значит, свидетели сказали правду и мой подзащитный действительно выстрелил в воздух.Перейдем теперь к показаниям тюремного стражника, задержавшего Дженуарди. Стражник показал под присягой, что в момент выстрела он выбирал груши на прилавке свидетеля Патанэ и обернулся только после того, как услышал выстрел.Дженуарди он увидел, когда тот — привожу его точные слова — «опускал руку, в которой был револьвер», и посему не может сказать, стрелял ли Дженуарди в воздух или в Ла Ферлиту. Из его показаний явствует также, что при задержании стрелявший не только не оказал сопротивления (а ведь в руке у него еще дымился револьвер, тогда как стражник не имел при себе оружия), но выглядел совершенно безучастным, будто свалился с неба.Поведем итог: среди свидетелей происшествия не нашлось ни одного, кто видел бы, что Дженуарди нацеливал револьвер в сторону Ла Ферлиты.Господин председатель! Господа судьи!Представляя вниманию вашему действительные факты, я изложу их бесхитростными словами в том виде, в каком открыл мне истину сбивчивый, трогательно-безутешный рассказ Дженуарди, человека, которого унизили, оскорбив его достоинство, человека, с которым циничная судьба вознамерилась, судя по всему, сыграть злую шутку! Но хочу, чтобы вы знали: его рассказ я проверил пункт за пунктом, дабы никто в этом зале и за стенами этого зала не мог сказать, что адвокат Орацио Русотто способен взять на себя защиту того, в чьей полной невиновности он не уверен на сто процентов!Несколько времени назад дела побудили Филиппо Дженуарди переехать из родной Вигаты в Палермо, где однажды он случайно узнает адрес своего земляка и ближайшего друга Розарио Ла Ферлиты, которого давно потерял из виду. Дженуарди и Ла Ферлита, дружа с детских лет, не один год сидели за одной партой, были рядом в пору первых любовных увлечений, переживали вместе первые разочарования, поверяя один другому свои задушевные тайны. Они были неразлучными, водой не разольешь, в Вигате их называли Кастор и Полидевк.[8] Они всегда были готовы защищать друг друга, всегда готовы были друг с другом поделиться хлебом, деньгами, счастьем. Когда Дженуарди женился, Ла Ферлита влез по уши в долги, чтобы сделать молодым дорогой свадебный подарок. Когда Ла Ферлита заболел, Дженуарди день и ночь не отходил от его постели. Дружба! Это божественный дар, пользоваться которым на земле могут, по милости Создателя, только люди! Помните Цицерона, великого Цицерона? «Quid dulcius quam habere, quicum omnia audeas sic loqui ut tecum?»[9] Хватит! Я боюсь расплакаться и заставить плакать вас! Итак, с учетом всего сказанного желание моего подзащитного навестить друга, которого он так давно не видел, было более чем естественным. Он уже подходил к дому Ла Ферлиты, когда тот выбежал из подъезда. Почему Ла Ферлита бежал? Разумеется, не потому, что не хотел встречаться с Дженуарди (на бегу он его даже не заметил), а потому, что значительно опаздывал на встречу с господином Гальварузо Амилькаре, встретиться с которым условился накануне. Сам Гальварузо подтвердил под присягой, что это правда.К сожалению, я вынужден отвлечься в сторону. Репортер местной газеты, рассказывая о происшествии, написал, будто Ла Ферлита бросился бежать при виде Дженуарди, стоявшего на месте. Вот вам, господа, типичный случай подтасовки фактов! Вот как печать искажает правду, пуская людям пыль в глаза и навязывая общественному мнению версию о виновности до выяснения фактов! И эта вопиющая безответственность подготавливает плодородную почву для судебной ошибки. Позвольте мимоходом напомнить вам, что человек, выступающий сейчас перед вами, сам дважды сделался жертвой судебной ошибки, испытал на собственном опыте, на собственной шкуре, что такое тюрьма, но правосудие в конечном счете сумело восстановить справедливость, и теперь я, в свое время невинно обвиненный, защищаю здесь от судебной ошибки другого невинного, я, кто знает не понаслышке, что падает на долю человека, коего отказались признать невиновным.Итак, прежде чем позволить себе отклониться в сторону, я остановился на том, что Дженуарди подходил к дому своего друга, когда тот выбежал из подъезда. Дженуарди хотел было окликнуть его, но в эту минуту — о, ужас! — увидел, как обезумевшая лошадь, впряженная в тяжелую подводу, мчится в направлении Ла Ферлиты, который только что, споткнувшись, упал на мостовую. В надежде предотвратить трагедию, заставив лошадь свернуть в сторону, Дженуарди, недолго думая, выхватил револьвер и произвел выстрел в воздух. К величайшему сожалению, выстрел не помог, и лошадь продолжила свой роковой путь.Это все. Это чистая правда, непреложная истина. Понимаю, кто-то из вас с трудом сдерживает улыбку. Понимаю. Догадываюсь, что кто-то из вас мысленно возражает мне: «Э, нет, дорогой адвокат Русотто, ты рассказываешь нам сказки. Нашел дураков! Интересно, как пуля могла попасть в ногу лежащего на мостовой Ла Ферлиты, если Дженуарди стрелял в воздух?»Поверьте, господа, вы задаете мне вопрос, который я первый тысячу раз сам себе задавал мучительно долгими бессонными ночами. И тот же тяжелый вопрос тысячу раз задавал себе Дженуарди.Господин председатель! Господа судьи!Однозначный ответ на этот головоломный вопрос я получил лишь позавчера благодаря проницательности и учености профессора Аристиде Кузумано-Вито, выдающегося специалиста по баллистике. Как все вы знаете, две недели назад профессор Кузумано-Вито покинул этот мир, скончавшись от цирроза печени. Но он нашел в себе силы лично составить протокол экспертизы. При этом из-за нестерпимой боли у него дрожала рука, что в отдельных местах изменило почерк профессора до неузнаваемости. Протокол в бумагах отца обнаружил сын профессора; он и передал его мне, когда я уже потерял надежду получить этот документ. После того как вы ознакомитесь с ним, прошу приобщить протокол к делу.Профессор Кузумано-Вито утверждает в протоколе, что пуля, направленная вверх, встретила на своем пути решетку балкона, под которым стоял Дженуарди, и, рикошетировав под острым углом, попала в ногу Ла Ферлиты.Мой подзащитный, продемонстрировав исключительную быстроту реакции, выстрелил в воздух. Он спасал любимого друга, брата!.. Если бы у него получилось…Б(Саса — Джакомо Ла Ферлита)— Вот спасибочки! Наконец-то пожаловал! Глазам своим не верю! С восьмого мая человек в больнице валяется, а родной братец за это время ни разу его не проведал! Хорош! Не каждый может таким братом похвастать!— Ты все сказал, Саса? Может, теперь меня послушаешь? Поверь, с тех пор как я канцелярией в префектуре заправляю, у меня минуты свободного времени нет, работы по горло, поесть некогда, не то что вырваться из Монтелузы в Палермо! Как тебе тут? Уход хороший?— Лечат хорошо, не жалуюсь. Но знаешь, Джакомино, у меня такое чувство, будто я в тюрьме.— С чего это ты взял?— А ты сам посуди. Когда меня в больницу доставили, то сразу в одиночную палату определили, видеться ни с кем не дают, никого ко мне не пускают, что-нибудь спрашиваю, ни одна собака не отвечает, газет не носят. Спроси меня, что за этими стенами делается, я не отвечу. Не знаю даже, начался ли суд над Пиппо Дженуарди, холера ему в бок!— Начался.— Ну, и как он проходит?— На мой взгляд, неплохо.— Что значит, на твой взгляд? Пойми, Джакомино, тут разных взглядов быть не может: этот сучий потрох, этот рогоносец, которого подослал дон Лолло Лонгитано, убить меня хотел. И ему теперь нет другой дороги, кроме как за решетку.— Все не так просто, Саса. Ты знаешь, что я выступаю истцом от твоего имени?— Откуда мне знать? Но это правильно. Молодец! Мы должны Пиппо Дженуарди жопой об землю приложить. Кого ты взял в адвокаты? Он дорогой? Много берет?— С нас не возьмет ни лиры. Я пригласил адвоката Ринальдо Русотто, это брат адвоката Орацио Русотто, который защищает Пиппо Дженуарди.— Я не ослышался?— Не ослышался.— Ты что, охренел? Они ведь братья! Им ни черта не стоит сговориться, и тогда мы в говне! Кто тебя надоумил нанять этого Ринальдо Русотто?— Хочешь знать, кто? Дон Лолло Лонгитано.— Командор?!— Это он сказал, что нам надо иск подать.— Сначала подговорил Дженуарди убить меня, а теперь на мою сторону стал?— Дон Лолло объяснил, что это хитрость, маневр, о котором никто не должен догадываться.— Так ведь этот адвокат даже не подумал поговорить со мной! Что-то я его здесь не видел!— Он потому не приходил, что боялся: а вдруг ты околесицу городить будешь? Профессор Манджафорте, главный врач, сказал, что у тебя амнезия.— Какая, на хер, амнезия? Никогда не слыхал про такую!— Слушай, Саса, я понимаю, у тебя нервы шалят, но это не значит, что ты должен сквернословить. Я этого не люблю. Амнезия означает потерю памяти.— Так ведь я все помню! Все-все!— Неужели ты не веришь самому профессору Манджафорте?— О, Святая Мадонна! Я один, а их много, и все они сговорились!— Наконец-то ты понял. Все договорились, что Пиппо Дженуарди должен быть оправдан. И если ты меня любишь, если любишь себя, ты должен сделать еще одну вещь.— Чего они хотят?— Нужно, чтоб ты письмо написал. Я скажу, какое.— А если не напишу?— У тебя кости после переломов срастаются?— Понемногу.— Знаешь, что мне сказал дон Лолло Лонгитано? Если Саса письмо не напишет, я пришлю человека в больницу, чтобы переломал ему все кости, пока они не срослись. Мол, убежать он на этот раз не может, с квартиры на квартиру порхать у него не получится, мы знаем, где его найти. Так в точности и сказал. И мне грозил.— Чем?— Тем, что меня из префектуры уволят. После того как он всем расскажет про меня и про Тано Пурпуру.— А что он может рассказать? Вы с Тано старые друзья, пятнадцать лет под одной крышей из экономии живете… Что тут плохого?— Он грозился рассказать всем, что мы с Тано — муж и жена.— Да кто же ему поверит! Никому на свете в ум не придет представить такое про тебя и про Тано.— А дону Лолло пришло, и он может рассказать. У него в руках записка, которую Тано мне написал. Саса, я спешу.— А, понимаю… Ладно, диктуй письмо…В(Председатель суда — адвокат Ринальдо Русотто)— Слово имеет адвокат Ринальдо Русотто, представляющий интересы истца, господина Розарио Ла Ферлиты.— Спасибо. Господин председатель, господа судьи! Я буду предельно краток и ограничусь тем, что прочту заявление моего клиента, господина Розарио Ла Ферлиты, записанное с его слов нотариусом Катальдо Риццопинна, после чего попрошу приобщить его к делу:«Вчера Господь смилостивился и вернул мне память, которую я надолго потерял, и, пользуясь этим, спешу подтвердить, что в то утро, когда со мной случилось несчастье, у меня действительно была назначена деловая встреча с господином Гальварузо Амилькаре. Опаздывая, я выбежал из подъезда и почти сразу споткнулся и упал. Из того, что произошло потом, я помню только обезумевшую лошадь, которая мчалась прямо на меня. Если бы я увидел своего друга Пиппо Дженуарди, я бросился бы к нему с распростертыми объятиями, и это избавило бы и его, и меня от того, что произошло.Записано с моих слов. Розарио Ла Ферлита».Что тут добавить, господа? Огласив данное заявление, мы отзываем свой иск.Г(Калоджерино — командор Лонгитано)— Дон Лолло, Пиппо Дженуарди вернулся! Весь город радуется, кто его обнимает, кто целует…— Слушай, что я тебе скажу, Калоджерино. Завтра утром, как только Пиппо Дженуарди откроет склад, ты войдешь и…— …его кокну.— Нет, Калоджерино, ты его не кокнешь ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Если, конечно, это не понадобится.— Дон Лолло, эта сволочь, эта враженяка мне башку проломила!— Дженуарди не виноват, что ты по рогам схлопотал. Виноват Саса Ла Ферлита. Но раз тебе неймется пар выпустить, хрен с тобой: ежели повстречаешь Пиппо вечером и он один будет, отдубась его хорошенько. Я разрешаю, Калоджерино. Только повремени малость. Договорились? Ну, а завтра утром зайдешь с улыбочкой к Пиппо на склад… Покажи, как ты улыбаешься.— Так сгодится?— А получше улыбнуться не можешь?— Лучше не могу, дон Лолло, когда про Пиппо думаю.— Ладно, сойдет и так. Значит, ты заходишь и вежливо говоришь: «Добрый день, синьор Дженуарди. Дон Лолло велел сказать, что он рад, что вы на свободе». А потом отдаешь ему эти письма. Первое — от наследников Дзаппала, второе — от Лопрести из Новойорка, один мой друг постарался, который в Америке живет. После того как письма отдашь, скажешь: «Дон Лолло говорит, что теперь вы квиты». Повернешься и уйдешь.— Как это квиты, дон Лолло, когда Дженуарди его не убил? Ведь Саса живой!— А кто тебе сказал, что он должен был его убить? Уговор по ногам стрелять был. Он по ногам и стрелял.Д(Пиппо — Танинэ)— Какой день, Танинэ! Почаще бы такие денечки! Плясать от радости хочется!— Да ты кушай, Пиппо. Кушай и рассказывай.— Мне тут два письма утром принесли… Соль не передашь?.. Одно из Новойорка, другое от наследников Дзаппала. Больше мне никто не мешает! Теперь можно ставить столбы, и скоро я по телефону с твоим отцом разговаривать буду.— Но как получилось, что они передумали?— Сам не пойму. Может, на них подействовало, что я ни за что в тюрьме побывал. И они меня пожалели.— Коли не секрет, сколько ты заплатил адвокату Русотто? Что правда то правда, он свое дело знает.— Русотто? Ты не поверишь, но он с меня ничего не взял. Ни гроша. Когда я спросил: «Господин адвокат, сколько я вам должен?» — знаешь, что он ответил? «Я за справедливость. Поэтому невиновных бесплатно защищаю».— Святой человек. Теперь нам подумать надо, как у папы денег на телефон попросить.— А мы и без них обойдемся. Утром на склад представитель «Фондьярия Ассикурацьони» приходил. Он говорит, что страховку за экипаж я самое позднее через месяц получу.— Господь услышал мои молитвы.— Танинэ, я хотел тебе сказать, что послезавтра еду в Фелу. Самое время торговлю расширять. Опять же нынче утром телеграмму из компании Спарапьяно принесли. Хорошие новости: я лес заказывал, так он уже в пути. Ветер в другую сторону подул, Танинэ. Только подставляй паруса!— Питаю, можно, я папу сегодня на ужин к нам позову? Он один сейчас, Лиллина утром в Фелу уехала.— Глупый вопрос, Танинэ! Я только рад буду. Конечно, зови. Только…— Что только?— Не говори отцу, что я в Фелу еду. А то он мне поручение придумает, ты ведь его знаешь, стоит ему услышать, что кто-то куда-то едет, он сразу с просьбой: будь так добр, привези мне это, сделай для меня то. А мне некогда по его поручениям бегать.— Ты прав. Скажи, Пиппо, ты сразу на склад уходишь?— Нет, часика два отдохнуть могу.— Тогда я посуду помою и приду.— Давай наоборот сделаем: сперва ты идешь со мной в спальню, а потом моешь посуду.— Ой мамочки ой Пресвятая Дева вот так вот так вот так ой хорошо ой не могу ой умираю…— Теперь верхом, Танинэ!— Ой мамочки вот так вот так вот так ой Пресвятая Дева ой умираю…— Теперь по-сарацински, Танинэ!— Ой умираю ой мамочки вот так вот так вот так…— Теперь по-социалистически, Танинэ!— Подожди, я перевернусь. Вот так. Ой, больно! Ой, мамочки, больно! Ой, Пресвятая Дева! Вот так! Вот так! Вот так! Воттаквоттаквоттаквоттаквоттак! Умираю…

Пишут и говорят* * *№ 19/119303 5420Отдел г. Сектор д.№ 1507/19939(Форма 169)Министр Государственный Секретарь по делам Почт и ТелеграфовРассмотрев прошение г-на Филиппо Дженуарди о предоставлении ему телефонной линии для личного пользования и удостоверившись в том, что в 892 года июня 20 дня им внесен залог в размере 20 (двадцати) лир в Залогово-Кредитную Кассу № 98 Монтелузского Казначейства, на основании Закона № 184 от 1 апреля 1891 г. и Правил применения последнего, утвержденных Королевским Указом от 25 апреля того же года за № 288,Постановляет§ 1. Разрешить предоставить г-ну Филиппо Дженуарди для личного пользования телефонную линию длиной не более 3 (трех) км., соединяющую ею склад в Вигате, провинция Монтелуза, с домом г. Эмануэле Скилиро.§ 2. Разрешение действительно в течение 5 (пяти) лет со дня подписания настоящего Постановления, при обязательстве полностью соблюдать положения Закона и вышеупомянутых Правил.§ 3. На основании статьи 37 Бюджета на текущий год, ежегодная плата за пользование телефоном устанавливается в размере 20 (двадцати) лир и может подлежать пересмотру.§ 4. Правительство не несет ответственности за проводку и содержание линии, a также за ее работу: соответствующие расходы всецело принимает на себя лицо, получившее данное разрешение.Настоящий Указ подлежит регистрации в Счетной Палате.Рим, 30 июня 1892 г.МинистрСини.Зарегистрировано в Счетной Палате1892 г. июля 4 дня за № 677, Вход. Е 398.(Дж. Каппьелло).* * *(Личное)Господину Эмануэле Скилиро.Вигата.Мессина, 18 июля 1892 г.Господин Скилиро!Надеюсь, это письмо дойдет до Вас, хотя я не помню Вашего точного адреса. Письмо, которое Вы сейчас начинаете читать, я отправил из Мессины, в чем Вы можете удостовериться по почтовому штемпелю на конверте, за несколько минут до отплытия на материк, где я нашел работу в одном городе (не называю его, потому что, какой это город, не должна знать ни одна живая душа, включая моего родного брата). В Сицилию я больше никогда не вернусь, даже в гробу. Я мог бы прислать анонимное письмо, но в последний момент решил подписаться: так Вы скорее поверите, что я говорю правду.Не стану от Вас скрывать, что хочу отомстить Вашему зятю Пиппо Дженуарди, злодею, который стрелял в меня и из-за которого я остался хромым на всю жизнь.Филиппо Дженуарди предатель. Он наплевал на дружбу и из низких побуждений продался командору Калоджеро Лонгитано, дону Лолло, главарю мафиозной шайки «Братская рука». У меня вышло недоразумение с братом дона Лолло, и дон Лолло умыслил меня проучить. Оставалось одно: убежать из Вигаты в Палермо, что я и сделал, но Ваш зятек всякий раз, как я менял квартиру, спешил сообщить командору мой новый адрес, и я все время чувствовал себя зайцем, за которым гонится собака. Людям дона Лолло не удалось меня поймать, и тогда заняться мной поручили Вашему зятю. И он до меня добрался.Так что, повторяю, этим письмом я мщу ему.Как видите, меня нельзя заподозрить в неискренности.Вы знаете, мы с Пиппо были друзьями, у нас друг от друга не было секретов.И однажды, года два назад, взяв с меня клятву, что это останется между нами, Пиппо сказал мне, что переспал с Вашей супругой синьорой Лиллиной.Они были одни на Вашей вилле под Вигатой, прислугу синьора Лиллина перед этим отпустила, и они, сами не зная как, оказались голые на кровати.Он с удовольствием описывал мне все пикантные подробности.Они повторили это еще два раза, опять же у Вас на вилле, когда там никого не было. И про эти два раза он мне тоже рассказал, не жалея красок: по его словам, он уже начал понимать постельные вкусы Лиллины.Хотите верьте, хотите нет, но я посоветовал ему оставить Вашу жену в покое, поскольку дело могло принять опасный оборот и кончиться смертоубийством.Он согласился, что опасность есть, и все равно встречи прекратить ему трудно, он даже думать о том не желает. «Эта женщина меня до потрохов проняла», — так прямо и сказал.Больше он про синьору Лиллину со мной не говорил, и мне стало казаться, что он послушался моего совета и с ней порвал.Однажды я спросил в упор: «Ты с ней порвал?» — «Нет». — «А почему тогда ты больше мне про нее не рассказываешь?» — «Потому что люблю ее. Теперь все по-другому. Я без Лиллины жить не могу». — «А как вам удается встречаться?»Он объяснил, что они нашли верный способ. Два-три раза в месяц синьора Лиллина говорила Вам, что хочет съездить в Фелу — родителей проведать. А Пиппо, для маскировки, уезжал в Фелу несколькими днями раньше или позже. В Феле им сестра Лиллины помогала по полдня в загородном доме проводить.Вот и все. Если Вам интересно знать, зачем ему телефонная связь понадобилась с Вашим домом, так я смекаю, он это для того придумал, чтобы с Вашей женой удобно было о встречах договариваться.А чтобы Вы мне до конца поверили, я Вам вопрос напоследок приготовил: разве синьора Лиллина не слаба на передок?Розарио Ла Ферлита.А(Лиллина — Танинэ)— Мне сказали, что ты просила меня прийти. Я все бросила и прибежала. Что случилось, Лиллина? Что с тобой? У тебя такое лицо, что мне страшно!— Ах, Танинэ. Я всю ночь не спала, убивалась.— Убивалась? А причина-то какая?— Причина твой отец, Танинэ! Твой отец и мой муж!— Он заболел? Доктора вызывала?— Доктор тут ни при чем, Танинэ. Вчера вечером твой отец пришел домой, как обычно, к ужину. Вместо того чтобы поцеловать меня, он в мою сторону даже не глянул, пролетел мимо и заперся в кабинете на ключ. Я не знала, что и подумать. Обождала чуточку и через дверь говорю, что ужин готов. Он не отвечает. Ну, я подумала, что он меня не слышал, и повторяю про ужин. И знаешь, что мне ответил собственный муж: «Отцепись, сука!»— Папа? Так сказал?— Да, Танинэ. Именно так. Сначала мне даже показалось, что я ослышалась.— А потом?— Я обиделась и села за стол одна, но чувствую, есть не могу, еда в рот не лезет. И вдруг в кабинете такое началось! Твой отец костерил по очереди всех святых, богохульничал, кричал.— Папа?— А после поднялся несусветный грохот, что-то падало, разбивалось… Слышно было, как он бумаги какие-то рвет… Меня, несчастную, аж в пот бросило. Что это с ним? Какая муха его укусила? — спрашивала я себя. Потом вдруг тишина, и в тишине бряканье ключа в замочной скважине, дверь приоткрылась, и из нее высунул голову твой отец. Глаза выпучены. Служанку требует. Я служанку к нему послала, и он велел в кабинете ему постелить, на раскладушке. Представляешь? Тут уж я не на шутку осерчала. «Почему отдельно спать решил?» — спрашиваю. А он: «Не в себе я сегодня, сну твоему мешать не хочу». Я всю ноченьку не спала, с боку на бок ворочалась, глаз не сомкнула. Утром служанка сказала, что он в обычное время ушел, в полвосьмого, и с виду спокойный был.— Может, Лиллина, он на тебя сердился?— На меня? За что? Нет, я бы поняла, когда б на меня.— Успокойся, Лиллина. Видишь, утром он, как всегда, ушел по делам, служанка сказала, что он спокойный был. Все прошло. Наверно, в делах заминка какая приключилась, вот он и расстроился. Ты ведь его знаешь. Помнишь, до чего он разозлился в тот раз, когда Пиппо самокат покупать собрался? Полдня злой как черт был, а после остыл. Потерпи до вечера, вот увидишь, вечером он прощенья у тебя попросит, когда домой придет.— Ты так думаешь, Танинэ?— Я так думаю, Лиллина.Б(Пулитано — Пиппо — дон Нэнэ)— Синьор Дженуарди, все в порядке! Самому не верится, что за двадцать дней управились. Осталось проверить соединение. Вы не против?— Прямо сейчас? Я уже закрывал склад…— Так ведь это всего одна минута!— А вдруг тесть ужинать сел? Думаю, неудобно поднимать его из-за стола…— Синьор Дженуарди, я бы хотел успеть на последний поезд в Палермо. Завтра утром у меня важная встреча на работе.— Ладно уж, проверяйте.— Слушайте внимательно и запоминайте. Сначала снимаете трубку с рычага и подносите к уху. Одновременно другой рукой крутите ручку — три-четыре оборота. Говорить нужно громко, отчетливо, поднеся трубку вплотную к губам… Так, отвечают, станьте ближе, тогда вам тоже будет слышно.— Алло!— Это синьор Скилиро?— Да.— Я проверяю линию. Вы меня хорошо слышите, синьор Скилиро?— Да.— И я вас хорошо. У меня к вам просьба, синьор Скилиро. Повесьте трубку и позвоните сюда, на склад вашего зятя. Знаете, зачем я попросил его позвонить, синьор Дженуарди? Хочу проверить, проходит ли звонок. Немного подождем… Ну вот, уже звонит. Алло!— Алло!— Все в порядке, работает. Хотите поговорить с вашим зятем, синьор Скилиро?— Нет.— В таком случае до свидания. Поздравляю, синьор Дженуарди, теперь у вас есть телефон. Пользуйтесь на здоровье. И спасибо вам за все… Вы были так любезны…— Как, синьор Пулитано? Уже убегаете? Сначала поужинаем вместе, в Палермо вы такой свежей рыбкой, как у нас, не полакомитесь… До последнего поезда времени у вас достаточно.В(Калуццэ — Пиппо — Лиллина)— Калуццэ, пойдешь на станцию. Нынче утром лес прибывает от компании Спарапьяно.— Я? Но ведь вы на станцию сами всегда ходили.— А сегодня ты пойдешь. Проверь, все ли подводы на месте, — мы пятнадцать штук заказывали, должно хватить. Проследишь за погрузкой — и обратно на склад.— Как скажете, дон Пиппо.— Будешь выходить, затвори ворота.— А ежели кто поговорить придет, а ворота заперты?— Неужто не работает? Почему никто не отвечает? Неужто этот хренов телефон, не успели его провести, уже сломался? Фу, наконец-то. Алло, алло! Лиллина, это ты?— Алло!— Алло! Лиллина! Это я, Пиппо!— Ой, это ты, Пиппо? Ты, любимый?— Я, Лиллина! Я, милая! Я, ненаглядная!— О, Мадонна! У меня ноженьки подкашиваются! Пиппо, дорогой, сердце мое, это правда ты? Как я ждала этой минутки! Как мечтала голос твой услышать!— Просто чудо! Дивная штука этот телефон! Скажи мне: Пиппо, я тебя люблю.— Пиппо, я тебя люблю.— Рогоносец давно ушел?— Да уж час будет.— А служанка?— С полчасика.— Значит, нынче уже не увидимся, не успеем. Я ведь не только для того телефон провел, чтоб мы поболтать могли, когда рогоносца дома нет, но еще чтоб о встречах договариваться и почти каждый день видеться.— Правда? А как?— Я тебе скажу, как. Рогоносец из дома по утрам в полвосьмого уходит, правильно?— Минута в минуту.— А ближе к восьми ты служанку за покупками посылаешь, так?— Так.— Вот и хорошо. Завтра утром, как только служанка в город уйдет, ты мне звонишь по телефону и говоришь, что путь свободен. Я седлаю лошадь, и через десять минут я у тебя. Таким образом, в нашем распоряжении верные два часа. Потерпи до завтра, завтра я тебя задушу в объятьях и без устали целовать буду — в губы, в груди, в животик, между ног…— Молчи, Пиппо, а то я заплачу…— Подожди секунду, Лиллина, там какой-то шум, пойду посмотрю, не вешай трубку… Кто здесь? А, это вы… Доброе утро. Какое совпадение, я вам домой звоню, и тут вы приходите! Я как раз спрашивал у синьоры Лиллины… Боже мой, что вы задумали? Что с вами? Пожалуйста, не надо, нет, нет…— Пиппо! Пиппо! О, Мадонна! Что случилось? Что это за грохот! Пиппо! Пиппо! В чем дело? Стреляют? Еще один выстрел? Еще? Пиппо! Пиппо!Г(Старший капрал Ликальци — лейтенант Ланца-Скокка)— Черт возьми, Ликальци! Кто тебе разрешил входить без стука?— Виноват, господин лейтенант. Но тут такое дело! Не то бы я ни в жисть…— Докладывай.— Вы приказали, когда других заданиев не будет, чтоб я за складом Дженуарди приглядывал, примечал, кто туды, виноват, туда, заходит, кто выходит…— Ну?— Пять минут назад я как раз недалеко от склада был и вроде как выстрел услыхал. Я — ближе. Опять выстрел слышу. Еще один. Не иначе, думаю, стреляют.— И ты вошел?— Так точно.— И что же это было?— А то, что тесть Дженуарди зятя собственного кокнул, а потом себя порешил, виноват, застрелился.— Что ты говоришь!— Покойники внутри находются, господин лейтенант. Можете сами поглядеть, ежли хотите.— Но почему он это сделал? Надо успеть туда, пока никто не вошел…— Не бойтесь, господин лейтенант, не войдут. Я склад на ключ запер, ключик-то вот он, при мне.— Идем скорее. Не будем терять время.— Да не бегите вы так. Чай, никто, окромя меня, выстрелов не слыхал. Спокойно успеем все в аккурате сделать, как надо.— Ты о чем?— Смекайте, нам повезло, господин лейтенант. Какой случай подвернулся!— Не понимаю.— Щас объясню.«Предвестник»Ежедневная политическая газетаГл. редактор Дж. Оддо Бонафедэ27 июля 1892ДВА ЧЕЛОВЕКА, РАЗОРВАННЫЕ ВЗРЫВОМ БОМБЫВчера около девяти часов утра в Вигате (провинция Монтелуза) прогремел сильный взрыв, посеявший страшную панику среди жителей улицы Криспи. Лейтенант Королевских Карабинеров Иларио Ланца-Скокка, проходивший неподалеку в сопровождении старшего капрала Ликальци, поспешил к месту происшествия.Взрыв произошел в помещении лесоторгового склада на улице Криспи № 22, принадлежащего Дженуарди Филиппо. Когда лейтенант и старший капрал проникли на склад через выбитые взрывом ворота, их глазам предстала ужасающая картина. На полу среди обломков лежали изуродованные тела Дженуарди и его тестя Скилиро Эмануэле, 60-ти лет, известного вигатского коммерсанта.Не вызывает ни малейшего сомнения, что причиной трагедии стала бомба средней мощности, случайно взорвавшаяся в то время, когда Дженуарди изготавливал ее (рядом с его трупом обнаружены неиспользованные детонаторы и запальные шнуры для изготовления новых адских машин). Невольно возникает вопрос: случайно ли Скилиро Эмануэле, тесть Дженуарди, находился на складе, или же он был сообщником Дженуарди, в котором Королевские Карабинеры давно подозревали опасного смутьяна?Напомним, что некоторое время назад Дженуарди оказался замешан в темную историю со стрельбой на улицах Палермо, когда один человек был ранен, а до этого, при двух ордерах на его арест за подрывную деятельность, вигатский лесоторговец странным образом уходил от ответственности.Королевские Карабинеры ведут расследование.«Предвестник»Ежедневная политическая газетаГл. редактор Дж. Оддо Бонафедэ28 июля 1892НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ О ВЗРЫВЕ В ВИГАТЕСиньора Лиллина Ло Ре, вторая жена коммерсанта Эмануэле Скилиро, погибшего вчера в Вигате вместе со своим зятем Филиппо Дженуарди в результате случайного взрыва бомбы в помещении лесоторгового склада, принадлежавшего Дженуарди, сделала нашему корреспонденту Эмпедокле Куликкье следующее заявление: «Вчера утром, около половины девятого, зазвонил телефон, проведенный за день до этого между складом зятя моего мужа и нашим домом. Звонил Дженуарди, искал моего мужа. Надо сказать, что неделю назад мой бедный муж сам не свой сделался, как в воду опущенный ходил, будто предчувствие у него нехорошее было». Говорить дальше женщине мешали судорожные рыдания, однако усилием воли она взяла себя в руки и продолжала: «Я ответила, что мой муж, хотя и неважно себя чувствовал, в половине восьмого, как всегда, ушел на работу. Я уже трубку вешала, когда услышала сначала неясное бормотание, а потом два удара, на выстрелы похожие. Меня, понятно, страх взял, я скорее оделась и бегом в Вигату, наша вилла за городом находится. По дороге встречаю Гаетанину, это дочка мужа моего и жена Дженуарди, она к нам идет о папином здоровье справиться. Я ей рассказываю все, что по телефону услышала. Мы решаем вернуться домой и попробовать самим на склад позвонить. Никто не отвечает. Мы путаемся, бежим в город и там узнаем, какая беда стряслась».Лейтенант Иларио Ланца-Скокка, командир Вигатской Части Королевских Карабинеров, любезно поделился с нами своим мнением о случившемся.«Рассказ жены Скилиро соответствует истине, — сказал лейтенант Ланца-Скокка. — Скилиро каким-то образом узнал о подрывной деятельности зятя, и эта новость, мягко говоря, не доставила ему удовольствия. Образцовый гражданин, известный уважением к правопорядку, должен был считать позорным для себя и для своей уважаемой семьи тот факт, что в семейное лоно проник крамольник, подколодная змея. И он стал присматриваться к зятю, заодно поручив доглядывать за ним Калоджеро Яконо, своему человеку, юноше на складе у Дженуарди. Вчера утром Яконо, которого Дженуарди отослал со склада, велев при этом запереть ворота, не послушался и оставил ворота незапертыми, чем позволил бедному Скилиро незаметно войти в помещение склада. И тут Скилиро с ужасом видит, что зять занимается изготовлением бомбы! В попытке остановить его Скилиро грозит ему револьвером, но злодей набрасывается на тестя с кулаками. Действуя в рамках законной самообороны, Скилиро вынужден открыть огонь, после чего, устыдившись содеянного, убивает себя».Наш корреспондент Эмпедокле Куликкья, естественно, спросил у блестящего офицера, как он объясняет, что взрыв произошел примерно через десять минут после выстрелов.«Бедный Скилиро, — объяснил лейтенант Ланца-Скокка, — покончил с собой, будучи уверен, что убил Дженуарди наповал. Но преступник умер не сразу (змеи живучи!) и попытался спрятать бомбу. Выживи он, ему бы ничего не стоило придумать тысячу объяснений стрельбы, свалив всю вину на тестя. Однако не забывайте, что Дженуарди был тяжело ранен, руки плохо слушались его, и бомба взорвалась. Отсюда разница во времени между стрельбой и взрывом».Королевские Карабинеры Вигаты продолжают расследование.ГЛАВНОЕ КОМАНДОВАНИЕ КОРПУСА КОРОЛЕВСКИХ КАРАБИНЕРОВКомандующий Сицилийским ОкругомЛейтенанту Иларио Ланца-Скокка.Часть Королевских Карабинеров.Вигата.Палермо, 20 августа 1892 г.Лейтенант!Сообщаю, что за проницательность, настойчивость и умение действовать, проявленные Вами в деле Дженуарди, Вам будет объявлена Благодарность с занесением в Личное дело.1-го сентября с.г. Вы переводитесь в Палермо с назначением на должность моего первого адъютанта.Вы доказали, что являетесь прекрасным офицером.Командующий Округом(Карло Альберто де Сен-Пьер).P.S. Уверен, Вам приятно будет узнать, что лейтенант Джезуальдо Ланца-Туро получил, по моему ходатайству, перевод в Рим, и ему также будет объявлена Благодарность.МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИДИСЦИПЛИНАРНЫЙ ОТДЕЛГосподину Антонио Спинозо.Управление Общественной Безопасности.Вигата.Рим, 20 августа 1892 г.На основании многочисленных жалоб, поступивших из разных источников относительно Вашего нежелания взаимодействовать с Королевскими Карабинерами Вигаты и чинимых Вами препятствий в начатом ими расследовании по делу известного смутьяна Дженуарди, Дисциплинарная Комиссия находит Ваше дальнейшее пребывание в Вигате несовместимым с атмосферой взаимного доверия, на котором должны строиться отношения между славным Корпусом Королевских Карабинеров и силами Общественной Безопасности.Исходя из вышеизложенного, Вы переводитесь в Нугеду (Сардиния) в должности помощника начальника местного Управления ОБ.Вам надлежит прибыть к новому месту назначения не позднее 10 сентября с.г.Начальник Дисциплинарного Отдела(Старший Инспектор Сальваторе Добродушини).МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛМинистрГранд-офицеруАрриго Монтерки,Квестору Монтелузы.Рим, 20 августа 1892 г.Господин Квестор,излишне твердую позицию противостояния, занятую Вами по отношению к Его Превосходительству Префекту Монтелузы в деле известного смутьяна Дженуарди, можно было бы списать на позволительную разницу во взглядах, свободно выражаемых двумя высокопоставленными Представителями Государства, если бы Вы не вышли из допустимых границ. В действиях, предпринятых Вами с целью отстоять свою доморощенную теорию, оказавшуюся на поверку чудовищно несостоятельной, Вы не только дошли до систематического очернения двух блестящих офицеров Корпуса Карабинеров, движимых исключительно стремлением оставаться верными долгу, но и ввели в заблуждение Командующего Сицилийским Округом Корпуса, вынудив его принять ошибочные решения. Не довольствуясь этим, Вы постоянно потворствовали более чем сомнительным акциям своего подчиненного, Начальника Управления ОБ Вигаты.Сожалею, но, с согласия Его Высокопревосходительства Председателя Совета Министров, я вынужден признать нецелесообразным Ваше дальнейшее пребывание в Монтелузе.В течение месяца со дня получения этого письма Вам надлежит прибыть к новому месту назначения, а именно в Нуоро (Сардиния).Надеюсь, Вы сумеете извлечь надлежащие уроки из недавнего прошлого и найдете возможность исправить далеко не лучшие стороны своего характера.Министр(подпись неразборчива).Д(Начальник полиции — квестор)— Прошу извинить, господин квестор, что беспокою вас дома. Хочу попрощаться, сегодня после обеда уезжаю.— Входите, входите, Спинозо. Как видите, я тоже готовлюсь к отъезду. Решил расстаться с Монтелузой раньше времени, думаю заехать на несколько дней в Сондало, там моя единственная дочь живет, у нее муж из тех мест. У них там отличный воздух.— Я не знал, что у вас дочка есть.— И не только дочка, но и внук, ему уже два годика, а я его еще ни разу не видел.— Ого, сколько книг! Целая комната! Вы их не увозите? Оставляете в Монтелузе?— Мой друг понемногу перешлет их мне в Нуоро.— Господин квестор, хотите узнать смешную вещь?— А разве в этой стране еще бывают смешные вещи?— Оказывается, бывают. В Министерстве не знают географии. Не знают, где находится Нугеду.— И где же находится эта дыра?— В нескольких километрах от Нуоро. Вы по-прежнему будете моим начальником. Это меня утешает.— Меня тоже. Извините, телефон звонит. Алло! Да, это я. Что вы, нисколько не помешали! Да ну? Невероятно! Я потом зайду попрощаться со всеми. До скорого. Спасибо.— Ну, я пошел, господин квестор.— Постойте, Спинозо. Хотите узнать смешную вещь?— А разве в этой стране еще бывают смешные вещи?— Это звонили из квестуры. Они только что узнали, что префекта Марашанно, который вернулся из отпуска, перевели в Палермо с поручением координировать работу всех префектов Сицилии. Вы не смеетесь?— Нет, господин квестор. Всего доброго, до свидания.— Хотите ограничиться рукопожатием? Полноте, Спинозо. Дайте-ка я вас обниму.

КОМИССАР САЛЬВО МОНТАЛЬБАНО(цикл)

Я считаю необходимым заявить, что эта история никак не связана с реальностью, а является всецело порождением моей фантазии. Поскольку, однако, в последнее время действительность, похоже, стремится превзойти вымысел, точнее, упразднить его, не исключено, что в моей книге обнаружится какое-нибудь досадное совпадение имен или положений. Но за прихоти случая, как известно, никто не может нести ответственность.Примечание автора

Книга I. ФОРМА ВОДЫНа пустыре, где прежде паслись козы, а ныне занимаются своим бизнесом торговцы наркотиками и проститутки, находят труп инженера Лупарелло. Вердикт коронера — естественная смерть. Но инспектор Монтальбано, столь же честный, сколь и хитроумный, не желает закрывать дело, хотя его толкают на это судья, шеф полиции и епископ. Инспектор бесстрашно выступает против «истеблишмента», где политика и организованная преступность не имеют четких очертаний и, перетекая, как вода, одна в другую, принимают форму вмещающего их сосуда.Глава 1Рассветные лучи не пробивались во двор «Сплендор», фирмы, имевшей подряд на уборку городских улиц в Вигате. Низкие и плотные облака, затянувшие небо, напоминали серую мешковину, перекинутую с карниза на карниз. Ни один лист не шевелился, сирокко еще не пробудился от своего мертвого сна, и языки едва ворочались. Начальник бригады, прежде чем распределить участки, сообщил, что в этот день, равно как и во все последующие, Пеппе Скеммари и Калуццо Бруккулери будут отсутствовать по уважительным причинам. Причины и в самом деле были более чем уважительные: накануне вечером обоих арестовали за вооруженный налет на супермаркет. Пино Каталано и Capo Монтаперто — молодых техников-проектировщиков, никому в качестве таковых не нужных и получивших место временных «работников экологической службы» благодаря великодушному вмешательству депутата Кузумано, на избирательную кампанию которого оба положили тело и душу (именно в таком порядке: тело совершило гораздо больше, чем жаждала душа), — начальник отправил на участок, оставшийся вакантным после Пеппе и Калуццо. Он назывался выпасом — в незапамятные времена какой-то пастух вроде бы выгуливал там своих коз. Это была длинная окраинная полоса, поросшая густым кустарником и низкими деревьями, типичными для Средиземноморья, и доходившая почти до самого морского побережья. Сзади высился остов большого химического предприятия, его когда-то торжественно открывал вездесущий депутат Кузумано. Тогда казалось, что крепкий ветер больших надежд и неуклонного прогресса раздувает паруса, потом этот ветер быстро превратился в легчайший бриз и затем сник совсем. Он оказался тем не менее разрушительнее торнадо, так как оставил за собой шлейф безработных — получавших временное пособие и безработных в полном смысле слова. Чтобы помешать ордам кочующих по городку черных и не совсем уж черных сенегальцев и алжирцев, тунисцев и ливийцев гнездиться на этом заводе, кругом него возвели высокий каменный забор, над которым все еще были видны постройки, постепенно разрушаемые непогодой, бесхозяйственностью и морской солью и все больше напоминавшие архитектуру Гауди, наглотавшегося галлюциногенных препаратов.Выпас до недавнего времени представлял для тех, кто еще носил не вполне благородное название мусорщиков, работку не бей лежачего: среди бумажек, пластиковых мешков, жестянок из-под пива или кока-колы, полуприкрытых и неприкрытых какашек иногда можно было найти презерватив и, если хватало желания и фантазии, вообразить разыгравшуюся здесь сценку в подробностях. Но уже примерно с год презервативов тут было море, целый ковер. Это началось с тех самых пор, как некий министр с лицом мрачным и непроницаемым, достойным таблиц Ломброзо[10], взрастил в своем мозгу, еще более мрачном и непроницаемом, чем его лицо, некую идею, которая сразу же, как ему возмечталось, разрешила бы проблемы общественного порядка на Юге. Он поделился этой идеей со своим коллегой, который ведал армией и, казалось, сошел с картинки, изображающей Пиноккио, и совокупно они порешили отправить на Сицилию отдельные воинские подразделения, дабы «контролировать территорию» и подсоблять карабинерам, секретным службам, специальным оперативным отрядам, налоговой, дорожной, железнодорожной и портовой полициям, работникам Суперпрокуратуры[11], группам по борьбе с мафией, терроризмом, наркотиками, грабежами, похищениями с целью вымогательства и прочим, для краткости пропущенным, прочими занятиями занятым. Следствием этой светлой мысли двух государственных мужей было то, что маменькины сынки из Пьемонта, безбородые призывники из Фриули, вчера еще наслаждавшиеся свежим и морозным воздухом родных гор, оказались закупоренными в душных времянках в городках, едва приподнятых над уровнем моря, среди людей, говоривших на непонятном наречии, состоявшем больше из пауз, чем из слов, когда движение бровей исполнено тайного значения, так же как и почти неприметно собирающиеся и расходящиеся морщины[12]. Они приспособились, насколько это им удалось, благодаря их юному возрасту и существенной помощи самих жителей Вигаты, протянувших им руку, — потерянный вид и неискушенность этих пришлых мальчишек вызывали у них умиление. Облегчить им тяжесть ссылки взялся Джеджё Гулотта, человек, одаренный живым умом, который принужден был до тех пор душить свой прирожденный талант сводника и выступать в роли мелкого распространителя легких наркотиков. Получив известия из источников как неофициальных, так и министерских о скором прибытии солдат, Джедже был озарен гениальной мыслью, и чтобы сделать это озарение конкретным и придать ему силу действия, немедленно обратился к тем, к кому следовало в таких случаях обращаться, дабы заручиться всеми необходимыми разрешениями, которые требовались в несметном количестве и добыть которые стоило великого труда. К кому следовало означает: к тем, кто контролировал территорию на деле и кто вовсе не собирался выдавать разрешения о предоставлении концессии на гербовой бумаге. Вскорости Джедже смог торжественно открыть на выпасе свой рынок, на котором торговали свежим мясом и широким ассортиментом наркотиков, по-прежнему легких. Мясо в основном поступало с Востока, где народы, наконец, сбросили ярмо коммунизма, который, как всем известно, подавлял достоинство человеческой личности: по ночам на выпасе — в кустах или на прибрежном песке — это вновь обретенное достоинство каждый раз являло себя во всем блеске. Однако не было недостатка в представительницах третьего мира, трансвеститах, транссексуалах, неаполитанских содомитах или бразильских виадос, тут был товар на любой вкус, чаша изобилия, праздник. И коммерция процветала — к большому удовлетворению военных, Джедже и тех, от кого Джедже получил разрешение и кто за это удерживал соответствующий процент.Пино и Capo направлялись к своему участку, толкая перед собой тачки. До выпаса было полчасика ходьбы, особенно если плестись, как они, нога за ногу. Первые пятнадцать минут парни шли не открывая рта, уже взмокшие и липкие от пота. Потом Capo нарушил молчание.— Этот Пекорилла дерьмо, — объявил он.— Страшнейшее дерьмо, — уточнил Capo.Пекорилла был бригадиром, ответственным за распределение участков для уборки. Он, естественно, питал глубочайшую ненависть к образованным, самому-то ему удалось добыть свидетельство об окончании трех классов на пятом десятке, и только благодаря Кузумано, который поговорил с глазу на глаз с учителем. И потому он устраивал так, что работа самая тяжелая и неблагодарная всегда доставалась троим обладателям аттестата зрелости, работавшим под его началом. Как раз в это самое утро он послал Чикку Лорето на причал, с которого отправлялось на остров Лампедуза почтовое судно. Это означало, что бухгалтеру Чикку придется списывать со счетов тонны отбросов, которые голосистые оравы туристов, разделенных со времен Вавилонского столпотворения языковым барьером, но единодушных в своем полном пренебрежении к гигиене личной и общественной, оставили после себя в ожидании посадки за субботу и воскресенье. И не исключено, что на выпасе Пино и Capo тоже обнаружат бедлам после двухдневной увольнительной армейцев.Дойдя до перекрестка улицы Линкольна с бульваром Кеннеди (в Вигате существовали также двор Эйзенхауэра и переулок Рузвельта), Capo остановился.— Заскочу домой посмотреть, как там ребятенок, — сказал он приятелю. — Подожди меня, я мигом.Он не стал ждать ответа и исчез в дверях одного из тех мини-небоскребов, которые не превышали двенадцати этажей и выросли почти одновременно с химзаводом и вместе с ним очень скоро пришли в жалкое, если не сказать — руинированное, состояние. Тем, кто прибывал с моря, Вигата представлялась уменьшенной копией Манхэттена: и вот, наверное, объяснение ее топонимики.Ненё, ребятенок, бодрствовал, ночью он спал максимум часа два, все остальное время таращил глаза, никогда не плакал, а кто хоть раз видел младенца, у которого не текли бы слезы? День за днем его подтачивал какой-то недуг, а вигатские врачи не могли ни понять причин болезни, ни прописать необходимых лекарств. Нужно было увезти его куда-нибудь, к какому-нибудь крупному специалисту, но денег не было. Нене, поймав взгляд отца, нахмурился, на лобике у него появилась складка. Малыш не умел говорить, но в его глазах ясно читался немой упрек тому, от кого он ждал и не получал помощи.— Ему вроде малость получше, температура падает, — сказала Тана, чтоб муж немного успокоился.Небо прояснилось, теперь палило такое солнце, которое могло расплавить камни. Capo уже раз десять опорожнил свою тачку на свалке, само собой образовавшейся там, где когда-то был запасной выход с завода, и не чуял за собой ног. Дойдя до тропинки, которая вилась вдоль забора и выводила к шоссе, он увидел что-то ослепительно сверкающее. Парень нагнулся, чтобы рассмотреть получше блестящий предмет. Это оказалась подвеска в форме сердца, большущая, усыпанная бриллиантами, с очень крупным камнем посередине. В ушко подвески была продета цепочка из цельного золота, порвавшаяся в одном месте. Правая рука Capo молниеносно схватила вещицу и бросила ему в карман. Правая рука, как показалось Capo, действовала сама по себе, без приказа мозга, который еще находился в состоянии шока. Парень распрямился, весь мокрый, и стал озираться вокруг, но не увидел ни единой живой души.Пино, который орудовал ближе к берегу, вдруг заметил метрах в двадцати перед собой нос автомашины, высовывавшийся из-за самого густого куста. Остановился в замешательстве — не может быть, чтоб кто-нибудь из клиентов припозднился и трахался здесь до этого часа, аж до семи утра. Он стал потихоньку приближаться — крадучись и согнувшись в три погибели, — а подобравшись совсем близко, разом выпрямился. Ничего: никто не крикнул ему, чтоб он убирался куда подальше, машина казалась пустой. Он сделал еще несколько шагов и наконец увидел расплывчатый силуэт мужчины: тот неподвижно сидел на переднем сиденье, откинув голову на подголовник. Казалось, он крепко спал. Но Пино кожей, нутром почуял, что здесь что-то не так. Он обернулся и стал во все горло звать Capo. Тот прибежал, задыхаясь, по глазам было видно, что ошарашен.— Ну чего тебе? Какого еще хрена? Что тебя разбирает?Пино услышал в вопросах товарища раздражение, но приписал это тому, что заставил его пробежаться.— Глянь.Собравшись с духом, Пино подошел со стороны водителя, попытался открыть дверцу, но не тут-то было, ее поставили на предохранитель. С помощью Capo, чье недовольство давно улетучилось, он попытался протиснуться к другой дверце, на которую навалилось тело, но ничего не вышло: автомобиль, большой зеленый БМВ, был подогнан боком вплотную к кустарнику. Однако, наклонившись вперед и поцарапавшись о терновник, они ухитрились разглядеть мужчину в лицо. Он не спал, глаза были открыты и уставлены в одну точку. В ту минуту, когда они догадались, что мужчина мертв, они враз покрылись гусиной кожей: не потому, что увидели мертвеца, а потому, что поняли, кто это.— Я так прям будто в сауне, — пропыхтел Capo, когда они бежали по шоссе к телефонной будке. — То в жар бросает, то в холод.Как только прошел столбняк, вызванный узнаванием покойника; они договорились: прежде чем обращаться в полицию, нужно позвонить по другому телефону. Номер депутата Кузумано они знали на память, и Capo его уже набрал, но Пино велел ему еще до первого гудка:— Клади трубку.Capo машинально подчинился.— Не хочешь, чтоб мы его предупреждали?— Подумаем чуток, давай хорошенько подумаем, а то уж случай больно особенный. Короче, и ты, и я знаем, что депутат — это кукла.— Чего ты плетешь?— Что он марионетка в руках инженера Лупарелло, который решает, вернее, решал все. Лупарелло помер, и Кузумано — ноль, половая тряпка.— И что теперь?— Ничего теперь.Они пошли в сторону Вигаты, но через несколько шагов Пино остановил Capo.— Риццо, — произнес он.— Этому я звонить не буду, я его не знаю.— Я тоже, но позвоню все равно.Номер Пино выяснил в справочной. Было почти без четверти восемь, однако Риццо ответил после первого же звонка.— Адвокат Риццо?— Я слушаю.— Я извиняюсь, адвокат, если беспокою рано… мы нашли инженера Лупарелло… он вроде неживой.Зависло молчание. Потом Риццо спросил:— А почему вы сообщаете это мне?Пино обалдел, он меньше всего ожидал такого ответа, ответ ему показался странным.— Как это? А разве вы… не его лучший друг? Мы так подумали, что мы должны…— Благодарю. Но прежде всего необходимо, чтобы вы выполнили ваш долг. До свидания.Capo тоже слушал разговор, прислонив ухо к щеке Пино. Они переглянулись в растерянности. Риццо вроде как не расстроился, будто ему сказали, что нашли труп какого-то неизвестного.— Какого хрена, они ж ведь были друзья, нет разве?— А откуда мы знаем? Может, они вконец расплевались, — утешил себя Пино.— И чего теперь будем делать?— Пошли выполним наш долг, как говорит адвокат, — постановил Пино.Они направились в городок, держа путь в комиссариат. Пойти к карабинерам им даже в голову не пришло, карабинерами командовал лейтенант из Милана. Комиссар, напротив, был родом из Катании, звался Сальво Монтальбано, и если уж хотел что-либо понять, у него это получалось[13].Глава 2— Еще.— Нет, — сказала Ливия и продолжала смотреть на него, не отводя взгляда, глаза ее блестели от желания.— Я прошу.— Нет, я же сказала, нет.— «Мне нравится, чтобы меня всякий раз немножко принуждали», — он вспомнил, как она однажды шепнула ему это на ухо, и в нетерпении попытался раздвинуть коленом ее сжатые бедра и одновременно отвести ее руки, схватив ее с силой за запястья, будто распиная.Мгновение они глядели друг на друга, тяжело дыша, потом она сразу сдалась.— Да, — сказала она. — Да. Сейчас.И в эту самую минуту зазвонил телефон. Даже не открывая глаз, Монтальбано протянул руку, чтобы схватить скорее не телефонную трубку, а краешек ускользающего сна, который неотвратимо исчезал.— Алло! — Он был готов убить за это непрошеное вторжение.— Комиссар, есть клиент. — Он узнал голос бригадира Фацио, бригадир Торторелла еще лежал в больнице: опасное ранение в живот, пулю в него всадил один тип, который хотел выдать себя за мафиози, а на самом деле был дерьмом и не стоил гроша ломаного. На их жаргоне «клиентом» называлось мертвое тело, подлежавшее их ведению.— Кто?— Пока еще неизвестно.— Как его убили?— Неизвестно. Нет, даже неизвестно, был ли он убит.— Бригадир, я чего-то не понял. Ты меня поднимаешь, еще ни черта не зная?Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Его ярость была бессмысленной, тем более что собеседник сносил ее с ангельским терпением.— Кто его нашел?Два мусорщика на выпасе, сидел в машине.— Сейчас еду. Ты пока звони в Монтелузу, вызывай криминалистов и извести судью Ло Бьянко.Стоя под душем, он пришел к выводу, что покойник был не иначе как из мафиозной группировки Куффаро из Вигаты. Восемь месяцев назад — видно, из-за передела территории — разгорелась кровавая война между семьей Куффаро и Синагра из городка Фела, по трупу в месяц в порядке строгой очередности: один из Вигаты, другой из Фелы. Последним застрелили в Феле некоего Марио Салино, следовательно, на этот раз пробил час кого-то из Куффаро.Прежде чем выйти из дому (он жил один в домике у моря на окраине Вигаты, противоположной выпасу), ему захотелось позвонить Ливии в Геную. Она тут же сняла трубку, еще сонная.— Прости, но мне захотелось услышать твой голос.— А я тебя сейчас видела во сне, — сказала она. И добавила: — Ты был со мной.Монтальбано хотел было сказать, что она тоже ему снилась, но ему помешала какая-то нелепая стыдливость. Вместо этого он спросил:— И чем мы занимались?— Тем, чем не занимались уже слишком давно, — ответила она.В комиссариате помимо бригадира он нашел только троих полицейских. Остальные преследовали владельца магазина одежды, который стрелял в сестру, не поделив с ней наследство, и после этого сбежал. Открыл дверь камеры предварительного заключения. Оба мусорщика сидели на скамейке и жались друг к другу, бледные, несмотря на жару.— Подождите меня, скоро вернусь, — сказал им Монтальбано, но те даже не ответили, покорные своей участи. Дело известное: если кому-либо — не важно по какой причине — пришлось столкнуться с законом, быстро ему не отделаться.— Кто-нибудь из вас оповестил журналистов? — спросил комиссар у своих. Они покачали головами.— Смотрите, не хочу, чтоб они путались под ногами.Галлуццо робко выступил вперед и поднял два пальца, будто просился в сортир.— Даже мой шурин?Шурин Галлуццо был корреспондентом «Телевигаты» и занимался уголовной хроникой. Монтальбано представил, какая бы разыгралась семейная сцена, если б Галлуццо ничего не сказал шурину. Галлуццо смотрел на него печальными собачьими глазами.— Ладно. Только пусть приходит, когда труп уже увезут. И никаких фотографов.Они выехали на служебной машине, оставив на посту Джалломбардо. За рулем сидел Галло, который вместе с Галлуццо был мишенью вечных шуточек вроде: «Комиссар, что говорят в курятнике?»[14], и Монтальбано, зная, с кем имеет дело, сделал ему внушение:— Не гони, нужды нет.На повороте делла Кьеза дель Кармине Пеппе Галло не смог удержаться и прибавил газу, так что шины завизжали по асфальту. Послышался резкий хлопок, как от пистолетного выстрела, машину занесло. Они вышли: правая задняя шина висела клочьями, понятно было, что ее долго пилили чем-то острым, следы порезов бросались в глаза.— Паскуды, сукины дети! — взорвался бригадир.Монтальбано разозлился не на шутку.— Да если даже младенцы знают, что два раза в месяц нам режут покрышки! Господи! Я каждое утро вас предупреждаю: прежде чем ехать — посмотрите! А вы, вам это до лампочки, сволочам! Пока кто-нибудь не свернет себе шею!По разным причинам понадобилось добрых десять минут, чтобы поменять колесо, и когда они добрались до выпаса, криминалисты из Монтелузы уже были там. Они «медитировали», как называл это Монтальбано: то бишь пять или шесть полицейских кружились на том месте, где раньше стояла машина, головы опущены, руки в карманах или за спиной. Они походили на философов, погруженных в глубокие размышления, на самом же деле рыскали, напрягая зрение, в поисках оставшихся на земле знаков, следов, отпечатков. Как только он появился, Якомуцци, начальник криминалистов, побежал ему навстречу:— Почему нет журналистов?— Я не хотел.— На сей раз они тебя пристрелят за то, что ты им запорол всю малину. Такая новость! — Он был заметно взволнован. — Знаешь, кто это?Нет. Скажи мне ты.Это инженер Сильвио Лупарелло.— …! — вложил все в одно слово Монтальбано.— И знаешь, как он умер?— Нет. И не хочу знать. Сам увижу.Якомуцци, обиженный, вернулся к своим. Фотограф уже закончил, теперь очередь была за доктором Паскуано. Монтальбано видел, что медик, стоя в неудобной позе, по пояс просунувшись в машину, колдует над передним сиденьем, где угадывался темный силуэт. Фацио и полицейские из Вигаты помогали коллегам из Монтелузы. Комиссар закурил сигарету и повернулся посмотреть на химический завод. Этот остов его завораживал. Он решил как-нибудь вернуться и сделать фотографии, чтобы потом отослать их Ливии и объяснить ей с помощью снимков то, чего она пока не могла уразуметь в нем и его родных местах.Он увидел, как подъехала машина судьи Ло Бьянко, как вышел судья, тоже взволнованный.— Это на самом деле так, тело принадлежит инженеру Лупарелло?Видно, Якомуцци не терял времени.— Кажется, да.Судья присоединился к кучке криминалистов, принялся возбужденно разговаривать с Якомуцци и доктором Паскуано, который достал из саквояжа бутылку спирта и протирал руки. Через некоторое время, вполне достаточное для того, чтобы Монтальбано изжарился на солнце, криминалисты сели в машину и укатили. Проезжая мимо, Якомуцци не попрощался. Монтальбано слышал, как за спиной выключилась сирена «скорой помощи». Теперь дело было за ним, он должен был действовать и распоряжаться, и никаких гвоздей. Стряхнув с себя полусон, в котором он не без удовольствия пребывал, комиссар пошел к автомобилю с мертвым телом. На полпути его остановил судья.— Тело можно увезти. И, учитывая известность покойного, чем раньше мы обернемся, тем лучше. В любом случае докладывайте мне ежедневно о результатах следствия.Сделал паузу, и после — чтобы смягчить приказной тон только что сказанного:— Позвоните мне, когда сочтете возможным.Еще пауза. И затем:— В служебное время, разумеется.Судья отошел. В служебное время, а не домой. Дома, как всем было известно, судья Ло Бьянко отдавался сочинению капитального и ответственного труда «Жизнь и деяния Ринальдо и Антонио Ло Бьянко, присяжных при университете города Джирдженти[15] во времена короля Мартина-младшего (1402–1409)», с которыми он, по его предположению, состоял в каком-то, хотя и сомнительном родстве.— Отчего он умер? — спросил комиссар доктора.— Смотрите сами, — ответил Паскуано, пропуская его.Монтальбано засунул голову в машину, в которой было жарко, как в печи (применительно к данному случаю — в печи крематория), бросил взгляд на покойника и сразу подумал о начальнике полиции.Он думал о начальнике полиции не потому, что перспектива любого расследования заставляла его поминать всуе вышестоящих чиновников, а потому лишь, что они с бывшим начальником полиции Бурландо — а они были приятели — дней десять назад обсуждали книгу Арьеса «История смерти на Западе»[16], которую оба прочли. Начальник полиции утверждал, что любая смерть, даже самая неприглядная, все же сохраняет в себе нечто сакральное. Монтальбано же говорил, причем совершенно искренне, что ни в какой смерти, будь то даже смерть Папы Римского, он не может углядеть ничего священного.Ему захотелось, чтобы господин начальник полиции оказался сейчас рядом и увидел то, на что смотрел он. Инженер всегда одевался с подчеркнутой элегантностью, заботился о каждой детали своего гардероба. Однако теперь он был без галстука, в мятой рубахе. Очки у него съехали набок, воротник пиджака нелепо вздернулся, носки собрались в гармошку над ботинками. Но что больше всего поразило комиссара — это вид спущенных до колен брюк, в расстегнутой ширинке которых белелись трусы. Рубашка вместе с майкой была задрана по грудь.И между трусами и майкой — бесстыдно выставленный напоказ срам, крупный, волосатый, в полном противоречии с изяществом остальных частей тела.— Отчего он умер? — повторил он свой вопрос доктору, вылезая из машины.— Мне кажется, это очевидно, нет разве? — нелюбезно ответил Паскуано. И продолжил: — Вы знали, что покойнику делал операцию на сердце известный кардиохирург в Лондоне?— Нет, не знал. Я видел его в среду по телевизору, и мне он показался вполне здоровым.— Казался, но на самом деле не был. Знаете, в политике как в стае. Как только узнают, что не можешь больше защищаться, загрызут. В Лондоне ему, кажется, вшили два шунта, и говорят, что дело это было непростое.— А в Монтелузе кто его лечил?— Мой коллега Капуано. Проверялся каждую неделю, здоровье берег, хотел всегда выглядеть в форме.— Вы что скажете, позвонить Капуано?— Совершенно бесполезно. То, что здесь произошло, ясно как день. Покойнику взбрело в голову хорошенько потрахаться в здешних местах, может даже с какой-нибудь экзотической девочкой, он ее поимел и сам гикнулся.Вид у Монтальбано был отсутствующий.— Вы не верите?— Нет.— И почему это?— На самом деле сам не знаю. Завтра вы мне дадите результаты вскрытия?— За-автра?! Да вы с ума сошли? У меня перед инженером девчушка лет двадцати, ее в доме на отшибе изнасиловали, а когда нашли, прошло уже десять дней, и труп собаки объели, потом на очереди Фофо Греко, ему отчекрыжили язык и мошонку и подвесили на дерево помирать, потом у меня…Монтальбано прекратил этот жуткий перечень.— Паскуано, давайте начистоту, когда вы мне дадите результаты?— Послезавтра, если меня не будут то и дело отрывать на новых покойников.Попрощались. Монтальбано подозвал бригадира и своих, дал им указания насчет того, что им следует делать и когда грузить тело в «скорую помощь». Галло отвез его в комиссариат.— Потом поедешь обратно за остальными. И если опять понесешься, голову оторву.Пино и Capo подписали протокол, в котором детально было зафиксировано каждое их движение до и после обнаружения трупа. В протоколе недоставало двух важных фактов, потому что мусорщики упорно обходили их в разговоре со стражами закона. Во-первых, что они почти сразу опознали труп, и во-вторых, что побежали извещать о своем открытии адвоката Риццо. По дороге домой Пино, казалось, ушел в свои мысли, a Capo время от времени ощупывал карман, в котором лежала цепочка.В течение по крайней мере двадцати четырех следующих часов ничего не должно было случиться. Монтальбано после обеда пошел домой, бросился на кровать и на три часа провалился в сон. Потом поднялся и, так как море в сентябре было тихим, как озеро, долго купался. Вернувшись в свой домик, он приготовил себе тарелку спагетти с соусом из морских ежей и включил телевизор. Все местные выпуски новостей, естественно, были посвящены смерти инженера, ему возносились хвалы, время от времени на экране появлялся с похоронным видом какой-нибудь политик, чтобы напомнить о достоинствах покойного и о трудностях, которые его уход из жизни влек за собой, но ни один-единственный выпуск, даже оппозиционных новостей, не осмелился сообщить, где и как умер всеми оплакиваемый Лупарелло.Глава 3У Capo и Таны ночь прошла кошмарно. Не было сомнения, что Capo нашел клад, вроде как в сказках, нищие пастухи находят кубышки, полные золотых монет, или разные там цацки, кольца, все в брильянтах. Но здесь-то дело шибко походило на то, что случалось встарь: цепочка была современной работы и потерялась накануне, совершенно точно, на этом они сошлись оба, а потом, если прикинуть, на сколько она могла примерно потянуть, — стоила кучу денег: может ли быть, чтобы никто не объявился и не потребовал ее обратно? Сидели за столом в кухне, телик включен, окно распахнуто, все как обычно, а не то соседи, заметив малейшую перемену, примутся обсуждать ее и тогда уж начнут глядеть за ними во все глаза. Тана тут же воспротивилась намерению, обнаруженному мужем, пойти и продать цепочку в тот же день, как только откроется магазин братьев Сиракуза, ювелиров.— Для начала, — сказала она, — ты и я, мы люди честные. И потому не можем пойти и продать вещь, когда она не наша.— Ну и что ты предлагаешь? Чтоб я пошел к бригадиру, сказал ему, что нашел цепочку, отдал ему, а он вручил тому, кому она принадлежала, когда за ней явятся? Да через десять минут эта скотина Пекорилла пойдет и продаст ее сам.— Можем сделать по-другому. Мы держим цепочку дома и предупреждаем Пекориллу. Если кто за ней приходит, отдаем.— А нам с этого какой навар?— А проценты, вроде бы полагающиеся тем, кто находит такие вещи. Сколько, по-твоему, она стоит?— Мильонов двадцать, — ответил Capo и тут же заподозрил, что хватил лишку. — Тогда, к примеру, на нашу долю приходятся два мильона. И по-твоему, двух мильонов достаточно, чтобы заплатить за леченье Нене?Они проспорили до утра и прекратили лишь потому, что Capo пора было на работу. Но пришли пока к соглашению, которое до некоторой степени спасало их представление о себе как о честных людях: цепочку они оставляют, ни одной живой душе о ней ни слова не говорят, а через неделю, ежели никто не приходит о ней справляться, пойдут и ее заложат. Когда Capo, уже собравшись, зашел поцеловать сына, его ждала неожиданность: Нене спал глубоким сном, спокойно, как будто узнал, что отец нашел способ его вылечить.Пино тоже в эту ночь не спалось. Будучи художественной натурой, он любил театр и как актер играл во всех драматических кружках Вигаты и ее окрестностей, кружках все более малочисленных, но полных энтузиастов. Как только его скудные заработки позволяли, он мчался в Монтелузу, в единственный книжный магазин, и накупал там комедий и драм. Жил он с матерью, которая получала небольшую пенсию, забот о хлебе насущном в буквальном смысле слова у них не было. Мать заставила его три раза рассказать, как они нашли труп, приставая, чтоб он точнее описал каждую деталь, каждую подробность. Ей это было необходимо для того, чтоб назавтра растрезвонить о происшествии своим товаркам в церкви и на базаре, похвастаться своей ловкостью: вот ведь, мол, про что прознала, и сыном тоже, какой он молодец; умудрился попасть в такую историю. К полуночи она наконец ушла почивать, немного спустя Пино тоже забрался в кровать. Но что до сна, то уснуть не получалось. Было что-то такое, что заставляло его ворочаться с боку на бок под простыней. Будучи художественной натурой, он через два часа, проведенных в напрасных попытках сомкнуть глаза, убедил себя в том, что спать вовсе не обязательно, пусть это будет как бы новогодняя ночь. Он встал, умылся и сел к маленькому письменному столу, который стоял у него в спальне. Он повторил для себя ту же историю, что рассказывал матери, и все звучало гладко, жужжание в мозгу стало почти неслышным. Это походило на игру «холодно-горячо»: пока он повторял то, что говорил раньше, жужжание как бы подтверждало: «холодно, холодно». Выходит, бессонница проистекала из чего-то такого, чего матери он не рассказал. И в самом деле, он утаил от нее то же, о чем по договоренности с Capo смолчал у Монтальбано, а именно: что они тут же поняли, кто покойник, и что позвонили адвокату Риццо. Тут жужжание удесятерилось, словно крича «горячо, горячо». Тогда Пино схватил бумагу и записал диалог с адвокатом слово в слово. Перечитал его, сделал поправки, напрягая память, чтобы, как в театральной пьесе, отметить даже паузы. Когда все было готово, опять перечел его в окончательном виде. Было что-то в этом диалоге, что звучало ненатурально. Но времени на размышления не оставалось, пора было отправляться в «Сплендор».Чтение двух сицилийских газет, одна из которых печаталась в Палермо, а другая в Катании, было прервано heicob в десять утра телефонным звонком начальника полиции, который звонил Монтальбано в управление.— Я должен передать вам благодарность, — начал он свою речь.— Ах да? И от кого же?— От епископа и от нашего министра. Монсиньор Теруцци выражает свое удовлетворение по поводу христианского милосердия, он именно так и выразился, которое вы, так сказать, проявили, дабы воспрепятствовать журналистам и фотографам, лишенным совести и представлений о приличиях, изготовить и распространить непристойные изображения покойного.— Но я дал это распоряжение еще до того, как узнал, кому принадлежало тело! Я бы сделал для любого то же самое.— Я знаю об этом, мне передал все Якомуцци. Но зачем же мне доводить эту незначительную подробность до сведения прелата? Чтобы разуверить его в том, что вам свойственно христианское милосердие? Это милосердие, дорогой мой, приобретает тем большую цену, чем выше положение в обществе, которое занимает объект этого милосердия, вы меня понимаете? Представьте, епископ цитировал даже Пиранделло.— Не может быть!— Да, да. Он процитировал реплику из «Шести персонажей», где отец говорит, что нельзя допустить, чтобы человек запомнился людям не вполне достойным поступком, совершенным в минуту слабости, если он прожил жизнь порядочнейшего человека[17]. Ну вроде как: нельзя завещать потомкам образ инженера с приспущенными в такую минуту штанами.— А министр?— Он не цитировал Пиранделло, потому что не знает, что это за зверь, но общая мысль, запутанная и невнятная, была схожей. И поскольку он является членом той же партии, что и Лупарелло, он позволил себе добавить еще одно слово.— Какое?— Осмотрительность.— При чем тут осмотрительность?— Я этого не знаю, но слово передаю вам точно.— Есть новости о вскрытии?— Пока нет. Паскуано хотел держать его у себя в холодильнике до завтра, я же убедил его сделать вскрытие либо сегодня утром попозже, либо после обеда. Но я не думаю, что от него мы узнаем что-нибудь новое.— Я тоже не думаю, — закончил разговор комиссар.Вернувшись к газетам, Монтальбано узнал из них гораздо меньше, чем ему уже было известно о жизни, деятельности и только что приключившейся смерти инженера Лупарелло. Чтение помогло ему всего лишь освежить их в памяти. Продолжатель династии строителей Монтелузы (дед создал проект старого вокзала, отец — Дворца правосудия) юный Сильвио, блестяще защитив диплом в Политехническом в Милане, возвратился в родной город развивать и совершенствовать семейное дело. Ревностный католик, в политике он следовал идеям деда, который был пламенным приверженцем Стурцо[18] (по поводу идей отца, члена фашистских отрядов и участника похода на Рим[19], хранилось приличествующее эпохе молчание), и прошел подготовку в ФУЧИ — организации, объединявшей молодых студентов-католиков, — обеспечив себе на будущее прочные дружеские связи. С этих пор на любой манифестации, годовщине или митинге Сильвио Лупарелло появлялся вместе с влиятельными лицами, но всегда держась чуть-чуть позади, с полуулыбкой, которая должна была означать, что он находится там по собственному желанию, а не по партийной разнорядке. Побуждаемый несколько раз выдвинуть свою кандидатуру на выборах, политических ли, административных ли, он каждый раз уклонялся, мотивируя свой отказ причинами самого возвышенного свойства, каковые немедленно доводились до сведения общественности: он ссылался на те истинно католические добродетели, к которым принадлежали смирение и стремление служить, оставаясь в тени и храня молчание. И он служил, оставаясь в тени и храня молчание почти двадцать лет, пока в один прекрасный день, вооружившись тем, что он высмотрел в этой тени своими рысьими глазами, не обзавелся, в свою очередь, лакеями, главным из которых стал депутат Кузумано. Затем он одел в ливрею сенатора Портолано и депутата Трикоми (газеты, однако, именовали их «верными друзьями» и «преданными последователями»[20]). Вскорости вся партийная фракция в Монтелузе и провинции перешла в его руки, равно как и восемьдесят процентов всех подрядов, государственных и частных. Даже и самое землетрясение, вызванное отдельными миланскими судьями и внесшее замешательство в политические круги, пятьдесят лет находившиеся у власти, его не коснулось: более того, всегда державшийся на заднем плане, теперь он мог выйти из тени, выставить себя в подобающем свете, метать громы и молнии против соратников по партии[21]. В течение года или даже несколько ранее он сделался — в качестве провозвестника обновления и при единодушном одобрении членов — секретарем провинциальной фракции: к несчастью, между триумфальным избранием его на этот пост и смертью прошло всего три дня. И газета сокрушалась, что деятелю, обладавшему столь высокими и безупречными качествами, злой рок не отпустил достаточно времени, чтобы возвратить партии былое величие. В некрологах обе газеты согласно вспоминали о большой щедрости, душевном благородстве, о готовности протянуть руку в любой трудной ситуации друзьям и недругам без различия сторон. Озноб пробрал Монтальбано, когда он вспомнил об одном репортаже, который видел в прошлом году по местному телевидению. Инженер открывал небольшой детский дом в Бельфи, местечке, откуда был родом его дед, и в честь деда же названный: десятка два ребятишек, одинаково одетых, исполняли перед инженером благодарственную песенку, которую тот слушал с чувством. Слова этой песенки навсегда врезались в память комиссара: «Инженеру Лупарелло преданы мы беспредельно».Газеты не только обходили молчанием обстоятельства смерти инженера, они ни словом не обмолвились и о годами уже распространявшихся слухах касательно делишек гораздо менее приглядных, в коих инженер был замешан. Говорили о торгах по распределению подрядов с предрешенным исходом, о миллиардных взятках, о давлении, доходившем до шантажа. И всегда в этих случаях всплывало имя адвоката Риццо, бывшего у инженера сначала на посылках, позже превратившегося в доверенное лицо, а еще позже — в альтер эго Лупарелло. Но слухи — не более чем ветер. Поговаривали также, что Риццо был связующим звеном между инженером и мафией, и именно в этой связи комиссар имел в прошлом возможность тайком заглянуть в один рапорт для служебного пользования, где речь шла о вывозе валюты и отмывании денег. Подозрения, конечно, и ничего более, потому что этим подозрениям никак не удавалось конкретизироваться: все запросы о разрешении завести дело затерялись в недрах того самого Дворца правосудия, который отец инженера спроектировал и построил.В обед он позвонил в оперативный отряд Монтелузы и попросил к телефону инспектора Феррару. Это была дочь его одноклассника, женившегося еще совсем мальчишкой, девушка приятная и остроумная, которая, кто ее знает почему, иногда с ним заигрывала.— Анна? Ты мне нужна.— Быть того не может!— У тебя будет свободное время после обеда?— Я найду, комиссар. Всегда в твоем распоряжении, днем и ночью. Приказывай, или, если угодно, повелевай.— Тогда я подъеду к тебе домой часам к трем.— Я вне себя от радости.— Да, послушай, Анна: оденься так, чтоб походить на женщину.— Туфли на шпильке и на бедре разрез?— Я просто хотел сказать, чтоб ты сняла форму.Он посигналил два раза, и Анна показалась в дверях, точно вовремя, в блузке и юбке. Она не стала задавать вопросов, ограничилась тем, что поцеловала Монтальбано в щеку. Заговорила только тогда, когда машина повернула на первую из трех тропинок, ведущих от шоссе к выпасу.— Если собираешься заняться со мной любовью, вези меня к себе домой, а то мне здесь не очень нравится.На выпас стояли всего два-три автомобиля, но их пассажиры явно не принадлежали к числу ночных посетителей Джедже Гулотты. Это были студенты и студентки, обывательские парочки, у которых не нашлось другого места. Монтальбано доехал до самого конца тропинки и затормозил, когда передние колеса уже забуксовали в песке. Большие кусты, рядом с которыми был найден БМВ инженера, остались слева. Тропинка проходила в стороне от них.— Это место, где его обнаружили? — спросила Анна.— Да.— Что ты ищешь?— Сам не знаю. Давай выйдем.Они направились к полосе прибоя, Монтальбано взял девушку за талию и прижал к себе, а она с улыбкой склонила голову на его плечо. Она понимала теперь, почему ее пригласил комиссар, это все было инсценировкой: вдвоем они казались обыкновенными влюбленными или любовниками, которые нашли на выпасе возможность уединиться. Похожие на все другие пары, они не возбуждали любопытства.«Какой мерзавец! — подумала она. — Ему и дела нет до того, что я к нему испытываю».Внезапно Монтальбано остановился, повернувшись спиной к морю. Заросли находились прямо напротив, по прямой до них было метров сто. Сомневаться не приходилось: БМВ попал туда не с тропинки, а со стороны пляжа и, приблизившись к кустам, остановился, развернувшись капотом к старому заводу, то есть в положении прямо противоположном тому, которое поневоле занимала любая машина, приехавшая с шоссе, так как места для маневра не было. Возвращаться на шоссе приходилось задним ходом по тем же тропинкам. Монтальбано прошел еще немного, нагнув голову и все обнимая Анну: следов от шин не осталось, все смыло море.— А теперь что будем делать?— Сначала позвоню Фацио, а потом отвезу тебя домой.— Комиссар, можно сказать тебе одну вещь со всей откровенностью?— Конечно.— Ты просто сволочь.Глава 4— Комиссар? Это Паскуано. Скажите мне на милость, куда вы, к черту, запропастились? Ищу вас уже три часа подряд, в комиссариате ничего не знают.— На меня сердитесь, доктор?— На вас? На весь белый свет!— И что он вам сделал?— Меня заставили обслужить Лупарелло вне очереди, точно так же, как бывало и при его жизни. Что, даже после смерти этот человек все равно лучше других? Может, и на кладбище у него будет особое место?— Вы мне что-то собирались сказать?— Я предваряю то, что направлю вам в письменном виде. Абсолютно ничего, инженер, упокой Господи его душу, умер естественной смертью.— То есть?— У него, выражаясь ненаучно, разорвалось сердце, буквально. В остальном он был совершенно здоров, представляете? Барахлил только мотор, именно он-то и подвел, хотя его и пытались очень профессионально починить.— На теле были какие-нибудь следы?— Чего?— Ну, я не знаю, кровоподтеки, следы инъекций.— Я же вам сказал: ни-че-го. Я ведь, знаете, не вчера родился. Больше того, я попросил и получил разрешение, чтобы при вскрытии присутствовал мой коллега Капуано, его лечащий врач.— Соломки подстелили, а, доктор?— Что вы сказали?!— Извините, ляпнул сдуру. Какие-нибудь другие болезни?— Опять двадцать пять. Никаких болезней, давление немного повышено. От него принимал мочегонное, одну таблетку в четверг и другую в воскресенье по утрам.— Значит, в воскресенье, когда он умер, он ее принял?— И что из этого? Что это должно означать? Что ему отравили таблетку мочегонного? Вы еще живете во времена Борджа? Или вы принялись читать плохие детективы? Если бы его отравили, я бы, наверное, это заметил, нет?— Он ужинал?— Не ужинал.— Можете сказать мне, в каком часу он умер?— Вы меня все с ума сведете этим вопросом. Насмотритесь американских фильмов, где как только полицейский спросит, когда совершено преступление, патологоанатом отвечает, что убийца завершил дело тридцать шесть дней тому назад в восемнадцать тридцать два плюс-минус секунда. Вы же сами видели, что труп еще не окоченел, да? Вы же почувствовали, какое пекло было в этой машине, да?— И что?— А то, что инженер отошел между семнадцатью и двадцатью двумя накануне того дня, когда его обнаружили.— И больше ничего?— И больше ничего. Ах да, забыл: инженер, конечно, помер, это да, но дело свое довел до конца. На чреслах были следы спермы.— Господин начальник полиции? Говорит Монтальбано. Хочу сказать вам, что мне только что звонил доктор Паскуано. Он сделал вскрытие.— Монтальбано, не утруждайтесь. Я уже все знаю, около двух мне позвонил Якомуцци, присутствовавший на вскрытии, и мне все доложил. Слава богу!— Простите, я не понял.— Я говорю: слава богу, что кто-то в нашей замечательной провинции решает умереть естественной смертью, подавая таким образом хороший пример. Вы не находите? Еще две-три смерти, подобные инженеровой, и мы сравняемся с остальной Италией. Вы говорили с Ло Бьянко?— Еще нет.— Позвоните ему прямо сейчас. Скажите ему, что с нашей стороны больше нет возражений. Могут устраивать похороны, когда им угодно, если судья даст добро. Но он-то только этого и ждет. Послушайте, Монтальбано, сегодня утром я забыл вам сказать, моя жена изобрела какой-то сногсшибательный рецепт приготовления осьминожков. Вы ничего не имеете против вечера этой пятницы?— Монтальбано? Это Ло Бьянко. Хочу вас проинформировать. Сегодня сразу после обеда мне звонил доктор Якомуцци.«Вот загубленное призвание! — подумал Монтальбано. — В другие времена быть бы Якомуцци отменным глашатаем — ходил бы себе с площади на площадь, стучал в барабан».— Он сообщил мне, что вскрытие не показало никаких отклонений от нормы, — продолжал судья. — И я в этой связи дал разрешение на захоронение. Вы не имеете ничего против?— Ничего.— Могу я таким образом считать дело закрытым?— Вы не могли бы дать мне еще два дня?Он услышал, в буквальном смысле слова услышал, как в голове собеседника включился сигнал тревоги.— Почему, Монтальбано, что такое?— Ничего, судья, абсолютно ничего.— Тогда в чем же дело, боже правый? Я признаюсь вам, комиссар, потому что это не тайна, что и я, и прокурор, и префект, и начальник полиции — все мы получили настоятельные просьбы сделать так, чтобы эта история завершилась как можно скорее. В рамках закона, разумеется. Вполне естественная просьба со стороны тех — родных и товарищей по партии, — кто хочет побыстрей забыть и замолчать эту прискорбную историю. И справедливая, по моему разумению.— Понимаю, судья. Но мне нужно не больше двух дней.— Но почему? Назовите мне хотя бы одну причину!Он нашелся, нашел лазейку. Разумеется, нельзя же было сказать, что его просьба ни на чем не основывалась, или, лучше, основывалась на ощущении, непонятно как и откуда взявшемся, будто кто-то держит его за дурака и пока он таковым и является.— Если вы настаиваете, пожалуйста: я это делаю для общественности. Не хочу, чтобы кто-нибудь пустил слух, будто мы поторопились закрыть дело только потому, что не собирались докапываться до сути. Знаете, ничего не стоит убедить в этом людей.— Если это действительно так, я согласен. Я даю вам эти сорок восемь часов. Но ни минутой больше. Постарайтесь понять ситуацию.— Джедже? Как поживаешь, дорогой? Извини, что разбудил тебя в полседьмого вечера.— Иди ты на хер!— Джедже, разве так разговаривают с представителями закона? Тебе ведь перед лицом закона только и остается, что обмарать со страху портки. Кстати, спрошу, пока не забыл: правду говорят, что тебе случалось ходить на полметра?— Каких еще полметра?— Да тех самых, на букву «х».— Не будь сволочью. Чего тебе?— Поговорить надо.— Когда?— Сегодня вечером попозже. Скажи мне ты когда.— Давай в двенадцать.— Где?— Как обычно, на Пунтасекка.— Джедже, целую тебя в губки, дорогой.— Доктор Монтальбано? Говорит префект Скуатрито. Судья Ло Бьянко только что сообщил мне, что вы попросили еще двадцать четыре часа или сорок восемь часов, точно не помню, чтобы закрыть дело покойного инженера. Доктор Якомуцци, который всегда любезно считал своим долгом информировать меня о развитии событий, сообщил: вскрытие однозначно установило, что Лупарелло скончался от естественных причин. Я не собираюсь оказывать на вас какое-либо давление, то есть как-то на вас влиять, да для того нет и никаких оснований, но я хочу спросить вас: почему?— Мой запрос, господин префект, как я уже сказал доктору Ло Бьянко и подтверждаю в разговоре с вами, продиктован стремлением блюсти прозрачность правосудия и имеет целью задушить в зародыше любое недоброжелательное заключение по поводу якобы существовавшего у полиции намерения не раскрывать подоплеки случившегося и сдать дело в архив без должной проверки фактов. Вот и все.Префект заявил, что он удовлетворен ответом, тем более что Монтальбано точно выбрал два глагола (раскрывать и подтверждать) и одно существительное (прозрачность), которые испокон веков входили в лексикон префекта.— Это Анна, извини, если помешала.— Что у тебя с голосом? Ты простудилась?— Нет, я на службе, в оперативном отделении, и не хочу, чтобы меня слышали.— Ну, что ты мне хочешь сказать?— Якомуцци позвонил моему начальнику, сообщил, что ты еще не хочешь кончать с Лупарелло. Мой начальник ответил, что ты, по твоему обыкновению, ведешь себя как последняя сволочь, — мнение, которое я разделяю и которое уже имела случай высказать тебе несколько часов назад.— Ты за этим звонила? Спасибо за подтверждение.— Комиссар, мне нужно шепнуть тебе еще одну вещь, которую я узнала, как только мы с тобой расстались и я вернулась сюда.— Анна, я совершенно затрахан, дел по горло. Завтра.— Я бы на твоем месте не стала терять времени. Тебя это может заинтересовать.— Имей в виду, что я сегодня до часу или полвторого ночи занят. Если можешь заскочить сейчас, давай.— Сейчас нет. Подъеду к тебе домой в два.— Ночи?— Ага, и если тебя не будет, подожду.— Алло, Сальво? Это я, Ливия. Мне неудобно, что я звоню тебе на работу, но…— Ты можешь звонить мне когда и куда угодно. Что случилось?— Ничего особенного. Я только что прочла в газете о смерти одного политика из твоих краев. Крохотная заметка, говорится, что комиссар Сальво Монтальбано ведет тщательное расследование причин смерти.— И что из этого?— Эта смерть прибавляет тебе хлопот?— Не так чтоб очень.— Значит, все остается по-прежнему? В субботу ты ко мне приезжаешь? Или опять преподнесешь какой-нибудь неприятный сюрприз?— Какой?— Ну, например, оповестишь меня поздним телефонным звонком, что в ходе расследования возникли неожиданные осложнения и, значит, мне придется подождать — сколько? — час, два, а может быть, и недельку. Ты уже так делал, и не один раз.— Успокойся, на этот раз у меня получится.— Доктор Монтальбано? Это отец Арканджело Бальдовино, секретарь его преосвященства епископа.— Очень приятно. Что я могу для вас сделать, падре?— Его преосвященство узнал и, должен сознаться, был несколько удивлен, что вы считаете целесообразным продолжить следствие по поводу прискорбного и злополучного ухода из жизни инженера Лупарелло. Эти сведения соответствуют истине?— Соответствуют, — подтвердил Монтальбано и в третий раз принялся объяснять причины своего поступка. Отец Бальдовино, казалось, проникся пониманием, но умолял комиссара закрыть дело как можно скорее, «дабы предотвратить праздные толки и не причинять семье, уже и без того сокрушенной горем, новых мучений».— Комиссар Монтальбано? Говорит инженер Лупарелло.«Ядрен батон, так ты разве не умер?» У Монтальбано уже было сорвалась эта шутка дурного тона, однако он успел вовремя остановиться.— Я сын покойного, — продолжал тот — голос человека интеллигентного, очень воспитанного, никаких признаков местного выговора. — Меня зовут Стефано. Я хотел бы обратиться к вам с просьбой, которая, возможно, покажется вам необычной. Я звоню по поручению мамы.— Если я могу быть чем-нибудь полезен, пожалуйста.— Мама желала бы с вами встретиться.— Что же необычного в вашей просьбе, инженер? Я сам намеревался на днях просить синьору принять меня.— Дело в том, комиссар, что мама хотела бы встретиться с вами если не сегодня, то завтра.— Бог мой, инженер, в ближайшие дни у меня не будет ни одной свободной минуты, поверьте. И у вас тоже, полагаю.— Десять минут найдутся, не беспокойтесь. Вам будет удобно завтра ровно в пять?— Монтальбано, знаю, что заставил тебя ждать, но я был…— …в сортире, это твое царство.— Кончай, чего тебе надо?— Хотел сообщить тебе о серьезном происшествии. Мне только что звонил Папа из Ватикана и страшно тебя ругал.— Ты что несешь?— Да-да, он вне себя, потому что остался единственным человеком в мире, которому ты не доложил о результатах вскрытия Лупарелло. Он чувствует себя обойденным и намеревается, как я понял, отлучить тебя от Церкви. Тебе конец.— Монтальбано, ты совершенно спятил.— Ответишь мне на один вопрос?— Конечно.— Ты лижешь всем зад по природной склонности или из карьеризма?Искренность ответа обезоружила Монтальбано.— Думаю, по природной склонности.— Слушай, вы закончили экспертизу одежды, которая была на инженере? Нашли что-нибудь?— Нашли то, что в каком-то смысле можно было предвидеть. Следы спермы на трусах и на брюках.— А в машине?— Машину мы еще осматриваем.— Спасибо. Катись назад в задницу.— Комиссар? Звоню из телефонной будки у шоссе рядом со старым заводом. Я сделал то, о чем вы меня просили.— Ну и как, Фацио?— Вы были совершенно правы. БМВ Лупарелло приехал из Монтелузы, а не из Вигаты.— Точно?— Со стороны Вигаты пляж завален бетонными блоками, не проедешь, ему пришлось бы лететь.— Ты выяснил, каким путем он ехал?— Да, совершенно невероятным.— Объясни-ка.— Между Монтелузой и Вигатой есть десяток дорог и дорожек, на которые можно в определенном месте свернуть, чтобы незамеченным добраться до выпаса, а машина инженера шла по дну пересохшего Каннето.— Каннето? Да там и проехать-то невозможно!— Но у меня же получилось, значит, и у кого-то другого тоже могло выйти. Там совсем сухо. Только у моей машины кардан полетел. А поскольку вы не хотели, чтоб я брал служебную машину, теперь мне нужно будет…— Я тебе заплачу за ремонт. Что-нибудь еще?— Да. Там, где БМВ выехал на берег речки, на песке остались следы протекторов. Если мы сейчас известим доктора Якомуцци, сможем получить отпечаток.— Да пошел он к чертям собачьим, этот Якомуцци.— Как прикажете. Вам еще что-нибудь нужно?— Нет, Фацио. Возвращайся.Глава 5Маленький пляж на Пунтасекка — песчаная полоска, которую море намыло у подножия каменного холма — в этот час был пуст. Когда появился комиссар, Джедже уже был там и в ожидании его курил сигарету, опершись на машину.— Вылезай, Сальву, — сказал он Монтальбано, — глотнем малость свежего воздуха.Какое-то время они стояли молча и курили. Потом Джедже, потушив сигарету, начал:— Сальву, я ведь знаю, что ты у меня хочешь спросить. И я хорошо подготовился, можешь даже спрашивать вразброску.Они улыбнулись этому общему воспоминанию. Они знали друг друга еще с подготовительного класса в маленькой частной школе, предшествовавшей школе настоящей, и учительницей у них была синьорина Марианна, сестра Джедже, на пятнадцать лет старше него. Сальво и Джедже были учениками нерадивыми, уроки готовили, особо не вдумываясь, и так же, как попугаи, отвечали. Бывали дни, однако, когда учительница Марианна не довольствовалась их пономарским бубнением и тогда принималась спрашивать вразброску, то есть не по порядку, в котором они выучили: вот тут-то и начинались муки, потому что требовалось понимание, логика.— Как поживает сестричка? — спросил комиссар.— Отвез ее в Барселону, там есть одна глазная клиника специализированная. Говорят, делают чудеса. Мне у них сказали, что хотя бы правым глазом она немного будет видеть.— Когда с ней встретишься, передавай ей от меня пожелание поправиться.— Будь уверен. Я тебе сейчас говорил, что подготовился. Давай налетай с вопросами.— У тебя сколько народу работает на выпасе?— Только шлюх и гомиков будет двадцать восемь. Плюс Филиппо ди Козмо и Мануэле Ло Пипаро, они у меня там следят, чтобы не случалось разных заморочек, ты ж понимаешь, достаточно какой-нибудь ерунды, и я накроюсь медным тазом.— Поэтому смотришь во все глаза.— Ясное дело. Ты ж себе представляешь, какой ущерб для меня может выйти, если там вдруг, ну, я не знаю, драка какая-нибудь начнется, или ножом кого пырнут, или кто ноги протянет из-за передозировки.— А у тебя там всегда только травка?— Всегда. Травка и максимум — кока. Спроси, спроси у мусорщиков, видели они когда-нибудь с утра шприцы, хоть один-единственный?— Верю.— И потом, Джамбалво, шеф полиции нравов, в затылок дышит. Говорит, что меня терпит, только пока я не создаю проблем, а если начну ему мытарить душу серьезными вещами, тут же приструнит.— Я старину Джамбалво понимаю: он беспокоится, как бы не пришлось прикрыть твою лавочку на выпасе. А то придется распроститься с денежками, которые ты ему отстегиваешь. Ты с ним как рассчитываешься: фиксированную сумму каждый месяц, процент с выручки? Сколько ему даешь?Джедже улыбнулся:— Попроси перевести тебя к ним и узнаешь. Я бы порадовался, подкормил бы тебя немножко. А то жаль смотреть на такого бедолагу: живет на одну зарплату, ходит с заплатами на заднице.— Спасибо за комплимент. Теперь расскажи мне о той ночи.— Короче, было где-то так десять — полодиннадцатого, Милли работала и увидела фары машины, которая на скорости неслась вдоль моря со стороны Монтелузы. Милли перепугалась.— Кто эта Милли?— Звать — Джузеппина Ла Вольпе, родилась в Мистрате, тридцать лет. И девица она башковитая.Джедже вытащил из кармана сложенную бумажку, протянул Монтальбано:— Я тут записал настоящие имена и фамилии. И адреса тоже, вдруг захочешь поговорить с ними лично.— Почему, говоришь, Милли перепугалась?— Потому что машина подъехать с той стороны не могла, разве что спуститься по Каннето, а там не только машину испортить можно, но и шею сломать. Поначалу она решила, что это светлая мысль Джамбалво: облава без предупреждения. Потом раскинула мозгами: не могли это быть легавые, — кто устраивает облаву на одной машине? Тут уж она чуть не обделалась со страху, потому как ей примерещилось, что это могут быть ребята из Монтероссо: они со мной развязали войну, чтоб отнять у меня выпас, и могла запросто случиться перестрелка. Тогда она уже не спускала глаз с машины, чтоб вовремя смыться, если что, но клиент ейный начал возбухать. Однако Милли успела заметить, что машина развернулась и, приткнувшись к ближним кустам, остановилась.— Ничего нового ты мне не сообщаешь, Джедже.— Мужик, который трахал Милли, ее выпустил и задним ходом по тропинке поехал к шоссе. Милли стала прохаживаться туда-сюда, ожидая нового клиента. На то место, где она раньше была с мужиком, подъехала Кармен со своим кавалером, — приезжает к ней каждую субботу-воскресенье, всегда в то же время и сидит часами. Настоящее имя Кармен тоже на бумажке, что я тебе дал.— И адрес?— Ага. До того, как клиент выключил фары, Кармен успела заметить, что парочка в БМВ уже при деле.— Она тебе сказала, что именно видела?— Ага. У нее было всего несколько секунд, но она видела. Наверно, зрелище ее сразило: машины таких марок на поскотине не попадаются. Короче, женщина, которая сидела за рулем, — да, из головы вылетело, Милли мне говорила, что вела машину женщина, — она развернулась, влезла на колени к мужику, он был на переднем сиденье, сначала поорудовала малость внизу руками, их видно не было, а потом стала елозить вверх-вниз. Или ты уже забыл, как это делается?— Не думаю. Но давай проверим. Когда кончишь рассказывать, снимешь штаны, упрешься белыми ручками в капот и встанешь раком. Если я чего забыл, ты мне напомнишь, идет? Ну, ладно, давай дальше, некогда мне с тобой тут время терять.— Когда они закончили, женщина открыла дверцу и вылезла, одернула юбку, дверцу захлопнула. Мужик, вместо того, чтоб завестись и уехать, остался себе на месте и голову откинул назад. Женщина проходила мимо машины Кармен, и прям в этот момент ее осветили фары. Красивая, волос светлый, прикид что надо. В левой руке держала сумку вроде мешка. И двигалась к старому заводу.— Еще что-нибудь?— Да. Мануэле, он объезжал выпас и смотрел, все ли в порядке, видел, как она шагала с выпаса к шоссе. А поскольку ему показалось, что она не здешнего поля ягода, он повернул за ней, но какая-то машина ее подобрала.— Постой минутку, Джедже. Мануэле видел, как она стояла у шоссе и голосовала, чтоб кто-нибудь ее подвез?— Сальву, ну ты даешь. Прям прирожденный легавый.— Почему?— Потому что именно это заставило Мануэле призадуматься. То есть он не видал, чтоб она голосовала, а машина все равно остановилась. И это еще не все. Мануэле показалось, что в машине, которая ехала быстро, уже была даже дверка открыта, когда она притормозила, чтоб ту посадить. Мануэле даже не успел записать номер, не сообразил.— Ну да. А о мужике в БМВ, о Лупарелло, можешь мне что-нибудь сказать?— Мало что. Был в очках и в пиджаке, который так и не снял, несмотря на все дела и на жарищу. Однако тут есть один пункт, где Милли и Кармен расходятся. Милли говорит, что когда машина приехала, у мужика был то ли галстук, то ли черный платок на шее, а Кармен божится, что когда она его видела, никакого галстука не было, а была расстегнутая рубашка. По мне, так это ерунда: было не было, ведь инженер мог снять галстук, когда трахался. Верно, он ему мешал.— Галстук — да, а пиджак — нет? Это не ерунда, Джедже, раз в машине не нашли никакого галстука и никакого платка.— Это ничего не значит, мог выпасть на землю, когда женщина выходила.— Люди Якомуцци прочесали все и ничего не нашли.Постояли молча раздумывая.— Может, есть объяснение для того, что видела Милли, — вдруг сказал Джедже. — Не галстук это был и не платок, а ремень безопасности, ясное дело, спускались по Каннето, там полно камней, — и инженер его отстегнул, когда женщина ему прыгнула на колени, — ремень ему уж точно бы мешал.— Возможно.— Сальву, я тебе все выложил, что мне удалось выяснить по этому вопросу. И говорю я тебе это в моих собственных интересах. Потому что мне совсем не улыбается, чтобы такие шишки, как Лупарелло, приезжали сюда отдавать концы. Теперь все зациклились на выпасе, и ты чем раньше закроешь дело, тем лучше. Через пару дней народ обо всем забудет, и мы опять начнем работать со спокойной душой. Я могу идти? В это время у нас там самый пик.— Погоди. А сам ты что об этом думаешь?— Я? Ты ж у нас легавый. Во всяком случае, чтоб тебе сделать приятное, я тебе скажу, что это дело мне не нравится, что-то тут нечисто. Положим, женщина — шлюха высокого класса, иностранка. Что, ты мне будешь рассказывать, что Лупарелло некуда ее повезти?— Джедже, ты знаешь, что такое извращение?— Ты у меня об этом спрашиваешь? Я тебе такое могу порассказать, что тебя вывернет не отходя от кассы, прям мне на ботинки. Я знаю, что ты имеешь в виду: мол, эти двое заехали на выпас, потому что это место подействовало на них возбуждающе. Иногда такое случается. Знаешь, что как-то раз ночью явился один судья со всей охраной?— Не может быть! И кто это был?— Судья Козентино, фамилию я тебе могу назвать. Вечером, накануне того дня, когда его с позором отправили в отставку, он прибыл на выпас с машиной сопровождения, снял трансвестита и его отымел.— А охрана?— Гуляла по берегу моря. Однако возвращаясь к делу: Козентино знал, что его песенка спета, и оттянулся в полный рост. Но инженеру какой был в этом интерес? Не такой он человек. Женский пол он любил, это все знают, но с оглядкой, чтоб не засветиться. И потом, хотел бы я увидеть ту проститутку, с которой ему так захотелось срочно перепихнуться, что он даже наплевал на свою карьеру. Не-ет, что-то мне не верится, Сальву.— Продолжай.— Если же предположить, что женщина не была шлюхой, все еще невероятней. Они вообще ни за что не показались бы на выпасе. И потом, машину вела она, это доказано. Шлюхе никто не доверит машину, которая стоит кучу денег, тем более такой зверь-бабе. Сначала она без проблем спускается по Каннето, потом, когда инженер у нее загибается между ног, встает спокойно, вылезает, приводит себя в порядок, закрывает дверцу и вперед. Для тебя это нормально?— Для меня это ненормально.Джедже рассмеялся и щелкнул зажигалкой.— Что тебя разбирает?— А ну-ка подойди поближе, мудила. Ближе.Комиссар подчинился, и Джедже посветил ему в глаза. Потом потушил зажигалку.— Я все понял. Мысли, что пришли в голову тебе, представителю закона, совпадают с теми, что посетили меня, представителя преступного мира. И ты хотел только проверить, так ли это, да, Сальву?— Да, угадал.— Я никогда в тебе не ошибался. Будь здоров, пока.— Спасибо, — сказал Монтальбано.Комиссар тронулся первым, но вскорости друг с ним поравнялся и сделал знак притормозить.— Чего тебе?— Не знаю, что у меня с головой, раньше хотел тебе сказать. А знаешь, что ты очень хорошо смотрелся сегодня после обеда у нас на выпасе за ручку с инспекторшей Феррара?И Джедже нажал на газ, чтобы оказаться от комиссара на безопасном расстоянии, а потом поднял руку в знак приветствия.Вернувшись домой, Монтальбано записал кое-какие подробности, сообщенные Джедже, но скоро на него навалился сон. Он посмотрел на часы, увидел, что было начало второго, и отправился спать. Его разбудили настойчивые звонки в дверь, он поискал глазами будильник, было четверть третьего. Комиссар с трудом поднялся — он всегда медленно просыпался.— Кого это черт несет в такое время?Как был в трусах; пошел открывать.— Привет, — сказала Анна.Он о ней совершенно забыл, девушка говорила ему, что зайдет примерно в этот час. Анна внимательно его оглядела.— Вижу, что ты одет сообразно случаю, — заметила она и вошла.— Говори, что собиралась, а потом марш домой, а то я еле живой.Монтальбано действительно было неприятно это вторжение, он пошел в спальню, натянул брюки и рубашку, вернулся в гостиную. Анны там не оказалось, она открыла в кухне холодильник и уже впилась в бутерброд с ветчиной.— Умираю с голоду.— Ешь и говори.Монтальбано поставил на газ кофеварку.— Ты будешь кофе? В такой час? И потом сможешь уснуть?— Анна, я тебя прошу. — У него не получалось быть вежливым.— Ладно. Сегодня после обеда, когда мы расстались, я услышала от одного коллеги, который, в свою очередь, получил эту информацию через осведомителя, что со вчерашнего дня, с утра вторника, один тип обошел всех ювелиров, скупщиков краденого и ломбарды, подпольные и нет, и предупредил: если вдруг кто-нибудь придет оценить или заложить некое украшение, пусть сообщат ему. Речь идет о колье — цепочка из цельного золота, подвеска в форме сердца, усыпанная бриллиантами. Такую штуковину можно купить в универмаге за десять тысяч лир, только что эта настоящая.— И как ему должны это сообщить, по телефону?— Кончай шутить. Каждому он велел подать особый знак, не знаю, вывесить там из окна зеленую тряпку или прилепить к входной двери кусок газеты, или что-нибудь в том же духе. Так хитрец видит все, а его никто не видит.— Хорошо, но мне-то…— Дай мне договорить. По тому, как он разговаривал и как держался, люди, к которым он приходил, поняли: лучше делать так, как он говорит. Потом мы узнали, что в это же самое время и другие делали такие же обходы по всей провинции, включая Вигату. Значит, потерявший цепочку хочет получить ее обратно.— Я в этом ничего плохого не вижу. Но почему, по твоему разумению, это меня должно заинтересовать?— Потому что скупщику в Монтелузе этот тип сказал, что цепочку, может быть, потеряли на выпасе в ночь с воскресенья на понедельник. Теперь это тебя заинтересовало?— До определенной степени.— Знаю, это может быть простым совпадением и не иметь никакого отношения к смерти Лупарелло.— Во всяком случае, спасибо тебе. Теперь возвращайся домой, а то поздно.Кофе был готов, Монтальбано налил себе, и Анна, конечно, не упустила случая.— А мне?С ангельским терпением комиссар наполнил другую чашку и поставил перед ней. Анна ему нравилась, но как она не могла взять в толк, что он увлечен другой?— Нет, — вдруг сказала Анна, отрываясь от кофе.— Что — нет?— Не хочу возвращаться домой. Тебе было бы совсем неприятно, если бы я осталась сегодня ночью здесь с тобой?— Да, мне было бы неприятно.— Но почему?— Мы слишком большие друзья с твоим отцом. Мне кажется, это было бы нечестно по отношению к нему.— Какая чушь!— Может быть, чушь, но это так. И потом, ты забываешь, что я влюблен, и очень серьезно, в другую женщину.— Которой здесь нет.— Нет, но это дела не меняет. Не глупи и не говори глупостей. Тебе не повезло, Анна, ты имеешь дело с честным человеком. Ничего не поделаешь. Извини.Сон не шел. Анна оказалась права, когда предупреждала, что после кофе заснуть ему не удастся. Но был и еще один раздражающий фактор: если цепочка была потеряна на выпасе, Джедже совершенно точно об этом оповестили. Но Джедже об этом умолчал, и, конечно, не потому, что речь шла о факте малозначительном.Глава 6К пяти тридцати утра, после бесконечных вставаний и укладываний в постель, Монтальбано придумал наконец, как натянуть Джедже нос и заставить таким образом расплатиться за молчание относительно потерянной цепочки и за шуточку, отпущенную по поводу его визита на выпас. Он долго стоял под душем, выпил одну за другой три чашки кофе, потом сел в машину. Добравшись до Рабато, самого старого квартала Монтелузы, разрушенного тридцать лет назад оползнем — теперь в его развалинах, подправленных, насколько это было можно, и в готовых обвалиться хибарках обитали тунисцы и марокканцы, прибывшие на остров нелегально, — он пошел пешком по узким и извилистым улочкам к площади Санта-Кроче: церковь среди руин осталась цела. Вытащил из кармана бумажку, которую ему дал Джедже: Кармен, в миру Фатьма бен Галуд, туниска, жила в доме 48. Это была настоящая дыра — одна комнатушка, вход в которую вел прямо с улицы, с оконцем, прорубленным в дощатой двери, чтобы проходил воздух. Он постучал, но никто не ответил. Постучал сильнее, и на этот раз сонный голос спросил:— Кто?— Полиция, — выдал Монтальбано. Он решил действовать наверняка и захватить ее врасплох, пока она еще не успела прийти в себя спросонья. К тому же Фатьма, работая на выпасе, наверняка спала еще меньше него. Дверь открылась, женщина на пороге была закутана в большое купальное полотенце, которое придерживала рукой у груди.— Что надо?— Поговорить.Она посторонилась. В комнатушке стояла двуспальная кровать, маленький стол и два стула, газовая плитка. Пластиковая занавеска отделяла раковину и унитаз от остальной комнаты. Все содержалось в порядке и было начищено до блеска. Но запах ее тела и дешевеньких духов вытеснил весь воздух.— Покажи мне вид на жительство.Как будто от страха она уронила полотенце, прикрывая руками лицо. Длинные ноги, тонкая талия, плоский живот, грудь высокая и упругая, — красивая женщина, вроде тех, которых показывают по телевизору в рекламных роликах. Мгновение спустя, по тому, как неподвижно застыла в ожидании Фатьма, он сообразил, что это вовсе не страх, а попытка уладить отношения тем самым способом, который больше всего в ходу между женщинами и мужчинами.— Оденься.Из одного угла комнатушки в другой была протянута проволока, Фатьма направилась туда: широкие плечи, великолепная спина, ягодицы маленькие и круглые.«С такой фигурой, — подумал Монтальбано, — пришлось же ей повидать видов».Он представил себе опасливую очередь у закрытых дверей кабинетов в соответствующих учреждениях, за которыми Фатьма зарабатывала «терпимость со стороны властей», терпимость именно в духе дома терпимости. Фатьма, надев марлевое платьице на голое тело, осталась на ногах перед Монтальбано.— Так что же, где эти документы?Женщина покачала головой в знак отрицания. И стала беззвучно плакать.— Не пугайся, — сказал комиссар.— Я не пугаться. Я очень не везет.— Почему это?— Потому, если ты приходить мало дней позже, меня уже тут не быть.— И куда ты собиралась?— Один синьор из Фелы, я ему нравиться, в воскресенье сказал хотеть со мной жениться. Я ему верить.— Это тот, который к тебе приезжает каждую субботу-воскресенье?Фатьма вытаращила глаза:— Ты откуда знать?И опять принялась плакать.— Но теперь все.— Скажи мне одну вещь. Джедже тебя отпускает с этим синьором из Фелы?— Синьор говорил синьор Джедже, синьор платить.— Слушай, Фатьма, будем считать, что меня здесь не было. Хочу задать тебе только один вопрос, и если ты мне скажешь правду, я поворачиваюсь и ухожу, и ты можешь опять ложиться спать.— Что хочешь знать?— У тебя спрашивали на выпасе, не находила ли ты чего-нибудь?Глаза у нее заблестели.— О да! Приходить синьор Филиппо, он человек синьора Джедже, сказать всем, кто найти золотую цепочку, сердце с брильянтами, дать сразу ему. Если не найти, искать.— И тебе известно, нашли ее?— Нет. Эту ночь все опять искать.— Спасибо, — сказал Монтальбано, идя к двери. На пороге он остановился и повернулся посмотреть на Фатьму. — Ни пуха.И таким образом Джедже был оставлен в дураках: то, что он старательно скрывал, Монтальбано ухитрился все равно узнать. И из только что сказанного Фатьмой он сделал логические выводы.Он явился в комиссариат ни свет ни заря, так что охранник посмотрел на него с тревогой:— Случилось что?— Ничего, — успокоил он охранника. — Просто я сегодня рано проснулся.Он уже успел купить две островные газеты и принялся за них. Первая объявляла о торжественных похоронах Лупарелло, назначенных на следующий день, и не скупилась на подробности. Траурная церемония должна была состояться в кафедральном соборе, богослужение совершал епископ собственной персоной. Предполагалось принять исключительные меры безопасности, учитывая вполне предсказуемый наплыв важных лиц, которые явятся выразить соболезнования и отдать последний долг покойному. Для краткости упоминались только два министра, четыре помощника министра, в общей сложности восемнадцать депутатов парламента и сенаторов и уйма депутатов областного масштаба. И следовательно, были задействованы полицейские, карабинеры, налоговая полиция, полиция муниципальная, не считая уже личной охраны и охраны другого рода, личной в еще большей степени, о которой газета умалчивала, рекрутированной из числа людей, которые, безусловно, имели отношение к охране общественного порядка, но располагались по другую сторону баррикады. Вторая газета повторяла в общем то же, добавляя, что гроб с телом покойного выставлен в вестибюле особняка Лупарелло и что в нескончаемой веренице скорбящих каждый ждал своей очереди, дабы выразить свою благодарность за то, что покойник, естественно еще не будучи таковым, совершил, неустанно трудясь на общее благо.Тем временем появился бригадир Фацио, и с ним Монтальбано долго говорил о некоторых следственных делах, которые были в производстве. Из Монтелузы звонков не поступало. Настал полдень, и комиссар открыл папку, ту самую, где лежали показания мусорщиков по поводу обнаружения тела, списал их адреса, попрощался с бригадиром и полицейскими и сказал, что покажется после обеда.Если люди Джедже говорили о цепочке с проститутками, без сомнения, они перемолвились словцом и с мусорщиками.Спуск Гравет, двадцать восемь, дом в три этажа, с домофоном. Ответил немолодой женский голос.— Я друг Пино.— Его нету дома.— Разве он еще не закончил в «Сплендор»?— Закончил, да ушел в другое место.— Вы мне откроете, синьора? Мне ему нужно только оставить конверт. Этаж какой?— Последний.Бедность, но пристойная: две комнаты, кухня, в общем не маленькая, клозет. С порога уже была видна вся квартира. Синьора, скромно одетая пятидесятилетняя женщина, проводила его: «Сюда, в комнату Пино».Комнатка, полная книг и журналов, маленький столик, заваленный бумагами, у окна.— Куда Пино пошел?— А в Ракадалли, репетировать трагеть Мартольо сочинение пробовать, об усекновении главы Иоанна Крестителя[22]. Сыну-то моему нравится на тиятре играть.Монтальбано пододвинулся к столику; Пино, видимо, сочинял пьесу, на листе бумаги он записал в столбик несколько реплик. Но при имени, которое попалось ему на глаза, комиссара будто дернуло током.— Синьора, вы мне не дадите стаканчик воды?Как только женщина вышла, он согнул листок и положил себе в карман.— А конверт? — напомнила ему синьора, возвращаясь и протягивая стакан.Монтальбано разыграл великолепную пантомиму, которой бы Пино, присутствуй он при этом, немало восхищался: сначала искал в карманах штанов, потом, все больше суетясь, в карманах пиджака, потом сделал удивленную мину и в конце концов с силой стукнул себя по лбу:— Какой дурак! Конверт-то я ведь забыл в конторе! Пятиминутное дело, синьора, бегу за ним и тут же вернусь.Он забрался в машину, вынул листок, который только что прикарманил, и, пробежав его глазами, во второй раз передернулся. Опять включил зажигание, поехал. Улица Линкольна, 102. В своих показаниях Capo назвал номер квартиры. Прикинув в уме, комиссар высчитал, что техник-мусорщик должен был проживать где-то на седьмом этаже. Дверь в подъезд была открыта, лифт не работал. Он взобрался пешком на седьмой этаж, но зато сделал приятное открытие, что его расчеты оказались верны: начищенная табличка на двери гласила: «Монтаперто Бальдассаре». Открывать вышла женщина, молодая и миниатюрная, на руках ребенок, в глазах — беспокойство.— Дома Capo?— Пошел в аптеку купить лекарства для нашего сына, но сейчас будет.— Почему в аптеку, малыш что, заболел?Не говоря ни слова, женщина отвела немного руку, чтобы дать посмотреть на ребенка. Маленький был болен, да еще как: желтенькое личико, щеки провалились, большие глаза сверлили чужака уже по-взрослому озлобленно. Монтальбано стало его жалко, ему тяжело было переносить страдания малых детей, несправедливые, ведь они не успели еще прогневить Бога.— Что у него?— Врачи сами не понимают. А вы кто?— Меня зовут Вирдуццо, работаю бухгалтером в «Сплендор».— Заходите.Женщина успокоилась. Квартира была в беспорядке, сразу становилось ясно, что жена Capo постоянно прикована к маленькому и не успевает думать о доме.— А какое у вас дело к Capo?— Кажется, я ошибся и начислил ему меньше положенного в последнюю зарплату, хотел взглянуть на распечатку платежной ведомости, которую ему дали.— Если только это, — сказала женщина, — нет смысла ждать Capo. Я могу вам показать распечатку. Идемте.Монтальбано последовал за ней, у него уже был готов новый предлог, чтобы досидеть до прихода мужа. В спальне стоял неприятный запах, как от прогоркшего молока. Женщина пыталась выдвинуть верхний ящик комода, но у нее не получалось, потому что свободна была только одна рука, в другой она держала ребенка.— Если вы разрешите, я помогу, — сказал Монтальбано.Женщина подвинулась, комиссар открыл ящик и увидел, что он полон бумаг, счетов, аптечных рецептов, квитанций.— А где тут ведомости?Именно в эту минуту в спальню вошел Capo, они не слышали, как он вернулся, дверь в квартиру осталась открытой. При виде Монтальбано, рывшегося в ящике, его пронзила мысль, что комиссар обыскивает дом в поисках цепочки. Парень побледнел, ноги у него стали ватными, и он привалился к косяку.— Вы — зачем? — выговорил он еле-еле.При виде откровенного испуга мужа женщина тоже заразилась паникой и отозвалась раньше, чем Монтальбано успел раскрыть рот.— Так это же бухгалтер Вирдуццо! — почти закричала она.— Вирдуццо? Это комиссар Монтальбано!Женщина пошатнулась, и Монтальбано бросился ее поддержать в страхе за ребенка, рисковавшего оказаться на полу вместе с матерью, затем помог ей усесться на кровать. Потом комиссар заговорил, и слова рождались у него сами собой, безо всякого вмешательства сознания. Подобный феномен уже имел место в его опыте, и один журналист с богатым воображением выразился по этому поводу так: «Молния интуиции, которая время от времени ударяет в нашего полицейского».— Куда вы девали цепочку?С трудом переставляя подкашивающиеся ноги, Capo направился к своей тумбочке, открыл ящик, вытащил сверток в газетной бумаге и бросил его на кровать. Монтальбано подобрал его; пошел в кухню, уселся и развернул газету. Это было украшение грубоватое и филигранное в одно и то же время: грубоватое по дизайну и филигранное по тонкости работы и огранке бриллиантов. Capo тем временем приплелся за ним в кухню.— Когда ты его нашел?— В понедельник, утром рано, на выпасе.— Ты говорил об этом кому-нибудь?— Никак нет, только вот ей, моей жене.— А кто-нибудь приходил к тебе допытываться, что, мол, не находил ли ты, часом, такую-то цепочку?— А как же. Филиппо ди Козмо, он человек Джедже Гулотты.— А ты что ему ответил?— Что ничего не находил.— Точно?— Точно так, мне так кажется. А он говорит, что, ежели вдруг найду, чтоб нес ему, без глупостей, потому как это все дело страшно деликатное.— Пообещал тебе что-нибудь?— А как же. Что отметелит так, что мама родная не узнает, если найду и оставлю себе, и пятьдесят тысяч, если, наоборот, принесу ему.— Что вы собирались делать с цепочкой?— Хотел заложить. Мы так порешили, я и Тана.— И не собирались ее продавать?— Никак нет, она ж не наша, мы так себе представляли, как будто нам ее одолжили, не хотели пользоваться ситуацией.— Мы люди честные, — присоединилась жена, входя в кухню и утирая глаза.— Что думали делать с деньгами?— Пустить на лечение нашего сына. Тогда б его можно было увезти отсюда далеко, в Рим, в Милан, куда угодно, лишь бы там были врачи, которые понимают.Какое-то время все молчали. Потом Монтальбано попросил у женщины два листа бумаги, и она вырвала их из тетради, в которую записывала расходы. Один из листков комиссар протянул Capo:— Вот, нарисуй мне план, укажи точно место, где ты нашел цепочку. Ты ведь у нас проектировщик, так?Пока Capo корпел над рисунком, на втором листе Монтальбано писал:«Я, нижеподписавшийся Монтальбано Сальво, комиссар управления охраны общественного порядка Вигаты (провинция Монтелузы), заявляю, что сего дня получил из рук синьора Монтаперто Бальдассаре, уменьшительно Capo, цепь из цельного золота с подвеской в форме сердца также из цельного золота, с россыпью бриллиантов, найденную им лично в районе местности под названием «выпас» при исполнении им своих служебных обязанностей в качестве работника экологической службы».Он расписался, но посидел немного в раздумье, прежде чем поставить дату под распиской. Потом решился и написал: «Вигата, 9 сентября 1993». Capo в это время тоже закончил.— Отлично, — сказал комиссар, рассматривая обстоятельнейший план.— А тут, наоборот, неправильно число указано, — заметил Capo. — Девятое было в понедельник. А сегодня у нас одиннадцатое.— Число указано правильно. Ты цепочку мне принес в управление в тот же день, когда ее нашел. Она у тебя в кармане лежала, когда ты пришел в комиссариат заявлять, что вы нашли Лупарелло, но ты мне ее передал после, потому что не хотел, чтоб видел твой товарищ по работе. Ясно?— Если вы так говорите…— И храни ее как зеницу ока, эту расписку.— А теперь что, вы у меня его арестуете? — спросила женщина.— Почему, что он такого сделал? — ответил Монтальбано, вставая.Глава 7В ресторанчике Сан Калоджеро его уважали, даже не потому, что он был комиссаром, а за то, что он был хорошим клиентом, из тех, кто понимает и любит хорошую кухню. Ему принесли свежайших морских петушков, зажаренных до хруста, маслу от жарки давали сначала стечь на тонкую прозрачную бумагу, в которую имеют обыкновение заворачивать хлеб. Завершали обед кофе и долгая прогулка по восточному молу. После он вернулся в управление. Фацио, завидев его, поднялся из-за письменного стола:— Комиссар, там вас дожидаются.— Кто?— Пино Каталано, вы его помните? Один из двух мусорщиков, что наткнулись на Лупарелло.— Скажи ему, пусть сразу заходит.Он тут же понял, что молодой человек нервничает.— Садись давай.Пино опустился на самый краешек стула.— Можно спросить, почему вы пришли ко мне домой разыгрывать комедию? Мне скрывать нечего.— Я это сделал, чтоб не пугать твою мать, вот и все. Если б я ей сказал, что я комиссар, ее, может, удар бы хватил.— Если так, то спасибо.— Как это ты догадался, что это я приходил тебя искать?— Я звонил моей матери, хотел узнать, как она там, — когда я уходил, у ней голова трещала, — и она мне говорит, что приходил человек, должен был передать конверт, но конверт забыл. Сказал, что сейчас принесет, но ушел и больше не показывался. Мне стало любопытно, и я попросил мать описать посетителя. Вы когда в следующий раз захотите прикинуться кем-нибудь другим, родинку под левым глазом заклейте. Зачем вы приходили?— Один вопрос. Являлся к тебе кто-нибудь с выпаса спрашивать, не нашел ли ты, случаем, цепочку?— Так точно, вы его знаете, Филиппо ди Козмо.— А ты?— А я ему сказал, что не находил, и это на самом деле правда.— А он?— А он мне сказал, что если б я вдруг нашел, тем лучше, он бы мне подарил пятьдесят тысяч лир, а если б нашел и ему не принес — мне бы крышка. То же самое, слово в слово, он сказал Capo. Только и Capo тоже ничего не находил.— Ты заглянул домой перед тем, как идти сюда?— Никак нет, сюда прямо.— Ты сочиняешь всякие там пьесы?— Никак нет, однако мне нравится иногда играть.— А это тогда что такое?И Монтальбано положил перед ним листок, который увел со столика. Пино посмотрел на него без всякого удивления и улыбнулся:— Не-е, это не сцена из пьесы, это…И вдруг, растерявшись, онемел. До него дошло, что раз тут не подмостки, ответную реплику выдать не так-то просто.— Я тебе помогу, — сказал Монтальбано. — Это запись телефонного разговора, который кто-то из вас двоих вел с адвокатом Риццо, как только вы обнаружили труп Лупарелло и еще до того, как пришли ко мне в комиссариат заявлять о происшествии. Так?— Так точно.— Кто звонил?— Я. Но Capo стоял рядом и слушал в трубку.— Зачем вы это сделали?— Затем, что инженер был человек известный, сила. И мы тогда подумали предупредить адвоката. Нет, не так, сначала хотели звонить депутату Кузумано.— И почему не позвонили?— Потому как Кузумано без Лупарелло — все равно что тот, у кого во время землетрясения не только дом провалился, но и деньги, которые под матрасом лежали.— Объясни мне получше, почему вы предупредили Риццо.— Потому как, не знаю, вдруг еще что-то можно было сделать.— Что именно?Пино не отвечал, он потел и водил языком по губам.— Я тебе опять помогу. Ты говоришь, вдруг еще что-то можно было сделать. Скажем, переместить машину с выпаса и поставить в каком-нибудь другом месте, чтобы тело нашли там?— Так точно.— И вы были готовы на это?— Ясное дело. За этим и звонили!— И чего вы от него ждали?— Что он, может, нам даст другую работу, сделает так, чтоб мы прошли конкурс на техников, найдет хорошее место, чтоб мы покончили с этим занятием мусорщиков поганых. Комиссар, да вы ж это знаете лучше меня: ежели попутного ветра нету, не поплывешь.— Объясни мне самое главное: зачем ты записал ваш разговор? Собирался его шантажировать?— И как же это? Словами, что он сказал по телефону? Слова ж — это дело такое, вылетели и нету.— Тогда зачем?— Поверите — хорошо, а нет — я переживу. Я этот разговор записал, чтоб мне его потом изучить, а то меня — а я человек театральный — он не убеждал.— Не понимаю.— Давайте так: допустим, то, что здесь записано, должно быть представлено на сцене, да? Теперь я, персонаж Пино, звоню с утра пораньше персонажу Риццо и говорю, что нашел мертвым человека, которому он и секретарь, и преданный друг, и товарищ по партии. Родней родного брата. А персонаж Риццо сидит себе и в ус не дует, спокойный, как удав, не тревожится, не спрашивает, где мы его нашли, от чего он умер, может, застрелили его или он в аварии погиб. Ничегошеньки, спрашивает только, почему мы решили позвонить именно ему. По-вашему, это нормально звучит?— Нет. Продолжай.— Никакого изумления, вот. Наоборот, пробует отгородиться от покойника, будто речь идет, примерно, о малознакомом. И сразу велит идти и делать, что полагается, то бишь заявлять в полицию. И трубку кладет. Не-е, комиссар, как пьеса это все будет неубедительно, публика засмеет, непохоже на правду.Монтальбано отпустил Пино, оставив себе листок. Когда мусорщик ушел, он перечитал его еще раз.Было похоже на правду, еще как похоже. Похоже до неправдоподобия, при условии, что в воображаемой драме, которая была не такой уж и воображаемой, Риццо до этого звонка уже знал, где и как умер Лупарелло, и только того и ждал, чтобы труп обнаружили как можно скорее.Якомуцци обалдело уставился на Монтальбано, комиссар стоял перед ним при полном параде: темно-синий костюм, белая рубашка, бордовый галстук, черные ботинки, надраенные до блеска.— Господи Иисусе! Ты жениться собрался?— Вы закончили с машиной Лупарелло? Нашли что-нибудь?— Внутри ничего особенного. Но…— …кардан у нее был сломан.— А ты откуда знаешь?— Птичка на хвосте принесла. Глянь, Якомуцци.Вытащил из кармана цепочку и швырнул на стол. Якомуцци взял ее, осмотрел внимательно, выразил жестом свое удивление.— Это ведь настоящая! Стоит десятки и десятки миллионов! Ее украли?— Нет, ее нашли на земле на выпасе и принесли мне.— На выпасе? И кто эта шлюха, что может позволить себе такую роскошь? Шутишь?— Ты должен провести экспертизу, сфотографировать ее, ну, в общем, разные там ваши штуки. Дай мне результаты как можно скорее.Зазвонил телефон, Якомуцци ответил и затем передал трубку коллеге.— Алло?— Комиссар, это я, Фацио, возвращайтесь скорей в город, а то у нас тут дурдом.— Что такое?— Учитель Контино вдруг вздумал по людям стрелять.— Что значит — стрелять?— Стрелять, стрелять. Пальнул два раза со своего балкона в народ, который сидел внизу у дома в баре, кричал дурным голосом, чего — никто не понял. Третий раз разрядил в меня, когда я в подъезд входил посмотреть, в чем дело.— Никого не убил?— Никого. Зацепил руку одному по фамилии Де Франческо.— Ладно, сейчас буду.На протяжении десяти километров, отделявших его от Вигаты и преодоленных им на полной скорости, Монтальбано думал об учителе Контино, — они были не просто знакомы, но даже связаны общей тайной. Полгода назад комиссар совершал прогулку, которую два или три раза в неделю привык позволять себе, вдоль восточного мола до самого маяка. Однако сначала он заходил в лавку Ансельмо Греко — лачугу, странно выглядевшую на проспекте среди магазинов модной одежды и баров, сверкавших зеркалами. Греко помимо прочих диковин, вышедших из употребления, как то: глиняных марионеток сицилийского народного вертепа, покрытых ржавчиной гирь от весов столетней давности — торговал смесью поджаренных и подсоленных тыквенных семечек, турецкого гороха, бобов и китайских орешков. Монтальбано просил насыпать ему фунтик и следовал дальше. В тот день он добрался до самого конца мола до основания маяка и уже повернул назад, когда заметил внизу человека, уже далеко не молодого, сидевшего на бетонном блоке волнореза, не обращая внимания на брызги, которыми обдавал его сильный морской прибой, в застывшей позе, с опущенной головой. Монтальбано вгляделся получше, не было ли у человека в руках лески, но тот не рыбачил, он вообще ничем не был занят. Вдруг он поднялся, быстро перекрестился, покачнулся на носках.— Стойте! — крикнул Монтальбано.Человек замер, он думал, что был здесь один. Монтальбано настиг его в два прыжка, схватил за лацканы пиджака, приподнял и оттащил от края.— Да что вы надумали? Утопиться хотели?— Да.— Но почему?— Потому что моя жена наставляет мне рога.Чего угодно мог ожидать Монтальбано, но только не подобного объяснения, человеку было явно за восемьдесят.— Вашей жене сколько лет?— Ну, скажем, восемьдесят. Мне восемьдесят два.Нелепый разговор в нелепой ситуации, и комиссару не хотелось его продолжать; он подцепил человека под руку и, подталкивая, потащил в сторону города. В этот момент, усугубляя абсурдность ситуации, человек представился:— Позвольте? Я Джозуе Контино, в прошлом учитель начальных классов. А вы кто? Разумеется, если сочтете нужным мне об этом сказать.— Меня зовут Сальво Монтальбано, я комиссар управления охраны общественного порядка Вигаты.— А, вот как! Вы как раз кстати: скажите ей вы, этой страшной шлюхе, моей жене, чтоб она не смела путаться с Агатино Де Франческо, иначе я в один прекрасный день сотворю что-нибудь неподобное.— Кто это, Де Франческо?— Когда-то служил почтальоном. Он моложе меня, и пенсия у него в полтора раза больше моей.— Вы уверены в том, что говорите, или это только подозрения?— Уверен. Вот те крест. Каждый божий день после обеда, в дождь или в ведро, этот Де Франческо является пить кофе в бар прямо у моего дома.— Ну и что?— Вот вы, сколько времени вы будете пить чашку кофе?На мгновение Монтальбано поддался тихому сумасшествию старого учителя.— Зависит от обстоятельств. Если у стойки…— При чем здесь стойка? За столиком!— Ну-у, если, к примеру, у меня в баре встреча и я жду кого-нибудь или просто хочу убить время…— Нет, дражайший, этот заседает там только затем, чтобы пялиться на мою жену, и она тоже на него смотрит, и, уверяю вас, возможности они не теряют.Между тем они уже добрались до города.— Учитель, где вы живете?— В конце проспекта, на площади Данте.— Давайте пройдем задами, так лучше. — Монтальбано не хотелось, чтобы старик, мокрый и дрожавший от холода, возбудил любопытство и вопросы соседей.— Вы подниметесь ко мне? Хотите чашечку кофе? — спрашивал учитель, пока вытаскивал из кармана ключи от подъезда.— Нет, спасибо. Переоденьтесь, пожалуйста, учитель, и обсушитесь.В тот же вечер он вызвал Де Франческо, бывшего почтальона, старичка тщедушного и вздорного. На советы комиссара тот отреагировал неприязненно, визгливым голосом:— Я свой кофе буду пить, где моей душеньке угодно! Это что, запрещается ходить в бар около дома этого маразматика Контино? Я удивляюсь на вас, ваше дело представлять закон, а вы пускаетесь в такие разговоры!— Конец, — сказал ему муниципальный полицейский, державший любопытных на расстоянии от входа в дом на площади Данте. У двери в квартиру стоял бригадир Фацио, он безутешно развел руками. Комнаты были в идеальном порядке, чистые как стеклышко. Учитель Контино лежал на одном из кресел, у сердца — маленькое кровавое пятнышко. Револьвер валялся на полу рядом с креслом, допотопный пятизарядный «смит-и-вессон», восходивший, должно быть, ко временам Дикого Запада, но, к несчастью, оставшийся в исправности. Жена покоилась на кровати, у нее тоже было пятнышко под сердцем, в руках зажаты четки. Вероятно, молилась, прежде чем дала мужу себя застрелить. И опять Монтальбано подумал о начальнике полиции, на этот раз тот оказался прав: здесь смерть обретала величие.Расстроенный, резкий, он дал распоряжения бригадиру и оставил его дожидаться судью. Он почувствовал, помимо внезапной грусти, легкий укол совести: а если бы его вмешательство оказалось более продуманным? Если бы он предупредил в свое время друзей Контино, его врача?Он долго ходил по набережной и по своему любимому восточному молу, потом, немного успокоившись, вернулся в управление. Там сидел Фацио, злой как черт.— Что такое, что случилось? Судья еще не приезжал?— Нет, он был, уже увезли тела.— Тогда что тебя разбирает?— А то, что пока полгорода стояло и глазело на пальбу учителя Контино, какие-то сукины дети не теряли времени и обчистили две квартиры, все вынесли, от и до. Я уже отправил туда четверых наших. Дожидался вас, чтоб самому туда пойти.— Хорошо, иди. Здесь останусь я.Комиссар решил, что пришло время приниматься за дело всерьез: придуманная им уловка должна подействовать, совершенно точно.— Якомуцци?— Да чтоб тебя! Что за спешка такая? Мне еще ничего не доложили о твоей цепочке. Слишком рано.— Да знаю я прекрасно, что пока ты не можешь мне ничего сказать, отдаю себе полный отчет.— Тогда чего звонишь?— Чтоб попросить тебя о максимуме секретности. История с цепочкой не так проста, как кажется, и может привести к неожиданному повороту в ходе следствия.— Ты меня просто оскорбляешь! Если ты мне сказал, что я не должен говорить о том-то и том-то, то я слова не скажу, даже самому Господу Богу.— Инженер Лупарелло? Я очень сожалею, что не смог прийти сегодня. Но поверьте, у меня правда не было такой возможности. Я прошу вас передать мои извинения вашей матери.— Подождите минутку, комиссар.Монтальбано принялся терпеливо ждать.— Комиссар? Мама спрашивает, вас устроит завтра в то же время?Его это устраивало, и он сказал, что придет.Глава 8Монтальбано возвратился домой усталый, с намерением тут же пойти спать, но почти автоматически — у него это был род тика — включил телевизор. Комментатор «Телевигаты», закончив рассказ о главном событии дня — перестрелке между мелкими мафиози, случившейся на окраине Монтелузы несколько часов назад, — объявил, что в Монтелузе состоялось заседание правления провинциальной фракции той партии, к которой принадлежал (или, лучше, еще недавно принадлежал) инженер Лупарелло. Заседание экстренное, которое раньше, во времена менее бурные, полагалось бы из уважения к усопшему созвать по крайней мере через сорок дней после его кончины, но ныне, во времена смуты и потрясений, политическая ситуация требовала решений немедленных и трезвых. Итак, секретарем фракции был избран при полном единодушии доктор Анджело Кардамоне, главный врач остеологического отделения в больнице Монтелузы, человек, искони являвшийся внутрипартийным оппонентом Лупарелло, но выступавший против покойного честно, бесстрашно, открыто. Их идейные расхождения, — продолжал обозреватель, — можно было бы упрощенно представить следующим образом: инженер выступал за сохранение существовавшей коалиции, объединявшей лишь четыре партии, с привлечением, однако, сил, еще не затронутых и не развращенных политикой (читай: не получивших еще извещений о возбуждении против них уголовного дела), в то время как остеолог склонялся к диалогу с левыми силами, пусть даже осмотрительному и осторожному. Новоиспеченному секретарю приносили телеграфные и телефонные поздравления, в том числе и от представителей оппозиции. Кардамоне, давая интервью, выглядел взволнованным, но решительным и объявил, что приложит все возможные силы, дабы оказаться достойным светлой памяти своего предшественника, и закончил утверждением, что обновленной партии он принесет в дар «свой труд и свои знания».«И слава богу, что он отдаст их партии», — не мог удержаться от комментария Монтальбано, поскольку знания Кардамоне, в хирургическом аспекте, нанесли жителям провинции больше увечий, чем могло бы нанести сильное землетрясение.Слова, которые журналист присовокупил к вышесказанному, заставили комиссара навострить уши. Чтобы обеспечить доктору Кардамоне возможность последовательно продолжать собственную политическую линию и в то же время не отказываться от тех принципов и тех людей, которые представляли лучшее в политической деятельности инженера, члены правления просили адвоката Пьетро Риццо, духовного наследника Лупарелло, стать помощником нового секретаря. После некоторых вполне понятных колебаний, вызванных обременительностью тех обязанностей, которые вытекали из нового назначения, Риццо позволил себя уговорить и согласился занять пост. В репортаже, который «Телевигата» ему посвящала, адвокат, также взволнованный, заявлял, что ему пришлось взять на себя тяжкое бремя, дабы сохранить верность памяти его учителя и друга, чьим девизом всегда было одно только слово: «служение». Монтальбано удивленно пожал плечами: да как же это, новый секретарь соглашался сотрудничать на официальном уровне с тем, кто был самым преданным соратником его главного оппонента? Удивление продолжалось недолго, и комиссар, чуть поразмыслив, сам определил его как наивное: испокон веков эта партия отличалась врожденной тягой к компромиссам, к золотой середине. Возможно, Кардамоне еще не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы действовать в одиночку, и ощущал необходимость в подпорке.Монтальбано переключил программу. По «Свободному каналу», рупору левой оппозиции, выступал Николо Дзито, обозреватель, пользовавшийся самым большим авторитетом; он объяснял, что обычно ничто на Сицилии в целом и в Монтелузе в частности не меняется по существу, или mutatis mutandis, пусть даже барометр предвещает грозу. Он процитировал известную фразу из романа: менять все, чтобы не менять ничего[23], — и заключил тем, что Лупарелло и Кардамоне — это две стороны одной и той же медали и сплавляет их воедино не кто иной, как адвокат Риццо.Монтальбано подбежал к телефону, набрал номер «Свободного канала», попросил Дзито: их с журналистом связывала некоторая симпатия, почти дружба.— В чем дело, комиссар?— Хочу тебя видеть.— Дружище, завтра утром улетаю в Палермо, меня не будет по крайней мере неделю. Согласен, если я к тебе загляну через полчаса? Приготовь мне что-нибудь поесть, умираю с голоду.Тарелку макарон с оливковым маслом и жареным чесноком всегда легко было сделать. Монтальбано открыл холодильник. Аделина оставила ему целую большую тарелку вареных креветок, хватило бы на четверых. Аделина была матерью двух осужденных преступников. Младшего брата арестовал лично Монтальбано три года назад, и тот еще сидел в тюрьме.Когда Ливия приехала в Вигату в прошлом июле, чтобы провести с ним две недели, она, услышав эту историю, пришла в ужас:— Ты что, сумасшедший? Она не сегодня так завтра решит тебе отомстить и подсыпет яду в суп!— Но за что ей мне мстить?— Ты же у нее сына арестовал!— И что, я в этом виноват? Аделина прекрасно знает, что не моя вина, если ее сын такой дурак: сам дался в руки. Я действовал честно, без подстав и ловушек. Все было по закону.— В гробу я видала вашу извращенную логику. Ты должен ее уволить.— Но если я ее уволю, кто будет смотреть за домом, стирать мне, гладить, кто приготовит мне поесть?— Найдешь другую.— Вот в этом ты ошибаешься: такой хорошей, как Аделина, здесь больше нет.Он уже ставил кастрюлю на огонь, когда зазвонил телефон.— Мне ужасно неловко, оттого что я вынужден будить вас в этот час. — Это было вступление.— Я не спал. С кем я говорю?— Это Пьетро Риццо. Адвокат.— Ах, адвокат. Поздравляю вас.— С чем это? Если речь идет о чести, только что оказанной мне моей партией, уместнее были бы соболезнования. Я согласился, поверьте мне, только потому, что всегда останусь верен идеалам покойного инженера. Но вернусь к причине моего звонка: я должен увидеться с вами, комиссар.— Сейчас?!— Нет, не сейчас, конечно, но поверьте, ситуация щекотливейшая.— Можно было бы завтра утром, но завтра утром же похороны? Вы, полагаю, будете очень заняты.— И еще как! А также и после обеда. Знаете, наверняка останется какой-нибудь важный гость.— И когда же?— Ну, если подумать, мы все же сможем встретиться завтра утром, но пораньше. Вы в каком часу обычно приходите на службу?— К восьми.— В восемь было бы чудесно. К тому же речь идет о нескольких минутах.— Послушайте, адвокат, именно потому, что у вас завтра утром будет мало времени, не могли бы вы хоть пролить свет на предмет разговора?— По телефону?— В двух словах.— Хорошо. До меня дошли слухи, не знаю, насколько они соответствуют действительности, что вам был передан некий предмет, найденный случайно на земле. И мне поручено получить его обратно.Монтальбано прикрыл ладонью трубку и прямо-таки зашелся от хохота, ну чисто ржущий жеребец. Он наживил на крючок Якомуцци историю о цепочке, и его хитрость прекрасно сработала, клюнула самая большая рыба, на которую он только мог надеяться. Но как удавалось Якомуцци оповещать всю округу о том, что отнюдь не всем должно было быть известно? Он что, использовал лазерные лучи, телепатию, магические ритуалы шаманов? Между тем адвокат кричал в трубку:— Алло! Алло! Я вас больше не слышу! Что, разъединилось?— Нет, простите, это у меня упал на пол карандаш, и я за ним нагнулся. До завтра, до восьми утра.Как только раздался звонок в дверь, Монтальбано откинул макароны на дуршлаг и пошел открывать.— Что ты мне приготовил? — спросил Дзито, входя.— Макароны с чесноком и маслом и креветки с маслом и лимоном.— Превосходно.— Иди в кухню помогать. А я тебе тем временем задаю первый вопрос: ты можешь выговорить «щекотливейший»?— Ты что, уже в детство впадаешь? Заставляешь меня мчаться сломя голову из Монтелузы в Вигату, чтобы спросить, могу ли я произнести такое-то слово? Это совсем легко.Он попытался три или четыре раза, упорствуя все больше, но не сумел — язык у него с каждым разом заплетался все сильнее.— Нужно практиковаться, долго практиковаться, — сказал комиссар, думая о Риццо и имея в виду отнюдь не только большую практику адвоката в деле произнесения скороговорок.За столом, как это обычно бывает, говорили о еде. Дзито, повспоминав о фантастических креветках, которые ему довелось отведать десять лет тому назад во Фьякке, раскритиковал степень готовности креветок Монтальбано и осудил отсутствие даже самого намека на петрушку.— С чего это вы все вдруг на «Свободном канале» сделались пуританами? — атаковал без предупреждения Монтальбано, когда они пили восхитительное белое вино, которое его отец откопал где-то около Рандаццо. Неделю назад он привез шесть бутылок, но на самом деле это был лишь предлог, чтобы малость побыть вместе.— В каком это смысле пуританами?— В том смысле, что вы поостереглись ославить Лупарелло, как делали в подобных случаях. Ничего себе, инженер умирает от инфаркта вроде как в борделе под открытым небом, среди шлюх, котов, голубых, со спущенными штанами — стыд и срам, — а вы, вместо того, чтобы ухватиться за такую новость, встаете по стойке «смирно» и ни гугу об обстоятельствах его смерти.— Не в наших правилах отплясывать на чужом горе, — сказал Дзито.Монтальбано захохотал:— Сделай мне одолжение, Николо. Иди ты куда подальше вместе со своим «Свободном каналом».Теперь расхохотался Дзито:— Ладно, дело было так. Через несколько часов после обнаружения трупа адвокат Риццо бросился к барону Фило ди Баучина, красному барону, миллиардеру-коммунисту, и умолял его на коленях, чтобы «Свободный канал» не рассказывал о постыдных деталях. Он воззвал к рыцарскому благородству, которым предки барона, кажется, в древности отличались. Как ты знаешь, у барона в руках восемьдесят процентов акций нашего канала. Вот и все.— Все, как бы не так. А ты, Николо Дзито, заслуживший уважение противников тем, что говоришь всегда то, что должно, отвечаешь барону «так точно» и поджимаешь хвост?— Волосы у меня какого цвета?— Рыжие с красным отливом.— Монтальбано, я красный изнутри и снаружи, принадлежу к коммунистам злым и злопамятным, виду вымирающему. Я согласился потому, что уверен: тот, кто просил скрыть обстоятельства смерти и не очернять память бедняги, желал ему не добра, как пытался представить, а зла.— Не понял.— А я тебе объясню, святая простота. Если ты хочешь, чтобы о скандале забыли как можно скорее, ничего другого не нужно, как только постоянно говорить о нем, — по телевизору, в газетах. Снова и снова, опять и опять, вскорости народу это начнет надоедать — ну сколько можно! Ну когда же это кончится! Увидишь, что через полмесяца наступит пресыщение, никто больше слышать не захочет об этом скандале. Ясно?— Думаю, да.— Если же, наоборот, все замалчиваешь, само молчание начинает говорить, расползаются самые невероятные слухи, раздувающие скандал до бесконечности. Хочешь пример? Знаешь, сколько телефонных звонков поступило в редакцию как раз из-за нашего молчания? Сотни. А это правда, что инженер имел в машине по две девочки за раз? А правда, что ему нравился бутерброд и пока он совокуплялся с проституткой, негр его обрабатывал сзади? И последний, вечером сегодня: а правда, что Лупарелло дарил своим сучкам сногсшибательные украшения? Говорят, одно такое нашли на выпасе. Кстати, ты что-нибудь об этом знаешь?— Я? Наверняка какой-нибудь бред, — невозмутимо соврал комиссар.— Вот видишь? Я уверен, что через несколько месяцев объявится какая-нибудь скотина, которая придет у меня спрашивать: а правда, что инженер насиловал четырехлетних детишек, а потом их поедал, нафаршировав яблоками? Его позор будет вечным, превратится в легенду. И теперь, я надеюсь, ты понял, почему я ответил «да» тому, кто просил меня замять дело.— А какая позиция у Кардамоне?— М-м, кто его знает. Выбрали его очень странно. Видишь, в правлении фракции были все люди Лупарелло, если не считать двух сторонников Кардамоне, которых держали там для блезиру, чтоб показать, что они, мол, демократы. Никто не сомневался, что новым секретарем обязательно сделается кто-то из последователей инженера. Однако сюрприз: встает Риццо и предлагает Кардамоне. Прочие члены клана в столбняке, но протестовать не смеют: если Риццо выдвинул такую кандидатуру, значит, существует какая-то скрытая угроза, и во избежание беды лучше поддерживать тактику адвоката. И голосуют за. Приглашается Кардамоне, который, согласившись занять должность, сам лично предлагает, чтобы его помощником выбрали Риццо, к великому разочарованию двух своих представителей. Но я Кардамоне понимаю: лучше плыть с Риццо в одной лодке, — наверное, думает он, — чем оставлять его в волнах, как плавучую мину.Потом Дзито завел разговор о романе, который думал написать, и так они досидели до четырех утра.Проверяя, хорошо ли растет цветок, который ему подарила Ливия и который он держал на карнизе за окном кабинета, Монтальбано заметил, как подъехала синяя машина, наподобие тех, в каких ездят в министерствах, укомплектованная телефоном, шофером и телохранителем, который вышел первым и выпустил человека низкого роста, лысого, в костюме цвета автомобиля.— Тут на улице один тип, который должен со мной поговорить, пропусти его сразу, — сказал он охраннику.Когда Риццо вошел, комиссар отметил, что на рукаве у него черная повязка шириной в ладонь: адвокат уже облачился в траур, чтобы отправиться на церемонию погребения.— Что мне сделать, чтобы вы меня простили?— За что?— За то, что побеспокоил вас в вашем собственном доме поздней ночью.— Но ведь вопрос, как вы мне сказали, щекотливей…— Щекотливейший, именно.Ну какой же он молодец, этот адвокат Пьетро Риццо!— Перейду к сути дела. Одна молодая пара, люди, впрочем, заслуживающие всяческого уважения, в прошлое воскресенье, будучи несколько навеселе, решают пуститься в довольно легкомысленное приключение. Жена уговаривает мужа отвезти ее на выпас — ее интригует само место и то, что там происходит. Любопытство, достойное порицания, не спорю, но не более чем любопытство. Чета подъезжает туда, где начинается выпас, женщина выходит из машины. Но почти сразу же, оскорбленная грязными домогательствами, с которыми к ней пристают, садится обратно в машину, и они уезжают. Только дома женщина обнаруживает, что потеряла драгоценность, которую носила на шее.— Какое странное совпадение, — сказал будто бы самому себе Монтальбано.— Простите, я не расслышал.— Да я подумал, что почти в то же самое время и в том же месте умирал инженер Лупарелло.Адвокат Риццо не потерялся, он принял скорбный вид.— Вы знаете, я тоже обратил на это внимание. Ирония судьбы.— Предмет, о котором вы говорите, это цепь из цельного золота с подвеской в виде сердца, усыпанной драгоценными камнями?— Да, именно. Теперь я здесь, чтобы просить возвратить его законным владельцам с тем же тактом, какой вы проявили, когда было найдено тело нашего дорогого инженера.— Вы меня извините, — сказал комиссар, — но я понятия не имею, как нужно действовать в подобной ситуации. В любом случае было бы лучше, если бы явилась владелица цепочки.— Но у меня есть доверенность, составленная по всем правилам!— Ах да? Покажите мне ее.— Вот, пожалуйста, комиссар. Вы меня понимаете: прежде чем открыть имена моих клиентов, я хотел удостовериться, что речь идет о той самой вещи, которую они разыскивают.Он сунул руку в карман, вытащил листок, протянул его Монтальбано. Комиссар его внимательно прочел.— Кто этот Джакомо Кардамоне, который подписал доверенность?— Это сын профессора Кардамоне, нашего нового секретаря.Монтальбано решил, что настал момент повторить представление.— Но как это все на самом деле странно! — произнес он полушепотом, напуская на себя вид человека, погруженного в размышления.— Прошу прощения, что вы сказали?Монтальбано ответил не сразу, предоставив собеседнику поджарится чуточку на медленном огне.— Я подумал о том, что судьба в этой истории малость переборщила со своей иронией.— В каком смысле, простите?— В том смысле, что сын нового партийного секретаря находится в той же самой точке и в то же самое время, где и когда умирает старый секретарь. Вам это не кажется любопытным?— Теперь, когда вы мне на это указали, да. Но я исключаю даже малейшую связь между этими двумя событиями.— Я тоже, — сказал Монтальбано и продолжил: — А что за подпись рядом с подписью Джакомо Кардамоне?— Подпись его жены, она шведка. Говоря откровенно, женщина довольно свободных нравов, которая не сумела приспособиться к нашим порядкам.— По-вашему, сколько может стоить это украшение?— Я не эксперт, владельцы мне сказали: что-то около восьмидесяти милллионов.— Тогда давайте так. Я позвоню чуть позже коллеге Якомуцци, в настоящее время оно находится у него, и попрошу прислать мне его обратно. Завтра утром мой подчиненный доставит вам его в офис.— Не знаю прямо, как вас благодарить…Монтальбано перебил:— Вы моему подчиненному дадите расписку по всей форме.— Ну конечно!— И чек на десять миллионов. Исходя из округленной стоимости цепочки, это процент, полагающийся тем, кто находит ценные вещи или деньги.Риццо принял удар почти что с изяществом.— Нахожу это совершенно справедливым. На чье имя должен быть чек?— На имя Бальдассаре Монтаперто, одного из двух уборщиков улиц, которые обнаружили тело инженера.Адвокат записал имя аккуратнейшим образом.Глава 9Риццо еще закрывал за собой дверь, а Монтальбано уже набирал домашний номер Николо Дзито. То, что сейчас сказал адвокат, дало толчок работе его мысли, которая внешне проявлялась в маниакальной жажде деятельности. Ему ответила жена Дзито:— Мой муж только что ушел, он сейчас уезжает в Палермо.И затем с внезапным подозрением:— А сегодня ночью он разве не был у вас?— Конечно, был, синьора, но один важный вопрос возник у меня только сегодня утром.— Погодите, может, я еще успею захватить его по домофону.Немного спустя он услышал сначала одышку, потом голос приятеля:— Ну что такое? Ночи тебе мало?— Мне нужна кое-какая информация.— Если только это недолго.— Хочу знать все, ну все абсолютно, даже самые неправдоподобные слухи, о Джакомо Кардамоне и его жене, которая, кажется, шведка.— Как это — кажется? Жердь высотой метр восемьдесят, блондинка, таки-ие ноги и тако-ой бюст! Если ты хочешь знать все абсолютно, тут нужно время, а у меня его нет. Слушай, давай так: я еду, по дороге над этим думаю и как только добираюсь до места, клянусь, пришлю тебе факс.— Куда ты его пришлешь? В комиссариат? Да мы здесь еще живем во времена тамтамов и дымовых сигналов.— Значит, пошлю факс на адрес моей редакции в Монтелузе. Заезжай сегодня же к обеду.Ему необходимо было так или иначе двигаться, и потому он вышел из своего кабинета и заглянул в комнату бригадиров:— Как дела у Тортореллы?Фацио перевел взгляд на пустовавший стол коллеги.— Намедни ходил его проведать. Похоже, решили, что в понедельник выписывают.— Ты знаешь, как пройти на старый завод?— Когда его обнесли оградой, после закрытия, в нее вделали дверцу, такую крохотулечку, что хоть ползком ползи, железную.— А ключ от нее у кого?— Этого не знаю, могу выяснить.— Ты не только выясни, а добудь мне его сегодня же утром.Комиссар вернулся в кабинет и позвонил Якомуцци. Тот, заставив себя ждать, наконец ответил.— У тебя что, понос?— Кончай, Монтальбано, чего надо?— Что обнаружили на цепочке?— А что там можно обнаружить? Ничего. Вернее, отпечатки пальцев, это да, но столько и такие смазанные, что невозможно идентифицировать. Что мне с ней теперь делать?— Пришли мне ее обратно в течение дня. В течение дня, договорились?Из соседней комнаты до него донесся повышенный голос Фацио:— Да в конце-то концов, кто-нибудь знает, кому принадлежал этот Сицилхим? Должен же у него быть какой-никакой ответственный за ликвидацию, какой ни на есть сторож!И как только завидел входящего Монтальбано:— Похоже, легче получить ключи у святого Петра.Завидев его на пороге, жена Монтаперто побелела и схватилась за сердце:— О господи! Что? Никак что приключилось?— Ничего для вас плохого, синьора. Наоборот, у меня хорошие новости, правда. Ваш муж дома?— Да, сегодня пришел рано с работы.Женщина усадила его в кухне и отправилась звать Capo, который прилег в спальне рядом с маленьким и пытался укачать его хотя бы ненадолго.— Садитесь, — сказал комиссар, — и слушайте меня внимательно. Куда вы думали везти вашего сына на деньги от заклада цепочки?— В Бельгию, — тотчас же ответил Capo, — там мой брательник, он говорил, что возьмет нас к себе малость пожить.— Деньги на поездку у вас есть?— Каждую копеечку считали, и вот кое-что удалось отложить, — ответила женщина, не скрывая гордости.— Но хватит только на поездку, — уточнил Capo.— Прекрасно. Тогда ты прямо сегодня иди на вокзал и покупай билет. Нет, лучше садись в автобус и поезжай в Раккадали, там есть агентство.— Так точно. Но зачем ехать до самого Раккадали?— Не хочу, чтобы здесь, в Вигате, знали, что у вас на уме. Тем временем синьора соберет чемоданы. Никому ни слова, даже родным, о том, куда едете. Понятно?— Что до этого, так понятней и быть не может. Только, комиссар, я извиняюсь, что тут плохого, коли мы едем в Бельгию нашего сына лечить? Вы мне велите делать все тихой сапой, как будто я что противозаконное совершаю.— Capo, ты не совершаешь ничего противозаконного, это ясно. Но я хочу действовать наверняка, потому полагайся на меня и делай только то, что я тебе скажу.— Договорились. Только вы, может, я извиняюсь, немножко запамятовали. Зачем мы поедем в Бельгию, если денег у нас хорошо если наскребется на обратный билет? На экскурсию?— Деньги на расходы у вас будут. Завтра спозаранку мой подчиненный принесет вам чек на десять миллионов.— Десять миллионов? А за что?— Тебе они полагаются по закону. Процент от стоимости цепочки, что ты нашел и принес мне. Эти деньги вы можете тратить не скрываясь, безо всяких проблем. Как только получишь чек, беги со всех ног его обналичивать, и отправляйтесь.— А выписывал чек кто?— Адвокат Риццо.— А-а, — выдохнул Capo и помертвел.— Да не пугайся ты. Это дело законное, и я сам за всем догляжу. Однако лучше принять предосторожности, не хочется, чтоб Риццо потом передумал и сделал бы вид, что он, мол, забыл. Десять миллионов это все-таки десять миллионов.Джалломбардо сообщил ему, что бригадир поехал за ключом от старого завода, но что возвратится, по крайней мере, через два часа: сторож, у которого неважно со здоровьем, находился в гостях у сына в Монтелузе. Полицейский известил его также, что судья Ло Бьянко звонил в поисках Монтальбано и просил перезвонить ему до десяти.— А, комиссар, слава богу, я уже выхожу, иду в собор на панихиду. Знаю, что на меня набросятся, в буквальном смысле набросятся, высокопоставленные персоны и зададут мне один и тот же вопрос. Вы знаете какой?— Почему еще не закрыто дело Лупарелло?— Вы угадали, комиссар, и тут не до шуток. Не хочу, чтобы это звучало обидно, поймите меня правильно… но в конце концов, если у вас есть что-нибудь конкретное, продолжайте, в противном случае — хватит. К тому же, простите, я не могу взять в толк — какие открытия вы собираетесь сделать? Инженер умер естественной смертью. И вы упираетесь, по-моему, лишь потому, что инженер поехал умирать на выпас. Позвольте мне полюбопытствовать: если бы Лупарелло обнаружили где-нибудь на обочине, у вас не возникло бы никаких возражений? Отвечайте.— Нет.— Тогда что вы думаете из этого высосать? Дело должно быть закрыто не позже завтрашнего дня. Вы поняли?— Не сердитесь, судья.— Нет, я буду сердиться, но на самого себя. Вы вынуждаете меня употреблять слово «дело», хотя применять его в данном случае — совсем не дело. Не позже завтрашнего дня, договорились?— Можно до субботы включительно?— Да что мы, на базаре, что ли, торгуемся? Ладно, согласен. Но если вы затянете хотя бы на час, я напишу на вас докладную вашему начальству.Дзито сдержал слово, секретарша в редакции «Свободного канала» вручила ему факс из Палермо, который Монтальбано прочел, пока добирался до выпаса.«Молодой Кардамоне — это классический образчик папенькиного сынка, всецело определяемый указанной типологией, без единого проблеска фантазии. Отец является, как известно, джентльменом во всех отношениях, кроме одного, о котором я скажу после, и полной противоположностью покойного Лупарелло. Крошка Джакомо обитает со второй женой, Ингрид Шёстрём, чьи качества я тебе уже описал изустно, на втором этаже отцовского особняка. Перечислю тебе его заслуги, по крайней мере те, которые мне помнятся. Глупый как пробка, он никогда не питал склонности ни к ученью, ни к какой бы то ни было деятельности, разве что к исследованию женских гениталий, которому отдался с самого нежного возраста, и тем не менее всегда переходил из класса в класс с похвальными отметками при помощи Отца Небесного (или, проще говоря, отца). Ни разу не появился в университете, хотя числился на медицинском факультете (к счастью для здравоохранения). В шестнадцать лет, не имея прав, на мощной отцовской машине сбил насмерть восьмилетнего ребенка. Однако ему не приходится расплачиваться за свой поступок, — платит семье ребенка отец, и весьма щедро. Став взрослым, он организует фирму, которая работает в сфере услуг. Через два года фирма терпит крах, Кардамоне не теряет ни одной лиры, его компаньон на грани самоубийства, а работник налоговой полиции, который хотел бы углубиться в суть дела, вдруг переводится в Больцано[24]. Ныне Джакомо занимается фармацевтическими препаратами (можно себе вообразить, если у него отец за наводчика!) и швыряет налево и направо суммы, значительно превосходящие его гипотетические прибыли.Помешанный на гоночных машинах и лошадях, основал (в Монтелузе-то!) клуб конного поло, но состязания в этом аристократическом виде спорта там не проводятся. Зато, к вящему удовольствию членов, не переводится кокаин.Если уж приходится высказывать свое нелицеприятное суждение о нашем герое, я сказал бы, что речь идет об эталонном идиоте, из разряда тех, которые приживаются там, где есть влиятельный и состоятельный отец. В возрасте двадцати двух лет он заключил брак (так, кажется, говорится?) с Альбамариной (для друзей Баба) Коллантино, из кругов высшей торговой буржуазии Палермо. Спустя два года Баба подает в Верховный суд Ватикана прошение о расторжении брака, указывая в качестве причины явную impotentia generandi (сиречь неспособность к продолжению рода) супруга. Ах да, забыл, в восемнадцать лет, то бишь за четыре года до женитьбы, Джакомо обрюхатил дочку одной из горничных, и неприятный инцидент был, как обычно, замят Всемогущим. Таким образом, вставал вопрос: кто говорил неправду, Баба или дочка горничной? По не подлежавшему обжалованию мнению римских прелатов, неправду говорила горничная (а ты как думал?), — Джакомо был не в состоянии производить потомство (и за это нужно возблагодарить Всевышнего). После аннуляции брака Баба объявляет о помолвке с кузеном, с которым некогда уже состояла в связи, а Джакомо тем временем, чтобы забыться, направляет свой путь в туманные страны севера.В Швеции он присутствует на каких-то немыслимых автогонках, по головоломной трассе среди озер, обрывов и гор. Победила светловолосая каланча, механик по профессии, которую зовут как раз Ингрид Шёстрём. Что тебе сказать, друг мой, чтобы не впасть в мелодраму? Любовь с первого взгляда и свадьба. Сейчас они живут вместе уже пять лет, время от времени Ингрид возвращается на родину и принимает участие в своих ралли. Наставляет мужу рога со шведской простотой и раскованностью. Как-то недавно пять джентльменов (выражаясь фигурально) затеяли салонную игру в клубе поло. Среди прочих фантов был и такой: кто не переспал с Ингрид, пусть поднимется. Никто из пятерых не встал. Все ужасно смеялись, особенно Джакомо, который при сем присутствовал, но в игре участия не принимал. Ползут слухи, проверить которые невозможно, что суровый профессор Кардамоне-отец тоже подвозит зерно на мельницу невестки. И это как раз тот грешок, о котором я упомянул вначале. Ничего больше не приходит в голову. Надеюсь, что перемыл кости семейству столь обстоятельно, как ты того желал. Vale.Никола».Он приехал на выпас в два, вокруг не было видно ни души. Замочная скважина в железной двери заросла ржавчиной и солью. Он это предвидел и специально захватил с собой оружейную смазку. Вернулся в машину ждать, пока смазка произведет нужное действие, и включил радио.Траурная церемония, рассказывал диктор местной станции, достигла такого эмоционального накала, что в какой-то момент вдова лишилась чувств и ее должны были вынести на руках из собора. Речи произносили в следующем порядке: епископ, заместитель секретаря партии, секретарь областной фракции и министр Пелликано от собственного имени, так как он являлся личным другом покойного. По крайней мере две тысячи человек ожидали у церковной ограды появления гроба, чтобы разразиться бурными и взволнованными аплодисментами.«Бурными, еще ладно, но как это аплодисменты у них вдруг взволновались?» — спросил себя Монтальбано. Выключил радио и отправился пробовать ключ. Ключ поворачивался, но дверь была словно вкопана в землю. Он приналег плечом, и в конце концов образовалась щель, в которую можно было протиснуться. Проход был завален кусками штукатурки, железяками, песком, мешавшими двери открываться — сторож явно не появлялся здесь годами. Монтальбано понял, что завод обнесен двойной стеной — той, где была железная дверь, построенной уже после закрытия, и старой, наполовину обвалившейся, которая окружала завод прежде. В проемах и проломах этой внутренней стены виднелись заржавевшие механизмы, колоссальные трубы, то прямые, то спиралевидные, гигантские перегонные кубы, металлические леса с широкими разломами, конструкции, чудом сохранявшие равновесие, стальные башенки, высившиеся под самыми странными углами. И повсюду — щели в полу, провалившиеся потолки. Над просторными помещениями, когда-то крытыми, нависали только железные балки, частью надломившиеся и готовые в любой момент низринуться туда, где теперь не было ничего, кроме слоя раскрошившегося цемента, из трещин которого торчали острия пожелтевшей травы. Стоя между двумя ограждениями, Монтальбано зачарованно глядел на все это: если завод нравился ему снаружи, то изнутри он просто его завораживал. Комиссар жалел, что не захватил фотоаппарата. Вдруг его внимание привлек гул, приглушенный и постоянный, некая звуковая вибрация, которая, казалось, рождалась внутри в чреве завода.«Что бы это могло там работать? — мелькнула тревожная мысль.Монтальбано вылез наружу, дошел до машины, открыл бардачок и взял оружие. Пистолет комиссар не носил почти никогда, тот ему мешал, своим весом оттягивая брюки и пиджаки. Он вернулся за ограду — звук не утихал — и стал осторожно пробираться вглубь. План, который ему нарисовал Capo, оказался удивительно точным, и Монтальбано ориентировался по нему. Звук напоминал гудение, которое иногда слышится около высоковольтных линий во влажные дни, только этот был изменчивее и музыкальнее и время от времени прерывался, чтобы скоро начаться, но уже с другой ноты. Комиссар продвигался с осторожностью, стараясь не запнуться о камни или обломки, из которых теперь слагался пол узкого коридора между двух стен, когда краем глаза увидел через проем человека, который параллельно ему двигался внутри завода. Он отпрянул, но незнакомец наверняка успел его заметить. Нельзя было терять ни секунды, ведь где-то могли скрываться и сообщники. Комиссар влетел внутрь с пистолетом в руке, крича: «Стой, полиция!»Однако тот, другой, сумел предугадать его действия: он уже стоял с пистолетом на изготовку. Монтальбано выстрелил, бросаясь на землю, и в падении выпустил еще два заряда. Вместо того, что он ожидал — ответного выстрела, вскрика, звука быстро удаляющихся шагов, — раздался оглушительный треск и звон падающего стекла. Вдруг до него дошло, и он так расхохотался, что долго не в силах был подняться с земли. Он стрелял в себя, в свое отражение, которое увидел на чудом сохранившемся оконном стекле, грязном и затуманенном.«Да, об этом лучше никому не рассказывать, — подумал Монтальбано, — а то снимут с должности и выгонят из полиции пинками под зад».Пистолет, зажатый в руке, тотчас показался ему смешным, и он засунул его за ремень брюк. Выстрелы. Их долгое эхо, грохот и звон стекла полностью заглушили звук, который сейчас опять возник и стал еще более изменчивым. Тогда комиссар сообразил. Это был ветер, который днем продувал этот участок берега, а вечером утихал, словно не желая мешать промыслу Джедже. Ветер, проносясь между металлическими конструкциями, играя проводами, частью оборванными, частью еще натянутыми, врываясь в дымовые трубы, прорехи в которых играли роль отверстий в дудочке, пел свою погребальную песнь над мертвым заводом, и комиссар, восхищенный, остановился послушать.Чтобы добраться до места, которое указал Capo, Монтальбино потратил почти полчаса, кое-где ему пришлось взбираться на кучи строительного мусора. Наконец он оказался как раз там, где Capo нашел цепочку, только по другую сторону стены. Стал внимательно оглядывать все вокруг. Газеты и бумажки, пожелтевшие на солнце, сорная трава, бутылочки из под кока-колы (жестянкам не хватало веса, чтобы перелететь через забор), винные бутылки, прохудившаяся железная тачка, несколько покрышек, железный лом, непонятный предмет, назначение которого невозможно было угадать, сгнившая балка. И рядом с балкой — кожаная сумка вроде мешка, элегантная, совершенно новая, известной фирмы, не имеющая ничего общего с хламом, который ее окружал. Монтальбано открыл ее. Внутри лежало два довольно увесистых камня, очевидно, засунутых туда в качестве балласта, чтобы сумка смогла описать задуманную кривую и упасть за ограду, и ничего больше. Он всмотрелся получше. Металлические инициалы владелицы были сорваны, но на коже сумки еще видны были их отпечатки: «И» и «Ш» — Ингрид Шёстрём.— Мне ее хотят поднести на тарелочке с золотой каемочкой, — хмыкнул Монтальбано.Глава 10Мысль принять блюдо, так любезно предлагаемое, со всем тем, что в нем могло оказаться намешано, пришла ему, когда он предвкушал, как сейчас примется за печеные перцы, оставленнные Аделиной в холодильнике в гигантском количестве. Поискал в телефонной книге номер Джакомо Кардамоне, в этот час шведку наверняка можно было застать дома.— Гто ты ездь в трубка?— Это Джованни. Ингрид дома?— Зичаз я изкать, ты подоздать.Он попытался догадаться, из какой части света эту горничную занесло в дом Кардамоне, но так и не смог.— Привет, гигант секса, как жизнь?Голос был низкий и с хрипотцой, как и следовало, чтобы соответствовать описанию Дзито, однако слова не произвели на комиссара никакого вдохновляющего действия, наоборот, он почувствовал, что сел в лужу: среди всех возможных имен его угораздило выбрать именно то, носителя которого Ингрид явно знала не только в лицо.— Эй, ты еще жив там? Или уже стоя спишь? Сколько ты сегодняшней ночью трахался, грязный ты тип?— Синьора, я…Ингрид ни на минуту не растерялась, а просто констатировала, без удивления или негодования:— Ты не Джованни.— Нет.— Тогда кто?— Я комиссар общественной безопасности, моя фамилия Монтальбано.Он ждал обеспокоенных вопросов и был тут же разочарован.— Ух, как здорово! Полицейский! И чего тебе от меня надо?Она продолжала обращаться к нему на «ты», даже поняв, что разговаривает с незнакомым человеком. Монтальбано решил продолжать на «вы».— Мне хотелось бы поговорить с вами.— Сегодня после обеда никак не могу, но вечером я свободна.— Хорошо, сегодня вечером мне подходит.— Где? Прийти к тебе в управление? Скажи мне, где оно находится.— Лучше нет, я предпочел бы менее людное место.— Вроде твоей спальни? — В голосе женщины слышалось раздражение, видимо, она заподозрила, что на другом конце провода кретин, пытающийся ее клеить.— Послушайте, синьора, я понимаю, что вы, совершенно справедливо, мне не доверяете. Давайте сделаем так: через час я буду в комиссариате Вигаты, вы можете позвонить туда и попросить меня к телефону. Хорошо?Его собеседница ответила не сразу, она раздумывала, потом решилась:— Я тебе верю, комиссар. Где и когда?Они договорились встретиться в баре «У Маринеллы», где в условленный час, в десять вечера, наверняка было пусто. Монтальбано просил ее никому ничего не говорить, даже мужу.Особняк семьи Лупарелло находился у въезда в Монтелузу со стороны моря, построен он был в девятнадцатом веке, тяжеловесный, защищенный высокой каменной оградой с коваными воротами, которые сегодня были распахнуты. Монтальбано прошел по роскошной подъездной аллее и очутился у входа. На полуприкрытой двери красовался большой траурный бант. Комиссар просунул голову в щель, чтобы посмотреть, что происходит внутри: в вестибюле, весьма просторном, стояло человек двадцать мужчин и женщин, переговаривавшихся приглушенными голосами с приличествующим обстоятельствам выражением на лицах. Ему показалось неудобным пройти мимо них: кто-нибудь мог узнать его и задаться вопросом, зачем он здесь. Тогда комиссар двинулся в обход виллы и наконец нашел черный ход, запертый на ключ. Ему пришлось несколько раз нажимать на звонок, прежде чем ему открыли.— Вы ошиблись. Для выражения, соболезнований — с главного входа, — ответила прислуга — смышленая пигалица в черном фартучке и наколке, — с первого взгляда определив его как лицо, не принадлежавшее к категории поставщиков.— Я комиссар Монтальбано. Не могли бы вы сказать кому-нибудь из хозяев, что я здесь?— Вас ждут, господин комиссар.Она повела его по длинному коридору, открыла одну из дверей и знаком пригласила войти. Монтальбано оказался в библиотеке, тысячи книг в прекрасном состоянии аккуратнейшим образом были выстроены на высоченных полках. Большой письменный стол в одном углу, в противоположном — изящный уголок для приема гостей: столик и два кресла. На стенах висело всего пять полотен, и Монтальбано с волнением тут же угадал авторов. Крестьянин Гуттузо 40-х годов, вид Лацио кисти Мелли, пейзаж с разрушенными домами Мафаи, два гребца на Тибре Донги, купальщица Фаусто Пиранделло[25]. Изысканный вкус, выбор, обнаруживавший редкого знатока. Дверь открылась, показался мужчина лет тридцати в черном галстуке, элегантный, с на редкость располагающим лицом.— Я тот, кто разговаривал с вами по телефону. Спасибо, что вы пришли. Для мамы было очень важно с вами встретиться. Простите меня за беспокойство, которое я вам причинил. — Произношение было самое литературное.— Что вы, никакого беспокойства. Только я не вижу, чем я могу быть полезен вашей матери.— Об этом я уже говорил маме, но она продолжала настаивать. И не захотела объяснить мне причин, по которым сочла нужным, чтобы вас обеспокоили.Он внимательно посмотрел на собранные в щепоть пальцы правой руки, словно впервые их видел, негромко откашлялся.— Прошу вас, комиссар, будьте снисходительны.— Не понимаю.— Будьте снисходительны к маме, для нее это тяжелое испытание.И направился к выходу, но вдруг остановился:— Ах да, комиссар, хочу поставить вас в известность, чтобы вы не оказались в ложном положении. Мама знает, как умер папа и где он умер. Ума не приложу откуда. Она знала об этом уже два часа спустя после обнаружения тела. С вашего позволения.У Монтальбано отлегло от души: если вдове все было известно, ему не придется изощряться и придумывать нечто маловразумительное, чтобы скрыть, какой непристойной оказалась смерть мужа. Он вернулся полюбоваться картинами. В его доме в Вигате у него были только рисунки и гравюры Кармасси, Аттарди, Гуида, Кордио и Анджело Каневари: ради них он жесточайшим образом урезал свою небольшую зарплату[26]. Большего он не мог себе позволить.— Вам нравится?Монтальбано быстро обернулся — перед ним стояла хозяйка: невысокая, на шестом десятке, вид решительный, лицо в мелких морщинах, не разрушавших тем не менее красоту черт, а, напротив, подчеркивавших великолепие зеленых глаз, ужасно проницательных.— Садитесь, прошу вас. — И она направилась к дивану, пока комиссар устраивался в кресле. — Картины хорошие, я ничего не понимаю в живописи, но мне они нравятся, в доме их около тридцати. Их покупал мой муж, живопись была его тайной слабостью, как он любил говорить. К сожалению, отнюдь не единственной.«Хорошенькое начало», — подумал Монтальбано и спросил:— Вам лучше, синьора?— Лучше, чем когда?Комиссар смутился, он почувствовал себя словно перед школьной учительницей, которая гоняет его по трудному предмету.— Ммм… не знаю, лучше, чем сегодня утром… Я слышал, что в соборе вам стало дурно.— Дурно? Я чувствовала себя хорошо, разумеется, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Нет, друг мой, я сделала вид, будто упала в обморок, у меня богатый опыт. На самом деле мне пришла в голову мысль, что если бы какой-нибудь террорист взорвал на воздух церковь вместе со всеми присутствующими, по крайней мере десятая часть лицемерия, существующего в этом мире, кончила бы с нами свое существование.Монтальбано не знал, что ответить, такое впечатление произвела на него прямота этой дамы. Он подождал, пока она сама продолжит разговор.— Когда один человек объяснил мне, где нашли моего мужа, я позвонила начальнику полиции и спросила его, кто занимается расследованием и было ли вообще начато следствие. Начальник полиции назвал мне ваше имя, добавив, что вы порядочный человек. Я была поражена: неужели еще существуют порядочные люди? И поэтому попросила вам позвонить.— Я могу только поблагодарить вас, синьора.— Мы здесь не затем, чтобы обмениваться комплиментами. Я не собираюсь злоупотреблять вашим временем. Вы совершенно уверены, что убийство исключается?— Более чем уверен.— Тогда чем же вызваны ваши сомнения?— Сомнения?— Да-да, дорогой мой, у вас они должны быть непременно. Иначе как объяснить ваше нежелание закрывать дело?— Синьора, я буду с вами откровенен. Речь идет исключительно о впечатлении, впечатлении, руководствоваться которым я не должен и не имею права, в том смысле, что, когда речь идет о смерти естественной, мои обязанности состоят в другом. Если вы не сообщите мне ничего нового, я сегодня же вечером ставлю в известность прокурора…— Я сообщу вам нечто новое.Монтальбано лишился дара речи.— Не знаю, каково ваше впечатление, — продолжала синьора, — я вам скажу о моем. Сильвио был, несомненно, человеком осторожным и честолюбивым, и если он долгие годы держался в тени, то с определенной целью: выйти на сцену в подходящий момент и там остаться. Теперь вы поверите, что этот человек, потративший столько времени на терпеливые маневры, чтобы сделаться тем, кем он сделался, в один прекрасный вечер решает отправиться с распутной женщиной в сомнительное место, где любой может узнать его и, может быть, даже шантажировать?— Именно это, синьора, вызвало у меня самые большие сомнения.— Хотите, чтобы сомнений стало еще больше? Я употребила выражение «распутная женщина» и хотела бы уточнить, что не имела в виду ни проститутку, ни вообще какую-либо женщину, отдающуюся за деньги. Не могу ясно выразить мою мысль. Я вам скажу одно: вскоре после женитьбы Сильвио мне признался, что ни разу в жизни не был ни с проституткой, ни в публичном доме, пока они еще существовали. Что-то его останавливало. Тогда возникает вопрос: что это была за женщина, которая, помимо всего прочего, убедила его отправиться с ней в такое гнусное место.Монтальбано тоже никогда не был с проституткой и надеялся, что в дальнейшем ему не придется обнаружить новых точек соприкосновения с человеком, с которым он, будь его воля, не стал бы дышать одним воздухом.— Видите ли, мой муж потворствовал своим слабостям, но у него никогда не было тяги к уничтожению, восторга перед низменным, как говорил один французский писатель. Свои амуры он прятал от людских глаз за стенами домика, который был построен на самом мысе Капо-Массария и записан, разумеется, не на его имя. Мне открыла на это глаза, как обычно бывает, одна сердобольная приятельница.Она поднялась, подошла к письменному столу и, покопавшись в выдвижном ящике, вернулась и села, держа в руках большой желтый конверт, металлическое кольцо с двумя ключами и увеличительное стекло.— Да, между прочим. Что до ключей, он был на них зациклен. У него имелись дубликаты всех ключей — один комплект всегда лежал вот в этом ящике, второй он всегда носил с собой. Так вот, те, что были у него, пропали.— В карманах у инженера их не оказалось?— Нет. Их не оказалось и в его офисе. А также и в его кабинете, в его, как это лучше сказать, политическом кабинете. Исчезли, испарились.— Он мог потерять их по дороге. Это не значит, что их украли.— Это исключено. Видите ли, у моего мужа было шесть связок ключей. Одна — от этого дома, другая — от дома в деревне, третья — от виллы на море, еще одна от офиса, затем от кабинета, и опять же — от упомянутого домика. Он держал все связки в машине. Каждый раз брал ту, которая была ему нужна.— И в машине их не нашли?— Нет. Я распорядилась врезать новые замки везде, кроме домика, о существовании которого якобы не подозреваю. Если у вас есть желание, зайдите туда — там вы наверняка обнаружите какие-нибудь следы, которые прольют свет на его амуры.Слово «амуры» она повторила уже второй раз, и Монтальбано захотелось как-нибудь ее утешить.— Помимо того, что амуры инженера не входят в компетенцию следствия, я собрал кое-какую информацию и скажу вам со всей откровенностью, что ничего из ряда вон выходящего мне не сообщили, все это более или менее водится за каждым.Синьора взглянула на него с чуть заметной улыбкой.— Знаете, я никогда его за это не винила. Фактически через два года после рождения нашего сына мой муж и я перестали быть супругами. И таким образом я могла наблюдать за ним спокойно, невозмутимо, беспристрастно целых тридцать лет. Вы меня не поняли, простите: я говорила об амурах, чтобы не подчеркивать, какого пола были его возлюбленные.Монтальбано вжался глубже в кресло, и его плечи оказались в тисках спинки. У него было ощущение, будто его треснули ломом по голове.— Я же, — продолжала синьора, — возвращаюсь к теме, которая интересует меня больше всего. Я, в отличие от вас, убеждена, что дело идет о преступном деянии, позвольте мне закончить, не об убийстве, не о физическом устранении, но о преступлении политическом. На самом деле здесь было применено насилие, которое и привело к смерти.— Синьора, объясните мне лучше ваши слова.— Я убеждена, что моего мужа вынудили силой или посредством шантажа отправиться туда, где потом его обнаружили, в это гнусное место. У них был план, но им не удалось довести его до конца — не хватило времени, потому что сердце у него не выдержало перенапряжения или — почему бы и нет? — страха. Знаете, он был очень болен. Перенес сложную операцию.— Но каким образом его смогли принудить?— Не знаю. Может быть, вы в силах помочь мне. Вероятно, его заманили в ловушку. Он не мог сопротивляться. Достаточно было бы, скажем, сфотографировать его в этом гнусном месте и выставить на всеобщее обозрение, и мой муж оказался бы у них в руках, стал бы их марионеткой.— У кого — у них?— Думаю, его политических противников или у какого-нибудь делового партнера.— Видите ли, синьора, ваше рассуждение, нет, лучше, ваше предположение имеет один большой недостаток: оно бездоказуемо.Женщина открыла желтый конверт, который все время держала в руке, и вытащила фотографии. Это были снимки, сделанные криминалистами на выпасе.— Господи Иисусе, — пробормотал Монтальбано, и мороз пошел у него по коже. Женщина, напротив, разглядывала их спокойно.— Как они у вас оказались?— У меня есть добрые друзья. Вы их видели?— Нет.— И совершенно напрасно. — Она выбрала фотографию, протянула ее Монтальбано вместе с увеличительным стеклом. — Вот она, посмотрите внимательно. Штаны приспущены, и видно, как белеются трусы.Пот с Монтальбано лил градом, неловкость, которую он испытывал, его злила, но делать было нечего.— Не вижу здесь ничего необычного.— Не видите? А ярлык трусов?— Да. Его я вижу. И что же?— Его не должно быть видно. В этих трусах, — и если вы зайдете в комнату моего мужа, я покажу вам другие такие же, — ярлык находится сзади с внутренней стороны. Если он виден, как на фотографии, это означает, что трусы надеты наизнанку и задом наперед. И не говорите мне, что Сильвио надел их так с самого утра и не обратил на это внимания. Он принимал мочегонное, был вынужден ходить в туалет несколько раз в день и мог переодеть трусы в любой момент. И все это означает только одно.— Что? — спросил комиссар, потрясенный проницательным и безжалостным анализом, без единой слезинки, словно речь шла о едва знакомом человеке.— Что он был голым, когда его застали врасплох и заставили одеваться в спешке. А голым его могли застать не иначе как в домике на Капо-Массария. Вот почему я дала вам ключи. Возвращаюсь к тому, что я вам уже сказала: это не совсем удачное покушение на репутацию моего мужа. Из него хотели сделать скотину, которую можно в любой момент смешать с грязью. Если бы он не умер, им была бы лафа; заручившись его покровительством, они делали бы все, что им заблагорассудится. Частью их план, правда, удался: все сторонники моего мужа оказались за бортом. Только Риццо спасся, нет, даже получил повышение.— Как же так?— Это-то вы и должны будете выяснить, если у вас есть охота. Или же можете приглядеться к форме, которую они придали воде.— Извините, я не понял.— Я не с Сицилии, я родилась в Гроссето[27], оказалась в Монтелузе, когда мой отец стал здесь префектом. У нас был небольшой кусок земли и дом у подножия Амиаты, мы проводили там каникулы. У меня был друг, сын крестьянина, помладше меня. Мне было лет около десяти. Как-то раз вижу, мой приятель расставил по краю колодца миску, чашку, чайник, квадратную жестянку, налил в них воды и внимательно смотрит. Я спросила: «Что ты делаешь?» А он, в свою очередь, спросил меня: «Какая форма у воды?» — «Но у воды нет формы! — Я засмеялась. — Принимает форму, которую ей придашь».В этот момент дверь кабинета открылась и появился ангел.Глава 11Ангел — в тот момент Монтальбано не нашел другого определения — был юношей лет двадцати, высоким, светловолосым, удивительно загорелым, прекрасного телосложения — в общем, эталонным эфебом[28]. Солнечный луч-сводник позаботился о том, чтобы на пороге облить его светом и подчеркнуть Аполлоновы черты его лица.— Можно, тетя?— Входи, Джорджо, входи.Пока юноша приближался к дивану, легко, словно скользя в каком-то причудливом танце и прикасаясь к предметам, которые находились в пределах его досягаемости, даже не столько прикасаясь, сколько слегка поглаживая их, Монтальбано поймал взгляд хозяйки: тот приказывал сунуть в карман фотографию, которая была у него в руках. Он повиновался, вдова тоже поспешно спрятала остальные снимки обратно в желтый конверт и положила его подле себя на диван. Когда юноша поравнялся с ним, комиссар отметил, что глаза у него голубые с покрасневшими веками, опухшие от слез, под глазами — синяки.— Как ты, тетя? — спросил он голосом, напоминавшим пение, и грациозно присел на пол рядом с женщиной, положив голову ей на колени. В памяти Монтальбано вспыхнуло ярко, будто в свете прожектора, полотно, которое он когда-то где-то видел, — портрет некоей английской дамы с борзой, борзая была изображена точно в такой же позе, которую принял юноша.— Это Джорджо, — сказала синьора. — Джорджо Дзикари, сын моей сестры Элизы, которая замужем за Эрнесто Дзикари, специалистом по уголовному праву, может быть, вы знакомы.Говоря это, синьора гладила его по волосам. Джорджо никак не реагировал на ее слова, совершенно явно поглощенный своим беспредельным страданием, даже не повернулся в сторону комиссара. К тому же и хозяйка постаралась скрыть от племянника, кем был Монтальбано и что он делал в их доме.— Тебе удалось заснуть сегодня ночью?Джорджо покачал головой вместо ответа.— Тогда сделай вот как. Ты видел, что там у нас доктор Капуано? Поди к нему, попроси прописать тебе сильное снотворное и ложись в постель.Не произнося ни звука, Джорджо плавно поднялся, пронесся над полом в своем особенном причудливом танце и исчез за дверью.— Вы должны его извинить, — сказала синьора. — Джорджо, несомненно, больше всех страдал и страдает по поводу утраты моего мужа. Видите ли, я хотела, чтобы мой сын учился и достиг положения в обществе независимо от отца, подальше от Сицилии. И причину вы можете, наверное, угадать. Поэтому мой муж свою любовь к Стефано перенес на племянника, и тот отвечал ему привязанностью, доходившей до обожания, он даже перебрался к нам, к большому огорчению моей сестры и ее мужа, которые чувствуют себя оставленными.Она поднялась, Монтальбано тоже.— Я сказала вам, комиссар, все, что считала нужным сказать. Знаю, что я в надежных руках. Если вы найдете возможным сообщить мне что-то, можете сделать это в любой час дня и ночи. Не старайтесь меня щадить, я, как принято выражаться, женщина сильная. Как бы то ни было, поступайте, как считаете нужным.— Еще вопрос, синьора, который меня давно мучит. Почему вы никому не сообщили, что ваш муж не вернулся… я выражу свою мысль яснее: тот факт, что ваш муж не вернулся домой той ночью, не вызывал опасений? С ним это уже бывало раньше?— Да, с ним это бывало. Однако, видите ли, в воскресенье вечером он мне звонил.— Откуда?— Не знаю. Он сказал, что вернется очень поздно. У него намечалось важное заседание, могло даже получиться так, что ему пришлось бы заночевать вне дома.Она подала руку, и комиссар, сам не зная почему, сжал эту руку в своих и поцеловал.Выходя, опять же через черный ход виллы, он заметил Джорджо, который сидел на каменной скамье недалеко от дверей, согнувшись и сотрясаясь всем телом.Встревоженный Монтальбано подошел и увидел, как разжались руки юноши и как из них выпал желтый конверт, как разлетелись по земле фотографии. Вероятно, он с любопытством кошки завладел конвертом, пока сидел на корточках рядом с теткой.— Вам плохо?— Не так, о господи, не так!У Джорджо заплетался язык, остекленевшие глаза незряче глядели на комиссара. Это длилось мгновение, потом юноша вдруг оцепенел и повалился навзничь со скамьи, у которой не было спинки. Монтальбано, опустившись рядом с ним на колени, попытался хоть чуть-чуть попридержать бившееся в конвульсиях тело. В углах губ у Джорджо вскипала белая пена.Стефано Лупарелло появился в дверях, огляделся вокруг, увидел, что происходит, и бросился к ним:— Я догонял вас, чтобы попрощаться. Что случилось?— Кажется, эпилептический припадок.Они постарались, чтобы в самый страшный момент Джорджо не откусил себе язык и не разбил голову. Потом юноша затих, по телу его пробегала дрожь, но не такая сильная.— Помогите мне, пожалуйста, внести его в дом, — попросил инженер.Прислуга, та же самая, что открыла комиссару, появилась по первому зову инженера.— Не хотелось бы, чтобы мама видела его в таком состоянии.— Давайте ко мне, — сказала девушка.Они с трудом шли по коридору, уже не по тому, по которому вначале провели комиссара. Монтальбано подхватил Джорджо под мышки, Стефано держал ноги. Добрались до крыла, где обитали слуги, девушка открыла дверь. Они, запыхавшись, опустили юношу на кровать.— Помогите мне раздеть его, — обратился к ним обоим Стефано.Когда юноша остался в майке и трусах, Монтальбано бросилось в глаза, что кожа шеи от подбородка до ключиц была у него белоснежная, прозрачная и контрастировала с почерневшими от солнца лицом и грудью.— Вы знаете, почему у него не загорела шея? — спросил он у инженера.— Нет, — ответил инженер, — я в Монтелузе только с вечера понедельника, меня не было здесь несколько месяцев.— Я знаю, — вмешалась прислуга. — Молодой синьор попал в автокатастрофу. Еще недели не прошло, как с него сняли корсет.— Когда ему станет лучше и он будет в состоянии что-либо понимать, — сказал Монтальбано, обращаясь к Стефано, — передайте ему, чтобы завтра с утра, часиков в девять, зашел ко мне в управление в Вигате.После чего вернулся к скамейке, подобрал конверт и фотографии, на которые Стефано не обратил внимания, и положил себе в карман.От поворота Санфилиппо до Капо-Массария оставалось метров сто, но оттуда комиссару не удалось разглядеть домик, который, если верить госпоже Лупарелло, должен был возвышаться на самой оконечности мыса. Он снова включил мотор и поехал очень медленно. Когда Монтальбано поравнялся с мысом, то приметил меж густых и низких деревьев колею, ответвлявшуюся от шоссе. Он двинулся по ней и вскоре увидел асфальтированную дорожку, упиравшуюся в закрытые ворота — единственный проем в длиннейшей стене, сложенной из камней и полностью отгораживавшей часть мыса, нависшую над морем. Ключи подходили. Монтальбано оставил машину за воротами и направился по садовой туфовой дорожке к дому. В конце была узкая лестница, тоже из туфовых блоков, которая спускалась к площадке, перед входной дверью по склону, закрывавшему со стороны суши домик, прилепившийся к утесу, как гнездо ласточки.Монтальбано очутился в большой гостиной с видом на море, лучше сказать — прямо над морем, и впечатление, что ты находишься на мостике корабля, усиливалось еще окном во всю стену. Порядок был идеальный. В одном углу стоял обеденный стол и четыре стула, лицом к окну — диван и два кресла, потом старинный буфет, полный рюмок, тарелок, бутылок с винами и ликерами, телевизор с видеомагнитофоном. На низком столике выстроились видеокассеты — порно— и просто фильмы. Из гостиной вели три двери, первая — в сверкающую чистотой кухоньку, где полки ломились от запасов снеди. Холодильник, напротив, был полупустым: несколько бутылок шампанского и водки. В ванной, довольно просторной, стоял запах дезинфицирующих средств. На полочке под зеркалом — электробритва, дезодоранты, флакон одеколона. В спальне, где большое окно тоже выходило на море, — двуспальная кровать со сложенными свежими простынями, два ночных столика, на одном из которых блестел телефон, трехстворчатый платяной шкаф. На стене в головах кровати — рисунок Эмилио Греко: обнаженная в головокружительно чувственной позе[29]. Монтальбано выдвинул ящик столика, на котором стоял телефон, наверняка эту сторону обычно занимал инженер. Три презерватива, шариковая ручка, блокнот нелинованной бумаги. Его заставил вздрогнуть вид пистолета — калибр семь шестьдесят пять, заряжен — в самой глубине ящика. В другом столике не было ничего. За левой дверцей гардероба оказалось два мужских костюма, в ящике наверху — одна рубашка, трое трусов, носовые платки, одна майка. Он разглядел трусы — синьора была права, ярлык пришит сзади с изнанки. В нижнем ящике — пара ботинок и шлепанцы. Средняя часть шкафа была зеркальной, в ней отражалась кровать. Внутри — три полки. В верхнем и среднем отделениях как попало навалены шляпы, итальянские и заграничные порножурналы, вибратор, сменные простыни и наволочки. На нижней полке красовались три женских парика на болванках — темный, светлый и рыжий. Наверно, им находилось применение в эротических забавах инженера. Большая неожиданность, однако, ожидала его за правой створкой: на плечиках висели два женских платья, очень элегантных. Здесь были также две пары джинсов и несколько блузок. В одном из ящиков трусики, которые едва ли что-то прикрывали, лифчиков не имелось. Второй ящик оказался пуст. И пока комиссар нагибался, чтобы получше осмотреть этот ящик, он понял, что именно его поразило: скорее не вид женского платья, а запах, который от него исходил — тот же самый, который он уловил, хотя более смутно, на старом заводе, когда открыл сумку.Обыскивать больше было нечего. Для очистки совести он нагнулся, чтобы посмотреть под мебелью. Вокруг одной из ножек кровати обвился галстук. Подобрав его, Монтальбано вспомнил, что когда инженера нашли, ворот рубашки у него оказался расстегнут. Он вытащил из кармана фотографии и убедился, что цвет галстука прекрасно сочетался с костюмом, который был на инженере в момент смерти.В комиссариате он застал взбудораженных Джермана и Галлуццо.— Бригадир?— Фацио и все остальные на бензоколонке по дороге к Маринелле, там была перестрелка.— Еду туда срочно. Мне что-нибудь приносили?— Да, пакет от доктора Якомуцци.Он открыл пакет, там была цепочка, и снова запечатал.— Джермано, давай со мной, поехали на эту заправку. Ты меня там оставишь и поедешь дальше в Монтелузу на моей машине. По дороге скажу, что тебе нужно будет сделать.Комиссар пошел в свой кабинет, позвонил адвокату Риццо, сообщил, что цепочка ему уже отправлена, и напомнил, что он должен в обмен на нее отдать чек на десять миллионов.Пока они добирались до места происшествия, комиссар давал Джермана, следующие наставления: не передавать Риццо пакет, пока чек не очутится у него в кармане, а потом отвезти этот чек Capo Монтаперто по указанному адресу и настоять, чтобы тот его обналичил, как только откроется банк, завтра в восемь утра. Он чувствовал, что история Лупарелло стремительно движется к развязке, но пока многого не понимал, и это его раздражало.— Потом заехать за вами на заправку?— Нет, оставайся в комиссариате. Вернусь на служебной.Полицейская машина и частный автомобиль перекрывали на заправке въезд и выезд. Как только он вышел, махнув Джермана, отъезжавшему в Монтелузу, ему ударил в нос сильный запах бензина.— Под ноги смотрите! — крикнул ему Фацио.Бензин затопил все вокруг, от испарений Монтальбано замутило. На заправке стояла машина с номером Палермо, ветровое стекло разбито.— Был один раненый, тот, кто сидел за рулем, — сказал бригадир. — Увезла «скорая».— Рана тяжелая?— Не, ерунда. Зато чуть не помер со страху.— А что в точности случилось?— Если хотите сами поговорить с заправщиком…На вопросы комиссара тот отвечал голосом таким визгливым, что Монтальбано то и дело ежился, как от скрипа мокрого пальца по стеклу. Дело было приблизительно так: остановилась машина, тип за рулем, он был в машине один, попросил залить полный бак, заправщик сунул в бензобак пистолет и оставил его там, потому что тем временем подъехала другая машина, водитель которой попросил бензина на тридцать тысяч и проверить масло. Когда заправщик стал было обслуживать вторую машину, кто-то выпустил автоматную очередь из проезжающего по шоссе автомобиля, который, прибавив газу, затерялся в потоке транспорта. Человек на первой машине сразу умчался вдогонку, шланг вывалился, продолжая качать горючее. Второй водитель кричал благим матом, ему пулей задело плечо. Оправившись от первого испуга, заправщик сообразил, что опасность миновала, и стал оказывать помощь раненому, меж тем шланг все поливал землю.— Ты видел в лицо человека в первой машине, того, который за ними погнался?— Никак нет.— Точно?— Убей меня Бог.Тем временем прибыли пожарные, которых вызвал Фацио.— Сделаем так, — сказал Монтальбано бригадиру. — Как только пожарные закончат, бери в охапку заправщика, который меня совсем не убедил, и вези в комиссариат. Нажми на него как следует, он знает отличнейшим образом, кого пытались убрать.— Я тоже так думаю.— На что спорим, что это один из ребят Куффаро? В этом месяце никак их очередь?— Обокрасть меня хотите? — смеясь, спросил бригадир. — Вы уже выиграли пари.— Пока.— Вы куда? Хотите, я вас отвезу на служебной машине?— Пойду домой переодеваться. Отсюда пешком — минут двадцать. Заодно малость проветрюсь.И он зашагал к дому. Ему не хотелось появляться перед Ингрид Шёстрём таким фатом.Глава 12Выйдя из душа, еще раздетый, он уселся перед телевизором, весь в каплях воды. Показывали похороны Лупарелло, которые состоялись утром. Оператор смекнул, что придать хоть какой-то драматизм этой церемонии, в противном случае неотличимой от любого другого скучного официального мероприятия, могло лишь семейное трио: вдова, сын Стефано и племянник Джорджо. Синьора время от времени непроизвольным нервическим движением закидывала назад голову, как будто повторяя «нет». Этот жест комментатор голосом тихим и сокрушенным интерпретировал как алогичное, но неизбежное неприятие живым существом конкретного факта смерти. Но пока камера постепенно наезжала, чтобы дать крупный план, Монтальбано увидел в глазах вдовы подтверждение того, в чем она ему призналась: в них читались презрение и скука. Рядом сидел сын, «окаменевший от горя», сказал диктор, — он назвал его «окаменевшим» лишь потому, что самообладание инженера-младшего граничило с равнодушием. Джорджо, напротив, раскачивался, как дерево на ветру, смертельно бледный, держа в руках мокрый от слез носовой платок, который он беспрерывно терзал.Зазвонил телефон. Монтальбано подошел и снял трубку, не отрываясь от телевизора.— Комиссар, это Джермана. Все в порядке. Адвокат Риццо вас благодарит, говорит, что найдет способ быть вам полезным.Люди поговаривали, что от некоторых выражений адвокатской благодарности те, кого угораздило сделать ему любезность, с удовольствием бы отказались.— Потом пошел к Capo и дал ему чек. Пришлось их уговаривать, они верить не хотели, думали, это какой-нибудь розыгрыш, потом бросились мне руки целовать. Я вас пожалею и не буду пересказывать, что, по их мнению, Господь должен будет для вас сделать. Машина в комиссариате. Что, я вам подгоню ее к дому?Комиссар взглянул на часы, до встречи с Ингрид оставался еще час с небольшим.— Давай, но не спеши. Скажем, подъезжай к девяти тридцати. Потом я тебя подброшу до города.Он старался не пропустить момента притворного обморока: это было ощущение зрителя, которому фокусник объяснил трюк и который теперь уже получает удовольствие не от предвкушения чуда, а от мастерства исполнения. Момент, однако, упустил оператор, не успев, несмотря на приложенные усилия, вовремя перевести объектив с министра, взятого крупным планом, на семейную группу: Стефано и два доброхота уже уносили синьору, меж тем как Джорджо оставался на своем месте и все раскачивался.Вместо того чтобы оставить Джермана у комиссариата и продолжать путь, Монтальбано вышел вместе с ним. Встретил Фацио, возвращавшегося из Монтелузы после разговора с раненым, который наконец успокоился. Он оказался, сообщил ему бригадир, агентом фирмы по продаже электробытовых приборов, миланцем, который раз в три месяца садился в самолет, прилетал в Палермо, брал напрокат машину и разъезжал. Встав на автозаправке, он заглянул в справочник, чтобы уточнить адрес следующего магазина, в который собирался заехать, как вдруг услышал выстрелы и почувствовал острую боль в плече. Фацио этот рассказ казался правдоподобным.— Этот, как пить дать, когда вернется в свой Милан, запишется к тем, которые стоят за отделение Сицилии от севера.— А заправщик?— Заправщик — дело другое. С ним теперь беседует Джалломбардо, знаете, какой он, с ним два часа проболтаешь, как с закадычным другом, а потом хватишься, что выложил ему такое, что даже на исповеди у священника утаил бы.Свет в баре не горел, стеклянная дверь была заперта. Монтальбано попал как раз на тот день недели, когда в баре «У Маринеллы» выходной. Он припарковался и стал ждать. Через несколько минут появилась двухместная машина красного цвета, плоская, как камбала. Ингрид открыла дверцу, вышла. Даже в слабом свете фонаря комиссар заметил, что она была лучше, чем он ее себе воображал: длиннющие ноги обтянуты узкими джинсами, белая блузка с вырезом, рукава закатаны, волосы скручены узлом на затылке — настоящая девушка с журнальной обложки. Ингрид оглянулась, заметила темные окна, лениво, но уверенно направилась к машине комиссара, нагнулась к опущенному стеклу, чтобы заговорить с ним.— Ну что, видишь, что я была права? А теперь мы куда, к тебе домой?— Нет, — ответил разозленный Монтальбано. — Садитесь в машину.Женщина послушалась, и машина тут же наполнилась запахом духов, который комиссару уже был знаком.— Куда мы едем? — повторила женщина уже не шутливым, ироническим тоном великосветской дамы. Она почувствовала нервозность спутника.— У вас есть время?— Сколько угодно.— Мы едем туда, где вы будете чувствовать себя как дома, потому что вы там бывали раньше, увидите.— А моя машина?— Заберем ее потом.Они поехали. Через несколько минут, прошедших в молчании, Ингрид задала вопрос, с которого вообще-то следовало начинать:— Зачем ты хотел со мной встретиться?Комиссар уже начал оценивать идею, пришедшую ему в голову, когда он заставил Ингрид сесть к нему в машину, как абсолютно детективную, но, в конце концов, он и был детективом.— Хотел встретиться с вами, поскольку мне нужно кое о чем у вас спросить.— Слушай, комиссар, я ко всем обращаюсь на «ты». Если ты будешь называть меня на «вы», я буду чувствовать себя неловко. Как тебя зовут?— Сальво. Адвокат Риццо сказал тебе, что мы нашли цепочку?— Какую?— Как это какую? С сердечком в бриллиантах.— Нет, он мне не говорил. И потом, я с ним не общаюсь. Наверняка сказал об этом моему мужу.— У тебя что, привычка сначала терять драгоценности, а потом находить их, что ли?— Почему?— А как же иначе? Я тебе говорю, что мы нашли твою цепочку, которая стоит сотню миллионов, а ты и глазом не моргнула?Ингрид тихонько смеялась гортанным смехом.— Дело в том, что я их не люблю. Видишь?И показала ему руки.— Не ношу колец, даже обручального.— И где ты ее потеряла?Ингрид сразу не ответила.«Повторяет урок», — подумал Монтальбано.Потом она принялась говорить безо всякого выражения, и даже ее иностранный выговор не помогал ей лгать естественно.— Мне было любопытно взглянуть на этот выпас…— Выпас, — поправил Монтальбано.— …я о нем слышала. Я уговорила моего мужа отвезти меня туда. Там я вышла, сделала несколько шагов, на меня почти что напали, я испугалась, боялась, что мой муж ввяжется в ссору. Мы уехали. Дома я заметила, что цепочки нет.— И с чего ты ее надела в тот вечер, раз говоришь, что тебе не нравятся украшения? По мне, для поездки на выпас она не то чтоб очень подходила.Ингрид колебалась.— Я ее надела, потому что после обеда встречалась с подругой, которая хотела ее посмотреть.— Слушай, — сказал Монтальбано, — я тебя должен предупредить. Я с тобой разговариваю в качестве комиссара, но неофициальным образом, понятно?— Нет. Что значит «неофициальным»? Я не понимаю этого слова.— Значит, то, что ты мне скажешь, останется между нами. Почему вдруг твой муж выбрал именно Риццо своим адвокатом?— А что, не должен был?— По-моему, нет, по крайней мере если рассуждать логически. Риццо был правой рукой инженера Лупарелло, то бишь главного политического противника твоего свекра. Кстати, ты его знала, Лупарелло?— Так, встречалась. Риццо всегда был адвокатом Джакомо. И я не понимаю ни черта в политике.Она потянулась, закинув руки назад.— Мне скучно. Жалко. Думала, что свидание с полицейским возбуждает больше. Могу я узнать, куда мы едем? Далеко еще?— Почти приехали, — ответил Монтальбано.Как только они миновали поворот Санфилиппо, женщина занервничала, два или три раза искоса взглянула на комиссара, пробормотала:— Имей в виду, здесь никаких баров нет, в этих местах.— Я знаю, — сказал Монтальбано и, замедляя ход, вытащил ту самую сумку, которую раньше сунул за сиденье, где теперь расположилась Ингрид. — Хочу тебе кое-что показать.И положил сумку ей на колени. Женщина, увидев ее, казалось, действительно удивилась:— Как это она к тебе попала?— Твоя?— Моя, конечно, видишь, тут мои инициалы.Открытие, что буквы исчезли, ошарашило ее еще сильнее.— Может, отвалились, — сказала она тихо, но без уверенности. Женщина терялась в лабиринте вопросов, на которые не находила ответа. Теперь что-то начинало ее беспокоить, это было заметно.— Твои инициалы еще тут. Тебе их не видно, потому что здесь темно. Их оторвали, но на коже остался отпечаток.— Но зачем их сняли? И кто?Сейчас в ее голосе слышались тревожные нотки. Комиссар не ответил. Однако он прекрасно знал, зачем это было сделано, — именно затем, чтобы заставить его подумать, будто это сама Ингрид старалась уничтожить все опознавательные признаки. Они добрались до колеи, ведущей к Капо-Массария, и Монтальбано, который только что прибавил скорость, словно собирался следовать по шоссе, резко повернул. Без единого слова Ингрид в мгновение ока распахнула дверцу, ловко выскочила из машины на полном ходу, бросилась бежать среди деревьев. Чертыхаясь, комиссар затормозил, выпрыгнул и бросился следом. Через несколько секунд он сообразил, что ему за ней не угнаться, и остановился в нерешительности: именно в эту минуту он увидел, как она упала. Когда Монтальбано оказался рядом, Ингрид, которая не могла встать, прервала свой монолог на шведском, в котором явно звучали страх и злость, выкрикнула:— Да пошел ты! — и продолжала тереть правую щиколотку.— Поднимайся и кончай заниматься ерундой.Она подчинилась, с усилием встала и оперлась на Монтальбано, который стоял не шелохнувшись, не порываясь ей помочь.Ворота открылись легко, а входная дверь пыталась сопротивляться.— Дай-ка мне, — сказала Ингрид. Она покорно следовала за ним, будто бы смирившись. Но уже приготовила план защиты.— Во всяком случае, там внутри ты ничего не найдешь, — сказала она на пороге с вызовом. Уверенно включила свет, но при виде мебели, видеокассет, прибранной комнаты была видимо поражена, на лбу ее пролегла складка.— Мне сказали…И сразу овладела собой, остановившись на полуслове. Подняла плечи, посмотрела на Монтальбано, ожидая, что он станет делать.— В спальню, — сказал комиссар.Ингрид открыла рот, приготовив банальную остроту, но ей не хватило духу выдать ее. Она повернулась и, прихрамывая, пошла в другую комнату, включила свет, без удивления огляделась, уже готовая к тому, что все окажется в порядке. Уселась в изножье кровати. Монтальбано открыл левую створку шкафа.— Знаешь, чьи это вещи?— Нужно думать, что Сильвио, инженера Лупарелло.Открыл среднюю дверцу.— Это твои парики?— В жизни не носила парика.Когда он потянул на себя правую створку, Ингрид зажмурилась.— Открывай глаза, это бессмысленно. Твои?— Да. Но…— … но их не должно было здесь быть, — договорил за нее Монтальбано.Ингрид вздрогнула.— Ты откуда знаешь? Кто тебе сказал?— Никто мне не говорил, сам догадался. Я вообще-то работаю в полиции, ты забыла? Сумка тоже была в шкафу?Ингрид кивнула.— А цепочка, которую ты якобы потеряла?— В сумке. Однажды мне пришлось ее надеть, потом пришла сюда и здесь ее оставила.Она помолчала, потом долго смотрела комиссару в глаза.— Что все это значит?— Вернемся туда.Ингрид достала из буфета стакан, налила в него до половины виски и, не разбавляя, осушила почти одним духом, потом опять наполнила.— Хочешь?Монтальбано отказался. Он плюхнулся на диван и сидел, глядя на море, уверенный, что при таком слабом свете его не видно через окно. Ингрид подошла и села рядом.— Да, бывало, я смотрела отсюда на море при более приятных обстоятельствах.Пододвинулась немного на диване, положила голову на плечо комиссару. Тот не пошевелился, сразу поняв, что ее движение не имело в себе ничего провоцирующего.— Ингрид, ты помнишь, что я тебе сказал в машине? Что наш разговор неофициальный?— Да.— Открой мне правду. Вещи в гардеробе привезла ты или их подбросили?— Я сама. Могли мне пригодиться.— Ты была любовницей Лупарелло?— Нет.— Как нет? По-моему, ты здесь как у себя дома.— С Лупарелло я переспала один-единственный раз, через полгода после того, как очутилась в Монтелузе. Потом — никогда. Он привез меня сюда. Но так получилось, что мы подружились, по-настоящему. Таких друзей среди мужчин у меня в жизни не было, даже дома. С ним я могла поделиться всем, абсолютно всем, если у меня что-нибудь случалось, он всегда умел меня вытащить, не задавая вопросов.— Хочешь, чтобы я поверил, что в тот единственный раз, когда ты здесь оказалась, ты захватила с собой платья, джинсы, трусики, сумку и цепочку?Ингрид отодвинулась, рассердившись.— Ничего я не хочу. Я не договорила. Через некоторое время я спросила у Сильвио, можно ли мне время от времени пользоваться этим домом, и он мне позволил. Просил только об одной вещи — не попадаться никому на глаза и никогда не говорить, чей это дом.— Когда ты собиралась прийти, как ты узнавала, что хаза свободна и в твоем распоряжении?— У нас был целый ряд условных телефонных звонков. Я всегда держала слово, которое дала Сильвио. Сюда приезжала только с одним человеком, всегда одним и тем же.Она сделала большой глоток и поникла, сгорбилась.— Человеком, который вот так два года насильно вторгается в мою жизнь. Потому что мне вмиг расхотелось.— Вмиг после чего?— После первого раза. Меня испугала сама ситуация. Но он был… как одержимый, он испытывает ко мне, как это говорится… страсть. Только физическую. Каждый день настаивает на встрече. Потом, когда я его привожу сюда, бросается на меня, как дикий зверь, рвет на мне одежду. Вот поэтому я и держу запасные тряпки в шкафу.— Этот человек знает, кто хозяин дома?— Я ему никогда не говорила, и к тому же он никогда меня об этом не спрашивал. Знаешь, он меня не ревнует, только хочет мной обладать, ему всегда мало, в любой момент готов на меня кинуться.— Понятно. А Лупарелло в свой черед знал, кого ты приводила сюда?— То же самое, он у меня никогда не спрашивал, а я ему не говорила.Ингрид поднялась.— Мы не можем пойти поговорить где-нибудь в другом месте? А то этот дом теперь меня угнетает. Ты женат?— Нет, — ответил Монтальбано удивленно.— Пошли к тебе. — И улыбнулась, но невесело. — Я же тебе говорила, что этим все кончится, разве нет?Глава 13Никому не хотелось говорить, четверть часа оба сидели молча. Но в комиссаре опять взыгрывала его детективная жилка. Подъехав к мосту через Каннето, он съехал на обочину, притормозил, вышел и велел Ингрид следовать за ним. С высоты моста комиссар показал спутнице пересохшую реку, которая угадывалась в лунном свете.— Видишь, — сказал он ей, — это русло ведет прямо к морю. Спуск очень крутой. Полно валунов и камней. Ты могла бы проехать здесь на машине?Ингрид внимательно рассматривала трассу, ту ее часть, которую была в состоянии разглядеть, вернее, вообразить.— Не знаю, что тебе сказать. Днем — другое дело. Во всяком случае, могу попробовать, если хочешь.И посмотрела на комиссара с улыбкой, прищурив глаза.— Вижу, что ты хорошо обо мне осведомлен, а? Ну, что мне нужно делать?— Пробуй, — сказал Монтальбано.— Ладно. Ты подожди здесь.Села в машину и уехала. Достаточно было нескольких секунд, чтоб Монтальбано потерял из виду огни фар.— Нда, привет. Наколола меня, — смирился комиссар.И пока он собирался с духом для долгого пути на своих двоих до самой Вигаты, услышал ревущий мотор — она возвращалась.— Может, получится. У тебя есть фонарик?— В бардачке.Она опустилась на колени, осветила днище автомобиля, поднялась.— Есть носовой платок?Монтальбано дал ей носовой платок, Ингрид завязала им больную щиколотку.— Садись.Задним ходом она доехала до грунтовой дороги, которая вела прямо под мост.— Я попытаюсь, комиссар. Но имей в виду, что у меня нога выведена из строя. Пристегни ремень. Нужно как можно быстрей?— Да, но главное, чтоб мы доехали до берега в целости и сохранности.Ингрид выжала сцепление и понеслась. Это были десять минут тряски, беспрерывной и безжалостной, у Монтальбано в какой-то момент возникло впечатление, что голова всеми силами стремится оторваться от тела и вылететь вон из окошка. Ингрид, напротив, была спокойна, решительна, вела машину, высунув кончик языка, так что комиссара все время подмывало сказать, чтоб она его убрала, а то, неровен час, откусит. Когда, они добрались до берега, Ингрид спросила:— Я выдержала экзамен? — В темноте глаза ее сияли. Она была возбуждена и довольна.— Да.— Давай еще раз, в гору.— Ты спятила! Хватит.Она выразилась точно, назвав это экзаменом.Только результатов он не дал никаких. Ингрид справилась с задачей прекраснейшим образом, и это свидетельствовало против нее, однако на предложение комиссара она реагировала безо всякого замешательства, только удивилась, и это свидетельствовало в ее пользу. А как расценивать тот факт, что у машины ничего не поломалось? Положительно или отрицательно?— Ну как? Поедем еще? Давай! Первый раз за весь вечер я получила удовольствие.— Нет, я же сказал.— Тогда садись за руль, а то мне очень больно.Комиссар поехал вдоль берега. Он убедился, что машина в полном порядке.— Ты просто молодец.— Смотри, — сказала Ингрид, становясь серьезной профессионалкой. — Кто хочешь может пройти по этой трассе. Класс состоит в том, чтобы довести машину до конца в таком же точно состоянии, в каком она стартовала. Потому что после вдруг может оказаться, что впереди тебя ждет асфальтированная дорога, а не песчаный берег, как здесь, и ты должен нагнать потерянное время, прибавив скорость. Нет, я говорю непонятно.— Ты говоришь очень понятно. Тот, кто после спуска оказывается на берегу, к примеру, с поломанным карданом, — не умеет ездить.Они добрались до выпаса, Монтальбано повернул налево.— Видишь эти большие кусты? Там нашли Лупарелло.Ингрид ничего не ответила, не обнаружила даже особенного любопытства. Ехали по тропинке, этим вечером народу было мало, затем вдоль стены старого завода.— Здесь женщина, которая была с Лупарелло, потеряла цепочку и перебросила через забор сумку.— Мою сумку?— Да.— Но это была не я, — пробормотала Ингрид, — и клянусь тебе, что во всей этой истории не понимаю ничего.Когда они оказались у дома Монтальбано, Ингрид не могла выйти из машины. Комиссару пришлось поддерживать ее за талию, а она висела на его плече. Войдя, рухнула на первый же попавшийся стул.— Бог ты мой! Теперь мне взаправду больно.— Иди туда и снимай штаны, тогда я смогу тебя перевязать.Ингрид поднялась со стоном, заковыляла, хватаясь за мебель и стены.Монтальбано позвонил в коммисариат. Фацио доложил ему, что заправщик вспомнил все и идентифицировал человека, которого пытались убить. Тури Гамбарделла, один из Куффаро, что и следовало доказать.— Галлуццо, — продолжал Фацио, — был в доме Гамбарделлы, жена говорит, что не видела его уже два дня.— Я бы у тебя выиграл спор, — сказал комиссар.— Почему? Я, по-вашему, мог попасться на такую удочку?Монтальбано услышал, как в ванной зашумела вода. Ингрид, видимо, принадлежала к тому разряду женщин, которые не могут устоять при виде душа. Он набрал телефон Джедже, номер мобильника.— Ты один? Можешь говорить?— Один-то один. А насчет говорить, зависит, о чем говорить.— Я должен спросить у тебя только имя. Тебе это никак не повредит, ясно? Но я хочу получить точный ответ.— Имя кого?Монтальбано объяснил, и Джедже не затруднился назвать его, это имя, и в придачу добавил даже и прозвище.Ингрид растянулась на кровати, на ней было только большое полотенце, которое прикрывало ее весьма мало.— Извини меня, я не в состоянии держаться на ногах.Монтальбано с полочки в ванной взял тюбик с мазью и бинт.— Ногу дай.Она шевельнулась, выглянули ее почти символические трусики и одна грудь, словно нарисованная художником, не слишком разбирающимся в женщинах, открылся сосок, как будто озираясь с любопытством в незнакомом месте. И тут Монтальбано снова почувствовал, что у Ингрид нет намерения его соблазнить, и был ей за это благодарен.— Вот увидишь, скоро тебе полегчает, — сказал он, натерев щиколотку мазью и туго ее забинтовав. Все это время Ингрид не сводила с него взгляда.— У тебя есть виски? Принеси мне полстакана, льда не надо.Как будто они были знакомы тыщу лет. Монтальбано, дав ей стакан, взял стул и сел у кровати.— Знаешь, комиссар? — сказала Ингрид, глядя на него. У нее были зеленые глаза, теперь они горели. — Ты первый настоящий мужчина, которого я встречаю в этих местах.— Лучше Лупарелло?— Да.— Спасибо. Теперь слушай вопросы.Монтальбано уже открыл рот, когда услышал звонок в дверь. Он никого не ждал и, озадаченный, пошел открывать. На пороге стояла улыбающаяся Анна, в гражданском:— Сюрприз!И, отстранив его, она вошла в дом.— Спасибо за теплый прием. Где ты был весь вечер? В комиссариате мне сказали, что дома, я пришла, все было темно, звонила минимум пять раз — глухо, потом наконец увидела свет.Анна посмотрела на Монтальбано, который не издал ни звука.— Что с тобой? Язык проглотил? Тогда слушай…Она запнулась: в дверь спальни, оставшейся открытой, она увидела Ингрид, полуголую, со стаканом в руке. Сначала она побледнела, потом залилась краской.— Извините, — промямлила она и бросилась вон сломя голову.— Беги за ней! — крикнула ему Ингрид. — Объясни ей все! Я ухожу.Со злостью Монтальбано дал пинка входной двери, так что задрожали стены. Он слышал, как в это время отъезжала машина Анны, завизжавшая шинами по асфальту с той же яростью, с какой он захлопнул дверь.— Я не обязан вообще ничего ей объяснять, дьявол ее побери!— Я пошла? — Ингрид полусидела на кровати, ее грудь победно возвышалась над полотенцем.— Нет. Но все же прикройся.— Извини.Монтальбано снял пиджак и рубашку, подержал немного голову под струей воды в ванной, вернулся и сел рядом с кроватью.— Хочу как следует узнать историю с цепочкой.— В прошлый понедельник Джакомо, моего мужа, поднял телефонный звонок, какой, я плохо поняла, слишком хотелось спать. Он быстро оделся и ушел. Вернулся через два часа и спросил, куда запропастилась цепочка, он ее уже давно не видит. Я не могла ему сказать, что она в сумке в доме Сильвио. Тогда я соврала, что потеряла ее уже по крайней мере с год и что раньше ему об этом не говорила, боясь, что он рассердится, потому что цепочка стоила кучу денег, и к тому же это был его подарок — он мне ее подарил еще в Швеции. Тогда Джакомо дал мне подписать чистый лист, сказал, что это нужно для страховой компании.— А байка о выпасе откуда взялась?— А, это было после, когда он вернулся обедать. Мне он объяснил, что его адвокат, Риццо, посоветовал ему выдумать для страховой компании какую-нибудь убедительную историю о том, как потерялась цепочка, и подсказал идею с выпасом.— Выпасом, — терпеливо поправил Монтальбано, это неверное ударение его раздражало.— Выпасом, выпасом, — повторила Ингрид. — Мне, по правде говоря, эта история не показалась убедительной, наоборот, неудачной, слишком надуманной. Тогда Джакомо вежливенько мне напомнил, что у меня репутация шлюхи и потому нет ничего невероятного в том, что меня занесло на выпас.— Понятно.— Но мне непонятно!— Думали тебя подставить.— Не понимаю этого слова.— Слушай: Лупарелло кончается на выпасе в компании какой-то женщины, которая уговорила его туда поехать, так?— Так.— Хорошо. Хотят всех убедить в том, что этой женщиной была ты. Твоя сумка, твоя цепочка, твои вещи в доме Лупарелло, ты способна спуститься по Каннето… Я должен был прийти к одному-единственному выводу: эту женщину зовут Ингрид Шёстрём.— Я поняла, — сказала она и замолчала, уставив глаза на стакан, который держала в руке. Потом встрепенулась. — Нет, не может быть.— Чего?— Что Джакомо заодно с теми, кто хочет меня подставить, как ты говоришь.— Может случиться, что его заставили. Финансовое положение твоего мужа не очень благополучно, ты об этом знаешь?— Он со мной этим не делится, но я догадалась. Хотя я уверена, что если он так поступил, то не из-за денег.— В этом я тоже почти что уверен.— Тогда почему?— Существует другое объяснение, а именно: твой муж был вынужден впутать тебя, чтоб защитить человека, который ему дороже, чем ты. Подожди-ка.Комиссар отправился в другую комнату, где стоял маленький письменный стол, заваленный бумагами, взял факс, который прислал ему Николо Дзито.— Но от чего защищать другого человека? — спросила Ингрид, как только завидела его в дверях. — Если Сильвио умер, занимаясь любовью, никто не виноват. Не убили же его.— Защитить не от правосудия, Ингрид, а от скандала.Она принялась читать факс сначала с удивлением, потом забавляясь все больше и больше, расхохоталась над эпизодом в клубе поло. Почти сразу затем помрачнела, выпустила из рук листок, который упал на кровать, и уронила голову.— Человек, которого ты приводила в гнездышко Лупарелло, твой свекор?Чтобы ответить, Ингрид была вынуждена сделать над собой усилие.— Да. И как вижу, Монтелуза в курсе, хотя я все сделала, чтобы этому воспрепятствовать. Ничего более неприятного на Сицилии со мной не случалось.— В детали можешь не вдаваться.— Хочу объяснить, что это не я начала. Два года назад мой свекор должен был участвовать в какой-то конференции в Риме. Пригласил меня и Джакомо, но в последний момент Мой муж не смог поехать, настаивал, чтобы я ехала, посмотрела Рим. Все было хорошо, но в самую последнюю ночь он пришел ко мне в комнату. Кричал, как помешанный, угрожал, и я уступила, чтобы он успокоился. В самолете, по дороге домой, вдруг начинал плакать, обещал, что больше такое не повторится. Ты знаешь, что мы живем в одном доме? Ладно, однажды после обеда, когда моего мужа не было, а я лежала в постели, явился, как тогда ночью, весь дрожал. Я опять перепугалась, прислуга была в кухне… Назавтра сказала Джакомо, что хочу переехать на другую квартиру, он сделал вид, будто ничего не понимает, я стала настаивать, поругались. Несколько раз еще пыталась заговаривать о переезде, и каждый раз он отвечал «нет». Он был прав, с его точки зрения. Мой свекор между тем не унимался — целовал меня, приставал при всяком удобном случае, рискуя попасться на глаза жене, Джакомо. Поэтому я умолила Сильвио, чтоб он разрешил время от времени приходить в его дом.— Твой муж что-нибудь подозревает?— Не знаю, я об этом думала. Иногда мне кажется, что да, другой раз убеждаюсь, что нет.— Еще один вопрос, Ингрид. Когда мы приехали на Капо-Массария и ты открывала дверь, ты мне сказала, что я все равно там ничего не найду. И когда увидела в шкафу свои вещи, очень удивилась. Кто-то тебя уверил, что из дома Лупарелло вывезли все до последнего?— Да, мне это сказал Джакомо.— Значит, твой муж все-таки знал?— Погоди, не путай меня. Когда Джакомо учил меня, что говорить, если мне станут задавать вопросы эти страховщики, то есть про выпас и цепочку, меня встревожило другое: что рано или поздно кто-то мог бы узнать о существовании домика, а там моя одежда, моя сумка и другие вещи.— Кто их должен был обнаружить, по-твоему?— Ну, не знаю, полиция, его родные… Я рассказала все Джакомо, но соврала ему, не говорила ему ничего об отце, дала понять, что бывала там с Сильвио. Вечером он мне сказал, что все в порядке, обо всем подумает один друг, и если кто и доберется до домика, то найдет там только голые стены. И я в это поверила. Что с тобой?Монтальбано был застигнут вопросом врасполох.— В каком смысле, что со мной?— Ты все время щупаешь затылок.— А, да. Затылок болит. Наверное, от спуска по Каннето. А как щиколотка?— Спасибо, лучше.Ингрид стала смеяться, она переходила от одного настроения к другому, как малый ребенок.— Чего ты смеешься?— У тебя затылок, у меня щиколотка… Как два инвалида.— Ты сможешь подняться?— Что до меня, я бы осталась здесь до завтрашнего утра.— У нас есть еще дела. Одевайся. Ты в состоянии вести машину?Глава 14Красная машина Ингрид, похожая на камбалу, по-прежнему находилась на стоянке бара у Маринеллы, видно, ее сочли слишком шикарной, чтобы угнать, вряд ли в Монтелузе и провинции нашлось бы много подобных.— Бери свою машину и поезжай за мной, — сказал Монтальбано. — Возвращаемся на Капо-Массария.— О боже! Зачем? — Ингрид насупилась — ей совсем туда не хотелось, и комиссар прекрасно ее понимал.— В твоих же собственных интересах.В свете фар, тут же погашенном, комиссар заметил, что ворота виллы открыты. Он вышел, приблизился к Ингрид.— Подожди меня здесь. Выключи фары. Ты не помнишь, когда мы уходили отсюда, мы закрывали ворота?— Хорошо не помню, но мне кажется, да.— Разверни машину, и без большого шума.Она развернулась, капот машины теперь смотрел в сторону шоссе.— А сейчас слушай меня хорошенько. Я пошел туда, а ты лови каждый звук. Если услышишь, как я кричу, или почувствуешь, что здесь что-то не так, недолго думая уезжай, возвращайся домой.— Думаешь, там внутри кто-нибудь есть?— Не знаю. Ты делай так, как я тебе сказал.Из машины он взял сумку Ингрид, а также пистолет. Стараясь ступать беззвучно, спустился по лестнице. Входная дверь на этот раз открылась легко и беззвучно. Комиссар переступил порог, зажав в руке пистолет. В гостиной темнота была слегка рассеяна свечением моря. Ударом ноги Монтальбано распахнул дверь ванной и затем по очереди все остальные, чувствуя себя пародией на героя американских телефильмов. В доме никого не было, а также не было никаких признаков того, что кто-нибудь успел здесь побывать. Вскоре комиссар убедил себя, что сам же и забыл запереть ворота. Он открыл окно гостиной, глянул вниз. В этом месте Капо-Массария выдавался в море, будто нос корабля. Там внизу должна была быть пучина. Засунув в сумку кое-какое столовое серебро и массивную хрустальную пепельницу, он раскрутил ее над головой и пустил из окна — теперь ее вряд ли легко будет найти. Затем из шкафа в спальне выгреб все, что принадлежало Ингрид, вышел, не забыл проверить, хорошо ли заперлась входная дверь. Когда комиссар поднялся на верхнюю ступеньку лестницы, его ослепили фары Ингрид.— Я же тебе велел выключить фары. И почему ты опять развернула машину?— Если б вдруг что случилось, я бы не смогла бросить тебя одного.— Держи, вот твои вещи.Она взяла их и кинула на соседнее сиденье.— А сумка?— Я ее зашвырнул в море. Теперь давай домой. У них больше ничего против тебя нет.Ингрид вышла, приблизилась к Монтальбано, обняла его. Постояла так немного, положив голову ему на грудь. Потом, не глядя на него, села в машину, выжала сцепление и умчалась.У самого въезда на мост через Каннето комиссар увидел почти перекрывавший дорогу автомобиль, рядом с которым, закрыв лицо руками и упершись локтями в крышу, стоял на нетвердых ногах человек.— Случилось что? — спросил Монтальбано, притормозив.Человек обернулся: лицо в крови — кровь капала из раны прямо посреди лба.— Гад один, — ответил он.— Не понимаю, объясните получше. — Монтальбано вышел из машины и подошел к человеку.— Да еду я себе, и какой-то сукин сын меня подсекает, чуть из-за него с дороги не вылетел. Тогда я вскипятился, ясное дело, и погнался за ним, сигналил ему, врубил дальний свет. Так он в один момент тормознул и встал поперек дороги. Вылезает, в руке у него чего-то, я не разобрал, думал — оружие, душа у меня в пятки. Идет ко мне, а у меня стекло было опущено, и — здрасьте пожалуйста — звезданул меня этой хреновиной, потом уже до меня дошло, что это у него гаечный ключ был.— Вам помочь?— Не-е, кровь унялась почти.— Хотите заявить в полицию?— Не смешите меня, а то башка болит.— Отвезти вас в больницу?— Слушайте, занимайтесь вы, елки-палки, своими делами.Монтальбано уже не помнил, когда ночью спал по-человечески, как Господь повелел. Теперь мешала эта стервозная боль сзади, в затылке, которая не давала ему покоя, томила, независимо от того, лежал ли он на животе или на спине; боль продолжалась — глухая, надоедливая, ровная, без острых приступов, что было, может, даже хуже. Включил свет — четыре. На тумбочке еще лежали мазь и сверток бинта, которые он принес для Ингрид. Он взял их, перед зеркалом в ванной помазал чуток затылочную часть шеи, вдруг да поможет, а потом обмотал шею бинтом, кончик которого закрепил куском лейкопластыря. Обмотал, наверное, слишком туго, голова поворачивалась с трудом. Оглядел себя в зеркало. И вот тогда ослепительная вспышка озарила его мозг, она затмила даже свет в ванной. Ему представилось, что у него, как у героя комиксов, вместо глаз рентген, проникающий в суть вещей.В гимназии у них был старенький священник, преподаватель закона Божьего. Раз он сказал: «Истина — это свет».Монтальбано был учеником непоседливым, учился через пень-колоду, сидел всегда на последней парте.— Тогда, значит, в доме, где все говорят правду, за электричество меньше платить надо.Это он заметил вслух, за что и был выгнан из класса.Теперь, через тридцать лет с гаком, он мысленно попросил прощения у старого священнослужителя.— Ну и отвратительный у вас сегодня вид! — воскликнул Фацио, как только он появился в комиссариате. — Плохо себя чувствуете?— Отстань, — был ответ Монтальбано. — Что-нибудь новое по поводу Гамбарделлы?— Ничего. Сгинул. Я так соображаю, что мы найдем его в чистом поле, обгрызенного собаками.— Что-то было, однако, в тоне бригадира, показавшееся Монтальбано подозрительным, слишком долго они были знакомы.— Что стряслось?— Стряслось то, что Галло поехал в травмопункт, руку себе покалечил, ничего серьезного.— Как это произошло?— На служебной машине.— Опять несся? Врезался во что-нибудь?— Да.— Тебе что, повитуха нужна, чтоб слова из тебя тянуть?— Ну, я послал его срочно на базар, там была потасовка, и он полетел на всех парах, знаете, как обычно. Его занесло, и он врезался в столб. Машину отбуксировали в наш автопарк в Монтелузе, дали нам другую.— Раскалывайся, Фацио: нам порезали покрышки?— Угу.— И Галло не посмотрел сначала, как я вам сто раз наказывал? Как вам вбить в голову, что резать нам покрышки — это национальный вид спорта в нашем паскудном городишке? Передай ему, чтоб сегодня в управлении не появлялся, а то я, как его увижу, ему морду набью.Комиссар хлопнул дверью своего кабинета — он был на самом деле в бешенстве, — порылся в жестяной коробке, где держал всякую всячину от марок до оторвавшихся пуговиц, нашел ключ от старого завода и ушел, ни с кем не попрощавшись.Усевшись на гнилой балке, рядом с которой он нашел сумку Ингрид, комиссар разглядывал штуковину, показавшуюся ему в прошлый раз чем-то вроде муфты для соединения труб. Сомнений не оставалось — это был шейный корсет, новенький, хоть явно и ношеный. По ассоциации ему опять вступило в шею. Он поднялся, подобрал ошейник, вышел со старой фабрики и вернулся в комиссариат.— Комиссар? Это Стефано Лупарелло.— Я вас слушаю, инженер.— Я вчера предупредил моего двоюродного брата Джорджо, что вы хотели видеть его сегодня утром в десять. Однако пять минут назад мне позвонила тетя, его мать. Не думаю, что Джорджо сможет прийти к вам, как намеревался.— А что случилось?— Не знаю точно, но, кажется, всю сегодняшнюю ночь он провел вне дома, так сказала тетя. Он вернулся недавно, около девяти, в самом плачевном состоянии.— Простите, инженер, но мне кажется, ваша мать говорила мне, что он жил в вашем доме.— Да, но только до смерти моего отца, потом он переехал к себе. У нас, когда папы не стало, он чувствовал себя неуютно. Как бы то ни было, тетя вызвала врача, который ввел ему успокоительное. Теперь он крепко спит. Мне, вы знаете, его по-настоящему жалко. Он был, наверное, слишком привязан к папе.— Да, я это понял. Если увидите вашего брата, передайте ему, пожалуйста, что мне действительно необходимо с ним поговорить. Это не срочно, ничего важного, когда он сможет.— Конечно, скажу. А мама, которая стоит рядом, просит передать вам привет.— Взаимно. Скажите ей, что я… Ваша мать — редкая женщина, инженер. Скажите, что я испытываю к ней глубокое почтение.— Я ей скажу, спасибо.Монтальбано провел еще час за бумагами, одни писал, другие подписывал. Они были столь же головоломными, сколь бесполезными, эти анкеты министерства. Галлуццо, в перевозбуждении, не только не постучал, но распахнул дверь так, что та ударилась о стену.— Что за черт! Что происходит?— Сейчас узнал от коллеги из Монтелузы. Убили адвоката Риццо. Застрелили. Его нашли рядом с машиной, в квартале Сан-Джузиппуццу. Если хотите, разузнаю точнее.— Не надо, поеду туда сам.Монтальбано взглянул на часы, было одиннадцать, и он поспешно вышел.В доме Capo никто не открывал. Монтальбано постучал в соседнюю дверь, вышла воинственного вида старушка.— Что такое? Ходют тут, людям покою не дают.— Извините меня, синьора, я ищу синьора и синьору Монтаперто.— Синьора и синьору Монтаперто? С каких это пор они синьор и синьора? Да они ж самые обыкновенные мусорщики!Да, между двумя семьями явно не было согласия.— А вы сами кто такой будете?— Я комиссар органов общественного порядка.Старушка просияла и принялась верещать с явным удовлетворением:— Туриддру! Туриддру! Скорей поди сюда!— Никак стряслося что? — спросил, появляясь, худущий старик.— Мать Пресвятая Богородица, комиссар это! Ты видишь, что была моя правда?! Видишь, что власти их ищут? Видишь теперь, что они жулики? Ноги унесли подобру-поздорову, чтоб их, голубчиков, в тюрьму не упекли!— Когда они уехали, синьора?— А вот даже полчаса не прошло. И ребятенок ихний. Если шибко побежите, так, может, их по дороге перехватите.— Спасибо, синьора. Спешу вдогонку.По дороге в Монтелузу его останавливали дважды, сначала патруль горнострелковых войск, потом — карабинеры. На пути к Сан-Джузиппуццу проверки уже следовали одна за другой: он фактически потратил три четверти часа, чтобы проехать меньше пяти километров. На месте происшествия были начальник полиции, полковник карабинеров, все полицейское управление Монтелузы в полном составе. Здесь была и Анна, которая сделала вид, будто его не заметила. Якомуцци оглядывался вокруг, ища кого-нибудь, кому он смог бы обстоятельно изложить все дело. Как только заприметил Монтальбано, бросился ему навстречу:— Экзекуция по всем правилам, безжалостная.— Сколько их было?— Только один, стрелял, во всяком случае, один. Покойный адвокат вышел из офиса сегодня утром в шесть тридцать, взял оттуда кое-какие бумаги и направлялся в Таббиту, у него была назначена встреча с клиентом. Из офиса он уехал один, это установлено, но по дороге посадил кого-то в машину — кого-то знакомого.— Может, кого-то, кто просто проголосовал?Якомуцци от души расхохотался, так громко, что некоторые на него оглянулись.— И ты можешь себе вообразить Риццо — со всем, что он возит, — спокойно подбирающего по дороге незнакомцев? Да он должен был бояться даже собственной тени! Ты знаешь лучше меня, что за спиной Лупарелло стоял Риццо. Нет-нет, наверняка это был кто-то, кого он хорошо знал, какой-нибудь мафиози.— Мафиози, говоришь?— Голову на отсечение даю. Мафия подняла цены, требуют все больше и больше, и не всегда политики бывают в состоянии удовлетворять эти запросы. Но тут есть и вторая гипотеза. Может, он нарушил правила игры, теперь, почувствовав прилив сил после вчерашнего назначения. И ему этого не простили.— Якомуцци, я тебя поздравляю, сегодня утром ты особенно проницателен, видно, что отменно облегчился. С чего ты так уверен в том, что говоришь?— Сужу по тому, каким образом этот тип его убил. Сначала пинками превратил ему в кашу мошонку, потом велел стать на колени и прикончил выстрелом в затылок.Монтальбано мгновенно почувствовал пульсирующую боль в затылке.— Из какого оружия?— Паскуано говорит, что, судя по входному и выходному отверстиям и по тому факту, что дуло было практически прижато к коже, это должен быть пистолет калибра семь шестьдесят пять.— Комиссар Монтальбано!— Тебя зовет начальник полиции, — сказал Якомуцци и исчез. Начальник полиции протянул Монтальбано руку, они обменялись улыбками.— А вы какими судьбами здесь?— На самом деле, господин начальник полиции, я уже ухожу. Был в Монтелузе, услышал новость и подъехал просто из любопытства.— Тогда до сегодняшнего вечера. Непременно приходите, настаиваю, моя жена вас ждет.Это была догадка, только догадка, притом такая робкая, что если бы он принялся серьезно ее рассматривать, она мгновенно улетучилась бы. И все же он вжимал до упора акселератор, рискуя, что по нему откроют огонь на очередном заграждении. Добравшись до Капо-Массария, комиссар даже не выключил мотор, оставил распахнутой дверцу, открыл с легкостью ворота и входную дверь, вбежал в спальню. В ящике ночного столика пистолета больше не было. Он обругал себя последними словами, потому что после первого приезда возвращался в этот дом еще дважды и не позаботился проверить, было ли оружие на месте, ни разу. Даже когда нашел ворота открытыми, уговорил себя, что сам забыл их запереть.«Теперь пойду слоняться», — подумал комиссар, как только вернулся домой. Ему нравилось слово «слоняться», которое означало для него: бездумно переходить из комнаты в комнату, попутно прибираясь. Этим он и занялся. Подровнял книги, привел в порядок письменный стол, поправил картину на стене, начистил газовые конфорки. Слонялся. Есть не хотелось, не пошел в ресторан и даже не заглянул в холодильник посмотреть, что ему приготовила Аделина.Как обычно, входя в дом, он включил телевизор. Первое, что выдал в эфир диктор «Телевигаты», были подробности убийства адвоката Риццо. Именно подробности, потому что сообщение о самой смерти прошло в экстренном выпуске. Журналист нисколько не сомневался: с адвокатом зверски расправилась мафия, испугавшись, что убитый занял ответственный политический пост, который позволил бы ему эффективнее бороться с организованной преступностью. Потому что именно это выражение стало лозунгом политического обновления: непрекращающаяся борьба с мафией. Николо Дзито, спешно вернувшийся из Палермо, рассуждал о мафии на «Свободном канале», но так запутанно, что нельзя было ничего понять. Между строк, вернее, между слов Дзито Монтальбано уловил, что тот имел в виду мафиозную разборку, но не говорил об этом прямо, боясь, что к сотням судебных исков, которые уже были ему предъявлены, прибавится новый. Потом Монтальбано надоело слушать это переливание из пустого в порожнее, он выключил телевизор, закрыл ставни, чтобы не впускать дневной свет, бросился на кровать прямо одетый и свернулся калачиком. Им владело одно желание — забиться в свою нору. Он любил это выражение, означавшее, что тебя побили и тебе хочется укрыться от всего мира. Точнее нельзя было передать то, что переживал в ту минуту Монтальбано.Глава 15Кулинарное изобретение синьоры Элизы, жены начальника полиции, показалось комиссару не просто новым рецептом приготовления осьминожков, а плодом божественного вдохновения. Он взял себе вторую обильную порцию и, когда заметил, что и она стала заметно убывать, принялся жевать медленнее, чтобы продлить, хотя бы даже ненадолго, удовольствие, которое ему доставляло это блюдо. Синьора Элиза глядела на него счастливая: как любая хорошая хозяйка, она наслаждалась, видя на лицах сотрапезников выражение восторга, когда они пробовали ее кушанье. А Монтальбано по выразительности мимики был одним из особенно желанных гостей.— Спасибо, огромное спасибо, — сказал ей комиссар под конец и вздохнул. Дары моря отчасти совершили чудо; отчасти — потому, что, вполне примирив Монтальбано с людьми и Богом, они нисколько не примирили его с собой.Когда ужин завершился, синьора убрала со стола, мудро выставив бутылку виски для комиссара и другую с горькой настойкой для мужа.— Теперь начинайте говорить о ваших реальных покойниках, а я пойду смотреть по телевизору про выдуманных, они мне больше нравятся.Это был ритуал, который повторялся по крайней мере два раза в месяц. Монтальбано испытывал симпатию к начальнику полиции и его жене, и супруги платили ему тем же. Начальник полиции был утонченным, образованным и сдержанным, почти что человеком другой эпохи.Они говорили о катастрофической ситуации в политике, об опасных неожиданностях, которые уготовила для страны растущая безработица, об отчаянном положении в делах правопорядка. Потом начальник полиции задал вопрос в лоб:— Объясните мне, почему вы до сих пор не кончили с Лупарелло? Сегодня мне звонил обеспокоенный Ло Бьянко.— Сердился?— Нет, я же сказал, всего-навсего обеспокоенный. Вернее, озадаченный. Он не может взять в толк, по какой причине вы тянете. Да и я тоже, по правде сказать. Послушайте, Монтальбано, вы меня знаете и знаете также, что никогда я не позволил бы себе оказывать даже малейшее давление на кого-либо из моих подчиненных и влиять на их решения в ту или иную сторону.— Я знаю прекрасно.— И тогда если я задаю вам сейчас этот вопрос, то делаю это, чтобы удовлетворить мое собственное любопытство, вы меня понимаете? Я говорю с моим другом Монтальбано, заметьте. С другом, в котором я ценю ум, проницательность и, сверх того, очень редкую в наше время деликатность в отношениях с людьми.— Я вам признателен, господин начальник полиции, и буду с вами откровенен, как вы того заслуживаете. Мне сразу показалось подозрительным, что тело нашли в таком месте. Это никак не согласовывалось с характером и манерой поведения Лупарелло, человека осмотрительного, благоразумного, честолюбивого. Я задался вопросом: зачем он это сделал? Зачем ему понадобилось для совершения полового акта тащиться на какой-то поганый выпас, подвергая огромному риску свою репутацию? Ответа я не нашел. Видите ли, господин начальник полиции, это все равно что представить себе президента республики, доплясавшегося до инфаркта на какой-нибудь дискотеке самого низкого пошиба.Начальник полиции поднял руку, чтобы его остановить.— Ваше сравнение неудачно, — заметил он с улыбкой, которая улыбкой вовсе не была. — Были у нас министры, которые пускались в пляс в ночных клубах пошиба отнюдь не высокого, и, представьте себе, не умерли.«К сожалению», которое он явно собирался прибавить, так и замерло у него на устах.— Но факт остается фактом, — упрямо продолжал Монтальбано. — И это первое впечатление полностью подтвердила вдова инженера.— Вы с ней познакомились? Эта женщина вся состоит из одной мыслящей головы.— Синьора сама обратилась ко мне, по вашей рекомендации. В разговоре, который у нас состоялся вчера, она сказала, что у ее мужа была квартира для галантных встреч на Капо-Массария, и дала мне ключи. Следовательно, какие у него были причины выставлять себя напоказ в местечке, подобном выпасу?— Я тоже себя об этом спрашивал.— Допустим на минуту, из любви к умозрению, что он действительно там оказался, что он дал себя уговорить некоей женщине с исключительной способностью к убеждению. Женщине, которая не работала на выпасе и которая привезла его туда по непроходимой дороге. Нужно иметь в виду, что за рулем была именно женщина.— По непроходимой, говорите?— Да, я не только ее осмотрел, но я еще заставил проехать по ней моего бригадира Фацио и сам по ней скатился. Машине пришлось выдержать спуск по пересохшему руслу Каннето, и у нее сломался кардан. Загнав автомобиль чуть ли не в середину высокого кустарника, женщина тут же устраивается на коленях у мужчины, который сидит рядом с ней, и начинает совокупляться. И как раз во время полового акта инженер чувствует недомогание, которое и приведет к смерти. Женщина не кричит, не просит о помощи: с ледяным спокойствием она выходит из машины, медленно шагает по тропинке, которая ведет к шоссе, садится в автомобиль, который неожиданно появляется, и исчезает.— Да, конечно, все это крайне странно. Женщина остановила машину на дороге?— Кажется, нет, вы попали в самую точку. Нашелся свидетель, видевший, что машина, которая ее подобрала, подъехала моментально, даже дверца оказалась открытой, значит, было известно, кого следовало встретить и увезти, не теряя ни минуты.— Прошу меня простить, комиссар, но эти показания вы внесли в протокол?— Нет. Протокол не велся. Видите ли, несомненным является единственный факт: инженер умер естественной смертью. Официально у меня нет никаких оснований начинать следствие.— Ну, если дело обстоит так, как вы говорите, основанием могло бы стать, к примеру, неоказание первой помощи.— Вы согласны со мной, что это мелочовка?— Да.— Впрочем, я об этом подумывал, когда госпожа Лупарелло обратила мое внимание на одно важнейшее обстоятельство, то есть на то, что ее муж после смерти оказался в трусах, надетых задом наперед и наизнанку.— Подождите, — прервал его начальник полиции, — давайте остановимся на секунду. Откуда синьоре стало известно, что трусы у мужа надеты наизнанку, если это, конечно, соответствует действительности? Насколько мне известно, синьоры не было на месте происшествия и она не присутствовала на экспертизе.Монтальбано смешался, он совсем упустил из виду, что следует выгораживать коллегу Якомуцци, который передал фотографии синьоре. Но делать нечего, пришлось продолжать.— У синьоры были снимки, которые сделали криминалисты, не знаю, как ей удалось их добыть.— Я, кажется, знаю как, — сказал начальник полиции, помрачнев.— Она тщательно изучила их при помощи увеличительного стекла, потом показала мне. С трусами она не ошиблась.— И на этом обстоятельстве основывается версия синьоры?— Разумеется. Она исходит из предпосылки, что даже если ее муж, одеваясь, случайно надел трусы задом наперед, в течение дня он это должен был, несомненно, заметить. Он принимал мочегонное и часто мочился. Исходя из этого синьора полагает, что инженер, захваченный врасплох в ситуации, которую мало назвать неловкой, был принужден одеться второпях и отправиться на выпас, прекрасно отдавая себе отчет в том, что появление там его непоправимо скомпрометирует, то есть поставит крест на его политической карьере. Что касается политики, это еще не все.— Не скрывайте от меня ничего.— Два уборщика улиц, обнаружившие тело, прежде чем сообщить в полицию, сочли своим долгом известить адвоката Риццо, которого знали как заместителя Лупарелло. Так что же: Риццо не выражает ни удивления, ни озабоченности, ни тревоги — ничего. Просто предлагает этим двоим сейчас же заявить о происшествии в органы безопасности.— А об этом откуда вам известно? Вы прослушивали телефонный разговор? — спросил в ужасе начальник полиции.— Никакого прослушивания, дословная запись упомянутой краткой беседы, принадлежащая перу одного из двух уборщиков. Он сделал ее, руководствуясь соображениями, которые было бы долго объяснять.— Замышлял шантаж?— Нет, замышлял написать пьесу. Поверьте мне, у него не было никакого преступного умысла. И здесь мы подошли к самому важному во всем этом деле, то есть к Риццо.— Подождите. У меня сегодня вечером возникло желание найти повод вас упрекнуть. За ваше стремление усложнять простые вещи. Вы наверняка читали «Кандида» Шаша[30]. Вы помните, главный герой в один прекрасный момент восклицает: «Не исключено, что вещи почти всегда просты!» Я об этом хотел вам напомнить.— Да, но видите ли, Кандид говорит «почти всегда», он не говорит «всегда». Он признает некоторые исключения. И случай Лупарелло как раз таков: факты стремятся представить так, чтобы дело показалось простым.— А оно в действительности сложное?— Чрезвычайно сложное. Кстати, о «Кандиде», вы помните подзаголовок?— Конечно: «Сон, увиденный на Сицилии».— Вот-вот, здесь же мы имеем делом с кошмаром. Осмелюсь выдвинуть гипотезу, которая вряд ли будет подтверждена теперь, когда Риццо убит. Одним словом, в воскресенье ближе к вечеру, около семи, инженер предупреждает по телефону жену, что вернется очень поздно, у него важное политическое собрание. На самом же деле он отправляется развлекаться в свой домик на Капо-Массария. Предупрежу сразу, что поиски того, кто был с инженером, очень затруднены, поскольку Лупарелло был раздвоенцем.— Что это значит, простите? В наших краях раздвоенцами называют людей, одновременно испытывающих два противоположных чувства.— И в частности, тех, кого влечет как к мужчинам, так и к женщинам.В высшей степени серьезные, они казались двумя профессорами, которые составляют новый словарь.— Да что вы говорите?! — изумился начальник полиции.— Мне это недвусмысленно дала понять синьора Лупарелло. И у синьоры не было повода меня обманывать, особенно в этом отношении.— Вы поехали в этот домик?— Да. Все приведено в полнейший порядок. Внутри только вещи, которые принадлежали инженеру, и ничего больше.— Продолжайте развивать вашу гипотезу.— Во время полового акта или сразу после, как это можно предположить по наличию следов спермы, выявленных экспертизой, Лупарелло умирает. Женщина, которая была с ним…— Стоп, — приказал начальник полиции. — Почему вы утверждаете с такой уверенностью, что речь идет о женщине? Вы сами только что обрисовали мне довольно широкие сексуальные горизонты инженера.— Я вам скажу, почему я в этом уверен. Итак, женщина, как только понимает, что ее любовник мертв, теряет голову, не знает, что ей делать, мечется в таком беспамятстве, что роняет цепочку с шеи и не замечает этого. Потом приходит в себя и соображает: единственное, что она может сделать, это позвонить Риццо, тени Лупарелло, и попросить о помощи. Риццо велит ей немедленно покинуть дом, советует спрятать ключ в тайном месте так, чтобы он смог потом войти, и заверяет ее, что обо всем позаботится, никто не узнает об этом свидании, закончившемся столь трагически. Успокоенная, она удаляется.— Как это — удаляется? Разве не женщина привезла Лупарелло на выпас?— И да, и нет. Я продолжаю. Риццо летит на Капо-Массария, спешно одевает мертвеца, намереваясь вывезти его оттуда, чтобы труп обнаружили в каком-нибудь пристойном месте. Но тут он замечает на полу цепочку и находит в гардеробе вещи женщины, которая ему звонила. И тогда адвоката осеняет, что это может стать его звездным часом.— В каком смысле?— В том смысле, что ему не слабо припереть к стенке всех, политических друзей и недругов, и сделаться номером один во фракции. Женщина, которая ему звонила, это Ингрид Шёстрём, шведка, невестка доктора Кардамоне, естественного преемника Лупарелло, человека, который, без сомнения, не захочет иметь ничего общего с Риццо. Теперь вы понимаете, одно дело — телефонный звонок, а другое — вещественное доказательство того, что Шёстрём была любовницей Лупарелло. Однако нужно обстряпать еще кое-что. Риццо понимает, что политическими наследниками Лупарелло объявят себя все те, кто принадлежал к его направлению, и придумывает способ их устранить — ославить инженера так, чтобы им стало неловко выступать под его флагом. Адвокату приходит в голову блестящая идея: перевезти тело на выпас и вдобавок подбросить свидетельства того, что женщина, отправившаяся туда с Лупарелло в поисках острых ощущений, не кто иная, как Ингрид Шёстрём, иностранка отнюдь не монашеских нравов. Если инсценировка получится убедительной, Кардамоне окажется у него в руках. Риццо звонит двум своим подручным, которые, как нам удалось выяснить, но, к сожалению, не доказать, обычно занимаются не требующими квалификации грязными делами. Одного из них зовут Анджело Никотра, это гомосексуалист, лучше известный в их кругах как Мерилин.— Как вам удалось узнать даже имя?— Я получил его от одного моего информатора, к которому питаю полное доверие. Мы, в каком-то смысле, друзья.— Джедже? Ваш старый школьный товарищ?Монтальбано с открытым ртом уставился на начальника полиции.— Почему вы так на меня смотрите? Я тоже сыщик. Продолжайте.— Когда люди Риццо появляются, он велит Мерилин переодеться в женское платье, надеть цепочку, говорит, что тело нужно отвезти на выпас по непроходимой дороге, по руслу пересохшей реки.— Чего он этим хотел достичь?— Еще одна улика против Шёстрём, она чемпионка автогонок и знает, как ехать по такой дороге.— Вы в этом уверены?— Да. Я был с ней в машине, когда она, по моей просьбе, проехала там.— О боже! — застонал начальник полиции. — Вы заставили ее?— Ничего подобного! Она была совершенно согласна.— Сколько же народу вы втянули в это дело? Вы отдаете себе отчет, что играете с огнем?— В конце концов все кончится ничем, поверьте. Словом, пока эти двое уезжают с трупом, Риццо, который успел завладеть ключами Лупарелло, возвращается в Монтелузу, и для него не составляет труда присвоить бумаги инженера, предназначенные исключительно для личного пользования, и, собственно, больше всего его интересующие. Между тем Мерилин в точности исполняет указания Риццо, выходит из машины после симуляции полового акта, удаляется и, поравнявшись со старым заводом, роняет цепочку у куста и перебрасывает через забор сумку.— О какой сумке вы говорите?— О сумке Шёстрём, там есть даже инициалы. Риццо случайно нашел ее в домике и решил ею воспользоваться.— Объясните мне, как вы пришли к этим заключениям?— Видите, Риццо играет, открывая одну карту — цепочку, и оставляя открытой другую — сумку. Обнаружение цепочки, каким бы образом оно ни произошло, демонстрирует, что Ингрид находилась на выпасе в то же самое время, когда умирал Лупарелло. Если вдруг кто-нибудь кладет в карман цепочку и молчок, остается еще сумка. Однако ему, с его точки зрения, везет — цепочку находит один из уборщиков и приносит ее мне. Риццо объясняет эту находку в общем правдоподобно, и вырисовывается треугольник Шёстрём-Лупарелло-выпас. Сумку же нашел я, основываясь на следующем расхождении между двумя свидетельствами: что женщина, когда она вышла из машины инженера, держала в руках сумку, а когда ее подобрала на шоссе машина, сумки у нее уже не было. Короче говоря, Мерилин и его подельник возвращаются в домик, приводят все в порядок и отдают Риццо ключи. На рассвете Риццо звонит Кардамоне и начинает разыгрывать свои карты.— Да, конечно, но также ставит на карту свою жизнь.— Другое дело, правда ли это? — сказал Монтальбано.Начальник полиции поглядел на него с тревогой:— Что вы хотите этим сказать? О чем, черт возьми, вы думаете?— О том, что выходит из всей этой истории живым и здоровым один Кардамоне. Вам не кажется, что убийство Риццо оказалось для него провиденциальным?Начальник полиции вспылил, и неясно было, говорил он всерьез или иронизировал.— Послушайте, Монтальбано, впредь гоните от себя гениальные мысли! Оставьте в покое Кардамоне, он порядочный человек, неспособный муху обидеть!— Я всего-навсего пошутил, господин начальник полиции. Могу я спросить, появилось что-нибудь новое в расследовании?— Что тут может быть нового? Вы знаете, что представлял собой Риццо. Из десяти его знакомых, среди коих немало преступников, восемь, среди коих тоже немало преступников, желали бы видеть его мертвым. Легион потенциальных убийц, дорогой мой, — которые могли это сделать собственными руками или через посредников. Я скажу вам, что ваш рассказ обладает некоторой убедительностью лишь для того, кто знает, из какого теста был сделан адвокат Риццо.Он выпил, смакуя, рюмочку ликера.— Вы меня покорили. Ваши умозаключения — это великолепная демонстрация вашей способности к дедукции, в какие-то минуты вы мне казались эквилибристом на проволоке и без страховки. Потому что, если говорить совершенно прямо, под вашими рассуждениями — пустота. У вас нет ни одного доказательства того, о чем вы мне рассказали. Все это может быть интерпретировано иначе, и хороший адвокат сумел бы разбить в пух и прах ваши заключения, сильно не утруждаясь.— Я знаю.— Что вы собираетесь делать?— Завтра утром скажу Ло Бьянко, что если он хочет закрыть дело, препятствий к этому нет.Глава 16— Алло, Монтальбано? Это Мими Ауджелло. Я тебя разбудил? Извини, но я хотел тебя успокоить. Я вернулся на базу. Ты когда уезжаешь?— Самолет из Палермо вылетает в три, значит, из Вигаты мне надо трогаться где-то в полпервого, сразу после обеда.— Тогда мы не увидимся, потому что я думаю появиться в управлении немного позже. Есть новости?— Тебе о них расскажет Фацио.— Ты сколько думаешь отсутствовать?— До четверга включительно.— Желаю хорошего отдыха. У Фацио есть твой номер в Генуе, верно? Если случится что-нибудь серьезное, я тебе позвоню.Его заместитель, Мими Ауджелло, вернулся из отпуска точно в срок, значит, он мог ехать себе безо всяких проблем, Ауджелло был человек компетентный. Он позвонил Ливии, сказал, в котором часу должен прилететь, и Ливия, счастливая, обещала, что будет ждать его в аэропорту.Как только комиссар переступил порог управления, Фацио сообщил, что рабочие соляного завода, которых ввели в категорию «подвижной рабочей силы», — жалкий эвфемизм, означавший, что все они были уволены, — устроили пикеты на железнодорожном вокзале. Их женщины, лежавшие на путях, перекрывали сообщение. Карабинеры были уже на месте. Должны ли и они туда отправляться?— С какой целью?— Ну-у, я не знаю, чтобы помогать.— Кому?— Как это кому, доктор? Карабинерам, силам безопасности, которые мы-то сами и есть, пока не доказано обратное.— Если уж тебе прямо не терпится кому-нибудь помогать, помоги тем, кто занял станцию.— Комисса-ар, я-то всегда подозревал: коммунист вы.— Комиссар? Это Стефано Лупарелло. Извините за беспокойство. Мой двоюродный брат Джорджо у вас появлялся?— Нет, я ничего о нем не знаю.— Дома мы все очень встревожены. Как только он пришел в себя после успокоительного, он вышел из дому и снова исчез. Мама просит совета, может быть, нам следует обратиться в полицейское управление, чтобы начали розыски?— Нет. Передайте, пожалуйста, вашей маме, что, по-моему, не следует. Джорджо объявится, скажите ей, пусть она не беспокоится.— Во всяком случае, если вы что-нибудь о нем услышите, прошу вас, сообщите нам.— Вряд ли это будет возможно, инженер, потому что я прямо сейчас уезжаю в отпуск и вернусь в пятницу.Первые три дня, проведенные с Ливией на ее маленькой вилле в Боккадассе, заставили его почти полностью забыть о Сицилии, благодаря часам блаженного бодрствования и благодатного сна, проводимым в объятиях Ливии. Почти полностью, однако, потому что два или три раза запахи, говор, приметы его родных мест предательски обступали его, поднимали над землей, как пушинку, и относили на несколько мгновений в Вигату. И каждый раз, в этом он был уверен, Ливия подмечала эту мгновенную рассеянность, это отсутствие и смотрела на него, ничего не говоря.В четверг вечером совершенно неожиданно позвонил Фацио.— Ничего важного, доктор, только чтоб вас услышать и получить подтверждение, что завтра возвращаетесь.Монтальбано прекрасно знал, что отношения у бригадира с Ауджелло были не самыми простыми.— Нужно поплакаться в жилетку? Этот бяка Ауджелло тебя, случаем, не нашлепал по попке?— Что я ни делаю, всем он недоволен.— Терпи пока. Я же тебе сказал, что завтра возвращаюсь. Новости?— Накануне арестовали мэра и троих из исполнительного комитета. Вымогательство и взятки. За работы по расширению порта.— Наконец-то догадались.— Так-то так, доктор, но не обольщайтесь. Здесь у нас хотят копировать миланских судей, но до Милана очень далеко.— Что-нибудь еще?— Мы нашли Гамбарделлу. Помните? Того, которого пытались убить, когда он заправлялся? Он не в чистом поле лежал, а в своем собственном багажнике, его выгнули колесом и ноги привязали к шее[31], потом подожгли вместе с машиной, сгорело все дотла.— Если машина сгорела дотла, как вы догадались, что Гамбарделле привязали ноги к шее?— Так они проволокой примотали, доктор.— До завтра, Фацио.И на этот раз ему вспомнились не только запахи и говор родных мест, но и их убожество, звериная жестокость, ужас.После бурных ласк Ливия некоторое время молчала, потом взяла его руку.— Что случилось? Что тебе сказал твой бригадир?— Ничего важного, поверь мне.— Тогда почему ты огорчился?Монтальбано еще раз укрепился в своем убеждении: если и был в мире кто-то, кому он мог выложить всю правду, как на исповеди, это была Ливия. Начальнику полиции он открыл только половину правды и кое-что даже совершенно опустил. Комиссар приподнялся на постели, устроил поудобнее подушку.— Слушай.Он рассказал ей о выпасе, об инженере Лупарелло, о привязанности, которую питал к нему его племянник Джорджо, о том, как в один прекрасный день эта привязанность перешла (стихийно? или в результате совращения?) в любовь, в страсть, о последнем свидании в доме, специально для этого предназначенном, на Капо-Массария, о смерти Лупарелло, о Джорджо, обезумевшем от страха, страха не за себя, а за доброе имя дяди, о том, что юноша одел его, как мог, доволок до машины, чтобы увезти оттуда и оставить в каком-нибудь более подходящем месте, рассказал об отчаянии, охватившем Джорджо, когда он сообразил, что ему не удастся провезти труп незамеченным, об его идее зафиксировать голову мертвеца шейным корсетом, которым он сам пользовался всего несколько дней назад и который еще лежал в машине, о том, как он пытался замаскировать корсет при помощи черной тряпки, как вдруг испугался эпилептического припадка, которым был подвержен, как позвонил адвокату Риццо, как тот, будучи хитрой лисой, смекнул, что эта смерть, должным образом представленная, может сослужить ему хорошую службу.Он рассказал ей об Ингрид, о ее муже Джакомо, о докторе Кардамоне, о насилии, иначе не выразишься, которое тот совершал над невесткой («какая грязь», — заметила Ливия), о том, что Риццо подозревал об этой связи и разыграл карту Ингрид, запутав Кардамоне, но не его, Монтальбано, рассказал о Мерилин и о втором проходимце, о головоломном спуске на автомобиле, о жуткой пантомиме в машине, остановившейся на выпасе («извини, я сейчас, мне нужно выпить чего-нибудь покрепче»). И когда она вернулась, посвятил ее в другие неприглядные подробности: цепочка, сумка, платья, а также нарисовал душераздирающую сцену отчаяния юноши при виде фотографий, когда он осознал двойное предательство Риццо, по отношению к памяти Лупарелло и к нему, пытавшемуся любой ценой спасти дядю от позора.— Подожди минутку, — перебила его Ливия, — она красивая, эта Ингрид?— Очень. И так как я прекрасно понимаю, о чем ты сейчас думаешь, скажу больше: я уничтожил все фальшивые улики против нее.— Это на тебя не похоже, — заметила Ливия обиженно.— Я сделал кое-что похуже, слушай дальше. Риццо, у которого Кардамоне был в руках, достигает своих целей в политике, но допускает ошибку, он недооценивает реакции Джорджо. Это юноша изумительно красивый.— Вот те на! И он тоже! — пыталась пошутить Ливия.— Но душевно очень хрупкий, — продолжал комиссар. — Не помня себя, он летит в домик на Капо-Массария, берет пистолет Лупарелло, встречается с Риццо, избивает его, а потом приканчивает выстрелом в затылок.— Ты его арестовал?— Нет, я же тебе сказал, что совершил кое-что такое, по сравнению с чем уничтожение вещественных доказательств — сущая мелочь. Знаешь, мои коллеги из Монтелузы считают, что Риццо убила мафия. А я не стал их разубеждать.— Но почему?Монтальбано только развел руками. Ливия пошла в ванную, комиссар слышал, как там наливалась вода. Когда попозже он спросил разрешения войти, она все еще сидела в ванне, положив подбородок на согнутые колени.— Ты знал, что в этом доме был пистолет?— Да.— И оставил его там?— Да.— Так ты повысил себя по службе, а? — спросила Ливия после долгого молчания. — Из комиссаров в боги — бог третьестепенный, но все же бог.Выйдя из самолета, он скорей пошел в бар аэропорта, ему хотелось настоящего кофе после недостойных этого имени бурых ополосков, которыми его опоили в самолете. Он услышал, как его окликнули, это был Стефано Лупарелло.— А вы, инженер, обратно в Милан?— Да, возвращаюсь к работе, слишком долго меня не было. Еду еще подыскивать квартиру побольше. Как только найду, мама приедет ко мне. Не хочу оставлять ее одну.— И очень хорошо делаете. Хотя у нее в Монтелузе есть сестра, племянник…Инженер застыл.— Так, значит, вы не знаете?— Чего?— Джорджо погиб.Монтальбано поставил чашку, от неожиданности он пролил кофе.— Как это произошло?— Вы помните, в день вашего отъезда я звонил вам, чтобы узнать, не появлялся ли он у вас?— Помню прекрасно.— На следующее утро он все еще не вернулся. Тогда я счел, что необходимо сообщить в полицию и карабинерам. Они подошли к делу формально, прошу меня извинить, возможно, были слишком заняты расследованием убийства адвоката Риццо. В воскресенье после обеда один рыбак заметил с моря машину, свалившуюся на прибрежные скалы, прямо под поворотом Санфилиппо. Вам знакомо это место? Чуть недоезжая Капо-Массария.— Да, место мне знакомо.— Так вот, рыбак подгреб к машине, увидел мертвого водителя и поспешил заявить в органы.— Удалось установить причину катастрофы?— Да. Мой двоюродный брат, вы это знаете, с момента папиной смерти находился фактически в состоянии психического расстройства, слишком много транквилизаторов, слишком много седативных средств. Вместо того чтобы повернуть, он продолжал ехать по прямой — в этот момент скорость была огромная — и пробил заграждение. Он так и не смог оправиться — его любовь к моему отцу граничила со страстью.Два этих слова — любовь и страсть — он произнес решительно и отрывисто, словно норовя четкостью дикции компенсировать некую расплывчатость смысла. Из репродуктора приглашали пассажиров, следующих в Милан.Выехав со стоянки аэропорта, где он оставлял машину, Монтальбано нажал на газ. Он прогнал прочь все мысли, сосредоточившись на вождении. Через сотню километров он остановился на берегу искусственного озерца, вышел, открыл багажник, достал корсет, бросил его в воду, подождал, пока тот не пошел ко дну. И только тогда улыбнулся. Ливия была права: он хотел взять на себя роль бога, и в своем первом и, он надеялся, последнем деянии этот третьестепенный бог не сплоховал.Чтобы добраться до Вигаты, он неизбежно должен был проехать мимо полицейского управления Монтелузы. И случилось так, что именно здесь его машина приказала долго жить. Монтальбано опять и опять пробовал завести ее, но безуспешно. Он вышел и направился было в управление просить помощи, когда к нему подошел знакомый полицейский, который наблюдал за его безрезультатными манипуляциями. Полицейский поднял капот, покопался там немного, закрыл.— Все в порядке. В любом случае покажите ее механику.Монтальбано сел обратно в машину, включил мотор, наклонился, чтобы подобрать упавшие газеты. Когда он выпрямился, то увидел Анну, опершуюся на опущенное стекло.— Как дела, Анна?Девушка не отвечала, она смотрела на него, и только.— Ну так что же?— И это ты у нас честный человек? — прошипела она.Монтальбано понял, что это относится к ночи, когда она увидела полуголую Ингрид, лежавшую на его кровати.— Вовсе нет, — произнес он. — Но только тебе о моей бесчестности ничего не известно.

Книга II. СОБАКА ИЗ ТЕРРАКОТЫМафиозный босс, желающий выйти из игры, неожиданно прибегает к помощи комиссара Монтальбано и в благодарность рассказывает, что в пещере неподалеку от Вигаты устроен склад оружия. Однако за этой пещерой обнаруживается другая, а в ней — два сплетенных в объятиях скелета под охраной собаки из терракоты.Пятьдесят лет назад здесь было совершено преступление: чтобы раскрыть его, Монтальбано предстоит погрузиться в историю Сицилии. Расследование уводит его во времена Второй мировой войны, а затем и в древние эпохи финикийцев и карфагенян.Глава 1Занимающаяся заря предвещала денек не из лучших: с порывистым ветром, который то наносит ледяную морось, то рвет тучи, давая высунуться злющему как собака солнцу. В такие дни люди, страдающие от резких перемен погоды и ощущающие их всеми печенками, мечутся из стороны в сторону, наподобие тех жестяных флажков или петушков, что начинают вертеться на крышах, чуть дунет ветер.Комиссар Сальво Монтальбано с младенчества принадлежал к этой несчастливой породе. Такое свойство передалось ему от матери — здоровья она была совсем слабого и частенько закрывалась в потемках спальни из-за головной боли, и тогда во всем доме запрещалось шуметь, ходить нужно было на цыпочках. Отец его, наоборот, и в грозу и в вёдро чувствовал себя превосходно, всегда пребывал в одном и том же настроении, что б там на дворе ни творилось.Вот и на этот раз комиссар оказался верен своей природе: только-только успел он остановить машину, как было велено, на десятом километре шоссе Вигата — Фела, а уж его одолело желание снова завести мотор и возвратиться домой, послав операцию куда подальше. Он, однако, поборол себя, отвел машину поближе к обочине, открыл бардачок и хотел взять пистолет, который обычно при себе не носил. Однако рука его застыла на полпути: он сидел и зачарованно глядел на пистолет.«Матерь Божья! И правда!» — подумал он.Накануне вечером, незадолго до звонка Джедже, с которого и началась вся эта катавасия (Джедже Гулотта был распространителем легких наркотиков и хозяином борделя под открытым небом на так называемом «выпасе»), комиссар читал очень его увлекший детектив одного писателя из Барселоны, носившего ту же фамилию, что и он, но в испанской огласовке — Монтальбан. Там его поразила в особенности одна фраза: «Пистолет спал, похожий на холодную ящерицу». Монтальбано брезгливо отдернул руку и закрыл бардачок, предоставив ящерице отсыпаться дальше. Ведь если б вся эта история, которая теперь начиналась, оказалась вдруг ловушкой, засадой, то что толку было от пистолета — его продырявили бы из Калашникова в любой момент и в любом месте, и привет, и вся недолга. Можно было только надеяться, что Джедже, в память о годах, проведенных за одной с ним партой в начальной школе, — дружба их продолжалась и когда они выросли, — не собирался продать его на корм свиньям и не навешал ему лапши на уши, чтоб только заманить в сети. Впрочем, лапша была отменная: дело, если он не наврал, получилось бы большое и громкое.Он глубоко вдохнул и принялся потихоньку карабкаться в гору — одну ногу подымаешь, другую подтягиваешь — по узкой каменистой тропке среди далеко тянувшихся виноградников. Виноград был столовый, с круглой упругой ягодой и назывался почему-то «виноград Италия». Он единственный приживался на здешних почвах, а что до других, винных, сортов, то возиться с ними здесь значило бросать деньги и силы на ветер.Двухэтажный домишко, одна комната наверху и одна внизу, стоял прямо на самой макушке холма, полускрытый четырьмя исполинскими оливами, которые здесь называли сарацинскими. Он выглядел так, как Джедже его и описывал. Облупившиеся дверь и окна затворены, на полянке перед домом гигантский куст каперса, а вокруг «бешеные огурцы», те самые, что лопаются и выстреливают в воздух семена, чуть дотронешься концом палки. Был тут и продавленный соломенный стул, валявшийся ножками вверх, и старое цинковое ведро для воды с проеденными ржавчиной дырами. Трава покрывала остальное. Все вкупе рождало впечатление, что место уже много лет пустует, но впечатление это было обманчиво. Монтальбано на таких делах зубы съел, чтобы обмануться. Он был уверен, что кто-нибудь наблюдает за ним из домишки и, следя за каждым движением, судит о его намерениях. Комиссар остановился за несколько шагов от двери, снял пиджак, повесил его на ветку, чтоб изнутри смогли рассмотреть, что оружия при нем нет, позвал, не слишком громко, как приятель, который идет навестить приятеля:— Эй! Есть кто?Никакого ответа, ни звука. Из кармана штанов комиссар вытащил зажигалку и пачку сигарет, вставил одну в рот и прикурил, повернувшись так, чтоб огонек не задувало ветром. Теперь сидевшие в доме могли оглядеть его и со спины. Он сделал две затяжки, потом пошел решительно к двери и сильно постучал кулаком, ссадив струпьями краски костяшки.— Есть кто в доме? — спросил он снова.Всего он мог ожидать, только не этого ироничного и спокойного голоса, который послышался неожиданно из-за спины:— Есть, есть. Я тут.— Алло! Алло! Монтальбано? Я это, я, Джедже.— Я понял, успокойся. Как ты там, душка?— Все путем.— Поди совсем заработался?— Сальву, кончай издеваться. А то тебе будто неизвестно — это не я вкалываю, а на меня вкалывают.— Но не ты разве у них наставник? Не ты разве обучаешь твоих разноцветных шлюх, как сложить губки, чтоб лучше получалось?— Сальву, если на то пошло, так это они могли бы меня поучить. Они уже в десять лет обученные прибывают, а в пятнадцать — все давно высокой квалификации. Есть тут одна албанка, четырнадцать лет, так она…— Это что, реклама товаров по телефону?— Слушай, времени у меня мало на шутки. Я тебе должен передать кой-чего, сверток один.— В такой час? Не можешь передать мне его завтра с утра?— Завтра меня в городе не будет.— Знаешь, что там в этом пакете?— Само собой. Там печенье, которое ты любишь. Сеструха моя Марианнина пекла, нарочно для тебя.— Как у Марианнины с глазами-то?— Куда лучше. В Барселоне, которая в Испании, чудеса сделали.— В Барселоне, которая в Испании, книжки тоже хорошие пишут.— Чевой-то?— Так, ничего. Это я о своем, не обращай внимания. Где встретимся?— В обычном месте, через час.Обычное место было маленьким пляжем Пунтасекка — короткой песчаной полосой под белой каменной кручей, — почти недоступным со стороны суши, а вернее, доступным только для Монтальбано и для Джедже, которые еще в начальной школе открыли туда дорогу, — по ней и пешком-то трудно было спускаться, не то что на машине. Всего несколько километров отделяло Пунтасекка от домика у моря, сразу за чертой Вигаты, где жил Монтальбано, и потому торопиться было некуда. Но в ту самую минуту, как он открыл дверь, чтоб идти на свидание, зазвонил телефон.— Здравствуй, милый. Вот я, в назначенное время, как договорились. Как у тебя сегодня дела?— Все как обычно. А у тебя?— Аналогично. Знаешь, Сальво, я долго думала над тем, что…— Ливия, извини, что перебиваю. У меня мало времени, вернее, у меня вообще его нет. Ты меня захватила на пороге, я уходил.— Тогда уходи и спокойной ночи.Ливия дала отбой, и Монтальбано остался стоять с трубкой в руке. Потом до него дошло, что накануне вечером он сам просил Ливию позвонить ему ровно в двенадцать ночи, потому что тогда у них наверняка будет время поговорить подольше. Он колебался, сразу ли перезвонить своей подруге в Боккадассе или сделать это по возвращении, после встречи с Джедже. Ощутив легкий укол совести, он положил на место трубку и вышел.Когда он подъехал, на несколько минут опоздав, Джедже уже был там и ждал его, нервно прохаживаясь взад-вперед вдоль своей машины. Они обнялись и поцеловались, уже давно им не приходилось встречаться.— Давай устроимся в моей машине, а то сегодня вечером холодновато что-то, — сказал комиссар.— Меня в это дело впутали, — начал Джедже, как только уселся.— Кто?— Такие люди, которым я отказать не могу. Ты ведь знаешь, я, как любой коммерсант, плачу, чтоб мне дали работать спокойно и не устроили бардака в моем собственном бардаке. Есть тут один, который каждый месяц подъезжает и получает.— От кого? Можешь мне сказать?— От Тано Грека.Монтальбано удивился, хоть и не показал виду. Гаэтано Бенничи по кличке «Грек» Грецию не видал даже в подзорную трубу и об Элладе знал ровным счетом столько же, сколько чугунная заслонка, а прозвали его так из-за одной определенной наклонности, которая, как утверждала народная молва, высоко ценилась близ акрополя. За плечами он имел по меньшей мере три убийства, в своем кругу занимал место всего ступенькой ниже, чем самые-самые, но то, что он работал в зоне Вигаты и окрестностей, известно не было, здесь оспаривали территорию семьи Куффаро и Синагра. Тано принадлежал к другому приходу.— А Тано Грек, он-то какое касательство имеет к нашим местам?— Что за дурацкие вопросы ты задаешь? Что ты тогда за сыщик хренов? Не знаешь разве: есть уговор, что для Тано Грека не существует мест, не существует зон, когда дело идет о женском поле? Ему дали контроль надо всем бабьем на острове.— Впервые слышу. Давай дальше.— Часам что-то к восьми вечера подъехал этот, ну, инкассатор, сегодня у нас был день платежей. Берет у меня бабки, но не отъезжает, как обычно, а, наоборот, открывает дверцу машины и велит мне залезать.— А ты?— Я испугался, меня аж холодный пот прошиб. А что поделаешь? Залез, и он поехал. Короче, едет по шоссе на Фелу, останавливается через полчаса пути…— Ты спрашивал, куда едете?— Ясное дело.— И что он ответил?— Тишина, будто я и рта не раскрывал. Через полчаса высаживает меня в каком-то месте, где ни одной живой души, показывает на тропинку, мол, иди. Кругом — пустыня. Вдруг, черт его знает, откуда он только вылез, стоит передо мной Тано Грек. Меня чуть кондрашка не хватила, чувствую — ноги не держат. Ты пойми, не трусость это, но на нем-то пять убийств.— Как это — пять?— А что, у вас сколько значится?— Три.— Никак нет, пять, это я тебе гарантирую.— Ладно, давай продолжай.— Я тут же в уме принимаюсь соображать. Раз платил я всегда регулярно, тогда думаю, Тано хочет поднять цены. На дела пожаловаться не могу, и они об этом знают. Однако нет, ошибся, не в деньгах был вопрос.— Чего ему тогда надо?— Даже не поздоровавшись, спрашивает, знаю я тебя или нет.Монтальбано решил, что чего-то не понял.— Кого ты знаешь?— Тебя, Сальво, тебя.— А ты ему что?— А у меня от страха поджилки затряслись, и я ему отвечаю, что тебя знаю, конечно, но больше так, с виду, здрасьте и покеда. Он на меня глядь, — глаза у него, точно тебе говорю, как у статуи какой-нибудь, мертвые и в одну точку уставлены, — потом голову назад закинул, хохотнул и меня спрашивает, а не хочу ли я узнать, сколько у меня волосинок в заднице, плюс-минус две. То есть дает понять, что ему известна вся моя автобиография с рождения и до самой смерти, будем надеяться, нескорой. А потому я — глаза в землю и молчок. Тогда он и велел передать тебе, что желает с тобой повстречаться.— Когда и где?— А прямо сегодня ночью, как начнет светать. А где, это я тебе щас объясню.— Знаешь, чего он от меня хочет?— Не-е, понятия не имею и иметь не хочу. Он сказал, чтоб ты не сомневался — можешь на него положиться, как на родного брата.«Как на родного брата» — эти слова мало того что не успокоили Монтальбано, наоборот, у него по спине поползли противные мурашки: все знали, что из трех — или пяти — убийств Тано первым шло убийство старшего брата Николино, сначала задушенного, а потом, в соответствии с какими-то таинственными правилами, аккуратно освежеванного. Им овладели черные мысли, которые стали, если это возможно, еще чернее, когда Джедже шепнул, положив ему руку на плечо:— Ты будь начеку, Сальву, это сам черт.Он уже возвращался домой и ехал медленно-медленно, когда машина Джедже, следовавшая за ним, несколько раз мигнула фарами. Он посторонился, Джедже подъехал и, высунувшись в окошко со стороны Монтальбано, протянул ему пакет.— Забыл печенье.— Спасибо. А я-то было подумал, что это предлог, твоя легенда.— Что ж я тогда? Обманщик, что ли?И нажал на газ, обидевшись.Комиссар провел такую ночку, что впору обращаться за медицинской помощью. Первым его поползновением было позвонить начальнику полиции, разбудить его и сообщить ему все, застраховавшись от любых возможных неожиданностей, которые в этом деле могли возникнуть. Однако Тано Грек, как ему передавал Джедже, высказался в данном отношении недвусмысленно: Монтальбано должен был молчать и на встречу явиться один. Тут, однако, глупо было играть в казаки-разбойники, служебный долг предписывал ему поставить в известность начальство, детально разработать с ним вместе операцию по задержанию, может даже с помощью большого подкрепления. Тано находился в бегах почти десять лет, а он спокойненько идет себе с ним повидаться, вроде как с дружком, вернувшимся из Америки? И думать нечего, не тот случай! Шефа нельзя не уведомить. Монтальбано набрал домашний номер своего начальника в Монтелузе, центре провинции.— Это ты, милый? — спросил голос Ливии из Боккадассе, провинции Генуи.Монтальбано на мгновение лишился дара речи, — видно, инстинкт его противился разговору с начальником полиции, заставив ошибиться номером.— Извини меня за прошлый раз, мне неожиданно позвонили, и я вынужден был уйти.— Ничего, Сальво, знаю, что у тебя за служба. Это ты извини меня за вспышку, я тогда так надеялась с тобой поговорить.Монтальбано глянул на часы, у него было по крайней мере три часа до встречи с Тано.— Если хочешь, можем поговорить сейчас.— Сейчас? Прости, Сальво, я не в отместку тебе, но лучше нет. Я приняла снотворное, у меня глаза слипаются.— Ладно, ладно. До завтра. Я тебя люблю, Ливия.Голос Ливии мигом переменился, она тут же проснулась и заволновалась.— А? Что случилось? Что случилось, Сальво?— Ничего, а что должно было случиться?— Ну нет, дорогой мой, чего-то ты темнишь. Тебе придется делать что-то опасное? Не заставляй меня тревожиться, Сальво.— Ну как это такие дурацкие мысли тебе только приходят в голову?— Скажи мне правду, Сальво.— Я ничего опасного не делаю.— Не верю.— Да почему, господи боже ты мой?— Потому что ты мне сказал: я тебя люблю, а с тех пор, как мы с тобой знакомы, ты говорил это только трижды, я считала, и каждый раз по какому-нибудь особому поводу.Не было иного способа увильнуть от вопросов Ливии, как закончить разговор, иначе это продолжалось бы до утра.— Пока, милая, спокойной ночи. Не выдумывай глупостей. Пока, я должен опять уходить.Ну и как теперь убить время? Он постоял под душем, прочитал несколько страниц книги Монтальбана, мало чего понимая, послонялся из комнаты в комнату, то поправляя висевшую криво картину, то перечитывая какое-нибудь письмо, квитанцию, какую-нибудь запись для памяти, а то трогая все, что попадалось под руку. Потом опять принял душ, побрился, порезав при этом подбородок. Включил телевизор и тут же выключил, тот вызвал у него тошноту. Наконец время подошло. Уже готовый к выходу, он захотел положить в рот печенюшку. И с неподдельным изумлением заметил, что пакет на столе открыт и что на картонном подносике нет больше ни одной штуки. В волнении он съел все, сам того не заметив. И, что было всего хуже, даже не получил удовольствия.Глава 2Монтальбано повернулся медленно, словно преодолевая натиск захлестнувшей его ярости, вызванной тем, что он, словно новичок, дал потихоньку подойти к себе сзади. Как он ни прислушивался, ему не удалось уловить ни малейшего шороха.«Один ноль в твою пользу, козел», — подумал он.Хоть он никогда и не видел Тано живьем, но узнал его сразу: от фоторобота, составленного несколько лет назад, Тано отличали борода и усы, но глаза были все те же, безо всякого выражения, «как у статуи», по образному определению Джедже.Тано Грек слегка поклонился, и не было в этом его жесте даже и самого отдаленного намека на насмешку, на издевку. Машинально Монтальбано ответил полупоклоном. Тано закинул голову назад и засмеялся:— Как есть японцы, эти солдаты с саблей и с доспехом. Как их там?— Самураи.Тано развел руки, можно было подумать, что он собрался прижать к груди стоявшего перед ним человека.— Приятно познакомиться самолично со знаменитой личностью комиссара Монтальбано.Монтальбано решил отбросить церемонии и пойти немедленно в атаку, чтоб было понятно, каков истинный смысл этой встречи.— Не знаю, много ли удовольствия вам доставит знакомство со мной.— Первое удовольствие, меж тем, вы мне уже щас доставляете.— Не понимаю.— На «вы» меня называете, это мало, по-вашему? Я кучу легавых перевидал, и ни одного-единственного не было, чтоб мне выкал.— Вы, я надеюсь, отдаете себе отчет, что я представляю закон, а вы опасный преступник, скрывающийся от правосудия, и за вами числится несколько убийств? И теперь мы стоим лицом к лицу.— Я без оружия. А вы?— Я тоже.Тано опять закинул голову назад и расхохотался во все горло.— Не было разу, чтоб я в людях ошибался, ни в жизнь!— Безоружный вы или нет, а я должен арестовать вас.— Вот он я, комиссар, как раз чтоб вы меня арестовали. Нарочно хотел с вами встретиться.Он говорил правду, сомнения не было, но именно эта прямота и заставляла Монтальбано держаться настороже, потому как он не мог взять в толк, к чему Тано клонит.— Можно было прийти в комиссариат с повинной. Здесь или в Вигате, все равно.— Да нет, дохтур вы мой дорогой, это не все равно, и я удивляюсь на вас, грамотного, даром что читать-писать умеете — слова-то ведь не одни и те же. Я даюсь меня арестовать, а не то, что сам прихожу с повинной. Спинжачок-то возьмите, пошли в доме поговорим, а я пока дверь отопру.Монтальбано сдернул пиджак с ветки, перекинул через руку и вошел в дом следом за Тано. Внутри было совершенно темно, Грек засветил керосиновую лампу, знаком показал комиссару, чтоб тот садился на один из двух стульев, стоявших подле маленького стола. В комнате была раскладушка с одним только голым матрасом, ни подушки, ни простынок; застекленная полка, внутри бутылки, стаканы, галеты, тарелки, пачки макарон, томатная паста, банки консервов. Еще была плита, топившаяся дровами, на ней — кастрюли и кастрюльки. Ветхая деревянная лестница вела на второй этаж. Но глаза комиссара остановил гад куда более опасный, чем ящерица, спавшая в бардачке его машины: самый настоящий ядовитый змей дремал стоя, прислонившись к стене, рядом с раскладушкой, — автомат.— Есть у меня вино первостатейное, — предложил Тано, как настоящий хозяин дома.— Спасибо, да, — сказал Монтальбано.После холода ночи, напряжения, умятого кило с лишним печенья ему на самом деле не мешало выпить.Грек налил и поднял стакан:— Ваше здоровье.Комиссар поднял свой и сказал ответный тост:— Ваше.Вино было отменное, пилось замечательно и после пришли успокоение и тепло.— На самом деле хорошее, — похвалил Монтальбано.— Еще?Комиссар, чтоб не поддаться искушению, резким движением отставил стакан.— Ну что, будем говорить?— Будем. Словом, я вам сказал, что решил даться меня арестовать.— Почему?Вопрос Монтальбано, заданный в лоб, смутил его собеседника. Но через мгновение тот справился со смущением:— Мне нужно лечиться, болен я.— Чего-чего? Раз уж вы думаете, что хорошо меня знаете, то наверняка знаете и то, что не такой я человек, чтоб позволить держать себя за дурака.— Я в этом уверен.— Ну тогда сделайте одолжение, прекратите рассказывать небылицы.— Вы не верите, что я болен?— Верю. Но небылица, на которую вы вздумали меня словить, — это что для леченья вам необходимо позволить себя арестовать. Сейчас объясню. Вы лежали целых полтора месяца в клинике Мадонны Лурдской в Палермо и потом три месяца в Гефсиманской клинике в Трапани, где профессор Америго Гуарнера вас к тому же оперировал. И хотя дела обстоят сейчас чуточку по-другому, чем несколько лет назад, стоит вам только захотеть, сегодня же найдется несколько клиник, согласных закрыть глаза на ваше прошлое и принять вас у себя. Значит, ваше желание быть арестованным объясняется не болезнью.— А если я вам скажу, что времена меняются и что колесо закрутилось быстрее.— Это меня убеждает больше.— Знаете, отец мой покойный, царствие ему небесное, а он был человек чести в такие времена, когда слово «честь» кое-что да значило, растолковывал мне, пацаненку, что повозку, на которой едут люди чести, нужно хорошенько подмазывать, чтоб колеса крутились, чтобы ехали быстро[32]. Потом отца моего и ровесников его не стало, и, когда уже я садился в повозку, кое-кто из наших возьми да скажи: а почему это мы должны и дальше покупать сало для смазки у политиков, у администрации, у тех, у кого банки и так дальше? Давайте-ка сами изготовлять смазку, которая нам потребна! Отлично! Молодцы! Все согласны. Само собой, всегда попадались такие, что уведут у товарища лошадь, что, к примеру, станут поперек дороги своему компаньону, что примутся стрелять, как очумелые, по чужой повозке, по лошади и по пассажирам. Однако ж такие дела всегда можно было уладить промеж своих. Повозки расплодились, дорог проезжих прибавилось. Как-то однажды одну умную голову возьми да и осени: спрашивается, а к чему продолжать ездить в повозке? Уж больно медленно, мол, обгоняют нас, весь белый свет теперь ездит в машинах, пожинать нужно плоды прогресса-то. Отлично! Молодцы! И все бегом побежали менять повозку на автомобиль, на права учиться. Кто-то, однако, экзамен на права не сдал и вылетел вон, или его силком в полет отправили. Времени не хватило еще на новой машине обвыкнуться, а которые помоложе, которые в автомобилях с рожденья ездиют и которые на юристов или там финансистов в Штатах или в Германии обучались, нам объявляют: тачки, дескать, у нас больно медленные, в наше время надо бы перескочить на гоночную машину, на «феррари» или «мазерати», чтоб с радиотелефоном и этим самым, прости господи, факсом, и взвиваться с места, будто ты какая петарда. Эти ребята закала самого что ни есть нового, говорят с аппаратами — не с людьми, с тобой даже не знакомы, не знают, кто ты был, а если и знают, то им наплевать, даже друг дружку и то в лицо не видывали, через компьютер разговаривают. Одно слово, ребята эти ни на кого не посмотрят, едва приметили, что тебе туго приходится на старой развалюхе, так тебя и столкнут с дороги, даже не почешутся, а ты раз — и лежи в канаве со свернутой шеей.— А вы «феррари» водить не научились.— Точно. Потому чем помереть в канаве, лучше будет, если я посторонюсь.— Вы, по мне, не похожи на человека, который может посторониться по собственной охоте.— По собственной охоте, комиссар, верьте слову, по собственной. Конечно, разные бывают манеры, чтоб уговорить человека поступать добровольно по собственному почину. Раз один друг — он читал страсть сколько и ученый был — мне рассказал одну историю, я вам ее перескажу слово в слово. Вычитал он ее в какой-то книге у одного немца. Был это, значит, один человечек, и говорит он раз своему приятелю: «Спорим, что кот у меня будет есть горчицу жгучую-прежгучую, знаешь, такую, что прожжет дырку в животе?» «Кошка горчицу ни в жисть есть не будет», — говорит приятель. «А вот увидишь, что у меня будет, как миленькая», — отвечает человек. «Ежели заставишь пинками и колотушками, так будет», — говорит приятель. «Никак нет, без всякого насилия, будет есть по собственному почину», — отвечает человек. Поспорили, значит, потом человек набирает полную ложку горчицы, такой, что, как на нее глянешь, уже во рту гиена огненная, хватает кошку и хрясть! — плюхает ей горчицу прям под хвост. Кошка бедная, чуя, что нутренность у ней пропекает, бросается себе зад лизать. Лизала-лизала и без принуждения всю горчицу и съела. Вот какие дела, уважаемый[33].— Я понял прекрасно. Теперь начнем разговор сначала.— Я и говорю, что дамся арестовать, но мне нужно малость театра, чтоб видимость поддержать.— Не понимаю.— А я щас растолкую.Он растолковывал долго, пропуская время от времени стаканчик вина. В конце концов резоны собеседника убедили Монтальбано. Но можно ли было положиться на Тано? В этом-то и состояла закавыка. Монтальбано в молодости нравилось играть в карты, потом, по счастью, прошло, поэтому он чувствовал, что другой играл некраплеными картами, без шулерства. Ему поневоле приходилось доверяться своему чувству и надеяться, что оно его не подведет. Подробно, до мелочей они обговорили все подробности ареста, чтоб не случилось разных накладок. Когда закончили, солнце было уже высоко. Прежде чем выйти из халупки и начать представление, комиссар долго смотрел Тано в глаза.— Скажите мне правду.— Есть, дохтур Монтальбано.— Почему вы выбрали именно меня?— Потому что вы, как я теперь собственнолично убедился, — человек с понятием.Несясь со всех ног вниз по тропинке меж рядов виноградников, Монтальбано припомнил, что в комиссариате по идее должен дежурить Агатино Катарелла и что, значит, из его телефонного звонка скорее всего ничего не выйдет, или, еще хуже, выйдут нелепые и опасные недоразумения. Этот Катарелла, прямо скажем, был уникум. Обмозговывал он все медленно, делал все медленно, в полицию его взяли, конечно, потому, что он приходился дальним родственником всемогущему в прошлом депутату Кузумано; тот, позагорав одно лето в тюрьме Уччардоне, сумел опять завязать связи с новыми властями, да так удачно, что получил солидный кус пирога, того самого именинного пирога, который волшебным образом не убывает, добавляй только цукат-другой да втыкай новые свечки на место старых, уже сгоревших. Катарелла умудрялся запутывать дело еще пуще, когда у него случался заскок, что происходило с ним частенько, и он принимался изъясняться на языке, который сам называл «тальянским».[34]Как-то раз он появился перед Монтальбано с похоронной физиономией.— Дохтур, вы, к примеру, можете присоветовать медика, который, то есть, спицилист?— Какого специалиста, Катаре?[35]— По дурным болезням.Монтальбано рот разинул от изумления.— У тебя?! Дурная болезнь? И когда это ты ее подцепил?— Я так припоминаю, что болезнь эта ко мне привязалась, когда я совсем еще дитем был, годку на шестом-седьмом.— Что за чушь ты несешь, Катаре? Ты уверен, что эта болезнь дурная?— Как Бог свят, дохтур. То придет, то уйдет. Дурная.В машине, по дороге к телефону-автомату, который должен был находиться на развилке Торресанта (должен, если исключить возможность исчезновения трубки, исчезновения трубки вместе с аппаратом, а также исчезновения всей будки целиком), Монтальбано решил не звонить даже своему заместителю Ауджелло, потому что тот тут же оповестил бы журналистов — так уж он был устроен — и после стал бы прикидываться, будто изумлен их присутствием. Не оставалось никого другого, кроме Фацио и Тортореллы, двух бригадиров или, дьявол их знает, как они теперь назывались. Выбрал Фацио, Торторелле недавно прострелили живот, и он еще не оправился, время от времени рана давала себя знать.Будка чудом стояла на прежнем месте, автомат чудом был исправен, и Фацио ответил сразу, не успел еще прерваться второй гудок.— Фацио, ты в такой час на ногах?— Так точно, доктор. Полминуты назад мне звонил Катарелла.— Чего хотел?— Я не особо понял, он говорил по-тальянски. Вроде сегодня ночью обчистили универсам Кармело Инграссии, тот большой, который стоит сразу на выезде из города. Похоже, приехали на трейлере или на большом грузовике.— А что, сторожа ночного не было?— Был, да пропал.— И ты туда собираешься?— Так точно.— Бросай это дело. Звони срочно Торторелле, скажи, чтоб дали знать Ауджелло. Туда пусть едут они вдвоем. Ты им объясни, что ты не можешь, наплети чего угодно: что в детстве вывалился из люльки и ударился головой. Нет, наоборот: наври, будто пришли карабинеры тебя арестовать. Нет, еще лучше: позвони и скажи, пусть известят карабинеров, тем более, что дело плевое, какая-то там ерундовая кража, а карабинеры будут довольны, потому что мы их пригласили сотрудничать. А теперь слушай: когда разделаешься с Тортореллой, Ауджелло и карабинерами, срочно звони Галло, Галлуццо, — господи боже мой, только курицы-мамы не хватает, — и Джермана, и приезжайте, куда я вам сейчас скажу. Все берите автоматы.— Во блин!— То-то и оно! Это дело серьезное, и его нужно обделать аккуратно, никому ни полслова, особенно чтоб Галлуццо не разболтал своему шурину-журналисту. И проследи за Галло — гонок пускай не устраивает, тут ему не Индианаполис. Никаких сирен, никаких мигалок. А не то рыбу распугаете, она шуму не любит. А теперь слушай меня внимательно, я тебе объясню, куда нужно приезжать.Приехали тихо, даже получаса не прошло после телефонного звонка, казалось — обычный наряд. Вышли из машины и направились к Монтальбано, который дал им знак следовать за ним. Собрались за полуразвалившимся домом, так с шоссе не было возможности их увидеть.— В машине у меня для вас автомат, — сказал Фацио.— Засунь его себе в задницу. Слушайте внимательно: если удастся хорошо сыграть матч, может, вернемся с Тано Греком.Монтальбано в буквальном смысле услышал, как его люди затаили дыхание.— Тано Грек в этих местах? — изумился Фацио, который пришел в себя первым.— Я его хорошо видел, он самый, отрастил бороду и усы, но узнать все равно можно.— А как это вы его повстречали?— Фацио, отвяжись, я потом тебе все разъясню. Тано сейчас в домике на вершине этой горы, отсюда не видать. Кругом сарацинские оливы. В доме две комнаты, одна наверху и одна внизу. Спереди дверь и окно, второе окно в комнате наверху, но выходит на другую сторону. Ясно? Все поняли? У Тано нет иного пути наружу, кроме как через переднюю дверь, или же придется сигать из верхнего окна, однако так недолго и ногу сломать. Сделаем вот как. Фацио и Галло зайдут сзади, я, Джермана и Галлуццо высадим двери и зайдем.Фацио засомневался.— Что такое? Ты не согласен?— Не лучше ли окружить дом и велеть ему сдаться? Нас пятеро против одного, все равно ему ничего не остается.— А ты уверен, что там внутри нет никого, кроме Тано?Фацио прикусил язык.— Слушайте меня, — сказал Монтальбано, завершая краткий военный совет, — лучше будет, если он у нас найдет пасхальное яйцо с сюрпризом.Глава 3Монтальбано прикинул, что вот уже минут пять как Фацио и Галлуццо должны были засесть сзади за домом, а что до него, то, лежа плашмя посреди травы с пистолетом в руке, — прямо под ложечку ему пренеприятно впивался камень, — он чувствовал себя донельзя глупо, чисто киношный гангстер, и потому не мог дождаться, когда пора будет подавать сигнал к поднятию занавеса. Глянул на Галлуццо, который лежал рядом с ним — Джермана был подальше справа, — и спросил шепотом:— Ты готов?— Так точно, — ответил Галуццо, который, это было видно, весь превратился в комок нервов и обливался потом. Монтальбано пожалел его, но не мог же он взять и сказать, что это представление, конечно с не вполне предсказуемым финалом, однако ж с бутафорией.— Пошел! — скомандовал ему Монтальбано.Будто подбрасываемый упругой пружиной, почти не касаясь земли, Галлуццо в три прыжка оказался у домика и распластался по стене слева от двери. Казалось, это не стоило ему усилий, однако комиссар видел его грудь: она тяжело поднималась и опускалась. Галлуццо перехватил поудобнее автомат и знаком сообщил комиссару, что готов ко второй части. Тогда Монтальбано посмотрел в сторону Джермана, который выглядел не просто спокойным, а просто-таки расслабившимся.— Я пошел, — сказал он ему беззвучно по слогам и преувеличенно артикулируя.— Я вас прикрою, — ответил Джермана таким же манером, указывая кивком головы на автомат, который держал в руках.Первый прыжок комиссара годился если не для антологии[36], то как минимум для учебного пособия: точный посыл тела, достойный чемпиона по прыжкам в высоту, долгое зависание в воздухе, приземление чистое и красивое, на зависть танцовщику. Галлуццо и Джермана, которые стояли и глядели на него с разных позиций, в равной степени были удовлетворены выступлением своего начальника. Второй прыжок начался с еще более точного и мощного толчка, однако в полете что-то такое стряслось, отчего Монтальбано, державшийся поначалу абсолютно прямо, вдруг накренился, как Пизанская башня, а уж дальше пошел настоящий клоунский номер. Растопырив руки в поисках несуществующей зацепки, он со всего маху грохнулся на бок. Галлуццо инстинктивно подался к нему, чтоб подсобить, но вовремя остановился и снова прилепился к стене. Джермана тоже привскочил, потом опять пригнулся. Слава богу, что все было понарошке, подумал комиссар, а не то Тано мог бы сейчас посбивать их, как кегли. Выдавая самые ядреные ругательства из своего обширного запаса, Монтальбано на карачках принялся искать пистолет, который при падении выскользнул у него из руки. В конце концов он заприметил его меж кустиками «бешеных огурцов», и, как только просунул руку в их сплетение, все они разом выстрелили ему в лицо семенами. Комиссар с досадой осознал, что его разжаловали из киношного гангстера в киношного недотепу. Ни атлета, ни танцовщика изображать ему больше не хотелось, а потому те несколько метров, что отделяли его от домика, он одолел просто быстрым шагом, только самую малость пригнувшись.Посмотрев друг другу в глаза, Монтальбано и Галлуццо пришли к мгновенному бессловесному соглашению. Они одновременно подскочили к двери, которая не производила впечатления особо прочной и, глубоко вздохнув, обрушились на нее всем весом своих тел. Дверь оказалась сделана из материала, близкого по свойствам папиросной бумаге, — нажми ладонью, и она треснет, — а потому оба сломя голову влетели внутрь. Комиссару чудом удалось остановиться, Галлуццо же по инерции пронесся через всю комнату и лицом вмазался в стену, расквасив нос и едва не захлебнувшись кровью, которая принялась хлестать фонтаном. В тусклом свете керосиновой лампы, которую Тано оставил гореть, комиссар получил возможность насладиться мастерством Грека-актера. Притворяясь внезапно разбуженным, тот с проклятьями вскочил на ноги и бросился к Калашникову, который теперь был прислонен к столу и, следовательно, стоял далеко от раскладушки.Монтальбано приготовился играть свою роль подсадки.— Стой! Именем закона, стой, или стрелять буду! — гаркнул он что есть мочи и четыре раза пульнул в потолок. Тано застыл, подняв руки вверх. Думая, что в комнате наверху кто-то притаился, Галлуццо выпустил автоматную очередь в сторону деревянной лестницы. Фацио и Галло, заслышав снаружи всю эту стрельбу, для устрашения открыли огонь по окну. Все, кто был в халупке, оглохли от выстрелов, когда появился Джермана и поддал жару:— Всем стоять или буду стрелять.Не успело отзвучать его грозное предупреждение, как Фацио и Галло уже отмели его от порога, втиснув между Монтальбано и Галлуццо, который, бросив автомат, вытащил из кармана платок и пытался остановить им кровь, заливавшую ему рубаху, галстук, пиджак. Галло при виде его запаниковал.— Он в тебя стрелял? Он в тебя стрелял, да, этот козел? — крикнул он злобно, оборачиваясь к Тано, который все стоял с ангельским терпением, подняв руки вверх, и ожидал, что силы правопорядка наведут порядок в хаосе, который сами же и учинили.— Нет, не стрелял. На стену я налетел, — еле выговорил Галлуццо. Тано ни на кого не смотрел, он разглядывал носки своих башмаков.«Ему, наверно, смешно», — подумал Монтальбано и отрывисто отдал приказ Галлуццо:— Надень ему наручники.— Это он? — спросил потихоньку Фацио.— Он, он, не узнаешь? — сказал Монтальбано.— Что теперь делать?— Сажайте его в машину и везите в квестуру в Монтелузу. По дороге позвонишь начальнику полиции, объяснишь ему все, пусть он тебе скажет, что нужно делать. Постарайтесь, чтоб никто его не увидел и не узнал. Арест пока что должен оставаться в полной тайне. Поезжайте.— А вы?— Я погляжу в доме, сделаю обыск, чем черт не шутит.Фацио и полицейские, держа с обеих сторон Тано в наручниках, подались к двери, Джермана нес в руке Калашников задержанного. Только тогда Тано Грек вскинул голову и зыркнул на Монтальбано. Комиссар заметил, что взгляд «как у статуи» исчез, теперь глаза были живые, почти смеющиеся.Когда все пятеро скрылись из виду, Монтальбано возвратился в домик, чтоб начать обыск. И действительно, он раскрыл буфет, достал бутылку вина, которая была еще наполовину полна, и захватил ее с собой в тень дерева, чтобы прикончить ее в мире и покое. Задержание опасного преступника, скрывавшегося от правосудия, было благополучно завершено.Едва завидев появившегося в управлении Монтальбано, Мими Ауджелло, в которого словно дьявол вселился, налетел на него, как ураган:— Где ты был? Куда тебя черти носили? Куда подевались остальные? Это что, по-твоему, нормальное поведение, мать вашу за ногу?Должно быть, он и в самом деле разозлился, раз уж начал выражаться так энергично, — за три года, что они работали вместе, ни разу комиссар не слышал, чтоб его зам выругался. Нет, однажды: когда один сукин сын выстрелил в живот Торторелле, он реагировал точно так же.— Мими, да что тебя разбирает?— Как это, что меня разбирает? От страху чуть не помер тут!— От страху? Какого страху?— Сюда звонили по крайней мере шесть человек. Подробности рассказывали каждый раз разные, а суть одна: огневой конфликт с ранеными и убитыми. Один сказал — бойня. Тебя дома нет, Фацио и остальные пропали на служебной машине, никому ничего не сказали… Я подумал, что дважды два — четыре. Я не прав?— Да нет, прав. Только злиться ты должен не на меня, а на телефон, вина-то его.— А телефон-то здесь при чем?— А очень даже при том! Потому как на сегодняшний день телефон, он даже в каком-нибудь задрипанном курятнике в любой деревне есть. И что делает народ, когда телефон у него под рукой? Звонит. Расскажет тебе что есть и чего нету, что может быть и чего даже и быть-то не может, что кому-то во сне приснилось, как в пьесе Эдуардо, как ее там, ах вот, «Голоса изнутри»: раздует, уполовинит, и вечно без указания своего имени и фамилии. Звонят по номерам, где можно нести любую несусветицу — и никакой ответственности![37] А эксперты по мафии меж тем то-то радуются: на Сицилии исчезает круговая порука, исчезает пособничество, уменьшается боязнь! Ничего не уменьшается, увеличиваются только счета за телефон.— Монтальба, не дури мне голову своей болтовней! Это правда, что есть убитые и раненые?— Ничего не правда. Не было никакого конфликта, стреляли мы только в воздух, Галлуццо сам себе нос разбил, и этот сдался.— Этот — кто?— Один скрывавшийся от правосудия.— Ясно, но кто?Появление запыхавшегося Катареллы избавило его от необходимости что-то отвечать.— Дохтур, тут у телефона будет до вас синьор начальник полиции.— Потом скажу, — ответил Монтальбано, мгновенно исчезая в своем кабинете.— Дорогой друг, я звоню, чтобы принести вам живейшие поздравления!— Спасибо.— Это большая удача.— Нам повезло.— Кажется, тот, о ком мы говорим, — фигура гораздо более крупная, чем он из себя изображал.— Где он сейчас?— По дороге в Палермо. Антимафия так решила, ничего нельзя было поделать. Ваши люди не смогли даже остановиться в Монтелузе, должны были проследовать дальше. Я им добавил машину охраны с четырьмя моими.— Значит, вы не разговаривали с Фацио?— Нет, не было ни времени, ни возможности. О происшедшем не знаю почти ничего. Потому я был бы вам благодарен, если сегодня после обеда вы смогли бы зайти ко мне на службу и изложить мне все в деталях.«Вот в чем загвоздка», — подумал Монтальбано, вспоминая монолог Гамлета в одном переводе девятнадцатого века. Но ограничился лишь вопросом:— В каком часу?— Скажем, к пяти. Ах да, Палермо рекомендует держать операцию в строжайшем секрете, по крайней мере пока.— Если б зависело только от меня…— Я говорил не о вас, вас я знаю прекрасно и могу заверить, что по сравнению с вами и рыбы — болтливая нация. Да, кстати…Возникла пауза, начальник полиции замолчал, а Монтальбано не спешил услышать продолжение: противный сигнал тревоги принялся звенеть у него в голове при этом хвалебном «я прекрасно вас знаю».— Послушайте, Монтальбано, — начал опять нерешительно начальник полиции, и от этой нерешительности сигнал тревоги становился только пронзительнее.— Я слушаю вас.— Думаю, что на этот раз мне не удастся уберечь вас от повышения в должности до заместителя начальника полиции.— Владычица Небесная! Ну почему?— Не будьте смешным, Монтальбано.— Извините, но за что меня нужно повышать?— Что за вопрос! За то, что вы совершили сегодня утром.Монтальбано бросило разом и в жар и в холод, лоб вспотел, а по спине пошел мороз, перспектива его ужасала.— Синьор начальник полиции, я ничего не сделал такого, чего бы ежедневно не делали мои коллеги.— Не сомневаюсь. Однако этот арест, в особенности когда о нем станет известно, наделает много шуму.— И нет никакой надежды?— Да ну же, не будьте ребенком.Комиссар почувствовал себя как рыба, вынутая из воды, воздуху ему не хватало, он открыл и закрыл рот, но впустую, потом сделал отчаянную попытку:— А мы не можем представить дело так, будто все это вина Фацио?— Как это вина?— Простите, я оговорился, я хотел сказать заслуга.— До скорого, Монтальбано.Ауджелло, который подстерегал его за закрытой дверью, посмотрел на него вопросительно:— Что тебе сказал начальник полиции?— Мы говорили о ситуации.— М-да? У тебя такая физиономия!— Какая?— Кислая.— Да вчерашний ужин до сих пор в желудке стоит.— И что ж это ты такое съел вчера на ужин?— Полтора кило печенья.Ауджелло посмотрел на него ошарашенно, и Монтальбано, чувствуя, что скоро последует вопрос: кто же все-таки арестован, воспользовался случаем перевести разговор в другое русло.— Ну и что, нашли вы потом ночного сторожа?— А, того, из универсама? Да, его обнаружил я. Воры дали ему хорошенько по голове, заткнули рот, связали руки-ноги и запихнули в большой морозильник.— Умер?— Нет, но думаю, и не жив. Когда мы его вытаскивали, он был вроде мороженой трески в человеческий рост.— У тебя есть какой-нибудь след?— Кой-какие наметки у меня есть, лейтенант карабинеров не согласен, но одно точно: чтоб все это увезти, им нужен был большой грузовик. Погрузкой, видно, занималась целая команда, человек шесть минимум, под руководством профессионала.— Слышь, Мими, я заскочу домой, переоденусь и потом вернусь.Проезжая Маринеллу, он заметил, что индикатор бензина замигал. Остановился у бензоколонки, где недавно случилась перестрелка и ему пришлось задержать заправщика, чтоб заставить рассказать все, что тот видел. Заправщик, не помнивший зла, чуть завидев его, поздоровался своим пронзительным голосом, от которого у Монтальбано мурашки шли по телу. Залив полный бак, заправщик сосчитал деньги и потом бросил взгляд на комиссара.— Что такое? Недодал тебе?— Никак нет, денег сколько полагается. Хотел вам одну вещь сообщить.— Ну так сообщай, — сказал нетерпеливо Монтальбано, чувствуя, что, если заправщик вскорости не замолчит, у него вот-вот лопнут нервы.— Во, гляньте на тот грузовик.И показал на большой грузовой автомобиль с прицепом, стоявший на площадке за бензоколонкой — брезент хорошо натянут, чтоб не видно было груза.— Сегодня спозаранку, — продолжал тот, — я когда открывался, грузовик уже стоял тут. Четыре часа прошло, а никого еще за ним не приходило.— Ты смотрел, — может, в кабине кто спит?— А то как же, нету никого. И потом еще одна странность: в зажигании ключи торчат, подходи первый встречный, заводи и — хить.— А ну-ка покажи, — сказал Монтальбано, вдруг заинтересовавшись.Глава 4Плюгавенький, усы, как мышьи хвостики, противная улыбочка, очки в золотой оправе, коричневые ботинки, коричневые носочки, коричневый костюм, коричневая рубашка, коричневый галстук, — ну прямо кошмар в коричневых тонах, — Кармело Инграссия, владелец универсама, закинув ногу на ногу, разглаживал пальцами складку на правой штанине и повторял в третий раз свою лаконическую интерпретацию случившегося:— Шутка это была, комиссар, подшутить надо мной хотели.Монтальбано весь ушел в созерцание шариковой ручки, которую держал в руке: сосредоточился на колпачке, снял его, осмотрел снаружи и внутри, будто в жизни не видывал подобного приспособления, фукнул в колпачок, чтобы удалить из него какую-то невидимую пылинку, поглядел на него снова, остался недоволен, опять продул, положил его на стол; отвинтил у ручки металлический наконечник, поразмыслил малость, пристроил его рядом с колпачком, внимательно присмотрелся к корпусу, который оставался у него в руке, положил его в ряд с двумя остальными частями, глубоко вздохнул. Таким манером ему удалось чуть поуспокоиться, справиться с побуждением, которое в какое-то мгновение чуть было не взяло над ним верх: подняться, приблизиться к Инграссии, разбить ему кулаком физиономию, а потом спросить: «Скажите мне откровенно, как по-вашему, это я шучу или серьезно?»Торторелла, который присутствовал при разговоре и знал некоторые реакции своего начальника, облегченно вздохнул.— Нет, я не понимаю, — начал Монтальбано, полностью владея собой.— А чего тут понимать, комиссар? Тут все ясным-ясно, как божий день. Товар, что своровали, был полностью в найденном грузовике, — до последней зубочистки, булавки, леденца на палочке. Значит, ежели не собирались воровать, значит, чтоб подшутить, для смеху.— Я, знаете, немного тугодум, имейте терпение, синьор Инграссия. Значит, восемь дней тому назад из автопарка в Катании и, стало быть, в направлении, диаметрально противоположном нашему, двое угоняют грузовик с прицепом у фирмы Сферлацца. Грузовик в этот момент — порожний. Семь дней подряд они по идее этот грузовик укрывают, прячут где-то на участке пути между Катанией и Вигатой, поскольку он нигде не показывается. Значит, по логике вещей, единственная цель, для которой этот грузовик угоняли и прятали, — вытащить его на свет божий в подходящий момент, чтобы подшутить над вами. Продолжаю. Вчера ночью грузовик возникает из небытия и к часу ночи, когда людей на улице раз два и обчелся, останавливается у вашего универсама. Ночной сторож думает, что подвезли товар, хотя время-то больно необычное. Неизвестно, как в точности было дело, сторож пока еще не смог рассказать, ясно однако, что его выводят из строя, забирают у него ключи, заходят внутрь. Один из воров раздевает сторожа и переодевается в его форму: это, по совести говоря, гениальная находка. Вторая гениальная находка — остальные зажигают свет и начинают работать не скрываясь, без опаски, можно было бы сказать — средь бела дня, если б не ночь. Изобретательно, нет сомнений. Потому как постороннему человеку, который проходит себе мимо и видит сторожа в форме, присматривающего за работниками, загружающими грузовик, даже в мысль не войдет, что совершается ограбление. Это реконструкция фактов, сделанная моим коллегой Ауджелло, которая подтверждается показаниями кавалера Мизураки, возвращавшегося к себе домой.Инграсия, все больше, казалось, терявший интерес к словам комиссара по мере того, как тот продолжал, при этом имени подскочил, будто его укусила оса.— Мизурака?!— Да, тот, который служил в ЗАГСе.— Так он же фашист!— Не вижу, какое отношение имеют политические убеждения кавалера к делу, о котором мы сейчас говорим.— Еще как имеют! Потому что когда я занимался политикой, он был мой враг.— Теперь вы политикой больше не занимаетесь?— А как ею, по-вашему, заниматься? С этими судьями из Милана, которые решили погубить политику, торговлю и индустрию![38]— Послушайте, то, что сказал кавалер, не более чем простое свидетельство, которое подтверждает модус операнди грабителей.— А мне начхать, что там подтверждает кавалер. Мало ли чего наплетет несчастный старый дурак, которому уже давно перевалило за восемьдесят. Он тебе увидит муху, а скажет, что видел слона. И потом, чего это он там делал среди ночи?— Не знаю, я у него спрошу. Давайте вернемся к нашей теме.— Давайте вернемся.— Кончив загружаться в вашем универсаме после минимум двух часов работы, грузовик отправляется. Проезжает шесть или семь километров, возвращается назад, становится на стоянку у бензоколонки и там стоит, пока не появляюсь я. И по-вашему, кто-то организовал всю эту хренотень, совершил с полдюжины нарушений закона, рисковал годы провести в тюрьме, только чтоб самому посмеяться или вас повеселить?— Комиссар, мы так можем и до ночи просидеть, но клянусь, что мне ничего другого в голову не лезет, кроме как: пошутил кто-то.В холодильнике он нашел салат из макарон, помидоров, базилика и подвяленных черных маслин, издававший такой запах, что мог бы и мертвых разбудить, а на второе — кильку, приправленную луком с уксусом. Монтальбано имел обыкновение всецело доверяться кулинарной фантазии Аделины, домработницы, каждый день приходившей к нему стряпать и убираться, матери двух неисправимых негодяев, один из которых, с легкой руки комиссара, теперь сидел в тюрьме. Значит, и сегодня Аделина его не разочаровала: всякий раз, собираясь открыть холодильник или духовку, он испытывал тот же трепет, что и в детстве, когда на рассвете второго ноября искал ивовую корзинку, в которую ночью мертвые положили свои подарки. Этот праздник нынче вывелся, вытесненный банальностью рождественских подарков под елочкой, так же как с легкостью вытеснялась нынче память о мертвых. Единственными, кто их не забывал, а напротив, упорно поминал, оставались мафиози, но подарки, которые они присылали в напоминание о своих мертвецах, не имели ничего общего с жестяными паровозиками или сладостями. Неожиданность, одним словом, была неизменной приправой Аделининой кухни.Он взял кушанья, бутылку вина, хлеб, включил телевизор, устроился за столом. Ему нравилось есть в одиночестве, наслаждаться каждым куском в тишине, — среди многих качеств, которые привлекали его к Ливии, было и это: когда она ела, то не разговаривала. Ему подумалось, что по части вкусов он ближе к Мегрэ, чем к Пепе Карвальо, герою романов Монтальбана, который поедал такое, что даже у какой-нибудь акулы прожгло бы кишки.Задувал, если верить сообщениям центральных каналов, мерзостный ветер недовольства: даже сама партия большинства в правительстве разделилась относительно закона, отменявшего предварительное заключение для людей, разворовавших полстраны; судьи, сорвавшие маску с политической коррупции, объявляли о своей отставке в знак протеста; легкий ветерок народного возмущения одушевлял интервью, бравшиеся на улицах у простых смертных.Он переключился на первый из местных каналов. «Телевигата» была проправительственной по врожденной склонности, каким бы ни было правительство — красным, черным или голубоватеньким. Ведущий не упоминал о поимке Тано Грека, говорил лишь, что отдельные сознательные граждане сообщили в комиссариат Вигаты об одной оживленной, но столь же непонятной перестрелке, случившейся на рассвете в местности под названием «орех», но что следователи, немедленно прибывшие на место, не обнаружили ничего необычного. Об аресте Тано не обмолвился и журналист «Свободного канала» Николо Дзито, который не скрывал своей принадлежности к коммунистам. Это было знаком того, что новость, по счастью, наружу не вышла. Напротив, совершенно неожиданно Дзито заговорил о странном ограблении универсама Инграссии и о необъяснимом обнаружении грузовика со всем товаром, который был вынесен. Полагают, сообщил Дзито, что транспортное средство было брошено вследствие ссоры, произошедшей между сообщниками при разделе краденого. Дзито, однако, выразил несогласие с этой версией, — по его мнению, дело явно было намного сложнее.— Комиссар Монтальбано, я обращаюсь непосредственно к вам. Не правда ли, это куда более запутанная история, чем кажется на первый взгляд? — спросил в заключение журналист.Услышав, как его называют по имени, увидев глаза Дзито, уставленные на него, жующего, с экрана, Монтальбано поперхнулся вином, которое пил, задохнулся, закашлялся, зачертыхался.Отобедав, он натянул плавки и залез в воду. Вода была ледяная, но, искупавшись, он почувствовал, что воскрес.— Расскажите мне в точности, как было дело, — сказал начальник полиции.Когда Монтальбано провели к шефу в кабинет, тот поднялся, пошел ему навстречу, обнял его в порыве чувств.У Монтальбано была такая особенность: он абсолютно не умел врать, вешать лапшу на уши людям, которых считал порядочными или уважал. Перед мерзавцами, публикой, понятия не имевшей, с кем она имеет дело, он, наоборот, способен был с луженой рожей выдавать совершенно чудовищные глупости, мог утверждать, что видел луну в горошек и в кружавчиках. А так как комиссар не только уважал своего начальника, но иногда говорил с ним, как с родным отцом, то эта просьба привела его в такое замешательство, что он покраснел, покрылся потом, заерзал на стуле, точно ему было неудобно. Начальник полиции заметил, что комиссару неловко, но приписал это истинным мучениям, которые Монтальбано испытывал, если ему приходилось говорить о своих успехах. Начальник полиции не забывал, как перед телекамерами на последней пресс-конференции комиссар изъяснялся, если это можно так назвать, исключительно при помощи путаных, без конца и начала, фраз, временами лишенных всякого смысла, вытаращив в придачу глаза, зрачки которых плясали, как пьяные.— Не могли бы вы дать мне совет, прежде чем я начну рассказывать?— Пожалуйста.— Что я должен писать в отчете?— Что за вопрос, простите? Вы никогда не писали отчетов? В отчетах излагаются факты, имевшие место, — ответил сухо и несколько озадаченно начальник полиции. И, видя, что его собеседник все не решается начать, продолжал: — Кстати. Вам удалось ловко и отважно извлечь пользу из случайной встречи и превратить ее в удачную операцию полиции, это так, но…— Вот, я хотел вам сказать…— Дайте мне договорить. Но я вынужден отметить, что вы подвергли большому риску себя и своих людей, вам следовало бы просить значительного подкрепления, принять должные предосторожности. К счастью, все обошлось благополучно, но это была авантюра, и это я вам хочу сказать со всей прямотой. А теперь я вас слушаю.Монтальбано оглядел пальцы левой руки, как будто они отросли у него внезапно и он не знал, для чего они нужны.— Что такое? — спросил терпеливо начальник полиции.— То, что все это враки, — выкрикнул Монтальбано. — Не было там никакой случайной встречи, я пришел к Тано, потому что он хотел меня видеть. И на этом свидании мы с ним сговорились.Начальник полиции прикрыл рукой глаза.— Вы сговорились?— На все сто процентов.И раз уж начал, выложил ему все, от звонка Джедже до устройства спектакля с задержанием.— У вас что-нибудь еще? — спросил под конец начальник полиции.— Да. Раз уж дело обстоит таким образом, я не заслуживаю никакого повышения до заместителя начальника полиции. Если б меня повысили, это было бы за вранье, за неправду.— Это предоставьте решать мне, — сказал резко собеседник.Он поднялся, заложил руки за спину, некоторое время постоял в задумчивости. Потом надумал и обернулся:— Давайте сделаем так. Напишите мне два отчета.— Два?! — воскликнул Монтальбано, думая о том, как трудно ему обычно давалось любое писание.— Не спорьте, пожалуйста. Поддельный я буду держать на видном месте для неизбежной «наседки», которая уж позаботится о том, чтоб передать его журналистам или мафии. А настоящий я закрою в сейфе.Начальник полиции улыбнулся:— А что до повышения, которое, как мне кажется, больше всего вас пугает, приходите в пятницу вечером ко мне, мы потолкуем об этом на досуге. Знаете, моя жена изобрела какой-то потрясающий специальный соус к рыбе.Кавалер Джерландо Мизурака, проживший на свете восемьдесят четыре года, за которые он не утратил своей воинственности, оказался верен себе и закусил удила, как только комиссар успел произнести: «Алло!»— Кто этот идиот, что сидит у вас на телефоне?— А что он такое сделал?— Фамилии моей не разобрал! Не помещалось в его куриную головенку! Бизурата меня назвал, как слабительное!Помолчал с подозрением, тон изменился:— Вы мне можете поручиться честью, что речь идет всего лишь о несчастном идиоте?Монтальбано представил себе Катареллу, и ответ его прозвучал очень убедительно:— Я ручаюсь. Но зачем вам ручательства, скажите пожалуйста?— Затем, что, если у него, наоборот, было намерение поднять на смех меня или же то, что я представляю, через пять минут я появлюсь в комиссариате и разобью ему морду, как Бог свят!«Но что же представляет кавалер Мизурака?» — спросил себя Монтальбано, меж тем как его собеседник продолжал угрожать всякими ужасами. Ничего, абсолютно ничего в отношении, как бы это сказать, официальном. Чиновник мэрии, давно уже на пенсии, он не занимал ни в недавнем, ни в более отдаленном прошлом никаких государственных должностей, в своей партии он состоял рядовым членом. Человек безупречно честный, он жил только что не в бедности, даже во времена Муссолини не пожелав воспользоваться своим положением, и всегда оставался, как тогда говорили, верным исполнителем. Начиная с тридцать пятого, он прошел все войны и оказывался в гуще самых жестоких сражений, ни одного не пропустив, словно он был вездесущим, — от Гвадалахары в Испании до Вир эль Гоби в северной Африке, не миновав Аксума в Эфиопии. Потом плен в Техасе, отказ сотрудничать и как следствие — заключение более суровое, на хлебе и воде. Представлял он, следовательно, — подытожил Монтальбано, — историческую память об исторических ошибках, это несомненно, но пережитых им с искренней верой и оплаченных дорогой ценой: в числе ран, довольно тяжелых, была одна, что заставляла его припадать на левую ногу.— А вы, если б у вас оказалась такая возможность, пошли бы воевать в Сало вместе с немцами и Социальной республикой?[39] — огорошил он однажды внезапным вопросом Монтальбано, который по-своему любил его. Да, потому что в гигантском коловращении взяткодателей, взяткобрателей, вымогателей, получателей конвертиков с вложениями, округлителей зарплат, обманщиков, воров, лжесвидетелей, к которым ежедневно добавлялась все новые, комиссар с некоторых пор начал питать теплые чувства к людям, которых он знал за неисправимо порядочных.Он видел, что, задавая вопрос, старик словно обессилел, морщин на лице стало больше, а взгляд затуманился. Тогда он понял, что этот же самый вопрос Мизурака задавал себе тысячу раз и так не смог найти ответа, а потому, наверно, не стал вырывать его из комиссара.— Алло! Вы еще здесь? — спросил раздраженный голос Мизураки.— Говорите, кавалер.— Мне припомнилась позже одна вещь, потому-то я о ней не сказал, когда приходил давать показания.— Кавалер, у меня нет никаких оснований в этом сомневаться. Я вас слушаю.— Странная вещь, которая со мной случилась, когда я почти подъехал к универсаму, но в тот момент я не придал значения, был вне себя и кипел, потому что есть тут разные сволочи, которые…— Так вы мне скажете?Если предоставить ему возможность, кавалер чего доброго еще начнет от основания фашистской партии.— По телефону нет. Лично. Это вещь страшно важная, если я видел как следует.Старик считался человеком, который говорил все как есть, не склонным преуменьшать или преувеличивать.— Касается ограбления супермаркета?— Понятное дело.— Вы уже кому-нибудь об этом говорили?— Никому.— Я вас прошу. Рот на замке.— Обижаете! Могила. Завтра спозаранку приду к вам в присутствие.— Кавалер, позвольте вопрос. А что вы делали в такой час в машине, один и злой? Знаете, что в определенном возрасте нужна осторожность?— Возвращался из Монтелузы. Там было собрание провинциального руководства, и я, хоть в нем и не состою, хотел присутствовать. Никто не посмеет закрыть дверь перед носом у Джерландо Мизураки. Необходимо воспрепятствовать тому, чтобы наша партия потеряла доброе имя и честь. Она не может делить власть с этими политиками-ублюдками и детьми ублюдков и вместе с ними издавать декрет, который позволит выйти из тюрьмы сукиным детям, растащившим по нитке нашу родину! Вы должны понять, комиссар, что…— Собрание затянулось допоздна?— До часу ночи. Я хотел продолжать, но остальные были против, валились с ног. Ну и народ нынче пошел.— И сколько времени у вас ушло на обратный путь до Вигаты?— Что-то полчаса. Я езжу медленно. Значит, как я вам уже говорил…— Простите меня, кавалер, меня зовут к другому телефону. До завтра, — отрубил Монтальбано.Глава 5— Хуже, чем с бандитами! Хуже, чем с преступниками, сукины дети! И что они о себе понимают? Сволочи!Не было никакой возможности успокоить Фацио, только что воротившегося из Палермо. Джермана, Галло и Галлуццо вторили ему, как хор молельщиков, описывая при этом правой рукой круги в воздухе, что должно было обозначать неслыханные происшествия.— Дурдом! Дурдом!— Тихо, тихо, ребята, угомонитесь. Давайте по порядку, — приказал Монтальбано, употребляя авторитет. Потом, заметив, что у Галлуццо пиджак и рубашка чистые, а не в крови, спросил у него:— Ты ходил домой переодеваться прежде чем прийти сюда?Вопрос он задал зря, потому как Галлуццо побагровел, нос, распухший от ушиба, пошел фиолетовыми прожилками.— Какое там домой! Фацио же вам и говорит. Из Палермо мы, прямиком. Когда приехали мы в ихнюю там Антимафию, и сдали им с рук на руки Тано Грека, они нас взяли и засадили каждого в особую комнату. А как у меня нос все еще болел, я к нему хотел приложить платок мокрый. Полчаса проходит, а никого не видать, я открываю дверь. И столкнулся с коллегой. Куда идешь? Иду искать каплю воды, нос себе помочить. Нельзя тебе выходить, возвращайся назад. Ясно, комиссар? Под арест посадили! Будто это я — Тано Грек.— Не называй этого имени и говори потише! — сделал ему замечание Монтальбано. — Никто не должен знать, что мы его взяли! Первого, кто об этом заикнется, зашлю на Азинару пинками в зад.[40]— Так всех нас под арест посадили, — подхватил Фацио с возмущенным видом.Галлуццо продолжал свой рассказ:— Через час какой заходит в комнату один, которого я знаю, коллега ваш, он теперь перешел в Антимафию, Шакитано вроде его фамилия.«Вот дерьмо», — припечатал мысленно комиссар, но ничего не сказал.— Глянул на меня сверху вниз, будто я убогий какой, на бедность к нему пришел просить. Глядит это он, значит, все на меня таким манером, а потом и говорит: знаешь ты, что в таком непотребном виде не можешь ты идти к синьору префекту.Уязвило его такое абсурдное обращение, с трудом удерживался, чтоб говорить тихо.— А главное, глаза такие сделал зверские, будто это я виноват! И уходит себе, бурча что-то под нос. Потом появляется коллега, несет пиджак чистый и рубашку.— Теперь я буду рассказывать, — выступил Фацио, воспользовавшись тем, что у него было звание. — Короче, с трех часов пополудни и до полуночи вчера вечером у каждого из нас брали показания по восемь раз восемь разных человек.— Чего хотели?— Узнать, как было дело.— А меня так на самом деле аж десять раз допрашивали, — сказал с некоторой гордостью Джермана. — Видать, я рассказывать умею лучше, и им кажется, будто они кино смотрят.— Что-то к часу ночи они нас всех вместе согнали, — продолжал Фацио, — отвели нас в комнатищу, вроде большого кабинета, стоят там два дивана, восемь стульев и четыре стола. Телефоны из розетки выдернули и унесли с собой. Потом прислали нам четыре вонючих бутерброда и четыре бутылки пива теплого, натурально — моча. Устроились мы там с грехом пополам, а в восемь утра сегодня приходит один тип и говорит, что можем возвращаться себе в Вигату. Ни здрасьте тебе, ни даже — пошли или брысь, как кошкам, чтоб их прогнать. Ни слова.— Ладно, — сказал Монтальбано. — Теперь-то уж чего. Идите домой, отдыхайте и возвращайтесь после обеда. Я вам гарантирую, что эту историю я расскажу начальнику полиции.— Алло! Это комиссар Сальво Монтальбано из Вигаты. Я хотел бы поговорить с комиссаром Артуро Шакитано.— Не кладите трубку, пожалуйста.Монтальбано взял лист бумаги и ручку. Стал рисовать машинально и только потом заметил, что нарисовал задницу на унитазе.— К сожалению, комиссар теперь на совещании.— Послушайте, скажите ему, что я тоже на совещании, тогда мы с ним будем квиты. Он прервет свое совещание на пять минут, а я свое, и оба будем довольны и счастливы.Пририсовал несколько какашек.— Монтальбано? Что такое? Извини, у меня мало времени.— У меня тоже. Слышь, Шакитанов…— Как это, Шакитанов? Что ты несешь?— А, так ты не Шакитанов? Не работаешь в КГБ?— У меня нет настроения шутить.— А я не шучу. Я тебе звоню из кабинета начальника полиции, он возмущен твоими какэбэшными методами в обращении с моими людьми. Он обещал мне, что сегодня же напишет министру.Это был феномен, не поддававшийся объяснению, но тем не менее имевший место: он увидел воочию, по телефонному проводу, как побледнел Шакитано, всемирно известный трус и подхалим. Вранье Монтальбано поразило его, вроде удара ломом промеж глаз.— Да что ты? Ты должен понимать, что я как ответственный за безопасность…Монтальбано перебил.— Безопасность не помеха вежливости, — сказал он лапидарно, чувствуя себя этаким щитом с обочины автострады, из тех, на которых красуются изречения типа «Скорость осторожности не помеха».— Да я был максимально вежливым! Я угостил их пивом с бутербродами!— Мне жаль тебя огорчать, но, несмотря на пиво и бутерброды, дело дойдет до высоких инстанций. К тому же, не убивайся, Шакитано, твоей вины тут нет. Горбатого могила исправит.— В каком смысле?— В том смысле, что раз ты дерьмом уродился, то не можешь сделаться конфеткой. Я требую письма, на мое имя, в котором ты всячески превозносишь моих людей. И хочу получить его до завтра. Привет.— Думаешь, если я напишу письмо, начальник полиции не даст делу ход?— Скажу тебе честно: я не знаю, даст ли начальник полиции ход делу или нет. Но если б я был на твоем месте, я бы такое письмо написал. И, наверное, поставил бы вчерашнее число. Я понятно говорю?Он отвел душу и почувствовал себя лучше. Позвал Катареллу.— Доктор Ауджелло в кабинете?— Никак нет, но только-только звонил. Сказал, если подсчет его верный, он на расстоянии десяти минут и через десять минут в управление прибудет.Монтальбано воспользовался этим временем, чтобы заняться подложным отчетом, настоящий он уже написал у себя дома накануне ночью. Через некоторое время Ауджелло постучал и вошел.— Ты меня искал?— Тебе очень трудно приходить на службу чуть-чуть пораньше?— Извини, но дело в том, что я был занят сегодня до пяти утра, а потом, когда вернулся домой, задремал — и привет.— Занят с какой-нибудь шлюхой из тех, что в твоем вкусе? Чтоб весу в ней было не меньше ста двадцати кило?— Но Катарелла разве тебе ничего не сказал?— Сказал, что придешь с опозданием.— Сегодня ночью около двух тут произошла автоавария со смертельным исходом. Я поехал на место и не хотел тебя поднимать, поскольку дело для нас несущественное.— Для погибших, наверное, существенное.— Погибшего, одного только. Летел по спуску Катена сломя голову, видно, тормоза отказали, и попал под грузовик, который в противоположном направлении поднимался в гору. Бедолага, умер на месте.— Ты его знал?— Конечно знал. И ты тоже. Кавалер Мизурака.— Монтальбано? Мне сейчас звонили из Палермо. Не только необходимо провести пресс-конференцию, но важно, чтобы она имела некоторый резонанс. Нужно для их планов. Приедут журналисты из других городов, сообщение передадут в национальных выпусках новостей. Дело серьезное, одним словом.— Хотят показать, что новое правительство не ослабляет борьбу с мафией, что, напротив, борьба становится еще более интенсивной, передышки не будет…— Монтальбано, что это с вами?— Ничего, читаю заголовки послезавтрашних газет.— Пресс-конференция запланирована на завтра в двенадцать. Хотел предупредить вас заранее.— Благодарю вас, синьор начальник полиции, но я-то тут при чем?— Монтальбано, я человек добрый и терпеливый, но до определенного предела. Вы тут при чем, и еще как при чем! Не ребячьтесь!— И что я должен говорить?— Да боже праведный! Скажете то, что написали в отчете.— В котором?— Я что-то не расслышал. Что вы сказали?— Ничего.— Постарайтесь говорить внятно, членораздельно, не глотайте слова, не сидите опустив голову как можно ниже. Ах да, руки. Решите раз и навсегда, куда их девать, и держите их там все время. Не делайте так, как в прошлый раз, когда корреспондент «Коррьере» во всеуслышанье предложил их вам отрезать, чтобы вы почувствовали себя непринужденно.— А если у меня спросят?— Конечно, у вас спросят, если выражаться вашим слогом. На то они и журналисты. Всего хорошего.Слишком растревоженный случившимся и тем, что еще должно было случиться назавтра, он не мог усидеть в комиссариате. Вышел, завернул в свою обычную лавку, прихватил солидный кулек смеси из поджаренных и подсоленных тыквенных семечек, турецкого гороха, бобов и китайских орешков и направился в сторону мола. Когда он оказался у подножия маяка и уже повернул, чтобы возвращаться назад, то столкнулся нос к носу с Эрнесто Бонфильо, владельцем турагенства и большим другом только что погибшего кавалера Мизураки.— Можно еще что-нибудь сделать? — почти накинулся на него Бонфильо.Монтальбано, который пытался вытащить кусочек арахиса, застрявший в зубах, поглядел на него остолбенело.— Я спрашиваю, можно ли еще что-нибудь сделать, — повторил Бонфильо, в свой черед взглянув на него косо.— Сделать в каком смысле?— В смысле моего дорогого усопшего.— Угощайтесь, — сказал комиссар, протягивая ему фунтик.— Спасибо, — ответил тот, беря пригоршню семечек и орехов.Пауза позволила Монтальбано получше сообразить, с кем он имеет дело: в придачу к братской дружбе, связывавшей его с кавалером, Бонфильо был человек, который исповедовал самые что ни на есть правые идеи, и с головой у него не все обстояло благополучно.— Вы говорите о Мизураке?— Нет, о моем дедушке.— И что, по-вашему, должен делать я?— Арестовать убийц. Это ваш долг.— И кто будут эти гипотетические убийцы?— Не будут, есть. Я имею в виду руководство провинциальной фракции этой партии, которая была недостойна иметь его в своих рядах. Они его убили.— Простите, разве это не был несчастный случай?— А вы, выходит, убеждены, что несчастные случаи происходят случайно?— Ну да, что-то в этом роде.— Вот и ошиблись. Человек, он притягивает несчастные случаи, и кто-нибудь всегда наготове, чтоб их ему обеспечить. Приведу один пример просто для ясности. Мими Крапанцано умер в феврале нынешнего года, плавал и утонул. Несчастный случай. А теперь я прихожу и спрашиваю: сколько лет было Мими, когда он утонул? Пятьдесят пять. Почему ему захотелось в такие годы показывать свою удаль и лезть в воду в мороз, как он поступал, когда был мальчишкой? И вот вам ответ: потому что он женился, четырех месяцев не прошло, на молоденькой из Милана, двадцать четыре года, и эта молоденькая возьми да спроси, когда они прохаживались по берегу моря: «Дорогой, а правда, что ты в феврале купался в такой холод?» «А как же», — отвечает Крапанцано. Тут молодка, которой, ясное дело, старик уж поднадоел, вздыхает. «Что такое?» — спрашивает, как последний дурак, Крапанцано. «Экая жалость, что теперь я этого больше не увижу», — говорит эта стерва. Крапанцано, слова не проронив, как разделся — и бултых в воду. Понятно?— Да уж куда понятнее.— А теперь перейдем к господам из провинциального руководства в Монтелузе. После первого собрания, которое закончилось ругательствами, вчера ввечеру у них проходило второе. Кавалер и еще кто-то с ним хотели, чтоб руководство подготовило открытое письмо против правительственного декрета, который охраняет воров от тюрьмы, и чтоб разослать его в газеты. Остальные, наоборот, были другого мнения. Вдруг один говорит Мизураке, что его пора на свалку, второй заявляет, что он ему кукольный театр напоминает[41], третий его обозвал старым дураком. Это все вещи, которые я узнал от одного друга, что там находился. В конце концов секретарь, мерзавец, даже не сицилиец, Бирагин по фамилии, сказал ему, чтоб он был так любезен покинуть помещение, потому у него даже и права-то нет участвовать в заседании. Так и есть, но никто раньше себе этого не позволял. Мой друг сел в свою легковушку и поехал себе обратно в Вигату. Наверняка кровь у него бурлила, но они-то это сделали нарочно, чтоб он голову потерял. И теперь вы мне рассказываете, что это был несчастный случай?Бонфильи можно было бить только его же картой, комиссар это знал по предыдущему опыту.— Есть на телевидении какой-нибудь персонаж, который вас особенно выводит из себя?— Тысяча, но Майк Бонджорно хуже всех. Как его вижу, желудок у меня прямо в узел завязывается, прямо хоть телевизор разбивай.— Вот. А теперь если вы, послушав этого ведущего, садитесь в машину, врезаетесь в стену и погибаете, я что должен сделать, по-вашему?— Арестовать Майка Бонджорно, — ответил решительно собеседник.Он вернулся на службу, чувствуя себя немного успокоенным, столкновение с логикой Эрнесто Бонфильо его развлекло и позабавило.— Новости? — спросил он входя.— Тут вам письмо одно персональное, которое вот только что почтальон принес, — сказал Катарелла и подчеркнул, повторив по слогам: — Пир-са-наль-нае.На столе лежала открытка от его отца и несколько служебных циркуляров.— Катаре, а куда ты письмо девал?— Да если я сказал, что оно было персональное! — обиделся тот.— Что значит?— Значит, что как оно есть персональное, его требуется вручить самой этой персоне.— Ладно, персона здесь, перед тобой, а письмо-то где?— А там, куда и должно было прийти. Туда, где персона собственной персоной обитает. Я сказал почтальону, чтоб он отнес его в евойный, в ваш, то ись, собственный дом, синьор дохтур, в Маринеллу.Перед ресторанчиком «Сан Калоджеро» стоял, чтобы немного освежиться, хозяин-повар.— Комиссар, что это вы, объезжаете нас стороной?— Еду обедать домой.— Ну, как знаете. Только у меня сегодня такие креветки, что их зажарить — и будто не ешь, а во сне их видишь.Монтальбано зашел, привлеченный скорей сравнением, чем голодом. Потом, закончив обедать, отставил тарелки, скрестил на столе руки, положил на них голову и задремал. Он ел почти всегда в маленьком зале на три стола, поэтому официанту Серафино не составляло труда заворачивать посетителей в салон и не беспокоить комиссара. К четырем, когда ресторан уже закрылся, видя, что Монтальбано не подает признаков жизни, хозяин приготовил ему чашку крепкого кофе и разбудил его потихоньку.Глава 6О письме персонально персональном, о котором ему возвестил Катарелла, он совершенно забыл и вспомнил только, когда наступил на него, входя в дом, — почтальон подсунул его под дверь. По адресу походило на анонимку: «Монтальбано — Комиссариат — Город». И в левом верхнем углу предупреждение: персонально. Что, к несчастью, и привело в движение поврежденные извилины Катареллы.Анонимным оно, однако, не было, наоборот. Подпись, которую Монтальбано тут же стал искать, взорвалась у него в голове, как шутиха.Уважаемый комиссар, я подумал, что почти наверное не улучу возможности прийти к Вам завтра утром, как мы условились. Если вдруг — что кажется весьма вероятным — на заседании руководства провинциальной фракции Монтелузы, куда я отправлюсь, как только допишу настоящее письмо, мои идеи не получат поддержки, то я считаю, что моим долгом будет отправиться в Палермо, чтобы воззвать к сердцу и уму тех товарищей, которые занимают решающие посты в нашей партии. Я готов даже лететь самолетом в Рим и просить, чтобы меня принял сам первый секретарь. Таковые мои намерения, если им суждено будет осуществиться, отложили бы на неопределенное время нашу встречу и потому прошу извинить меня, если я в письменном виде изложу то, что намеревался рассказать Вам устно при личном свидании.Как Вы, наверное, вспомните, на другой день после странного ограбления универсама я по собственной инициативе явился в комиссариат, чтобы рассказать о том, чему случайно оказался свидетелем, а именно: несколько мужчин спокойно работали, хотя и в неурочный час, со включенным светом и под присмотром человека в форме, которую я принял за форму ночного сторожа. Никто, проходя мимо, не смог бы заметить что-либо необычное в этой сцене, а если бы я сам заметил что-либо подозрительное, то лично позаботился бы довести это до сведения правоохранительных органов.Ночью, последовавшей за дачей показаний, я не мог сомкнуть глаз по причине нервозности, возникшей в результате дискуссий с отдельными товарищами, и таким образом мне случилось вернуться задним числом к сцене ограбления. И я вспомнил, только тогда, один факт, который, может, имеет очень важное значение. На обратном пути из Монтелузы, в состоянии возбуждения, в котором я находился, я ошибся и вместо дороги в Вигату, в последнее время ставшей страшно бестолковой из-за большого количества бессмысленных знаков одностороннего движения, выехал на другую. Поэтому вместо улицы Гранет я поехал по бывшей улице Линкольна, и таким образом оказался на полосе встречного движения. Заметив метров через пятьдесят ошибку, я решил тогда вернуться задним ходом, что и сделал, попав таким образом в начало переулка Трупия, который я тоже должен был преодолеть задом наперед, чтоб потом перестроиться в правильном направлении. Однако въехать в переулок мне не представилось возможности, потому что упомянутый переулок был просто-таки буквально перекрыт большим автомобилем типа «Улисс», который в эти дни широко рекламируется, но не поступил пока в продажу, если не считать отдельных экземпляров, с номером Монтелуза 328280. И потому мне ничего не оставалось, как продолжить нарушать правила дорожного движения. Через несколько метров я попал на площадь Кьеза Веккья, где располагается универсам.Избавляю Вас от дальнейших разысканий: автомобиль, причем единственный в нашем городе, принадлежит синьору Кармело Инграссии. Теперь, принимая во внимание, что Инграссия проживает в Монте Дукале, что делала его машина в двух шагах от универсама, также являющегося собственностью Инграссии, который меж тем якобы опустошали? Ответ за Вами.Неизменно преданный вамкавалер Джерландо Мизурака.— М-да, заткнул ты меня за пояс, кавалер! — вот и все, что сказал Монтальбано, недовольно глядя на письмо, которое он положил на стол в комнате, где обычно ел. Что до еды, о ней теперь не могло быть и речи. Комиссар открыл холодильник лишь затем, чтобы не проявить неуважения к кулинарному таланту домработницы, который уважения заслуживал, ибо тут же разлился чарующий дух осьминожков в томатном соусе. Закрыл холодильник, нет, не мог, желудок не принимал. Он разделся и голышом стал прохаживаться по берегу моря, тем более что в этот час тут не было ни души. Ни есть, ни спать не хотелось. Часа в четыре утра он бросился в ледяную воду, долго плавал, потом вернулся домой. Заметил свой поднявший головку пупырь и засмеялся. Решил поговорить с ним, воззвать к его здравомыслию.— Напрасно это тебе приходят всякие фантазии.Тот подал мысль, что, может, звонок Лидии тут не помешал бы, Ливии, голой и теплой со сна в своей постели.— Ты просто дурак, и мысли твои дурацкие. Такими вещами занимаются молокососы.Оскорбившись, тот убрался. Монтальбано надел трусы, покрыл сухим полотенцем плечи, взял стул и уселся на веранде, которая выходила на пляж.Он сидел и глядел на море, которое медленно-медленно светлело, потом приобретало цвет, потом по нему пошло желтыми прожилками солнце. День обещал быть погожим, и комиссар почувствовал себя немного утешенным, готовым действовать. Мысли после чтения письма кавалера у него появились, и купание помогло привести их в порядок.— В таком виде на конференции вам нельзя показываться, — постановил Фацио, придирчиво оглядывая его.— Ты что, у этих из Антимафии научился?Монтальбано открыл раздувшийся пластиковый мешок, который держал в руке.— Тут у меня штаны, пиджак, сорочка и галстук. Я переоденусь перед тем, как отправиться в Монтелузу. Нет, сделай-ка вот что: вытащи их и развесь на стуле, а не то помнутся все.— Так они уже помялись. Да я ж не про одежду, я про вид. Вам хочешь не хочешь, а надо к парикмахеру.Хочешь не хочешь, сказал Фацио, который хорошо его знал и представлял, чего стоило комиссару пойти в парикмахерскую. Проведя рукой по затылку, Монтальбано согласился, что по его волосам ножницы плачут. Помрачнел.— Сегодня все пойдет сикось-накось! — предрек он.Прежде чем ему выйти, порешили, что, пока он будет наводить красоту, кто-нибудь отправится искать Кармело Инграссию и препроводит его в управление.— Если он спросит почему, что я должен отвечать? — задал вопрос Фацио.— А ты не отвечай.— А если он будет настаивать?— Если будет настаивать, скажи, что хочу знать, сколько времени он не ставил клизму. Так тебе больше нравится?— Нужно обязательно выходить из себя?Цирюльник, его мальчишка и посетитель, сидевший на одном из двух крутящихся стульев, которые еле помещались в салоне — на самом-то деле просто каморке под лестницей, — оживленно спорили, но, чуть заметив комиссара, будто воды в рот набрали. Монтальбано зашел с выражением, которое он сам определял как «парикмахерская физиономия», стало быть: рот ужат в щелочку, глаза недоверчиво сощурены, брови сведены-словом, вид сурово-презрительный.— День добрый, есть очередь?И голос тоже у него звучал низко и хрипло.— Никак нет, комиссар, садитесь.Пока Монтальбано устраивался в свободном кресле, парикмахер, в ускоренном темпе, как в комедиях Чарли Чаплина, поднес к затылку клиента зеркало, продемонстрировав ему результаты своих трудов, раскутал его из полотенца, бросил полотенце в грязное белье, схватил чистое, накинул его на плечи комиссара. Посетитель, отказавшись от положенной чистки щеткой, производимой мальчишкой, пробормотав «дсвиданья», буквально бросился наутек.Ритуал стрижки и бритья, совершившийся в полном молчании, был краток и мрачен. Новый посетитель, собравшись было войти, заглянул, отведя рукой занавеску из бусинок, но, почуяв неладное и узнав Монтальбано, сказал:— Загляну попозже. — И исчез.Весь обратный путь в управление комиссара преследовал запах, не поддающийся определению, но тошнотворный, воняло чем-то средним между скипидаром и тем сортом пудры, которую употребляли уличные женщины лет тридцать назад. Похоже, это его волосы смердели таким манером.— В вашем кабинете сидит Инграссия, — сказал Торторелла потихоньку, как будто речь шла о каком-то заговоре.— А Фацио куда девался?— А домой, переодеваться. Тут звонок из квестуры поступил. Сказали, что Фацио, Галло, Галлуццо и Джермана должны тоже участвовать в пресс-конференции.«Видно, мой звонок этому козлу Шакитано имел последствия», — подумал Монтальбано.Инграссия, который на этот раз был весь в бледно-зеленом, слегка приподнялся.— Сидите, сидите, — сказал комиссар, усаживаясь в свою очередь за стол. Он провел, забывшись, рукой по волосам, и тут же запах скипидара и пудры послышался сильнее. Обеспокоенный, он поднес пальцы к носу, принюхался и убедился, что его подозрения оправдались. Но делать было нечего, в уборной в управлении он не держал шампуня. Внезапно к нему опять вернулось «парикмахерское выражение». Увидев, как он переменился в лице, Инграссия забеспокоился, заерзал на стуле.— Что-то случилось? — спросил он.— В каком смысле, простите?— Ну-у… во всех, — замялся Инграссия.— М-м-м, — ответил уклончиво Монтальбано.Он вернулся к обнюхиванию пальцев, и разговор прекратился.— Вы слышали о бедном кавалере? — спросил комиссар, как будто они были в дружеском кругу, в какой-нибудь гостиной.— Увы! Что поделаешь, жизнь! — вздохнул собеседник сокрушенно.— Подумать только, синьор Инграссия, я спросил его, не сможет ли он зайти ко мне снова и рассказать новые подробности о том, что он видел ночью, когда ограбили универсам, и мы договорились о встрече, а вот поди ж ты…Инграссия развел руками с видом, который призывал Монтальбано смириться с судьбой. Сделав подобающую паузу как бы для раздумья, Инграссия произнес:— Простите, но что за новые подробности мог рассказать вам покойный кавалер? Все, что видел, он вам уже рассказал.Монтальбано отрицательно покачал указательным пальцем.— Вы думаете, он не сказал всего, что видел? — спросил Инграссия заинтригованный.Снова Монтальбано покачал указательным пальцем.«Ничего, ничего, козел, поджарься на медленном огне», — думал он тем временем.Зеленая ветвь, которую изображал собой Инграссия, затрепетала, как бы колеблемая ветерком.— И тогда что же вы хотели узнать от него?— То, чего, по его мнению, он не видел.Ветерок превратился в сильный ветер, ветка закачалась.— Не понял.— Сейчас вам объясню. Вы, конечно, видели такую картину у Питера Брейгеля, которая называется «Детские игры».— Кто? Я? Нет, — ответил обеспокоенно Инграссия.— Не страшно. Тогда наверняка видели что-нибудь Иеронима Босха.— Никак нет, — сказал Инграссия и начал покрываться испариной. На этот раз он и впрямь принял страху, и физиономия у него постепенно зеленела, в тон одежде.— Неважно, оставим это, — сказал Монтальбано великодушно. — Я хотел сказать, что человек, когда видит какую-нибудь сцену, вспоминает первое общее впечатление, какое она на него произвела. Верно?— Верно, — ответил Инграссия, теперь уже приготовившись к худшему.— Потом, мало-помалу, ему может прийти в голову какая-нибудь подробность, которую он видел, которая запала ему в память, но он ее отсеял как несущественную. Приведу несколько примеров: окно, скажем, которое было открыто или закрыто, шум, ну там, свистел кто, песни пел, стул был передвинут, машина, которая стояла, где ее быть не должно, свет погас… Такие вот вещи, подробности, мелочи, которые в конце концов приобретают важнейшее значение.Инграссия потянул из кармана белый платочек с зеленой каемкой и утер пот.— И вы меня заставили сюда прийти только за этим?— Нет. Тогда бы я только понапрасну вас беспокоил, я бы себе этого не позволил. Хочу знать, есть ли у вас какие-нибудь новости от тех, кто, по-вашему, устроил этот розыгрыш с мнимым ограблением.— Никто не объявлялся.— Странно.— Почему?— Потому что все удовольствие от розыгрыша — это посмеяться вместе с тем, кто оказался его жертвой. Как бы там ни было, если вдруг они объявятся, вы мне сообщите. До свиданья.— До свиданья, — ответил Инграссия подымаясь. Пот с него тек рекой, штаны прилипли к заду.Фацио появился весь припарадившись, в новехонькой форме.— Я здесь, — сказал он.— А папа в Риме.— Ладно, комиссар, я понял, сегодня вам хоть на глаза не попадайся.Направился к выходу, но задержался на пороге.— Звонил доктор Ауджелло, говорит, зубы у него сегодня ужасно как разболелись. Придет, только если в нем нужда.— Слушай, ты знаешь, куда девали то, что осталось от машины кавалера Мизураки?— А как же, она еще здесь, в гараже нашем. А я вам так скажу: от зависти это все.— О чем это ты?— Да о зубах доктора Ауджелло. Воспаление зависти это у него, как пить дать.— И кому это он завидует?— А вам, вы небось идете на конференцию, а он нет. И еще, может, от злости, потому как вы ему не захотели открыть имя этого, которого мы задержали.— Сделаешь мне одолжение?— Да-да, понял, ухожу я.Когда Фацио хорошенько закрыл дверь, комиссар набрал номер телефона. Ему ответил женский голос, который сошел бы за пародию на озвучивание негритянских мамушек.— Халло! Ты кто?«Ну откуда они их выкапывают, этих горничных, в доме Кардамоне?» — спросил себя Монтальбано.— Синьора Ингрид дома?— Та, но ты кто?— Меня зовут Сальво Монтальбано.— Жди.Напротив, голос Ингрид был в точности таким, каким итальянская дублерша одарила Грету Гарбо, та ведь тоже происходила, кажется, из Швеции.— Привет, Сальво, как жизнь? Давненько не виделись.— Ингрид, мне нужна твоя помощь. Ты сегодня вечером свободна?— На самом деле нет. Но если это что-то для тебя важное, пошлю все к черту.— Это важно.— Тогда говори, где и во сколько.— Сегодня в девять вечера в баре в Маринелле.Пресс-конференция обратилась для Монтальбано, как, впрочем, он и предчувствовал, в нескончаемое и мучительное позорище. Из Палермо прибыл заместитель начальника полиции Де Доминичис от Антимафии и занял место по правую руку от начальника полиции. Приказные жесты и угрожающие взгляды вынудили Монтальбано, который хотел затесаться в публику, усесться по левую. Позади стояли Фацио, Джермана, Галло и Галлуццо. Начал говорить начальник полиции и первым делом объявил, что арестованный, — номер один среди номеров два, — Гаэтано Бенничи, он же Тано Грек, много лет скрывавшийся от правосудия. Это произвело оглушительный — в прямом смысле — эффект. Журналисты, а их было много, плюс четыре телекамеры, подскочили на стульях и стали переговариваться между собой, так что начальнику полиции понадобилось много усилий, чтобы опять водворить тишину. Он сказал, что арест этот — заслуга комиссара Монтальбано, который с помощью своих сотрудников, представленных поименно, сумел ловко и решительно воспользоваться благоприятной ситуацией. Потом говорил Де Доминичис, который объяснил роль Тано Грека внутри организации, роль, если и не первостепенную, то, несомненно, первого плана. Он сел, и Монтальбано понял, что теперь он отдан на растерзание.Вопросы посыпались градом, хуже чем из пулемета. Была ли перестрелка? Тано Грек был один? Были ли раненные среди представителей законности? Что сказал Тано Грек, когда ему надевали наручники? Тано спал или бодрствовал? Была ли при нем женщина? А собака? А правда, что он был наркоманом? Сколько убийств за ним числилось? Как он был одет? Он был голый? Верно, что Тано болел за футбольную команду Милана? И что на груди у него была фотография Орнеллы Мути? Не мог бы комиссар пояснить, что это была за благоприятная ситуация, о которой упомянул начальник полиции?Монтальбано выбился из сил и все меньше понимал, что же он такое несет.«Слава богу, что здесь телевидение, — думал он. — Хоть посмотрю потом и соображу, что за чушь я тут нагородил».В довершение конфуза его сверлил обожающий взгляд инспектора Анны Феррары.Помочь ему выкарабкаться из этих зыбучих песков попытался журналист Николо Дзито со «Свободного канала», который был настоящим другом.— Комиссар, позвольте мне. Вы говорили, что увидели Тано, возвращаясь из Фьякки, куда вас пригласили друзья на табиску. Я правильно понял?— Да.— Что такое табиска?Они много раз ели ее вместе, — следовательно, Дзито бросал ему спасательный круг. Монтальбано за него ухватился. Мигом обретя уверенность и четкость, комиссар углубился в детальное описание этой удивительной пиццы из многих ингредиентов.Глава 7В человеке, теряющем под ногами почву, заикающемся, неуверенном, очумелом, ничего не соображающем, растерянном и с неизменно безумным взглядом, которого телекамера «Свободного канала» безжалостно показывала крупным планом, Монтальбано насилу признал самого себя, осаждаемого вопросами этих сукиных детей-репортеров. Та часть, где он объяснял, как готовят табиску и которая удалась ему лучше, показана не была, — может, она не совсем соответствовала главной теме, аресту Тано.Баклажаны, запеченные с пармезаном, оставленные домработницей в духовке, вдруг показались безвкусными, хотя таковыми не были и быть не могли. Виною всему была психологическая травма: легко сказать, увидеть себя такой дубиной стоеросовой по ящику.Внезапно ему захотелось расплакаться, забиться в кровать, запеленавшись в простынку, как мумия.— Комиссар Монтальбано? Это Лючано Аквасанта из газеты «Иль Медзоджорно». Не будете ли вы так любезны дать мне интервью?— Нет.— Я не отниму у вас много времени, клянусь.— Нет.— Говорит комиссар Монтальбано? Это Спингарди, Аттилио Спингарди с Государственного радио и телевидения, из филиала в Палермо. Мы готовим круглый стол, посвященный…— Нет.— Но позвольте же мне закончить!— Нет.— Милый? Это я, Ливия. Как ты себя чувствуешь?— Хорошо. А что?— Я тебя только что видела по телевизору.— Господи Иисусе! Меня что, показывали на всю Италию?— Думаю, да. Но это было очень недолго.— Было слышно, что я говорил?— Нет, говорил только комментатор. На экране было твое лицо, но такое, что как раз поэтому я и беспокоюсь. Желтое как лимон.— Так, может, это еще было в цвете?— Конечно. Иногда ты прикрывал рукой глаза, щупал лоб.— Это у меня голова болела, и свет мне мешал.— Прошла?— Ага.— Комиссар Монтальбано? Я — Стефания Куаттрини из журнала «Быть женщиной». Мы хотим взять у вас телефонное интервью, не кладите, пожалуйста, трубку.— Нет.— Это всего несколько секунд.— Нет.— Я имею честь говорить с самим знаменитым комиссаром Монтальбано, который проводит пресс-конференции?— Отвяжитесь от меня, не выкручивайте яйца.— Нет, яйца, будь спокоен, мы тебе оставим, а вот башку оторвем.— Кто говорит?— Смерть твоя, вот хто. Я хочу тебе сказать, что тебе это с рук не сойдет, козел ты, артист погорелого театра! И кого это ты думал наколоть, ты с твоим дружком Тано? Комедию, вишь, они тут устроили! И за это ты заплатишь, что насмехаться над нами вздумал.— Алло! Алло!Связь прервалась. У Монтальбано не хватило времени не то что обмозговать, а даже осознать эти угрозы, потому что он сообразил, что настойчивый звук, который уже давно прорывался сквозь телефонные очереди, был дверной звонок. Бог знает почему, он решил, что это не иначе как какой-нибудь журналист посметливей, который решил явиться прямо на дом. Побежал, потеряв всякое терпение, к двери и, не открывая, гаркнул:— Кто там, твою мать!— Начальник полиции.И чего ему было надо, у него дома, в этот час и даже без предварительного телефонного звонка? Стукнул ладонью по щеколде, распахнул дверь.— Добрый день, проходите, — и посторонился.Начальник полиции стоял как вкопанный.— У нас нет времени. Приведите себя в порядок и спускайтесь, я вас жду в машине.Он повернулся и ушел. Проходя мимо большого зеркала на дверке гардероба, Монтальбано понял, что подразумевал начальник полиции под этим «приведите себя в порядок». Оказывается, он был совершенно голый.На машине без надписи «полиция» виднелся сертификат фирмы, дающей авто напрокат, за рулем в штатском сидел сотрудник квестуры Монтелузы, с которым они были знакомы. Как только Монтальбано забрался внутрь, начальник полиции сказал:— Простите меня, что я не смог предупредить вас, но ваш телефон был все время занят.— Да.Мог бы разъединить и вклиниться, безусловно, однако это было не в его духе, начальник полиции был человек вежливый и деликатный. Монтальбано не стал объяснять, почему телефон не давал ему покоя, да и не к месту бы это пришлось: начальник его был мрачен как никогда, в лице напряжение, губы полузакушены, искривлены в подобии гримасы.Приблизительно через три четверти часа стремительной езды по дороге, ведущей из Монтелузы в Палермо, перед комиссаром пошли виды, которые приходились ему по душе больше, чем остальные пейзажи родного острова.— Тебе, правда, нравится? — спросила ошеломленно Ливия, когда несколько лет назад он повез ее в эти места.Бесплодные холмы, вроде гигантских курганов, покрытые лишь желтой стерней сохлой травы, от которых отступился человек, устав от борьбы с засухой и зноем, безнадежной с самого начала. Эти холмы то здесь, то там разнообразились серыми скалистыми пиками, непонятно откуда взявшимися, а может, свалившимися с неба, сталактитами или сталагмитами этой глубокой пещеры, лишенной свода, которой является Сицилия. Редкие жилища, все в один этаж, так называемые «даммузи» — кубы, сложенные из камня безо всякого связующего материала[42], — стояли наклонно, точно ненароком уцелев при мощных встрясках земли, которая, как лошадь, пытающаяся сбросить седока, не желала нести их на себе. Разумеется, кое-где попадались и отдельные пятна зелени, — но не деревьев или посевов, а агав, кустов здешнего дрока, ощетинившихся иглами вместо листьев, сорго, шпажника, — зелени чахлой, запыленной, тоже готовой сдаться.Будто дождавшись подходящих декораций, начальник полиции решился заговорить. Комиссар, однако, понял, что не к нему тот обращается, а к самому себе в этом полном боли и гнева монологе.— Зачем они это сделали? Кто принял такое решение? Если открыть следствие, — предположение, разумеется, невероятное, — выяснится, что либо никто вообще не давал распоряжения, либо распоряжение поступило свыше. Тогда давайте посмотрим, кто это мог отдать им распоряжение свыше. Начальник Антимафии стал бы отрицать; министр внутренних дел, премьер-министр, президент республики — тоже. Остаются, в следующем порядке, папа, Иисус Христос, Пресвятая дева и бог Саваоф. Скандалу не оберешься: кто бы мог помыслить, что приказ исходил от них! Остается только лукавый, ведь известно же, что это он отец всякого зла. Вот он кто виновник — дьявол! В общем, в двух словах: было постановлено перевести его в другую тюрьму.— Тано? — осмелился спросить Монтальбано. Начальник полиции даже не ответил.— Почему? Мы этого в жизни не узнаем, сомнений быть не может. И пока мы выступали на пресс-конференции, они сажали его в первую попавшуюся машину под охраной двух полицейских в штатском, чтобы не бросаться в глаза, разумеется, — Боже! какие умники! — и вот, когда со стороны Трабии с какой-то тропинки выехал классический мощный мотоцикл и на нем двое, совершенно неузнаваемые из-за касок… Оба полицейских погибли, он агонизирует в больнице. Вот и все.Монтальбано ничего не оставалось, как принять факт, он, правда, цинично подумал, что, если б Тано убили на несколько часов раньше, он избежал бы кошмара пресс-конференции. Он принялся задавать вопросы только потому, что почувствовал, что начальник полиции капельку успокоился, выговорившись.— Но как они узнали, что…Начальник полиции сильно ударил по переднему сиденью, шофер подскочил, и машину немного занесло.— Что за вопросы вы мне задаете, Монтальбано? «Наседка», разве вы не поняли? Это-то меня и бесит.Комиссар подождал несколько минут, прежде чем опять приняться за расспросы.— А мы-то какое к этому имеем отношение?— Он хочет с вами говорить. Понял, что умирает, хочет вам что-то сказать.— А-а. И зачем вы беспокоились? Я мог бы отправиться один.— Я вас сопровождаю, чтобы избежать опозданий, задержек. Эти, от большого ума, чего доброго могут запретить вам с ним разговаривать.У ворот больницы стоял броневик, с десяток полицейских с автоматами рассыпались по садику.— Раздолбай, — сказал начальник полиции.Они прошли, все больше нервничая, по крайней мере пять постов, потом наконец попали в коридор, где была палата Тано. Всех больных по этому случаю выселили и перевели в другие помещения под их ругань и проклятия. В обоих концах коридора — четверо вооруженных полицейских, два других — у двери, где, по-видимому, находился Тано. Начальник полиции предъявил им пропуск.— Я вас поздравляю, — сказал он сержанту.— С чем, господин начальник полиции?— С тем, как вы обеспечиваете охрану.— Спасибо, — ответил сержант, расцветая, он так и не понял иронии.— Зайдите только вы, я вас подожду в коридоре.Лишь теперь начальник полиции приметил, что Монтальбано белый как мел и лоб у него взмок от пота.— Боже, Монтальбано, что с вами? Вы плохо себя чувствуете?— Чувствую я себя прекрасно, — ответил ему комиссар, сцепив зубы.А на самом-то деле врал безбожно, ему было плохо до ужаса. На покойников он плевать хотел, мог рядом спать, понарошке делить с ними хлеб-соль или играть в дурака, или там в очко, и никакого они впечатления на него не производили, а вот умирающие как раз наоборот, они вызывали у него испарину, руки принимались трястись, он весь холодел, и под ложечкой делалось пусто, будто дыра образовывалась.Под прикрывавшей его простынкой, тело Тано показалось ему укоротившимся, уменьшившимся по сравнению с тем, каким он его помнил. Руки лежали по бокам, правая толсто забинтована. Из носа, теперь почти прозрачного, тянулись кислородные трубки, лицо казалось ненастоящим, как у восковой куклы. Побеждая возникшее у него желание сбежать, комиссар взял металлический стул, сел рядом с умирающим, который не открывал глаз, будто спал.— Тано? Тано? Это комиссар Монтальбано.Реакция была незамедлительной. Тано распахнул глаза, вскинулся, как будто пытался приподняться на койке, — сильный рывок, без сомнения продиктованный инстинктом зверя, которого давно неотступно преследуют. Потом его глаза остановились на комиссаре, напряжение тела, видимо, ослабло.— Вы хотели со мной говорить?Тано утвердительно кивнул и попытался улыбнуться. Говорил он очень медленно, с большим трудом.— Меня все равно столкнули с дороги.Он имел в виду разговор, который у них был в домике, и Монтальбано не нашелся, что ответить.— Придвиньтесь, прошу.Монтальбано поднялся со стула, нагнулся к нему.— Еще.Комиссар нагнулся так низко, что касался ухом рта Тано, его обжигающее дыхание вызвало чувство отвращения. И тогда Тано сказал ему все, что собирался сказать, в полном сознании и не сбиваясь. Но разговор его утомил, он снова сомкнул глаза, и Монтальбано замер в недоумении, не зная, что ему делать: уйти или побыть тут еще чуть-чуть. Он решил сесть, и опять Тано произнес что-то коснеющим языком. Комиссар снова поднялся и склонился над умирающим.— Что вы сказали?— Боюся я.Его мучил страх, и в положении, в каком он сейчас находился, ничто ему не возбраняло об этом говорить. Так это и есть жалость, этот внезапный прилив тепла, это сердечное движение, это щемящее чувство? Монтальбано положил руку Тано на лоб, непроизвольно переходя на «ты».— Ничего, не стыдись признаться в этом. Может, потому-то ты и человек. Всем нам будет страшно в такую минуту. Прощай, Тано.Он вышел быстрым шагом, закрыл за собой двери. Теперь в коридоре, кроме начальника полиции и агентов, были Де Доминичис и Шакитано. Они побежали ему навстречу.— Что он сказал? — спросил с нетерпением Де Доминичис.— Ничего, не получилось у него ничего мне сказать. Хотел, видимо, но был не в состоянии. Он умирает.— Кто его знает? — сказал с сомнением Шакитано.Монтальбано спокойно приставил ему раскрытую ладонь к груди и хорошенько его толкнул. Тот попятился, ошеломленный, на три шага.— Стой там и не приближайся, — процедил комиссар сквозь зубы.— Довольно, Монтальбано, — вмешался начальник полиции.Де Доминичис, казалось, не придал значения этой стычке.— Интересно, и что же такое он думал вам открыть? — не отступался он, пронизывая Монтальбано взглядом, в котором читалось: ой, врешь.— Чтоб сделать вам приятное, попробую угадать, — нагло ответил Монтальбано.Прежде чем покинуть больницу, в баре Монтальбано выпил двойное неразбавленное виски. Выехали в направлении Монтелузы, комиссар прикинул, что в полвосьмого он снова окажется в Вигате и, следовательно, успеет на встречу с Ингрид.— Он ведь говорил, да? — спросил спокойно начальник полиции.— Да.— Что-то важное?— На мой взгляд, да.— Почему он выбрал именно вас?— Он пообещал, что сделает мне персональный подарок за порядочность, которую я проявил по отношению к нему во всем этом деле.— Я вас слушаю.Монтальбано передал ему все, и под конец начальник полиции погрузился в задумчивость. Потом вздохнул:— Займитесь этим всем вы с вашими людьми. Лучше, чтобы никто ничего не знал. Не должны знать даже в квестуре: вы же только что видели, «наседки» могут быть где угодно.И опять на глазах погрузился в дурное настроение, которое было у него по пути туда.— До чего мы докатились! — сказал он зло.На середине пути зазвонил мобильник.— Да? — ответил начальник полиции.На другом конце сказали что-то короткое.— Спасибо, — сказал начальник полиции. Потом обратился к комиссару: — Это был Де Доминичис. Любезно поставил меня в известность, что Тано скончался практически в ту самую минуту, когда мы выходили из больницы.— Нужно, чтоб теперь они глядели в оба, — заметил Монтальбано.— За чем?— Чтоб у них тело из-под носа не утащили, — с неловкой иронией ответил комиссар.Некоторое время ехали молча.— Почему Де Доминичис побеспокоился вам сообщить, что Тано умер?— Но голубчик, звонок на деле предназначался для вас. Это же ясно, что Де Доминичис, который совсем не дурак, думает, и не без оснований, что Тано успел вам кое-что шепнуть. И хочет либо поделить пирог с вами, либо оттягать его вовсе.В управлении Монтальбано застал Катареллу и Фацио. Оно и лучше, он предпочитал говорить с Фацио без лишних ушей. Скорее по обязанности, чем из любопытства, спросил:— А остальные где же?— Висят на хвосте у четверых ребят, те на двух мотоциклах соревнуются, кто быстрей.— Господи! Весь комиссариат занимается одними гонками?— Это гонки не простые, — объяснил Фацио. — Один мотоцикл зеленый, а второй желтый. Сначала стартует желтый и проезжает быстренько из конца в конец какую-нибудь улицу, вырывая из рук, что вырывается. Через час или два, когда народ уже поуспокоился, выезжает зеленый и хватает что хватается. Потом меняют улицу и квартал, на этот раз, однако, первым отправляется зеленый. Соревнования, у кого урожай больше.— Я понял. Слышь, Фацио, ты должен заехать вечером в фирму Винти. Под мое ручательство попроси бухгалтера одолжить нам с десяток инструментов — лопат, кирок, мотыг, заступов. Завтра с утра в шесть все собираемся здесь. В управлении остаются доктор Ауджелло и Катарелла. Мне нужны две машины, нет, одна, потому что в фирме Винти ты попроси дать лучше джип. Кстати, у кого ключ от нашего гаража?— Он всегда у того, кто на посту. Теперь он у Катареллы.— Возьми у него и принеси мне.— Щас. Простите, комиссар, но зачем это нам нужны лопаты и мотыги?— Затем, что меняем профессию. С завтрашнего дня посвящаем себя сельскому хозяйству, здоровой жизни в полях. Ты удовлетворен?— С вами, комиссар, вот уже несколько дней как не столкуешься. Можно узнать, что это вас разбирает? Стали такой зловредный и ядовитый.Глава 8С тех пор, как он с ней познакомился, в ходе следствия по одному делу, где Ингрид, совершенно невиновная, с помощью фальшивых улик была сделана козлом отпущения, между комиссаром и этой умопомрачительной женщиной родилась странная дружба. Время от времени Ингрид напоминала о себе телефонным звонком, и они проводили вечер болтая. Монтальбано она посвящала в свои тайны, в свои проблемы, а он по-братски давал ей мудрые советы: он был чем-то вроде ее духовного отца, что требовало от него определенных усилий, потому что Ингрид вызывала мысли не вполне духовные, — советами этого духовного отца она неукоснительно пренебрегала. Во все прошлые их встречи — шесть или семь — Монтальбано ни разу не удалось прийти раньше нее, у Ингрид был прямо-таки культ пунктуальности.И на этот раз тоже, затормозив на стоянке у бара в Маринелле, он увидел, что ее машина уже стоит там, рядом с «порше»-кабриолетом, неким подобием торпеды, выкрашенным в такой оттенок желтого, который был оскорблением и для вкуса, и для зрения.Когда он вошел в бар, Ингрид стояла у стойки, пила виски, и рядом с ней нашептывал ей что-то на ушко тип лет сорока во всем канареечном, страшно шикарный, с «ролексом» и хвостиком на затылке.«Когда переоденется, поди и машину поменяет в тон?» — задался вопросом комиссар.Чуть завидев его, Ингрид к нему подбежала, обняла, чмокнула его в губы, видно было, что она рада с ним увидеться. И Монтальбано тоже был рад, Ингрид смотрелась что надо: джинсы, обтягивающие длиннющие ноги, босоножки, голубая прозрачная блузочка, под которой угадывалась форма груди, распущенные светлые волосы по плечам.— Извини, — сказала она канареечному индивиду, который был с ней. — До скорого.Они пошли усаживаться за столик, Монтальбано отказался пить, обладатель «ролекса» и хвостика отправился допивать свое виски на террасу с видом на море. Они глядели друг на друга и улыбались.— Ты хорошо выглядишь, — сказала Ингрид. — Сегодня по телевизору мне, наоборот, показалось, что ты нездоров.— Да, — сказал комиссар и перевел разговор на другую тему. — И ты тоже прекрасно выглядишь.— Ты хотел меня видеть, чтобы обменяться комплиментами?— Хочу попросить тебя об одолжении.— Пожалуйста.С террасы личность с хвостиком все посматривала в их сторону.— А это кто такой?— Да, один знакомый. Пересеклись по дороге, когда я ехала сюда, он меня проводил и угостил виски.— В каком смысле ты с ним знакома?Ингрид посерьезнела, лоб перерезала морщина.— Ревнуешь?— Нет, ты прекрасно знаешь, а потом — с чего? Только я как его увидел, он мне сразу стал действовать на нервы. Как его зовут?— Ну что ты, Сальво, да не думай ты о нем.— Я тебя спрашиваю, как его зовут?— Беппе… Беппе Де Вито.— И чем это он занимается, что может себе позволить «ролекс», «порше» и все прочее?— Торгует кожсырьем.— Ты с ним спала?— Да, в прошлом, кажется, году. И он мне сейчас предлагал повторить. Но у меня от этой первой и последней встречи не осталось приятных воспоминаний.— Извращенец?Ингрид поглядела на него секунду и разразилась хохотом, который заставил вздрогнуть бармена.— Что тут смешного?— Ты такое сделал лицо, такой положительный полицейский, приведенный в ужас. Нет, Сальво, наоборот. Совершенно никакой фантазии. Воспоминания от него — беспросветная никчемность.Монтальбано подал хвостатому знак подойти к их столику и, пока тот, улыбаясь, приближался, Ингрид глянула на комиссара с обеспокоенным видом.— Добрый вечер. А ведь я вас знаю. Вы комиссар Монтальбано.— Боюсь, что, к несчастью для вас, нам придется познакомиться поближе.Тот онемел, виски в стакане заходило ходуном, звякнули кубики льда.— Почему вы сказали «к несчастью»?— Вас зовут Джузеппе Де Вито и вы торгуете кожсырьем?— Да… но я не понимаю.— Поймете в свое время. На днях вас вызовут в квестуру Монтелузы. Я тоже там буду. У нас окажется возможность поговорить обстоятельно.Человек с хвостиком, сию же секунду пожелтев лицом, поставил стакан на столик, не в силах удержать его в руке.— Не могли бы вы любезно предварить… объяснить мне…Монтальбано сделал лицо человека, внезапно захлестнутого волной великодушия, которой он не в силах противиться.— Учтите, это только потому, что вы друг вот этой синьоры. Вам знаком один немец, некий Курт Зукерт?— Клянусь вам, в жизни не слышал, — ответил тот, вытаскивая из кармана канареечного цвета платочек и утирая пот со лба.— Если таков ваш ответ, тогда мне нечего добавить, — ответил комиссар ледяным тоном. Оглядел хвостатого, кивнул головой, делая знак придвинуться поближе.— Мой вам совет: не хитрите. Всего доброго.— Всего доброго, — ответил машинально Де Вито и, даже не бросив взгляда на Ингрид, кинулся вон.— Ты просто мерзавец, — сказала спокойно Ингрид, — и еще сволочь.— Да, это правда, иногда на меня находит, и я делаюсь вот таким.— Этот Зукерт существует на самом деле?— Существовал. Но он называл себя Малапарте. Это один писатель.[43]Они услышали рев «порше» и визг шин.— Теперь тебе полегчало? — спросила Ингрид.— В общем, да.— Я это поняла, как только ты вошел, знаешь, что ты в плохом настроении. Что с тобой стряслось, можешь сказать?— Могу, но не стоит. Неприятности по работе.Монтальбано посоветовал Ингрид оставить машину на стоянке у бара, чтобы вернуться за ней потом. Ингрид не спросила его ни куда они направляются, ни что собираются делать. Вдруг Монтальбано поинтересовался у нее:— А как твой свекор?Голос у Ингрид стал веселым.— Хорошо! Надо было мне сказать тебе об этом раньше, извини. С моим свекром все отлично. Уже два месяца, как он оставил меня в покое, не пристает.— Что же случилось?— Не знаю, он мне не говорил. В последний раз это произошло, когда мы возвращались из Фелы, ездили на свадьбу, мой муж не смог из-за дел, а свекровь неважно себя чувствовала. В общем, мы были только вдвоем. Вдруг он сруливает на боковую дорогу, отъезжает на несколько километров, останавливается посреди деревьев, заставляет меня выйти, раздевает, валит на землю и как обычно имеет. Назавтра я уехала с мужем в Палермо и, когда вернулась через неделю, мой свекор как будто состарился, трясется. С тех пор он меня почти что сторонится. Поэтому теперь я могу столкнуться с ним в коридоре квартиры без страха, что сейчас он меня зажмет у стены и одной рукой начнет лапать за грудь, а другую засунет между ног.— Оно и лучше, правда?Историю, которую Ингрид только что ему поведала, Монтальбано знал лучше нее. Комиссар был в курсе происходящего между Ингрид и ее свекром с самой первой встречи с ней. Потом, однажды ночью, за разговорами Ингрид внезапно разразилась судорожным плачем, не в состоянии больше переносить ненормальных отношений с отцом своего мужа. Она, женщина совершенно свободная, чувствовала себя опозоренной, униженной этим почти что кровосмешением, к которому ее принуждали, думала оставить мужа и вернуться в Швецию, на кусок хлеба она нашла бы способ заработать, будучи отличным механиком.Именно тогда Монтальбано принял решение помочь ей, вытащить ее из этой передряги. На следующий день он пригласил на обед Анну Феррара, инспектора полиции, которая его любила и была уверена, что Ингрид — его любовница.— Я в отчаянии, — начал он, состроив мину, достойную великого трагика.— О боже, что случилось? — спросила Анна, сжимая его руку в своих.— Случилось, что Ингрид мне изменяет.Уронил голову на грудь, чудом сумел вызвать на глазах влагу.Анна подавила торжествующий возглас. Вот как, она-то всегда это подозревала! Тем временем комиссар прятал лицо в ладонях, и девушка невольно была потрясена таким проявлением отчаяния.— Знаешь, я не хотела тебе говорить, чтоб тебя не огорчать. Но я кое-что разузнала об Ингрид. Ты у нее не один.— Но об этом-то я как раз знал! — ответил комиссар, по-прежнему закрывая лицо руками.— И тогда в чем дело?— На этот раз тут совсем другое! Это не обычное приключение, которое я мог бы простить! Она влюбилась, причем взаимно!— Ты знаешь, в кого она влюбилась?— Да, в своего свекра.— О, Господи! — сказала Анна, вздрогнув. — Это она тебе сказала?— Нет. Я сам догадался. Она, наоборот, отпирается. Все отрицает. Но мне нужны доказательства, такие, чтоб ей некуда было деться, чтоб я мог швырнуть ей в лицо. Ты понимаешь, о чем я?Анна вызвалась представить ему эти неопровержимые доказательства. И так в этом преуспела, что ей удалось запечатлеть на пленке упомянутую сельскую сцену в леске. Она попросила напечатать фотки свою доверенную подругу из криминального отдела и вручила их комиссару. Свекор Ингрид, вдобавок к должности главного врача, которую он занимал в больнице Монтелузе, был также политическим деятелем первой величины. Монтальбано отправил в штаб-квартиру партии, в больницу и на дом в Монтелузу первую порцию этой красноречивой документации. На обороте каждой из трех фотографий было написано: «Ты у нас в руках», — и ничего больше. Этот град наверняка перепугал развратника до смерти: в одно и то же мгновение под угрозой оказались карьера и семья. На всякий случай у комиссара имелось еще штук около двадцати фото. Ингрид он ничего не сказал, она, чего доброго, могла закусить удила, потому что была затронута ее пресловутая шведская privacy.[44]Монтальбано прибавил скорость, он был доволен, что сложные маневры, которые он предпринял, привели к намеченной цели.— Машину загони ты, — сказал Монтальбано, выходя и принимаясь возиться с железной ставней гаража полиции. Когда автомобиль оказался внутри, он зажег свет и снова опустил ставню.— Что мне нужно делать? — спросила Ингрид.— Видишь обломки этой легковушки? Хочу узнать, были ли выведены из строя тормоза.— Не знаю, удастся ли мне это понять.— Попробуй.— Прощай блузка.— А, нет, погоди. Я кое-что захватил.С заднего сиденья машины он достал пластиковый пакет, вытащил оттуда свою рубашку и джинсы.— Вот, наденька-ка это.Покуда Ингрид переодевалась, он ходил в поисках переносной электрической лампы, какими пользуются в автомастерских, обнаружил ее на верстаке, включил в розетку. Не говоря ни слова, Ингрид взяла лампу, гаечный ключ, отвертку и скользнула под искореженное шасси легковушки. Ей хватило десяти минут. Вылезла из-под машины вся в пыли и в масле.— Мне повезло. Привод у тормозов частью перерезан, я в этом уверена.— Что значит частью?— Значит, что не совсем, оставили ровно столько, чтобы не разбиться тут же. Но при первом же сильном рывке привод должен был лопнуть.— Ты уверена, что он не перетерся сам по себе? Машина-то старая.— Разрыв слишком четкий. Износ если и есть, то минимальный.— Теперь послушай меня хорошенько, — сказал Монтальбано. — Человек, который сидел за рулем, отправился из Вигаты в Монтелузу, стоял некоторое время там, потом поехал обратно в Вигату. Авария произошла на крутом спуске у черты города, на спуске Делла Катена. Он врезался в грузовик и умер на месте. Ясно?— Ясно.— Тогда я тебя спрашиваю: эту музыку где ему устроили, в Вигате или в Монтелузе?— В Монтелузе, — сказал Ингрид. — Если б в Вигате, он разбился бы куда раньше, это наверняка. Тебя еще что-нибудь интересует?— Нет. Спасибо.Ингрид не переодевалась, даже рук не мыла.— Помоюсь у тебя.На стоянке у бара Ингрид вышла, пересела в свою машину и поехала вслед за Монтальбано. Не было еще полуночи, вечер был теплый.— Хочешь принять душ?— Нет, лучше искупаться в море, разве что после.Она сняла перепачканную одежду Монтальбано, стащила трусики: и комиссару пришлось сделать усилие, чтобы, наоборот, облачиться, скрепя сердце, в тогу духовного отца.— Давай раздевайся, пошли купаться со мной.— Нет. Мне нравится смотреть на тебя с веранды.Полная луна светила, может, чересчур ярко. Монтальбано остался в шезлонге любоваться силуэтом Ингрид, которая шла к берегу, потом, ступив в холодную воду, запрыгала, широко раскинув руки, словно в каком-то танце. Он видел, как она нырнула, некоторое время следил за темной точкой, которая была ее головой, и вдруг заснул.Проснулся, когда уже светало. Поднялся, немного озябший, приготовил себе кофе, выпил подряд три чашки. Уходя, Ингрид привела в порядок дом, уничтожив все следы своего пребывания. Ингрид была просто золото: сделала все, о чем он просил, и не спрашивала никаких объяснений. В отношении любопытства, она точно не принадлежала к женскому полу. Но только в этом отношении. Чувствуя легкий аппетит, он открыл холодильник: баклажанов, которые он не съел на обед, больше не было, с ними расправилась Ингрид. Пришлось удовольствоваться куском хлеба и сырком, все ж лучше этим заправиться, чем ничем. Он принял душ и надел ту же самую одежду, что давал Ингрид, еще слегка пахнувшую ею.По обыкновению, он явился в комиссариат, минут на десять опоздав: его люди были уже готовы, а также служебная машина и джип, взятый напрокат в фирме Винти, полный лопат, кирок, мотыг, заступов, — они казались батраками, отправлявшимися на поденку.Гора Красто, которая со своей стороны даже и не мечтала называться горой, на деле была холмом, довольно-таки лысым, и высилась к востоку от Вигаты, меньше чем в полукилометре от моря. Она была аккуратно пробуравлена тоннелем, ныне заколоченным досками. Тоннель строили для ответвления от шоссе, называвшегося «скоростной дорогой», которое, минуя город, проходило к нему по касательной. Никакого касательства к нуждам граждан оно не имело, а вот к взяткам имело, и очень даже прямое, причем в смысле отнюдь не геометрическом. Легенда повествовала, что в недрах этой горы был спрятан валух, кладеный баран, поместному «красто», весь из чистого золота, — строители тоннеля его не отыскали, зато устроители торгов на получение строительного подряда, вот они-то — да. С той стороны, которой не было видно с моря, к горе лепилась другая, поменьше, что-то вроде небольшого естественного укрепления, под названием «Крастичеддру», то есть «валушок»: дотуда скреперы и грузовики не добрались, местность была по-своему красива из-за этой дикости. Как раз в сторону валушка и направились две машины, проехав по бездорожью, чтобы не привлекать внимания. Было трудно пробираться без проселка, без наезженного пути, но комиссар хотел, чтоб машины подъехали прямо к подножию скалистого выступа. Монтальбано приказал всем выйти.Воздух был прохладным, утро ясным.— Что нужно делать? — спросил Фацио.— Смотрите все на Крастичеддру. Внимательно. Ходите кругами. Старайтесь. Где-то здесь должен быть вход в пещеру. Его наверняка замаскировали, закрыли камнями или ветками. Смотрите во все глаза. Вы должны его отыскать. Я вам ручаюсь, что он здесь.Все разбрелись.Через два часа, потеряв надежду, они сошлись у машин. Солнце припекало, все были потные, предусмотрительный Фацио принес термосы с кофе и чаем.— Давайте еще попытаемся, — сказал Монтальбано. — Но вы не смотрите только на скалу, смотрите на землю тоже, вдруг да обнаружится что-нибудь подозрительное.Опять принялись искать, и через полчасика Монтальбано услышал издалека голос Галлуцо:— Комиссар! Комиссар! Подите сюда!Комиссар подошел к полицейскому, который выбрал для поисков тот склон, что был ближе к шоссе на Фелу.— Смотрите.Следы пытались уничтожить, но в одном месте были видны отпечатки, оставленные на земле большим грузовиком.— Ведут в ту сторону, — сказал Галлуццо и показал на скалу.Произнося эти слова, он остановился с открытым ртом.— Господи Иисусе! — сказал Монтальбано.Да как же это они не приметили раньше? Там был большой камень, лежавший как-то странно, из-за него торчали стебли сухой травы. Пока Галлуццо звал своих товарищей, комиссар подбежал к камню, схватил пучок шпажника, дернул с силой. Он чуть не свалился навзничь: кустик был без корней, он был воткнут туда, вместе со снопиками сорго, чтобы замаскировать вход в пещеру.Глава 9Камень оказался плитой более или менее прямоугольной формы, которая на первый взгляд образовывала одно целое с окружавшей ее горной породой и помещалась на чем-то вроде ступени из той же скалы. Монтальбано прикинул на глаз, что плита должна быть что-то такое метра два в высоту на полтора в ширину, отвалить ее вручную нечего было даже и думать. Однако как-то же это все-таки делалось. Сантиметрах в десяти от правого края плиты чернела дырка, по виду — совершенно природного происхождения.«Если б это была настоящая деревянная дверь, — рассудил комиссар, — точь-в-точь на такой высоте приделывалась бы ручка».Он вытащил из кармана пиджака шариковую ручку и сунул ее в дырку. Ручка вошла целиком, но когда Монтальбано клал ее обратно в карман, то почувствовал, что рука у него испачкана. Он осмотрел ладонь, понюхал.— Да это смазка, — сказал он Фацио, единственному, кто оставался с ним рядом.Остальные пристроились в теньке, Галло нашел кустик заячьей капусты, предлагал ее товарищам:— Стебель сосите, вкуснятина, и жажда проходит.Монтальбано подумал, что тут существует только одно возможное решение.— Есть у нас железный трос?— Конечно, который у джипа.— Тогда постарайся подогнать его сюда как можно ближе.Пока Фацио удалялся, комиссар, уже уверенный, что нашел способ сдвинуть плиту, глядел на окружающий пейзаж другими глазами. Если это было то самое место, которое указал ему, умирая, Тано Грек, то где-нибудь непременно находится и точка, откуда это место можно держать под наблюдением. Местность казалась пустынной и уединенной, ничто не наводило на мысль, что достаточно обогнуть выступ горы — и в нескольких сотнях метров пролегает шоссе со всем своим движением. Неподалеку на возвышении из каменистой и иссохшей земли стоял крохотный домик, кубик, из одной-единственной комнаты. Комиссар попросил принести ему бинокль. Деревянная дверь была затворена, рядом с дверью на высоте человеческого роста — оконце без ставень, заложенное железными перекладинами крест-накрест. Похоже, там никто не жил, но в округе это был единственный возможный наблюдательный пункт, другие дома находились слишком далеко. Чтоб удостовериться, комиссар подозвал Галлуццо:— Поди взгляни на этот домик, открой как-нибудь дверь, но чтоб не высаживать, поаккуратнее, нам он может пригодиться. Обрати внимание, есть ли там внутри признаки жизни, может, в последние дни там кто обитал. Но оставь все как было, будто ты там и не показывался.Джип тем временем взобрался почти что до самой подножки плиты. Комиссар велел дать ему конец стального троса, без труда всунул его в дырку и стал пропихивать внутрь. Это оказалось нетрудно, трос шел как по маслу и малость спустя выглянул сбоку плиты, словно змеиная головка.— Бери этот конец, — сказал Монтальбано Фацио, — прикрепи его к джипу, заводи и тяни, но тихонько.Машина начала медленно двигаться, и вместе с ней плита: правая ее сторона начала отделяться от скалы, словно все сооружение поворачивалось на невидимых петлях.— Сезам, откройся, — пробормотал пораженный Джермана, вспомнив волшебные слова из сказки, которыми пользовались, чтобы отворять всякие проходы.— Я вас уверяю, синьор начальник полиции, что эту каменную плиту превратил в дверь настоящий умелец, потому что железные петли были совершенно незаметны снаружи. Закрыть эту дверь оказалось так же легко, как и открыть. Мы вошли с электрическими фонарями. Внутри пещеру оборудовали с большим старанием и сметкой. Взяли с десяток тесин, сбили гвоздями и положили прямо на землю, — получился пол.— Что такое тесины?— Как бы вам объяснить? Ну в общем, это доски, очень толстые. Пол настелили затем, чтоб ящики с оружием не соприкасались слишком долго с сыростью, идущей от земли. Стены обшиты досками потоньше. В общем, внутри этой пещеры как бы большая деревянная коробка без крышки. Немало они там потрудились.— А оружие?— Самый настоящий арсенал. Штук тридцать автоматов и пулеметов, пистолетов с револьверами штук сто, два ручных гранатомета, множество боеприпасов, ящики с взрывчаткой всех типов, от тритола до семтекса. И потом, полно карабинерских и полицейских униформ, пуленепробиваемые жилеты и разное другое добро. И все в образцовом порядке, каждый предмет завернут в целлофан.— Хорошенько мы их, а?— Конечно. Тано здорово за себя отомстил, рассчитался именно так, чтоб не выглядело, будто бы он их сдал или вздумал сотрудничать с правосудием.[45] Довожу до вашего сведения, что оружие я решил не изымать, а оставил в пещере. Я назначил караул в две смены из моих людей. Они находятся в пустующем домике в нескольких сотнях метров от склада.— Надеетесь, что кто-нибудь за ним придет?— Хотелось бы верить.— Хорошо, я с вами согласен. Подождем недельку, будем держать все под контролем, и если ничего не происходит, производим изъятие. Ах да, Монтальбано, послушайте, вы помните о моем приглашении на ужин послезавтра?— Как я могу забыть?— К сожалению, придется отложить на несколько дней, у моей жены грипп.Ждать недельку не понадобилось. На третий день после того, как нашли оружие, закончив свою смену с полуночи до полудня, Катарелла, засыпая на ходу, явился к комиссару отрапортовать: Монтальбано требовал, чтоб это делали все, когда сменялись.— Новости?— Никаких, дохтур. Все тишь да гладь.— Хорошо, вернее, плохо. Давай отправляйся спать.— А, теперь, как вот подумаю, кое-что было, но так, ерунда, я вам докладаю больше для очистки совести, а не для службы, скоропреходящий факт.— И что это был за скоропреходящий факт?— А что проезжал тут мимо один турист.— И стало быть, Катаре?— На часах было часов так примерно двадцать один ноль ноль утра.— Если утром, то это девять, Катаре.— Как скажете. И в самый этот указанный момент услыхал я: тарахтит, чего такое? — вроде как мощный моциклет. Я беру биноклю, каковая у меня на шее привешена, потихонечку так выглядываю и получаю подтверждение факта. Так и есть, в аккурат моциклет имеет место, красный.— Цвет значения не имеет. А потом?— С вышеупомянутого, значится, моциклета сходит турист мужского пола.— И почему ты думаешь, что он был турист?— По причине аппарата фотографического, который на плече, огроменный такой фотоаппарат, такой огроменный, прям настоящая пушка.— Это, наверное, телеобъектив.— Он самый и был, точно так. И принимается щелкать.— И что он фотографировал?— Да все подряд, дохтур дорогой, все что ни есть щелкает. Природу, значится, Крастичеддру, опять же объект, где я, то есть, извнутри его нахожуся.— Он подходил к Крастичеддру?— Никак нет. А когда опять уселся на свой моциклет и собрался уезжать, мне помахал рукой.— Он тебя видел?— Ни боже мой. Я все время извнутри оставался. Однако, как я сказал, когда завел моциклет, мне помахал в сторону домика.— Синьор начальник полиции? Есть новость, не очень хорошая. По-моему, о нашей находке каким-то образом узнали и послали кого-то на разведку, чтобы в этом убедиться.— А как вы об этом догадались?— Сегодня утром полицейский, который дежурил в домике, видел человека, приехавшего на мотоцикле, который фотографировал окрестности с помощью сильного телеобъектива. Наверняка у плиты, которая закрывала вход, они оставили что-нибудь особенное, не знаю, какую-нибудь веточку, смотревшую в определенном направлении, камень, положенный на определенном расстоянии… Мы, естественно, оказались не в состоянии привести все в тот же вид, какой оно имело раньше.— Простите, вы дали специальные инструкции подчиненному, который был на посту?— Разумеется. Он должен был бы, в следующем порядке, задержать мотоциклиста, установить его личность, изъять фотоаппарат, доставить в управление самого мотоциклиста…— И почему же он этого не сделал?— По одной простой причине: это был агент Катарелла, хорошо известный и вам, и мне.— А-а, — сдержанно комментировал начальник полиции.— И теперь как мы поступим?— Срочно, сегодня же, приступим к изъятию оружия. Из Палермо мне приказали дать как можно большую огласку этому делу.Монтальбано почувствовал, что подмышки у него взопрели.— Еще одна пресс-конференция?— Боюсь, что да, мне очень жаль.Когда они выезжали к Крастичеддру — две машины и фургончик, Монтальбано подметил, что Галлуццо глядит на него жалостными глазами, как побитая собака. Он отозвал его в сторону:— Что такое?— Может, вы мне разрешите оповестить об этом деле шурина моего, журналиста?— Нет, — ответил Монтальбано сгоряча, но мгновенно передумал, ему пришла в голову идея, с которой он себя поздравил.— Слышь, только чтоб сделать тебе личное одолжение, пусть приезжает, давай звони.Идея, которая пришла ему в голову была такая: ведь если б шурин Галлуццо вдруг оказался на месте происшествия и оповестил бы о находке широкую общественность, тогда пресс-конференция, может, накрылась бы медным тазом.Шурину Галлуццо и его оператору с «Телевигаты» Монтальбано не только предоставил полную свободу действий, но и помог создать эксклюзивный репортаж, выступая как доморощенный режиссер; велел собрать гранатомет, который Фацио взял в руки и занял позицию для стрельбы; осветил пещеру, как днем, чтоб удалось заснять или сфотографировать каждую обойму, каждый патрон.Через два часа тяжких трудов из пещеры вынесли все. Журналист с оператором помчались в Монтелузу, чтобы монтировать репортаж, Монтальбано по мобильнику позвонил начальнику полиции:— Погрузили.— Хорошо. Пришлите мне все сюда, в Монтелузу. Ах, да. Оставьте на посту человека. Скоро приедет Якомуцци с группой криминалистов. И поздравляю вас.О том, чтоб окончательно похоронить идею пресс-конференции, позаботился Якомуцци. Совершенно ненамеренно, ясно, потому что пресс-конференции, интервью были его стихией. Вот и сейчас начальник отдела криминалистов, прежде чем отправиться в пещеру для сбора данных, удосужился уведомить штук двадцать журналистов, как из газет, так и с телевидения. Если материал, подготовленный шурином Галлуццо, попал всего лишь в областные новости, то гам и шум, который наделали репортажи, посвященные Якомуцци и его людям, получили резонанс в масштабе всей страны. Начальник полиции, как Монтальбано и предвидел, решил больше не устраивать пресс-конференцию, поскольку все уже было всем известно, и ограничился обстоятельным отчетом.В трусах, с большой бутылкой пива в руке, Монтальбано из дому любовался по телевизору физиономией Якомуцци, всё крупным планом, который объяснял, как его люди пядь за пядью демонтируют деревянную обшивку пещеры в поисках самомалейшей улики, любого намека на отпечаток пальцев, на контур следа. Когда работа была кончена и пещера приобрела первозданный вид, оператор «Свободного канала» дал длинный панорамный ее обзор. И именно тогда комиссар увидел нечто, показавшееся ему подозрительным, так, впечатление и ничего больше. Но в любом случае стоило проверить. Позвонил в «Свободный канал», спросил, есть ли Николо Дзито, журналист и коммунист, его приятель.— Нет проблем, я тебе его велю записать.— Да у меня нет этого, ну этого, как он, к богу, называется-то.— Тогда приходи смотреть его сюда.— Можно завтра с утра часов в одиннадцать?— Ладно. Меня не будет, но я распоряжусь.Назавтра в девять часов утра Монтальбано отправился в Монтелузу в штаб-квартиру партии, в рядах которой еще недавно состоял кавалер Мизурака. Доска сбоку от входа в подъезд извещала, что надо подняться на шестой этаж. Однако она уклончиво умалчивала о том, что вскарабкаться туда можно было не иначе как на своих двоих, поскольку в доме лифта не имелось. Одолев по меньшей мере десять пролетов, малость запыхавшись, Монтальбано побарабанил один раз, потом второй в дверь, которая упорно оставалась закрытой. Спустился опять по лестнице, вышел из подъезда. Прямо тут же сбоку был магазин фруктов и овощей, немолодой мужчина обслуживал клиента. Комиссар подождал, пока зеленщик останется один.— Вы знали кавалера Мизурака?— А какое, простите, ваше собачье дело, кого я знаю и кого не знаю?— Такое дело, что я из полиции.— Ладно. А я Ленин.— Шутите?— И не думаю. Меня по правде зовут Ленин. Имя мне дал мой отец, и я им горжусь. Или вы, может, тоже один из этих, которые тут по соседству?— Нет. И в любом случае я здесь исключительно по службе. Повторяю, вы знали кавалера Мизурака?— Еще бы не знал. Только и делал целыми днями, что сновал туда-сюда, в этот самый подъезд и обратно, и мытарил мне душу своей развалюхой.— Она вам что, мешала, его машина?— Мешала!? Так если он ставил ее всякий раз прямо перед магазином, вот и в тот самый день, когда потом столкнулся с грузовиком и разбился, — то же самое.— Он ее поставил прямо здесь?— Так я ж вам говорю. На этом самом месте. Я его просил отъехать, но ему вожжа под хвост попала, стал вопеть не своим голосом, сказал, что нету у него времени тут со мной валандаться. Тогда уж и я разошелся как следует быть и сказал ему пару ласковых. В общем, короче говоря, еще немного и дошло бы до рукопашной. Слава богу, случился тут один парнишка, предложил покойнику переставить машину и взял ключи.— И вы знаете, куда он ее поставил?— Никак нет.— Вы могли бы узнать этого парнишку? Вы его видали прежде?— Иногда видел, что ходил в соседний подъезд. Не иначе как один из этой шайки.— Партийного секретаря зовут Бирагин, верно?— Кажется, так. Служит в Институте народных домов.[46] Он откуда-то из-под Венеции, в это время в конторе. Тут у них отпирают к шести вечера, сейчас еще рано.— Доктор Бирагин? Это комиссар Монтальбано из Вигаты, простите, что я вас беспокою в служебное время.— Ничего страшного, я вас слушаю.— Я попрошу вас кое-что вспомнить. Последнее партийное собрание, в котором участвовал покойный кавалер Мизурака, какого оно было типа?— Не понимаю вопроса.— Извините, вы не должны возмущаться, это всего лишь обычное расследование, чтобы прояснить обстоятельства смерти кавалера.— Почему, разве тут что-то неясно?Настоящий зануда, этот доктор Фердинандо Бирагин.— Все как на ладони, поверьте.— И тогда что же?— Я должен закрыть дело, вы меня понимаете? Мне нужно довести до конца процедуру.При словах «процедура» и «дело» отношение Бирагина, чиновника в Институте, враз изменилось.— Э-э, такие вещи я понимаю прекрасно. Это было собрание правления, в котором кавалер не имел права участвовать, но мы сделали исключение.— Значит, собрание в узком кругу?— Около десяти человек.— Кто-нибудь приходил спрашивать кавалера?— Никто, мы заперли двери на ключ. Я бы запомнил. Ему звонили по телефону, это да.— Простите, вам, конечно, неизвестно, какого рода был звонок.— Мне известно не только, какого он был рода, но и какого числа!И засмеялся. Какой он остроумный, этот Фердинандо Бирагин!— Вы же знаете, что за манера говорить была у кавалера, как будто все остальные оглохли. Было трудно не слышать, когда он разговаривал. Представьте себе, однажды…— Извините, доктор, у меня мало времени. Вам удалось уловить…Он помешкал, забраковал слово «род», чтобы не нарываться опять на убийственное проявление остроумия Бирагина.— …суть звонка?— Конечно. Это был кто-то, кто сделал кавалеру одолжение и поставил на стоянку его машину. А кавалер, нет чтоб сказать спасибо, стал тому выговаривать, что завез ее слишком далеко.— Вам удалось понять, кто это звонил?— Нет. А что?— А то, — сказал Монтальбано. И повесил трубку.Значит, парнишка, оказав кавалеру смертоносную услугу под крышей гаража какого-нибудь сообщника, еще и заставил его прогуляться.Любезной сотруднице «Свободного канала» Монтальбано объяснил, что мир электроники для него — темный лес. Он умел включать телевизор, это да, менять программы и выключать аппарат, в остальном же был полным профаном. Девушка поставила кассету, перемотала назад и с ангельским терпением останавливала всякий раз, как Монтальбано ее об этом просил. Когда комиссар вышел со «Свободного канала», он был уверен, что увидел именно то, что его заинтересовало, но то, что его заинтересовало, казалось абсолютно чуждым здравому смыслу.Глава 10У ресторанчика «Сан Калоджеро» он остановился в нерешительности: подошел час обеда, это да, и позыв он тоже уже чувствовал, а с другой стороны, идея, которая ему пришла в голову при просмотре фильма и которую нужно было бы проверить, толкала его дальше к Крастичеддру. Запах жареных морских петушков, доносившийся из ресторанчика, одержал верх в единоборстве. Он съел на закуску дары моря, потом спросил себе двух окуней, таких свежих, что казалось, будто они еще плещутся в воде.— Вы сегодня кушаете без интересу.— Верно, дело в том, что у меня заботы.— Заботы оставлять нужно перед благодатью, которую Господь вам послал в этих окунях, — торжественно сказал Калоджеро, удаляясь.Комиссар заскочил на службу осведомиться, есть ли новости.— Звонил несколько раз доктор Якомуцци, — сообщил ему Джермана.— Если будет звонить еще, скажи, что попозже я сам ему позвоню. Есть у нас фонарь электрический помощнее?Когда, свернув с шоссе, он очутился в окрестностях Крастичеддру, то оставил машину и решил идти дальше пешком, день был хороший, дул чуть слышный ветерок, он освежал и поднимал комиссару настроение. Земля кругом горы теперь была покрыта следами машин любопытных туристов, плита, служившая дверью, была сдвинута на несколько метров, открывая вход в пещеру. Совсем уж было войдя, Монтальбано остановился, навострил уши. Изнутри доносилось тихое бормотание, время от времени прерываемое подавленными стонами. Он заподозрил неладное: никак там внутри кого-нибудь пытают? Не было времени бежать к машине и брать пистолет. Он скакнул внутрь и одновременно включил сильный фонарь.— Всем стоять! Полиция!Двое, что находились в гроте, замерли, похолодев, но похолодеть еще больше пришлось самому Монтальбано. Это были совсем дети, голые, они занимались любовью: она упиралась вытянутыми руками в стену, а он пристроился к ней сзади. В свете фонаря они выглядели великолепными скульптурами. Комиссар чувствовал, что полыхает от стыда, и неуклюже, погасив фонарь и отступая назад, пробормотал:— Простите… я ошибся… продолжайте.Даже минуты не прошло, как они выбрались наружу, — чтоб одеться, когда на тебе только джинсы и майка, много времени не нужно. Монтальбано искренне расстроился, что прервал их, эти ребята на свой лад освящали пещеру, теперь, когда она перестала быть хранилищем смерти. Парнишка прошел мимо, понурив голову, руки в карманы, она же, напротив, на секунду с легкой улыбкой задержала на нем взгляд, в глазах веселая искорка.Комиссару хватило беглого осмотра, чтобы получить подтверждение, — то, что он подметил, смотря видеозапись, соответствовало тому, что теперь он видел в действительности: если боковые стены были относительно ровными и монолитными, нижняя часть задней стены, стало быть, противоположной входу, вся состояла из бугров и впадин, будто ее неумело тесали и не дотесали. Однако зубило было тут ни при чем, это оказались камни, уложенные то один на другой, то один к другому: время затем позаботилось, чтоб спаять их, сцементировать, скрыть зазоры под пылью, землей, сочившейся водой, селитрой, пока грубо сделанная кладка не превратилась почти в настоящую скалу. Монтальбано продолжал приглядыватся, изучать сантиметр за сантиметром, и в конце концов сомнений не осталось: в глубине пещеры должен был находиться проем по меньшей мере метр на метр, который замаскировали, и, конечно, не в нынешнее время.— Якомуцци? Монтальбано это. Мне совершенно необходимо, чтобы ты…— Ну куда же ты, к чертовой матери, запропастился? Все утро я только и делаю, что тебя ищу!— Ну, теперь я здесь.— Я нашел кусок картона, такого, знаешь, от коробок, а точнее, от упаковок для перевозки.— Откровенность за откровенность: я так однажды нашел красную пуговицу.— Ну какая же ты сволочь! Все, больше ничего не скажу.— Ну чего ты, мамина деточка, ну, не обижайся.— На этом куске картона напечатаны буквы. Я его нашел под настилкой, которая находилась в пещере, он, должно быть, провалился в зазор между досок.— Как это ты сказал?— Настилка?— Нет, следующее за этим.— Находилась?— Именно. Господи, какой ты у нас ученый, как говоришь-то правильно! И не было ничего другого под этим делом, как ты его называешь?— Ага. Ржавые гвозди, пуговица была как раз, но черная, огрызок карандаша и клочки бумаги, но, знаешь, от сырости превратились в кашу. Этот кусок картона остался в хорошем состоянии, потому что, по-видимому, пролежал там всего несколько дней.— Перешли его мне. Слушай, есть у вас эхолот и кто-нибудь, кто умеет им пользоваться?— Есть, мы с ним работали в Мизилмези, неделю назад, искали троих убитых, потом нашли.— Можешь мне его прислать сюда в Вигату часам к пяти?— Ты что, спятил? Сейчас полпятого! Давай через два часа. Я сам приеду и привезу тебе картон. А зачем это он тебе понадобился?— Чтоб тебе попку зондировать.— Там директор Бурджио. Спрашивает, можете ли вы его принять, он вам должен сказать одну вещь, минутное дело.— Пусть пройдет.Директор Бурджио ушел на пенсию лет десять назад, но все в городке продолжали называть его так, потому что больше тридцати лет он директорствовал в вигатском торговом техникуме. С Монтальбано они вели доброе знакомство, директор был человек широко образованный, просвещенный, остро интересовавшийся окружающей жизнью, несмотря на возраст; вместе с ним комиссар несколько раз совершал свои прогулки для успокоения нервов вдоль мола. Он пошел директору навстречу.— Какой приятный сюрприз! Садитесь, пожалуйста.— Поскольку я проходил мимо, то решил спросить, здесь ли вы. Если бы не застал вас на службе, я бы вам позвонил.— Я вас слушаю.— Хочу сообщить вам кое-что о пещере, где вы нашли оружие. Не знаю, интересно ли это вам, но…— Еще бы! Рассказывайте мне все, что вам известно.— Одним словом, хочу предупредить, что я говорю на основании того, что слышал по местному телевидению и что читал в газетах. Может, однако, дела в действительности обстоят не так. Как бы там ни было, кто-то сказал, что эта плита, которая закрывала вход, была превращена в дверь мафией или теми, кто торговал оружием. Неправда. Это, скажем так, приспособление произвел дед одного моего близкого друга Лилло Риццитано.— Вам известно когда?— Конечно известно. Около сорок первого, когда масла, муки, зерна стало не хватать из-за войны. В те времена все земли кругом Красто и Крастичеддру были собственностью деда Лилло Джакомо Риццитано, который сделал деньги в Америке путями не вполне законными, по крайней мере так говорили в городе. Джакомо Риццитано пришла идея закрыть пещеру этой отворяющейся, как дверь, плитой. Внутри в пещере чего только у него не было, и всем этим он приторговывал из-под полы с помощью своего сына Пьетро, отца Лилло. Они были люди без стыда и совести, причастные и к другим делам, о которых в то время порядочные люди не упоминали, может даже к мокрым. Лилло, наоборот, вырос совсем другим. Он был вроде литератора, писал хорошие стихи, много читал. Это он познакомил меня с «Твоими родными краями» Павезе, «Сицилийскими беседами» Витторини…[47] Я обычно приходил к нему, когда его домашних не было, в домик прямо у подножия горы Красто, с той стороны, что обращена к морю.— Дом снесли, чтобы строить тоннель?— Да. Точнее, экскаваторы срыли только развалины и фундамент, дом буквально превратился в пыль во время бомбардировок, предшествовавших высадке союзников в сорок третьем.— Я могу разыскать этого вашего друга Лилло?— Не знаю даже, жив он еще или уже умер, и даже где он в последнее время жил. Я так говорю, потому что, учтите, Лилло был — или есть — на четыре года меня старше.— Послушайте, директор, вы когда-нибудь бывали в этой пещере?— Нет. Однажды я попросил Лилло сводить меня туда. Но он отказал, отец с дедом ему категорически запретили. Он их по-настоящему боялся, удивительно уже то, что он мне вообще рассказал по секрету об этой пещере.Балассоне, подручный Якомуцци, несмотря на типичную для Пьемонта фамилию, говорил на миланском диалекте и от роду имел физиономию такую похоронную, что, как глянешь — сразу вспомнишь о дне поминовения усопших.«Сегодня день мертвых, возрадуйтесь!» — мелькнуло в голове у Монтальбано заглавие поэмы Делио Тесса[48], как только он увидеть это чудо природы.После того как Балассоне полчаса производил какие-то манипуляции со своим аппаратом в глубине пещеры, он стащил наушники и глянул на комиссара с выражением еще более, если это возможно, сокрушенным.«Я ошибся, — подумал Монтальбано, — и теперь опозорюсь перед Якомуцци».Вышеупомянутый же Якомуцци через десять минут пребывания в пещере объявил, что страдает клаустрофобией, и вышел себе на воздух.«Может, потому что сейчас нет телекамер, перед которыми можно попозировать», — мысленно съехидничал Монтальбано.— Ну так что? — решился спросить комиссар, чтобы получить подтверждение провала.— За стеной есть, — сказал загадочно, как сивилла, Балассоне, который впридачу к меланхолическому нраву был еще и неречист.— Ты не мог бы мне сказать, если это, конечно, тебе не трудно, что там за стеной? — спросил Монтальбано, становясь угрожающе вежливым.— Он сит воеуий.— Не будешь ли ты так любезен говорить по-итальянски?Позой и тоном комиссар вдруг уподобился придворному восемнадцатого столетия: Балассоне не знал, что через несколько мгновений, если б он стал продолжать в том же духе, его ожидала бы такая плюха, что нос у него свернулся бы на сторону. К счастью для него, он повиновался.— Там пустое пространство, — сказал он, — и по величине такое же, как эта пещера.У комиссара упал камень с души, он угадал. В этот момент вошел Якомуцци:— Нашли что-нибудь?Со своим начальником Балассоне сделался словоохотливым, Монтальбано взглянул на него косо.— Так точно. Рядом с этой пещерой должна быть другая. Я похожее видел по телевизору. Там был эскимосский дом, как его там, а, вот: иглу[49], и прямо рядом стоял второй. И они между собой сообщались при помощи чего-то такого вроде перехода, такого маленького и низенького коридорчика. И здесь ситуация та же самая.— Первое впечатление, — сказал Якомуцци, — что лаз между пещерами замуровали много лет назад.— Так точно, — ответил окончательно убитый горем Балассоне. — Если вдруг во второй пещере было спрятано оружие, то оно лежит там по меньшей мере со времен Второй мировой войны.Монтальбано сразу заметил, что кусок картона, как положено засунутый криминалистами в прозрачный пластиковый пакет, имел форму Сицилии. Посредине были буквы, напечатанные черным: «АТО-КАТ».— Фацио!— Есть!— Пусть тебе опять дадут в фирме Винти джип и потом лопаты, кирки, мотыги. Завтра возвращаемся в пещеру — я, ты, Джермана и Галлуццо.— Вот страсть-то припала! — не удержался Фацио.Он чувствовал усталость. В холодильнике нашел отварных кальмаров и кусок сыру. Устроился на веранде. Когда закончил ужинать, пошел шарить в морозильнике. Там была лимонная «гранита», мороженое, вернее фруктовый лед, который домработница готовила ему по формуле один-два-четыре: стакан лимонного сока, два стакана сахара и четыре — воды. Пальчики оближешь. Потом он решил растянуться на кровати и дочитать роман Монтальбана. Не одолел даже одной главы: как ни интересно ему было, но сон восторжествовал. Проснулся он внезапно спустя неполных два часа, посмотрел на часы, было только одиннадцать вечера. Когда комиссар клал часы обратно на тумбочку, взгляд его упал на кусок картона, который он принес с собой. Монтальбано взял его и пошел в туалет. Усевшись на унитазе, в холодном свете неоновой лампы он продолжал на него смотреть. И вдруг его озарило. Ему почудилось, будто на протяжении секунды интенсивность света в туалете возрастала в прогрессии, пока не полыхнуло, точно фотовспышка. Его разобрал смех.— Да что ж такое, почему идеи мне приходят исключительно, когда я в сортире?Он и так и сяк оглядывал кусок картона.— Подумаю об этом завтра с утра на свежую голову.Однако получилось иначе. Спустя четверть часа, проведенных в ворочании с боку на бок, комиссар поднялся с постели, поискал в записной книжке номер телефона капитана Алиотта из налоговой полиции Монтелузы, который был его приятелем.— Извини, что так поздно, но мне позарез нужно немедленно получить одну информацию. Вы когда-нибудь проводили ревизию в супермаркете такого Инграссии из Вигаты?— Фамилия мне ничего не говорит. И раз я его не помню, значит, ревизия, может, и была, но никаких нарушений не выявили.— Спасибо.— Погоди. Этими делами занимается фельдфебель Лагана. Если хочешь, он тебе перезвонит домой. Ты ведь дома, да?— Да.— Дай мне десять минут.Времени прошло ровно столько, чтоб успеть сходить на кухню и выпить стакан ледяной воды, потом телефон зазвонил.— Это Лагана, капитан мне сказал. Да, с последней проверки в этом супермаркете прошло два месяца, нарушений нет.— Проверка была по вашей инициативе?— Да, обычная процедура. Нашли полный порядок. Я вас заверяю, что редко когда попадаются коммерсанты, у которых документы в таком порядке. Не подкопаешься.— Вы все проверяли? Бухгалтерские книги, счета, квитанции?— Простите, комиссар, а как вы думаете проводятся проверки? — спросил фельдфебель ледяным тоном.— Бога ради, я не хотел ставить под сомнение… Я хотел узнать другое. Мне незнакомо, как это все функционирует, и потому я прошу у вас помощи. Эти супермаркеты, как они получают товар?— Существуют оптовики. Пять, десять, в зависимости от того, в чем придет нужда.— Вот как. Вы можете мне перечислить, что за поставщики у супермаркета Инграссии?— Думаю, да. У меня должны быть где-то какие-нибудь заметки.— Я вам очень благодарен. Я позвоню вам завтра в казарму.— Но я как раз в казарме! Не кладите трубку.Монтальбано услышал, как тот насвистывает.— Алло, комиссар? Вот, оптовики, которые снабжают Инграссию: три из Милана, один из Бергамо, один из Таранто, один из Катании. Записывайте. В Милане…— Простите, я вас перебью. Начните с Катании.— Название фирмы из Катании — «Пан», как «Панда», марка машины, только без конечного «да». Владелец ее — Сальваторе Никосия, проживающий…Не подходило.— Спасибо, достаточно, — произнес разочарованно Монтальбано.— Подождите, я проглядел. Супермаркет, опять же в Катании, получает, но исключительно хозтовары, через другую фирму, «Бранкато».«АТО-КАТ» было написано на куске картона. Фирма Бранкато-Катания: подходило, да еще как подходило! Радостный вопль Монтальбано потряс барабанные перепонки фельдфебеля, насмерть его перепугав.— Доктор? Доктор? Господи, что стряслось? Вам плохо, доктор?Глава 11Свежий, улыбающийся, в пиджачке и при галстуке, распространяя вокруг себя запах одеколона, Монтальбано в семь утра явился в дом синьора Франческо Лакоммаре, директора в супермаркете Инграссии, который встретил его не только с законным изумлением, но вдобавок со стаканом молока в руке и в трусах.— Случилось что? — спросил директор, узнавая его и бледнея.— Парочка вопросов совсем простых, и я избавляю вас от моего присутствия. Но сначала должен предупредить на полном серьезе: эта встреча должна остаться между нами. Если вы о ней кому-нибудь заикнетесь, ну, например, своему патрону, я уж найду предлог, чтоб запесочить вас в кутузку, можете не сомневаться.Пока Лакоммаре трепыхался, силясь возобновить дыхание, которое у него перехватило, изнутри квартиры вдруг раскатился женский голос, пронзительный и неприятный:— Ко-тик, да хто это в такую рань?— Ничего, ничего, Кармилина, спи, — успокоил ее Лакоммаре, притворяя дверь за спиной.— Вы не возражаете, комиссар, если мы поговорим тут на площадке? На последнем этаже, что прям над нами, не живет никто, нет опасности, что нас кто побеспокоит.— Вы в Катании у кого берете товар?— У «Пан» и «Бранкато».— Существуют установленные сроки поставки?— Раз в неделю для «Пан» и раз в месяц для «Бранкато». Мы согласовали их с другими супермаркетами, работающими с теми же самыми оптовиками.— Прекрасно. Значит, как я понял, Бранкато загружает товар в грузовик, и тот объезжает по очереди все супермаркеты. Теперь, в этой очереди вы на каком месте находитесь? Я объясню…— Я понял, комиссар. Грузовик отправляется из Катании, потом проезжает всю провинцию Калтаниссетты, потом провинцию Трапани и затем — Монтелузы. Мы в Вигате — по порядку последние, потом он возвращается себе порожняком в Катанию.— И последний вопрос. Товар, который воры украли, а потом подбросили…— Вы очень умный, комиссар.— Это вы умный, если отвечаете на вопросы еще до того, как я их задал.— Дело в том, что как раз это самое и не дает мне покоя. Значит, так, товар от «Бранкато» нам подвозят раньше срока. Мы его ожидали на следующий день утром рано, однако он прибывает накануне, вечером, когда мы уже закрывались. Водитель говорит, что супермаркет в Трапани оказался на запоре из-за траура и что потому он управился раньше. Тогда синьор Инграссия, чтоб отпустить грузовик, разгрузил товар, проверил по ведомости и подсчитал количество упаковок. Но открывать их не стали, он сказал, что уже поздно, не хотелось ему платить сверхурочные, всё, мол, отложим на завтра. Через несколько часов происходит кража. Теперь я спрашиваю: кто предупредил воров, что товар прибыл раньше времени?Лакоммаре увлекся своим рассуждением. Монтальбано решил выступить в роли оппонента: не следовало, чтоб директор слишком близко подошел к истине, а то, чего доброго, еще натворит дел. К тому же, он определенно пребывал в неведении относительно теневых операций Инграссии.— А кто сказал, что между этими фактами есть связь? Воры могли прийти за тем, что уже имелось на складе, а впридачу нашли еще и товар, который только прибыл.— Да, но зачем потом все подбрасывать?Вот в этом-то как раз и была загвоздка. Монтальбано не решался дать ответ, который смог бы удовлетворить любопытство Лакоммаре.— Да что там за херня какая-то? — спросил, на этот раз совсем свирепо, женский голос.Похоже, эта синьора Лакоммаре отличалась отменным слухом. Монтальбано воспользовался предлогом, чтобы удалиться, он уже узнал, что ему было нужно.— Мое почтение вашей уважаемой супруге, — бросил он, сходя по ступенькам.Дойдя до двери подъезда, он тут же вернулся назад, как мячик от стенки, и снова позвонил.— Опять вы? — Лакоммаре уже выпил молоко, но по-прежнему был в трусах.— Я забыл, извините меня. Вы уверены, что грузовик отправился обратно порожняком, после того, как выгрузил товар?— М-м, этого я не говорил. Осталось еще штук пятнадцать больших упаковок, они предназначались, так мне сказал шофер, для того супермаркета в Трапани, который оказался закрыт.— Да что же это такое сегодня с самого утра, задолбали совсем! — завопила изнутри синьора Кармилина, и Монтальбано был таков, даже не попрощавшись.— Думаю, я понял в общих чертах, каким путем проходило оружие, прежде чем попасть в пещеру. Вот послушайте, господин начальник полиции. Значит, каким-то образом, каким, нам еще предстоит установить, оружие откуда бы то ни было поступает в фирму «Бранкато» в Катании, которая его складирует и упаковывает в большие коробки с напечатанным на них названием, как если бы это были обычные электротовары, предназначающиеся для супермаркетов. Когда приходит наряд на получение товара со склада, рабочие «Бранкато» загружают упаковки с оружием вместе с другими коробками. Для верности где-нибудь по дороге между Катанией и Калтаниссеттой заменяют грузовик, значащийся за фирмой, на другой, который до того у кого-нибудь угнали: если оружие обнаружат, фирма «Бранкато» может упираться, что она тут ни при чем, что знать не знает об этих левых перевозках, что грузовик не ее и что, наоборот, она сама — жертва угона. Ворованный грузовик начинает свой путь, развозит чистые, так сказать, коробки по разным супермаркетам, куда он должен доставить товар, и наконец направляется в Вигату. Прежде чем появиться, однако, среди ночи заруливает к Крастичеддру, и оружие переносят в пещеру. А рано утром — так мне сказал директор Лакоммаре — доставляет последний груз в супермаркет Инграссии и поворачивает назад. На обратном пути в Катанию ворованный грузовик заменяется настоящим, который принадлежит фирме, и тот возвращается себе в контору, будто бы на самом деле совершил эту поездку. Может, каждый раз заботятся о том, чтобы накрутить пробег. И такими делами они занимаются не меньше трех лет, потому что Якомуцци сказал нам, что пещеру оборудовали под оружейный склад как раз года три назад.— То, что вы мне сейчас излагаете, — сказал начальник полиции, — логично до невозможности. Однако продолжаю не понимать, для чего понадобилась вся эта инсценировка ограбления.— Действовали в чрезвычайных обстоятельствах. Вы помните о перестрелке между нарядом карабинеров и тремя преступниками за городом у Санта-Лючии? Один карабинер был ранен.— Еще бы, но при чем тут она?— По местному радио о ней сообщили около двадцати одного часа, именно тогда, когда грузовик был на пути к Крастичеддру. Санта-Лючия расположена не больше чем в двух-трех километрах от места, куда направлялись контрабандисты, которые, должно быть, услышали новость именно по радио. Было бы неосторожно попадаться на глаза какому-нибудь наряду — а на место происшествия их прибыло немало — на безлюдье. Они тогда решили проследовать в Вигату. Существовала, конечно, вероятность наткнуться на какой-нибудь контрольно-пропускной пункт, но тут, по крайней мере, были шансы выкрутиться. Так и получилось. Прибывают они, следовательно, намного раньше и рассказывают историю о закрытом супермаркете в Трапани. Инграссия, которого предупредили о нестыковке, велит разгружать, и грузовик якобы отбывает себе обратно в Катанию. Оружие у него все еще на борту, это коробки, которые, как говорят директору Лакоммаре, предназначаются для супермаркета в Трапани. Грузовик прячут в окрестностях Вигаты где-нибудь во владениях Инграссии или какого-нибудь сообщника.— Я по-прежнему спрашиваю вас: зачем изображать ограбление? Оттуда, где его спрятали, грузовик мог прекрасно добраться до Крастичеддру, не было никакой нужды появляться в Вигате.— Как раз напротив, нужда такая была. Если бы их остановили карабинеры, налоговая полиция или там еще кто-нибудь с пятнадцатью упаковками товара на борту и без накладной, они вызвали бы подозрения. Если бы у них потребовали вскрыть одну из коробок, это был бы крах. Абсолютно необходимо было получить обратно груз, доставленный Инграссии, который тот по понятным причинам не захотел распаковывать.— Начинаю понимать.— Среди ночи грузовик возвращается в супермаркет. Сторожу не знакомы ни люди, ни транспорт, потому что накануне вечером он еще не успел заступить на дежурство. Тогда мнимые грабители загружают еще не распакованные картонки, отправляются к Крастичеддру, выгружают коробки с оружием, возвращаются назад, бросают грузовик на площадке у бензоколонки и дело в шляпе.— Простите меня, но почему бы им не освободиться от краденого товара и не отправиться сразу в Катанию?— Вот это как раз и есть гениальная находка: устроить так, чтоб его нашли вместе со всем краденым — по крайней мере, по видимости — товаром и сбить тем самым с толку следователей. Мы автоматически полагаем, что это наезд, угроза, предупреждение рэкетиров. В общем, нас заставляют вести следствие на уровне более элементарном, который, к сожалению, в наших местах почти что норма. И Инграссия исполняет прекрасно свою роль, рассказывая эту абсурдную историю о шутке, как он ее называет.— На самом деле гениально, — заметил начальник полиции.— Да, но если хорошенько приглядеться, какая-нибудь ошибка, какая-нибудь оплошность всегда вылезет. В нашем случае они не заметили, что кусок картона скользнул в щель меж досок, которыми в пещере был застлан пол.— Так, так, — повторил задумчиво начальник полиции. Потом задал почти риторический вопрос:— Кто знает, куда подевались пустые коробки.Иногда начальник полиции зацикливался на деталях, которые яйца выеденного не стоили.— Их скорее всего погрузили на какую-нибудь машину и увезли жечь в поля. Потому что у Крастичеддру находились по крайней мере две машины сообщников, может, чтоб забрать водителя грузовика, брошенного потом на площадке.— Значит, не будь этого куска картона, мы не смогли бы ничего узнать, — подытожил начальник полиции.— Ну-у, дело обстоит не совсем так, — сказал Монтальбано. — Я шел еще и по другому пути, который неизбежно привел бы меня к тем же выводам. Видите ли, им пришлось убить одного бедного старика.Начальник полиции вздрогнул, нахмурился:— Убийство? Как же это я ничего не знал об этом?— Потому что им удалось подстроить автоаварию. Только вчера вечером я достоверно узнал, что ему испортили тормоза.— Это вам сказал Якомуцци?— Упаси меня боже! Якомуцци — очень милый человек, очень компетентный, но посвятить его в это дело — примерно то же, что дать сообщение в печать.— Придется мне как-нибудь устроить ему порядочную выволочку, этому Якомуцци, чтоб только пух и перья полетели, — сказал начальник полиции, вздохнув. — Расскажите мне все, но по порядку и не так быстро.Монтальбано ему рассказал про то, что случилось с Мизуракой, и про письмо, которое старик ему отправил.— Его убили совершенно напрасно, — закончил он. — Убийцы его не знали, что он уже успел мне обо всем написать.— Послушайте, объясните мне, зачем было Инграссии находиться поблизости от своего супермаркета, в то время как там изображали кражу.— А затем, что, если б вышла еще какая-нибудь накладка, явился бы какой-нибудь непрошеный гость, он показался бы, готовый объяснить, что все в порядке, что он отсылает обратно товар, потому что фирма «Бранкато» ошиблась и прислала не тот заказ.— А ночной сторож в морозильнике?— В тот момент это уже не представляло проблемы. Исчез бы, и все.— Как будем действовать дальше? — спросил, помолчав, начальник полиции.— Подарок, который Тано Грек нам сделал, даже не называя имен, оказался солидным, — начал Монтальбано, — и хотелось бы использовать его на все сто. Действуя с умом, мы можем найти путь в такую преступную берлогу, что и помыслить трудно. Тут нужна осторожность. Если арестуем сейчас Инграссию или кого-нибудь из фирмы «Бранкато», ничего не добьемся. Нужно подобраться к персонам поважнее.— Я согласен, — ответил начальник полиции. — Предупрежу Катанию, чтобы они держали под строгим наблюде…Он осекся, сделал гримасу, ему опять вспомнилась «наседка», которая передала сведения в Палермо и оказалась причиной смерти Тано. Прекрасным образом еще одна могла оказаться и в Катании.— Будем делать то, что в наших силах, — решил он. — Давайте держать под контролем одного только Инграссию.— Тогда я пойду к судье, чтоб получить необходимое разрешение, — сказал комиссар.На пороге начальник полиции окликнул его:— Ах да, послушайте, моя жена чувствует себя гораздо лучше. Вас устраивает субботний вечер? Нам многое нужно обсудить.Он нашел судью Ло Бьянко в необычно хорошем настроении, глаза у него горели.— Вы отлично выглядите, — не смог удержаться, чтоб не сказать ему, комиссар.— Да-да, чувствую я себя просто отлично.Судья оглянулся вокруг, принял заговорщицкий вид, наклонился поближе к Монтальбано и проговорил тихо:— А знаете, оказывается, у Ринальдо на правой руке было шесть пальцев.Монтальбано на мгновение обалдел. Потом он вспомнил, что уже много лет, как судья посвятил себя созданию капитального труда «Жизнь и деяния Ринальдо и Антонио Ло Бьянко, присяжных при университете города Джирдженти во времена короля Мартина-младшего (1402–1409)», потому что вбил себе в голову, будто те приходились ему родственниками.— Вправду? — отозвался Монтальбано с радостным изумлением. Разумнее было ему потакать.— Так точно. Шесть пальцев на правой руке.«Вот уж кто мог дрочить в полное удовольствие», — кощунственно вертелось на языке у Монтальбано, но он сумел сдержаться.Судье он рассказал все об оружии и об убийстве Мизураки. Он изложил ему также и стратегию, которой собирался следовать, и попросил о разрешении поставить на прослушивание телефоны Инграссии.— Сейчас я вам его дам, — сказал Ло Бьянко.В другие минуты он стал бы высказывать сомнения, чинить препоны, пророчить неприятности: в этот раз, счастливый открытием шести пальцев на правой руке Ринальдо, он предоставил бы Монтальбано разрешение пытать, сажать на кол, жечь на костре.Он пошел домой, надел плавки, долго купался, возвратился домой, вытерся, переодеваться не стал, в холодильнике не было ничего, в духовке красовался противень с четырьмя гигантскими порциями макаронной запеканки, блюдо, достойное Олимпа, он уплел две, засунул противень обратно в духовку, завел будильник, заснул, как убитый, на час, поднялся, принял душ, надел уже перепачканные джинсы и рубашку, явился в управление.Фацио, Джермана и Галлуццо ждали его, одетые в затрапез, и, как только он показался, подхватили лопаты, кирки и мотыги и затянули старинную песню батраков, потрясая в воздухе инструментом:— Уже приспело время — сбросим хозяев бремя!— Ну какие вы все-таки сволочи! — был комментарий Монтальбано.У входа в пещеру уже находились Престия, шурин Галлуццо — журналист и оператор, который притащил с собой два софита на батареях.Монтальбано волком посмотрел на Галлуццо.— Знаете, — сказал тот краснея, — потому как в прошлый раз вы ему дали позволение…— Ладно, ладно, — отрезал комиссар.Вошли в пещеру, где было оружие, и затем, по указаниям комиссара, Фацио, Джермана и Галлуццо принялись отваливать камни, которые были словно припаяны друг к другу. Трудились хороших три часа, и комиссар с ними; Престия и оператор работали тоже, сменяя троих полицейских. Наконец кладка была разобрана. Как и предрекал Балассоне, они ясно увидели коридорчик, остальное терялось во тьме.— Иди ты, — сказал Монтальбано, обращаясь к Фацио.Тот взял фонарь, пополз по-пластунски и исчез. Через несколько секунд они услышали его изумленный голос:— Бог ты мой, комиссар, идите посмотрите!— Вы зайдете, когда я вас позову, — сказал Монтальбано остальным, но в особенности имея в виду журналиста, который, заслышав Фацио, вскочил и совсем было приготовился бросаться на живот и ползти.Коридорчик был практически длиной в его рост. В мгновение ока он оказался по ту сторону, засветил свой фонарь. Вторая пещера была меньше первой, и сразу возникало ощущение, что в ней совершенно сухо. В самом ее центре лежал ковер, все еще в хорошей сохранности. В левом дальнем углу ковра стояла глиняная плошка. Симметрично ей, в правом — корчага. Посередине ближней к выходу кромки ковра, образуя с плошкой и корчагой перевернутый треугольник, замерла в выжидательной позе собака-овчарка из терракоты размером с настоящую. На ковре два высохших и пожелтевших тела, как в фильмах ужасов, сплелись в объятии.Монтальбано почувствовал, что у него пресеклось дыхание, дар речи пропал. Кто его знает почему, ему вспомнилась парочка, которую он застал в соседней пещере, когда она занималась любовью. Его молчанием воспользовались остальные, не выдержав, они друг за другом пробрались в пещеру. Оператор зажег лампы, начал лихорадочно снимать. Все молчали. Первым пришел в себя Монтальбано.— Сообщи криминалистам, судье и доктору Паскуано, — сказал он.Даже не повернулся к Фацио, давая ему распоряжения. Он стоял себе, будто зачарованный, глядя на эту сцену и страшась, что малейшее движение может пробудить его от сна, в котором он в эту минуту пребывал.Глава 12Очнувшись от чар, которые его буквально парализовали, Монтальбано принялся во весь голос кричать, чтоб все стояли по стенам, не шевелились, не топтали в пещере землю, которая была припорошена мельчайшим красноватого цвета песком, проникшим сюда непонятно откуда, — может, он покрывал и стенки. Этого песка и следа не было во второй пещере, не исключено, что именно он каким-то образом предохранил трупы от разложения. Это были мужчина и женщина, возраст их на глаз определить было невозможно: что они разного пола, комиссар догадался по телосложению, не на основании, конечно, половых признаков, которых больше не существовало, время их уничтожило. Мужчина лежал на боку, его рука покоилась на груди женщины, та лежала на спине. Они, следовательно, обнимали друг друга и продолжали бы обнимать вечно: и правда, то, что некогда была рукой мужчины, словно бы срослось, сплавилось с плотью ее груди. Хотя доктору Паскуано, конечно, не составило бы труда их разделить. Под сморщенной пергаментной кожей проглядывала белизна костей, тела иссохли, превратились в тонкую оболочку. Казалось, оба смеются: губы истончились и подтянулись к самым основаниям зубов. Рядом с головой мертвеца была плошка, внутри нее — какие-то кружочки, рядом с женщиной стояла глиняная корчага, вроде тех, что когда-то крестьяне носили с собой, в них вода долго оставалась прохладной. У ног пары — собака из терракоты. В длину около метра, краски сохранились прекрасно, — серая с белым. Мастер представил ее в такой позе: передние лапы вытянуты, задние — подобраны, пасть полуоткрыта, из нее высовывается розовый язык, глаза бдительные, — одним словом, она как бы лежит свернувшись, но вместе с тем настороже. В ковре кое-где были дырки, в которых виднелся все тот же песок, но могло статься, что прохудился он раньше и в таком состоянии попал в пещеру.— Выходите все! — приказал он, и, обращаясь к Престии с оператором, добавил: — А главное, погасите лампы.Внезапно он сообразил, какой ущерб причиняет жар от софитов, да и само их присутствие. Он остался в пещере один. Светя себе фонариком, внимательно глядел на содержимое плошки, круглые штуковины оказались металлическими монетами — потемневшее серебро и медь. Осторожно двумя пальцами он взял одну, которая, показалось ему, сохранилась лучше: это была монета в двадцать чентезимо 1941 года, одна сторона изображала короля Виктора Эммануила Ш, другая — женский профиль с ликторской связкой. Когда он направил свет на голову мертвеца, то заметил, что в виске у того есть отверстие. У него был слишком большой опыт, чтоб не догадаться, что это результат выстрела: самоубийство либо убийство. Но если тот покончил с собой, куда девалось оружие? У нее на теле, напротив, не было никаких следов насильственной смерти. Комиссар остался в задумчивости, оба были обнажены, но одежды в пещере не было видно. Что это значило? Свет фонарика разом потух, не пожелтев и не ослабев предварительно, — кончилась батарея. Монтальбано на мгновение ослеп, ему не удавалось сориентироваться. Чтоб не навредить, он уселся на песок, поджидая, пока его глаза привыкнут к темноте; через некоторое время он наверняка должен был завидеть еле различимый свет там, где открывался лаз. Однако ему было достаточно этих нескольких секунд полной тьмы и тишины, чтобы почуять какой-то необычный запах, который, он был в этом уверен, ему уже встречался прежде. Он напрягся, чтобы вспомнить, где именно, хоть бы даже потом это оказалось совсем неважно. И поскольку он инстинктивно, с тех еще пор, когда был мальчишкой, старался подобрать цвет к каждому поразившему его запаху, то сказал себе, что этот был темно-зеленым. По ассоциации, он вспомнил, где ощутил его впервые: он был в Каире, внутри пирамиды Хеопса, в коридоре, куда запрещался вход туристам и куда любезность друга-египтянина позволила попасть только ему одному. И внезапно он почувствовал себя швалью, нестоящим человеком, у которого нет ничего святого. Утром, застав ребят, которые занимались любовью, он оскорбил жизнь, теперь, перед двумя телами, которые навсегда должны были остаться укрытыми от глаз в их объятии, оскорблял смерть.Может быть, именно из-за этого чувства вины он не захотел присутствовать при сборе данных, к которому немедленно приступили Якомуцци и его люди из криминального отдела вместе с судмедэкспертом доктором Паскуано. Он уже выкурил пять сигарет, усевшись на плите, служившей дверью пещеры, где нашли оружие, когда услышал, что его зовет Паскуано, страшно взволнованный и нервный.— Ну, где же судья?— Вы у меня это спрашиваете?— Если он сейчас не приедет, здесь все полетит к черту. Мне нужно везти трупы в Монтелузу, поместить их в холодильник. Они разлагаются прямо на глазах. Как быть?— Выкурите со мной сигаретку, — попытался задобрить его Монтальбано.Судья Ло Бьянко прибыл через четверть часа, когда сигарет комиссар успел выкурить еще две.Ло Бьянко бросил рассеянный взгляд и, поскольку мертвые не относились ко временам короля Мартина-младшего, сказал судмедэксперту:— Делайте что хотите, все равно это дело давнее.В каком ключе подать новость, «Телевигата» угадала сразу. В выпуске новостей в двадцать тридцать первым делом показалась взбудораженная физиономия Престии, и тот объявил о некоей сенсации, коей они были обязаны, как он выразился, «одной из гениальных догадок, которые делают комиссара Сальво Монтальбано из Вигаты фигурой, может быть, единственной в своем роде среди следователей острова и, почему бы и нет, — всей Италии». Он продолжил, напомнив, как комиссар арестовал при драматических обстоятельствах скрывавшегося от правосудия Тано Грека, кровавого мафиозного босса, как он обнаружил пещеру, приспособленную под склад оружия. Появились эпизоды пресс-конференции по случаю ареста Тано, где совершенно ошалелый и заикающийся тип, который отзывался на имя Монтальбано, с натугой связывал два слова. Престия продолжал рассказывать, как этот выдающийся следователь пришел к убеждению, что рядом с пещерой, где находилось оружие, должна была существовать еще одна, сообщавшаяся с первой.— Я, — сказал Престия, — всецело полагаясь на интуицию комиссара, сопровождал его вместе с моим оператором Скириро Джерландо.В этом месте Престия напустил на себя таинственность и задался сразу кучей вопросов: какими скрытыми паранормальными способностями был одарен комиссар? Что заставило его думать, будто за несколькими камнями, почерневшими от времени, скрывалась давнишняя трагедия? Может, взгляд комиссара, как у Супермена, был подобен рентгеновским лучам?Монтальбано, который смотрел передачу у себя дома и уже с полчаса никак не мог отыскать пару чистых трусов, которые где-то же должны были быть, услышав этот последний вопрос, послал Престию в задницу.Потом пошли впечатляющие кадры тел в пещере, и тут Престия ничтоже сумняшеся выдвинул свою гипотезу. Он не знал об отверстии в виске у мужчины и потому стал говорить о смерти от любви. По его мнению, влюбленная пара, чувствам которой противились семьи, заключилась в гроте, замуровала вход и умерла голодной смертью. Они устроили свой последний приют с помощью старого ковра, кувшина, полного воды, и, обнявшись, стали ожидать смерти. О плошке, полной монеток, он умолчал, это диссонировало бы с нарисованной им картиной. Личность обоих не установлена, продолжил Престия, дело было по меньшей мере лет пятьдесят назад. Потом другой ведущий принялся говорить о событиях дня: шестилетняя девочка, изнасилованная и забитая камнем одним из дядьев со стороны отца; труп, обнаруженный в колодце; перестрелка в Мерфи — трое убитых и четверо раненых; рабочий, погибший на производстве; исчезновение зубного врача; самоубийство коммерсанта, задушенного акульими займами, арест члена муниципального совета из Монтеверджине, обвиненного в скупке краденного, труп в море…Комиссара прямо перед телевизором свалил глубокий сон.— Алло, Сальво? Джедже это. Сейчас дай мне сказать и не перебивай всякой херней. Мне надо вот как с тобой увидеться, надо сказать тебе одну вещь.— Лады, Джедже, сегодня же ночью, идет?— Нету меня в Вигате, в Трапани я.— И когда тогда?— Сегодня какой у нас день?— Четверг.— Пойдет в субботу в двенадцать ночи на обычном месте?— Слышь, Джедже, в субботу вечером я ужинаю с одним человеком, но прийти все равно приду. Если малость запоздаю, подожди меня.Звонок Джедже, голос которого показался ему до того озабоченным, что у комиссара прошла охота его поддевать, разбудил его вовремя. Было десять часов, он включил «Свободный канал». Николо Дзито, — умное лицо, красные волосы и красные мысли, — открыл свой выпуск новостей сообщением о гибели на производстве одного рабочего из Фелы, который оказался заживо изжарен взрывом газа. Он привел целый ряд примеров, доказывающих, что по крайней мере девяносто процентов частных предпринимателей плюют с высокой колокольни на нормы безопасности. Затем он перешел к аресту чиновников государственной администрации, обвиняемых в ряде хищений, и воспользовался случаем напомнить зрителям, как сменявшие друг друга правительства пытались ввести законы, препятствовавшие нынешнему наведению порядка. Третьей темой, которой он коснулся, было самоубийство коммерсанта, обратившегося к ростовщику и задушенного процентами; меры против ростовщичества, принятые правительством, он оценил как совершенно неадекватные. Почему, задался он вопросом, правоохранительные органы всегда разделяли ростовщичество и мафию? Разве так уж много существует способов отмывания грязных денег? И наконец заговорил о телах, обнаруженных в пещере, но подал новость под особым углом, косвенно полемизируя с Престией и «Телевигатой». Некогда, сказал он, утверждалось, что религия — опиум для народа, в наши же дни следует говорить, что настоящий опиум — это телевидение. К примеру, с какой стати случившееся было представлено некоторыми как самоубийство двух отчаявшихся любовников, чувствам которых противились? Какие факты уполномочили кого бы то ни было выдвинуть подобный тезис? Их нашли голыми, — куда подевалась одежда? В гроте нет и следа какого бы то ни было оружия. Как они смогли бы покончить с собой? Уморив себя голодом? Ну конечно! Зачем рядом с телом мужчины стояла плошка с мелкими монетами, которые нынче, конечно, уже не ходят, но тогда имели покупательную способность: чтоб заплатить за переправу Харону? Правда, заявил он, заключается в том, что возможное убийство хотят изобразить как не вызывающее сомнений самоубийство, самоубийство романтическое. И в наше смутное время, когда тяжелые тучи собрались на горизонте, закончил он, измышляется подобная история, чтобы одурманить людей, отвлечь интерес от серьезных проблем на историю в духе Ромео и Джульетты, написанную, однако, автором мелодрам.— Милый, это я, Ливия. Хочу сказать тебе, что я заказала билеты на самолет. Вылет из Рима, — значит, тебе нужно купить билет из Палермо до Фьюмичино, а мне из Генуи. Встретимся в аэропорту и сядем в наш самолет.— Угу.— Я заказала и гостиницу тоже, одна моя подруга, которая там была, говорила, что гостиница, хоть и не роскошная, но очень хорошая. Надеюсь, что тебе понравится.— Угу.— Вылетаем через пятнадцать дней. Я так рада. Считаю дни и часы.— Угу.— Сальво, что случилось?— Ничего. А что должно было случиться?— Мне не кажется, что ты в восторге.— Да нет, ну что ты.— Смотри, Сальво, если ты в последнюю минуту передумаешь, я все равно поеду и поеду одна.— Ну вот.— Да можно узнать, что с тобой происходит?— Ничего. Я спал.— Комиссар Монтальбано? Добрый вечер. Это директор Бурджио.— Добрый вечер, я вас слушаю.— Мне страшно неловко беспокоить вас дома. Я только что услышал по телевизору, что обнаружили два тела.— Вы можете их опознать?— Нет. Я звоню вот по какому поводу: по телевизору сказали об этом между прочим, а вам, может, будет, наоборот, интересно. Речь идет о собаке из терракоты. Если вы ничего не имеете против, я пришел бы завтра утром в управление с бухгалтером Бурруано, вы с ним знакомы?— Только шапочно. В десять вам удобно?— Тут, — сказала Ливия. — Хочу тут и прямо сейчас.Они находились в каком-то подобии парка, тесно росли деревья. Под ногами у них ползали сотни самых разных улиток.— Ну почему именно тут? Лучше вернемся в машину, через пять минут будем дома, а то вдруг кто-нибудь пройдет.— Не спорь, дерьмо, — сказала Ливия, берясь за ремень его брюк и неловко пытаясь его расстегнуть.— Я сам, — сказал он.В мгновение ока Ливия сбросила одежду, меж тем как он еще выпутывался из штанов и потом из трусов.«Привыкла, однако, раздеваться в два счета», — подумал он в приступе сицилийской ревности.Ливия бросилась на влажную траву, расставив ноги, руками лаская грудь, и он услышал с отвращением звук десятков раздавленных ее телом улиток.— Ну, давай скорее.Монтальбано наконец удалось освободиться от одежды, от холода он покрылся гусиной кожей. Меж тем две или три улитки, оставляя фосфоресцирующий след, уже поползли по телу Ливии.— А это что за недоразумение? — спросила она критически, глядя на его стручок. Со снисходительным видом она поднялась на колени, взяла его в руку, погладила и засунула в рот. Когда почувствовала, что готово, опять приняла прежнее положение.— А теперь отымей меня по полной программе, — сказала она.«Как это она вдруг стала такой вульгарной», — спросил он себя, растерявшись.Когда он совсем было вошел в нее, то увидел в нескольких шагах собаку. Собака белая, розовый язык высовывается из пасти, она угрожающе рычит, показывает зубы, изо рта тянется слюна. Когда она появилась?— Ну что ты там? Опять он у тебя повял?— Тут собака.— Какое тебе дело до собаки? Трахайся.Как раз в этот момент собака взлетела в прыжке, и он замер, испугавшись. Собака приземлилась в нескольких сантиметрах от его головы, окаменела, цвет ее слегка поблек, она свернулась клубком, передние лапы вытянуты, задние подобраны, и стала ненастоящей, из терракоты. Это была собака из пещеры, та самая, которая сторожила покойников.И вдруг пропали небо, деревья, трава; стены и потолок из камня склубились вокруг, и он с ужасом понял, что мертвые в пещере были не двое неизвестных, а он и Ливия.Он пробудился от кошмара, тяжело дыша, весь мокрый и сразу мысленно попросил у Ливии прощения за то, что в своем сне вообразил ее такой бесстыжей. Что должна была представлять эта собака? И омерзительные улитки, которые ползали повсюду?Но в этой собаке какой-то смысл должен был быть наверняка.До того как отправиться на службу, он заглянул в киоск, взял две газеты, которые выходили на Сицилии. Обе они уделяли большое место обнаружению тел в пещере, об открытии арсенала они, наоборот, полностью забыли. Газета, которая печаталась в Палермо, не сомневалась, что дело шло о самоубийстве на любовной почве, та же, которая печаталась в Катании, вроде принимала тезис об убийстве, но не сбрасывала со счетов и самоубийства, потому заголовок гласил: «Два самоубийства или двойное убийство?», сообщая различию между «двумя» и «двойным» таинственный и расплывчатый смысл. С другой стороны, что бы ни происходило, эта газета имела обыкновение не занимать никакой позиции, шла ли речь о войне или о землетрясении, всем сестрам давала по серьгам и вследствие этого приобрела славу газеты независимой и либеральной. Ни одна из них не задерживалась на корчаге, плошке и собаке из терракоты.Катарелла, лишь Монтальбано переступил порог, спросил у него, запыхавшись, что ему отвечать на сотни телефонных звонков от журналистов, которые хотят с ним поговорить.— Ты им скажи, что я уехал в командировку.— И что вы стали командиром? — последовал немедленный каламбур полицейского, которому тот посмеялся в одиночестве.Монтальбано задним числом решил, что накануне вечером он поступил мудро, когда, прежде чем сомкнуть глаза, выдернул телефон из розетки.Глава 13— Доктор Паскуано? Монтальбано. Хотел узнать, есть ли новости.— Точно так. Моя жена подхватила насморк, а у моей внучки выпал зубик.— Вы, доктор, не в настроении?— Так точно!— И из-за чего?— И это после того, как вы мне звоните и спрашиваете, есть ли новости! Я просто поражаюсь, как у вас хватило совести задавать мне такой вопрос в девять утра! Вы, может, думаете, что я провел ночь, потроша этих двух покойников, как стервятник, как ворон? Я сплю по ночам! И теперь сижу с этим утопленником, которого нашли в Торре Спакката. Который, к тому же и не утопленник вовсе, раз, прежде чем бросить его в море, его три раза пырнули ножом в грудь.— Доктор, давайте поспорим?— О чем?— Что вы всю ночь провели над этими двумя покойниками?— Ну ладно, что с вами делать, попали в точку.— И что обнаружили?— В данный момент могу сказать вам очень мало, я должен посмотреть остальное. Сомнений нет, что их убили из огнестрельного оружия. Его — выстрелом в висок, ее — в сердце. У женщины раны не было видно, потому что сверху была его рука. Расправились по всем правилам, покуда они спали.— В пещере?— Не думаю, предполагаю, что их туда доставили уже мертвыми и уложили в этой позе, раздетыми, как были.— Вам удалось установить их возраст?— Боюсь ошибиться, но по всему они были молодые, совсем молодые.— По-вашему, сколько времени прошло с тех пор?— Могу отважиться сделать предположение, примите его с оговорками. Приблизительно лет пятьдесят.— Меня ни для кого нет и не соединяй меня ни с кем по телефону четверть часа, — сказал Монтальбано, обращаясь к Катарелле. Потом запер дверь кабинета, вернулся к письменному столу, уселся. Мими Ауджелло, тот тоже сидел, но весь напрягшись, будто аршин проглотив.— Кто начинает первым? — спросил Монтальбано.— Ну, начну я, — ответил Ауджелло, — раз уж это я просил с тобой поговорить. Потому что думаю, пришло время с тобой поговорить.— А я как раз готов тебя выслушать.— Могу я узнать, что я тебе такого сделал?— Ты-ы? Ничего ты мне не сделал. Почему ты мне задаешь такой вопрос?— Да потому что тут у нас, кажется мне, я теперь совершенно посторонний. Ты ничего мне не рассказываешь о том, чем ты занят, близко меня не подпускаешь. А мне обидно. Например, как по-твоему, это правильно, что ты от меня утаил историю с Тано Греком? Я ведь не Якомуцци, что болтает направо и налево, я умею держать что нужно про себя. Что произошло в моем комиссариате, я это узнал из пресс-конференции. Тебе кажется, это красиво по отношению ко мне, я ведь все ж таки пока еще твой зам?— Но ты понимаешь ведь, насколько дело-то это было деликатное?— Вот как раз потому что понимаю, меня это бесит еще пуще. Потому что это значит, что для тебя я не тот человек, который подходит для деликатных дел.— Никогда я этого не думал.— Никогда не думал, но всегда делал. Как история с оружием, о которой я узнал случайно.— Знаешь, Мими, на меня напало такое беспокойство, такая торопливость, просто в голове не было, чтоб тебя известить.— Не вешай мне лапшу на уши, Сальво. Тут другое дело.— И какое?— Сейчас скажу. Ты себе подобрал комиссариат по твоему образу и подобию. От Фацио до Джермана и до Галлуццо, кого ни возьми, — это всего-навсего руки, которые подчиняются единственной голове — твоей. Потому что они не спорят, не ставят под сомнение, — исполняют и точка. Тут у нас инородных тел только два. Катарелла и я. Катарелла, потому что слишком тупой, а я…— …потому что слишком умный.— Вот видишь? Я этого говорить не собирался. Ты мне приписываешь высокомерие, которого у меня нет, и делаешь это с умыслом.Монтальбано поглядел на него, поднялся, сунул руки в карманы, обошел вокруг стула, на котором сидел Ауджелло, потом остановился:— Не было тут умысла, Мими. Ты и в самом деле умный.— Если ты и вправду так думаешь, то почему ты от меня все время бегаешь? Я мог бы тебе помогать, по крайней мере, в такой же степени, что и остальные.— В этом-то как раз все дело, Мими. Не как остальные, а больше. Я тебе говорю как на духу, потому что ты меня заставил задуматься над моим поведением по отношению к тебе. Может, именно это мне всего неприятнее.— Значит, чтоб сделать тебе приятное, мне надо слегка поглупеть?— Если хочешь, чтоб мы хорошенько полаялись, давай полаемся. Не это я имел в виду. Суть в том, что я с течением времени пришел к выводу, что я вроде охотника-одиночки, — извини за дурацкое выражение, может, оно не подходит, — потому как охотиться в компании мне нравится, но организовывать охоту хочу я один. Это — условие необходимое, чтоб мои шарики крутились в правильном направлении. От умного замечания, если его делает кто-то другой, — я падаю духом, руки у меня, может, на целый день опускаются и совсем даже не исключено, что я вообще не смогу думать дальше.— Я понял, — сказал Ауджелло. — Больше того, я это понял уже раньше, но хотел это услышать от тебя, подтверждения хотел. Тогда я тебя предупреждаю: я зла на тебя не держу и прямо сегодня пишу начальнику полиции и прошу перевода.Монтальбано оглядел его, придвинулся поближе к Ауджелло, наклонился, положил руки ему на плечи:— Ты мне веришь, когда я тебе говорю, что если ты так поступишь, то меня по-настоящему огорчишь?— Ну, это полный абзац! — взорвался Ауджелло. — Много хочешь. Да что ты за человек? Сначала обращаешься со мной, как с дерьмом, а теперь делаешь мне признание в чувствах. Да ты знаешь, что ты просто невероятный эгоист?— Да, я знаю, — сказал Монтальбано.— Позвольте мне представить вам бухгалтера Бурруано, который любезно согласился прийти вместе со мной. — Директор Бурджио был сама церемонность.— Располагайтесь, пожалуйста, — сказал Монтальбано, указывая на два стареньких кресла в уголку, которые предназначались для особых гостей. Себе он, напротив, взял один из двух стульев, стоявших перед письменным столом и обыкновенно полагавшихся тем, кто ничем особым не отличался.— Похоже, что на меня в последние дни возложена роль исправлять или по крайней мере уточнять то, что говорят на телевидении, — приступил к разговору директор.— Исправляйте и уточняйте, — улыбнулся Монтальбано.— Мы с бухгалтером почти ровесники, он старше меня на четыре года, мы помним одно и то же.Монтальбано в голосе директора послышалась некоторая гордость. И у него были на то основания: Бурруано, трясущийся, с мутноватыми глазами, казался старше товарища по крайней мере лет на десять.— Видите ли, сейчас же после передачи «Телевигаты», где показывали внутренность пещеры, в которой обнаружили…— Извините, что я вас перебиваю. Вы в прошлый раз говорили мне о пещере, где нашли арсенал, но об этой второй даже не упомянули. Почему?— Просто-напросто потому, что не знал о ее существовании, Лилло мне никогда о ней не говорил. Итак, сразу после передачи я позвонил бухгалтеру Бурруано, хотелось проверить свое впечатление, потому что эту скульптуру собаки мне уже доводилось видеть раньше.Собака! Вот почему она приснилась ему в кошмаре, о ней по телефону упомянул директор. Им овладело чувство благодарности, похожее на детское.— Может, вы хотите чашечку кофе, да, чашечку кофе? В баре тут рядом его хорошо делают.Одновременным движением оба покачали головой.— Фанту? Кока-колу? Пиво?Если бы его не остановили, он чувствовал, что вскоре предложил бы им по десять тысяч лир на брата.— Нет, спасибо, нам ничего нельзя. Возраст, — ответил директор.— Тогда я вас слушаю.— Лучше, если будет рассказывать бухгалтер.— С февраля сорок первого по июль сорок третьего, — начал тот, — я был, совсем молоденький, городским головой Вигаты. Отчасти потому, что, как фашизм заявлял, молодые ему нравились, — потому-то он их всех и посъедал, кого изжарив, а кого заморозив, — а отчасти потому, что в городке остались одни старики, женщины и детишки, остальные были на фронте. Я на фронт пойти не смог, потому что была у меня, и довольно серьезная, грудная болезнь.— А у меня года не вышли, чтоб идти на фронт, — вмешался директор во избежание недоразумений.— Время было страшное. Англичане с американцами бомбили нас каждый день. Один раз я насчитал десять бомбежек за без малого двое суток. Народу, который еще оставался в городке, было мало, большинство эвакуировалось, жили мы в убежищах, вырытых в горе, которая стоит над городком. На самом деле это были тоннели, проходившие насквозь, очень надежные. Мы даже и кровати перенесли туда. Это теперь Вигата разрослась, а тогда было не так, — всего несколько домов, что скучились вокруг порта, просто полоска между подошвой горы и морем. Вверху на горе Пьяно Лантерна, — там теперь что-то вроде Нью-Йорка с небоскребами, — в те поры было всего-навсего несколько построек, расположенных по обе стороны единственной улицы, которая вела к кладбищу, а потом терялась в открытом поле. Объектов у неприятельских самолетов было три: электростанция, порт с его военными кораблями и торговыми судами и зенитные батареи — противовоздушная и береговая, которые стояли на вершине горы. Когда бомбили англичане, дело бывало лучше, чем когда бомбили американцы.Монтальбано не терпелось, чтоб тот наконец добрался до сути, до рассказа о собаке, но неловко было прерывать его отступления.— В каком смысле бывало лучше, бухгалтер? Все равно же бомбы.За Бурруано, который теперь молчал, уйдя в какие-нибудь воспоминания, ответил директор:— Англичане были, как это сказать, честнее, бросали бомбы, стараясь попасть только в военные объекты, американцы же бросали без разбору, куда ни попадя.— В конце сорок второго, — продолжил Бурруано, — положение стало еще хуже. Все пропало, от хлеба до лекарств, воды, одежды. Тогда я подумал устроить на Рождество вертеп, перед которым все мы сможем помолиться. Больше нам ничего не оставалось. Хотелось мне, однако, чтобы вертеп этот был особенный. Я решил таким способом отвлечь, хоть на несколько дней, мысли горожан от забот, которых было множество, и от страха бомбежек. Не было семьи, в которой по крайней мере один мужчина не воевал бы вдали от дома, в снегах России или в африканском пекле. Все мы извелись, стали злые, неуважительные, ругатели, хватало любой малости, чтоб разгорелась ссора, нервы у всех были издерганы. Ночью не удавалось глаз сомкнуть то от зенитных пулеметов противовоздушной обороны, то от разрывов бомб, то от гула летавших низко самолетов, то от корабельных орудий. И потом все шли ко мне или к священнику, просить то одно, то другое, а я не знал, куда мне податься. Мне уже стало казаться, что я не молодой, как тогда, а старик, как сейчас.Он остановился, чтоб перевести дух. Ни Монтальбано, ни директор не решились заполнить паузу.— В общем, если в двух словах, я поговорил об этом с Баллассаро Кьяренца, а он по глине был настоящий талант, это было его увлечение, потому что профессия его была возчик, и вот ему как раз и пришла мысль, чтоб фигуры исполнить в натуральную величину. Христа-младенца, Марию, святого Иосифа, вола, ослика, пастуха с ягненком на плечах, овцу, собаку и потом «напуганного», без которого не обходится ни один вертеп, — на самом деле это пастух, поднявший руки в знак изумления.[50] Он все это сделал, и вышло замечательно. Тогда мы подумали не ставить вертеп в церкви, а устроить под сводами одного из разбомбленных домов, будто Христос рождается у нас в лихую годину.Он сунул руку в карман, вытащил фотографию, протянул ее комиссару. Замечательный был вертеп, правду говорил бухгалтер. Ощущение бренности, временности и в то же самое время тепло утешения, надмирного покоя.— Изумительно, — похвалил Монтальбано, чувствуя себя растроганным. Но это было только мгновение, сыщик взял в нем верх, и он принялся внимательно изучать собаку. Не было сомнения, это была та же собака, что стояла в пещере. Бухгалтер положил фото обратно себе в карман.— Этот вертеп сотворил чудо, представляете? Несколько дней мы все по-доброму относились друг к другу.— А куда потом девались фигуры?Именно это интересовало Монтальбано. Старик улыбнулся:— Я продал их с аукциона, все до одной. Денег выручил ровно столько, чтоб заплатить за работу Кьяренцы, который просил лишь покрытия расходов, да еще чтоб подбросить тем, кто больше нуждался. А было их немало.— Кто купил статуи?— Вот в этом как раз вся загвоздка. Я теперь уж не припомню. Были у меня квитанции и все что полагается, но пропали, когда часть мэрии загорелась во время высадки американцев.— В этот период, о котором вы мне сейчас рассказываете, вам не приходилось слышать, что исчезла одна молодая пара?Бухгалтер улыбнулся, директор же откровенно расхохотался.— Я сказал глупость?— Прошу прощения, комиссар, именно, — ответил директор.— Смотрите, в тридцать девятом нас было в Вигате четырнадцать тысяч человек. Я помню точные цифры, — пояснил Бурруано. — В сорок втором же осталось всего восемь тысяч. Кто мог — уезжали, устраивались временно в глуби острова подальше от побережья, в городках, таких крохотных, что для американцев они важности не представляли. В период с мая по июль сорок третьего мы усохли приблизительно тысяч до четырех, и я не считаю военных, итальянцев и немцев, моряков. Остальные рассеялись везде и всюду, жили в пещерах, на сеновалах, в любой дырке. Как могли мы узнать об отдельной пропаже? Пропали все!И опять засмеялись. Монтальбано поблагодарил их за сведения.Ладно, кое-что ему удалось узнать. Прилив благодарности, который Монтальбано испытал по отношению к директору и бухгалтеру, превратился, как только они ушли, в неодолимый приступ великодушия, о котором, и в этом он не сомневался, раньше или позже ему пришлось бы пожалеть. Он вызвал к себе в кабинет Мими Ауджелло, сделал пространное признание в своих проступках по отношению к другу и сотруднику, обнял его за плечи, заставил прохаживаться с собой туда-сюда по кабинету, выразил ему «безусловное доверие», рассказал подробно о расследовании, которое вел по делу о торговле оружием, открыл ему убийство Мизурака, сообщил, что просил у судьи разрешения поставить на прослушивание телефоны Инграссии.— А мне что ты велишь делать? — спросил Ауджелло, захваченный энтузиазмом.— Ничего. Ты должен только слушать, — сказал Монтальбано, разом опамятовавшись. — Потому что если ты проявишь хоть минимум инициативы, я тебе башку оторву, можешь быть уверен.Зазвонил телефон, Монтальбано поднял трубку и услышал голос Катареллы, который был у них за диспетчера.— Алло, дохтур? Тут, как бы это сказать, дохтур Якомуцци.— Соедини меня с ним.— Говорите с дохтуром, дохтур, по тилифону, — услышал он слова Катареллы.— Монтальбано? Я тут проезжал мимо, возвращался из Крастичеддру.— Да ты сейчас где?— Как это где? В кабинете рядом с тобой.Монтальбано выругался, можно ли быть большим идиотом, чем Катарелла?— Пройди ко мне.Дверь отворилась, зашел Якомуцци, весь в красном песке и пылище, всклокоченный и расхристанный.— Почему этот тип хотел, чтоб я с тобой говорил только по телефону?— Якому, ну дураку-то закон не писан. Не знаешь, какой у нас Катарелла? Ты бы ему дал пинка под зад и входил бы себе.— Я закончил обследование пещеры. Велел просеивать песок: веришь, нет, даже золотоискателям в американских фильмах до нас далеко. Не обнаружилось ничего абсолютно. И это обозначает только одно, учитывая, что Паскуано мне сообщил, что ранения были сквозные.— Что их обоих застрелили в другом месте.— Правильно. Если б их убили в пещере, мы должны были бы обнаружить пули. Ах да, одна странная вещь. Песок в пещере перемешан с раковинами улиток, растертыми в пыль, не иначе как их были тысячи там внутри.— Боже! — пробормотал Монтальбано. Его сон, его кошмар, голое тело Ливии, на котором ползавшие улитки оставляли склизкий радужный след. Какой в этом был смысл? Он поднес руку ко лбу, оказалось, что он весь мокрый.— Тебе плохо? — спросил озабоченно Якомуцци.— Ничего, голова закружилась, я просто устал.— Вызови Катареллу и вели принести тебе из бара что-нибудь тонизирующее.— Катарелла? Шутишь? Он однажды, когда я его попросил принести мне эспрессо, вернулся с маркой авиапочты.Якомуцци положил на стол три монеты.— Это из тех, что были в плошке, остальные я отправил в лабораторию. Вряд ли они тебе пригодятся, оставь их как память.Глава 14С Аделиной они могли провести целую вечность, не встречаясь. Монтальбано каждую неделю оставлял на кухонном столе деньги на расходы, каждые тридцать дней — жалованье. Однако между ними сам собой сложился особенный способ общения: когда Аделина хотела еще денег на провизию, он находил на столе «карузо» — глиняную копилку, которую как-то купил на одной ярмарке и держал для красоты; когда надо было пополнить запас носков или трусов, она ему клала одну пару на кровать. Естественно, система функционировала не в одном только направлении, Монтальбано тоже сообщался с ней самыми странными знаками, она, однако, умудрялась их понять. С некоторых пор комиссар приметил, что Аделина, если он был в напряжении, беспокоился, нервничал, как-то это улавливала по тому виду, в каком он по утрам оставлял дом, и тогда, вернувшись, он находил особенные кушанья, которые поднимали его дух. В этот день Аделина тоже вступила в действие, потому Монтальбано обнаружил в холодильнике подливку из кальмаров, густую и черную, как ему нравилось. Были в ней или нет признаки душицы? Он обонял ее долго, прежде чем поставить разогревать, но на этот раз, похоже, расследование оказалось безрезультатным. Покончив с едой, он переоделся в спортивный костюм, намереваясь совершить небольшой моцион но берегу моря. Пройдя разве самую малость, он почувствовал, что устал, у него заболели икры.Он вспомнил поговорку, что стоймя вставлять и по песку шагать — жилы рвать.Один только раз он делал это стоя и после не чувствовал себя таким измочаленным, как утверждала поговорка, меж тем как по песку, это верно, даже по твердому, у самой воды, ходить уставал. Взглянул на часы и удивился: какое там — малость! Ходил целых два часа! Он плюхнулся на песок.— Комиссар! Комиссар!Голос доносился издалека. Он поднялся через силу, обвел глазами море, подумав было, что кто-нибудь зовет его с обычной или с надувной лодки. Море, однако, было совершенно пусто до самого горизонта.— Комиссар, я здесь! Комиссар!Он обернулся. Это был Торторелла, который махал изо всех сил руками с шоссе, большой участок которого шел вдоль берега.Покуда он впопыхах мылся и одевался, Торторелла рассказал ему, что в комиссариат поступил анонимный телефонный звонок.— Кто на него отвечал? — спросил Монтальбано.Если у телефона был Катарелла, бог его знает, что он понял и как потом переврал.— Никак нет, — ответил улыбаясь Торторелла, который угадал мысль своего начальника. — Он отошел на минутку в сортир, и на телефоне его замещал я. Голос был с палермским выговором, картавил, вместо «р» говорил «и», но может, нарочно. Сказал, что на выпасе валяется падаль одного козла, искать в зеленой машине.— Кто туда поехал?— Фацио и Галлуццо, я скорей-скорей поехал искать вас. Не знаю, хорошо я сделал, а ну как звонок — одна шутка, розыгрыш.— Ну и любим же мы пошутить у нас на Сицилии!Он добрался до выпаса в пять, в тот час, который Джедже называл «сменой караула»; смена заключалась в том, что парочки, совокуплявшиеся бескорыстно, то бишь любовники, — не состоявшие в браке, нарушители супружеской верности, женихи и невесты, — покидали это место, заканчивали («во всех смыслах», — подумал Монтальбано), чтобы дать простор овечкам из стада Джедже — блондинкам из Восточной Европы, трансвеститам из Болгарии, уроженкам Нигерии, подобным черному дереву, бразильским виадос, марокканским мальчикам для радости и прочая и прочая, настоящей Организации Объединенных Наций имени переда, зада и дрына. Зеленая машина была тут, с открытым багажником, окруженная тремя машинами карабинеров. Автомобиль Фацио стоял немного поодаль. Он вылез, и Галлуццо подался ему навстречу.— Припозднились мы.С карабинерами у них был неписаный договор. Кто оказывался первым на месте происшествия, кричал «я!» и забирал дело себе. Это избавляло от взаимного вмешательства, полемик, подножек и вытянувшихся физиономий. Фацио тоже надулся, как мышь на крупу:— Они первее приехали.— Да что это вас разбирает? Чего вы потеряли? Нам же не платят за каждого покойника отдельно, не с выработки же получаем.Любопытное совпадение: зеленая машина стояла вплотную к тем самым кустам, у которых год тому назад был найден один из ряда вон выдающийся труп, открывший дело, которое заинтересовало Монтальбано особенно. С лейтенантом карабинеров родом из Бергамо и по фамилии Доницетти, они обменялись рукопожатием.— Нас известили анонимным звонком, — сказал лейтенант.Значит, хотели быть больше чем уверены, что труп обнаружат. Комиссар внимательно смотрел на мертвеца, скрючившегося в багажнике. На первый взгляд его убили одним выстрелом, пуля была пущена в рот, раздробила губы и зубы и вышла через затылок, проделав в нем дыру величиной с кулак. Лицо было ему незнакомо.— Это правда, что вы знакомы с администратором этого борделя под открытым небом? — осведомился с некоторым презрением лейтенант.— Да, это мой друг, — сказал Монтальбано с явным вызовом.— Знаете, где я могу его найти?— У него на дому, думаю.— Там его нет.— Простите, но почему вы хотите выяснить у меня, где он находится?— Потому что вы, по вашим собственным словам, его друг.— М-да? И это предполагает, что вам, например, точно известно, где именно в этот момент пребывают и чем занимаются ваши друзья из Бергамо.С шоссе без конца подъезжали автомобили, сворачивали на тропинки, ведущие к выпасу, замечали машины карабинеров, давали задний ход и быстренько возвращались на дорогу, по которой сюда попали. Девочки из Восточной Европы, виадос из Бразилии, уроженки Нигерии и вся честная компания прибывали на рабочее место и, почуяв, что пахнет жареным, отправлялись восвояси. Похоже, вечер обещал выдаться особенно неудачным для коммерции Джедже.Лейтенант возвратился к зеленой машине, Монтальбано повернулся и, не прощаясь с ним, сел в автомобиль. Сказал Фацио:— Ты и Галлуццо оставайтесь здесь. Проследите, что они будут делать и что выяснят. Я еду в управление.Он остановился у магазина книг и канцтоваров Саркуто, единственного в Вигате, который хранил верность заявленному на вывеске, в двух остальных продавались не книги, а школьные рюкзаки, тетрадки, ручки. Он вспомнил, что закончил роман Монтальбана, и читать больше было нечего.— Есть новая книга о Фальконе и Борселлино! — объявила ему синьора Саркуто, как только он появился на пороге.Она так и не поняла, что Монтальбано ненавидел книги, в которых говорилось о мафии, мафиозных покушениях и их жертвах. Он сам не мог понять почему, не мог отдать себе в этом отчета, но никогда их не брал, не читал даже тексты на отворотах суперобложки. Купил книжку Консоло, который когда-то получил престижную литературную премию[51]. Несколько шагов по тротуару — и том выскользнул у него из-под мышки, упал на землю. Монтальбано нагнулся, чтоб поднять его, потом сел в машину.В управлении Катарелла сказал ему, что новостей нет. У Монтальбано был пунктик — тут же подписывать все книги, которые он покупал. Комиссар потянулся было за шариковой ручкой, он держал их несколько на письменном столе, и взгляд его упал на монеты, которые ему оставил Якомуцци. Первая — медная, 1934 года, на одной стороне у нее был профиль короля и надпись «Виктор Эммануил III, король Италии», на оборотной — колос и надпись «Ч. 5», пять чентезимо; вторая тоже была медной, размером чуточку побольше, с одной стороны опять же лицо короля с той же надписью, с другой — пчела, сидящая на цветке, буква «Ч» и цифра «10», десять чентезимо, 1936 года; третья была металлической, из легкого сплава, с одной стороны снова пресловутый портрет короля и надпись, с другой — орел, расправивший крылья, за которым виднелась ликторская связка. На этой стороне надписей было четыре: «Л. 1», что означало одна лира, «ИТАЛИЯ», что означало Италия, «1942», то есть год выпуска и «XX», что указывало на двадцатый год фашистской эры. И вот как раз пока Монтальбано сидел и смотрел на монету, он вспомнил, что именно привлекло его взгляд, когда он нагибался за упавшей книгой. Он увидел витрину магазина по соседству, витрину, где были выставлены старинные монеты.Он поднялся, предупредил Катареллу, что отлучится и что вернется самое большее через полчаса, пешком направился к магазину. Тот назывался «Вещи», и именно вещи в нем были выставлены: минералы, марки, подсвечники, кольца, брошки, монеты, поделочные камни. Он зашел, и девушка, чистенькая и милая, встретила его с улыбкой. Комиссару было неловко обманывать ее ожидания, он объяснил, что пришел не затем, чтоб купить, но поскольку он видел выставленные в витрине старинные монеты, то хотел узнать, нет ли в этом магазине, или в Вигате, кого-нибудь, кто понимал бы толк в нумизматике.— Конечно есть, — сказала девушка, все продолжая улыбаться, — она была просто прелесть. — Мой дедушка.— Где я мог бы его побеспокоить?— Вы его вовсе не побеспокоите, наоборот, он будет рад. Он за магазином в задней комнате, погодите, я ему скажу.Он не успел даже разглядеть пистолет конца девятнадцатого века, лишившийся курка, как девушка опять появилась.— Проходите, прошу вас.Помещение за магазином было волшебным вавилоном граммофонов с трубами, доисторических швейных машинок, конторских прессов, картин, гравюр, ночных горшков, курительных трубок. Комната представляла собой сплошь книжные полки, на которых стояли вперемешку инкунабулы, тома в пергаментных переплетах, абажуры, зонтики, шапокляки. В центре помещался письменный стол, старик сидел за ним у света настольной лампы в стиле либерти. Он держал пинцетом марку и изучал ее через увеличительное стекло.— Что такое? — спросил он нелюбезно, даже не подняв глаз.Монтальбано положил перед ним три монеты. Старик на минутку оторвал взгляд от марки и посмотрел на них рассеянно:— Ничего не стоят.Из всех стариков, с которыми он мало-помалу сводил знакомство в ходе нынешнего расследования, этот был самый неприветливый.«Хорошо бы собрать их всех в богадельню, — подумал комиссар, — мне было бы легче их опрашивать».— Знаю, что ничего не стоят.— И тогда что же вы хотите узнать?— Когда они вышли из обращения.— Попробуйте угадать.— Когда провозгласили республику? — отважился нерешительно Монтальбано.Он чувствовал себя точно студент, который не подготовился к экзамену. Старик засмеялся, и его смех походил на скрежет порожних жестянок, которые скребут одна о другую.— Ошибся?— Ошиблись, и порядком. Американцы тут у нас высадились в ночь с девятого на десятое июля сорок третьего года. В октябре того же года эти монеты вышли из оборота. Их заменили амлирами, бумажными купюрами, которые распорядилась печатать АМГОТ — военная администрация союзников на оккупированных территориях. И поскольку эти банкноты были достоинством в одну, пять и десять лир, чентезимо вышли из обращения.Фацио и Галлуццо вернулись, когда уже стемнело, и комиссар их отчитал:— Ну ничего себе! Вы, однако, не торопились!— Мы-ы?! — заспорил Фацио. — Разве вы не знаете, из какого он теста, этот лейтенант? Прежде чем пальцем дотронуться до покойника, он дожидался приезда судьи и доктора Паскуано. Уж кто не торопился, так это они.— Ну так что?— Покойник сегодняшний, свеженький. Паскуано сказал, что между убийством и телефонными звонками даже часу не прошло. В кармане у него имелось удостоверение личности. Звать Гулло Пьетро, лет сорок два, глаза голубые, волосы светлые, цвет лица розовый, место рождения — Мерфи, место жительства — Фела, улица Маттеотти тридцать два, женат, особых признаков не имеется.— А почему б тебе не поступить на службу в ЗАГС?Фацио с достоинством пропустил провокацию мимо ушей и продолжал:— Я поехал в Монтелузу, навел справки в архиве. Этот Гулло в молодости не натворил ничего особенного — две кражи, одна драка. Потом взялся за ум, по крайней мере, по видимости. Торговал зерновыми.— Я вам по-настоящему признателен, что вы согласились принять меня тут же, — сказал Монтальбано директору, который вышел открывать ему дверь.— Ну что вы! Ничего, кроме удовольствия, это мне не доставляет.Он впустил его, провел в гостиную, пригласил усаживаться и позвал:— Анджелина!Возникла крохотная старушка, заинтригованная неожиданным визитом, аккуратная, чистенькая, очки с толстыми стеклами, за которыми блестели глаза, живые и очень внимательные.«Богадельня!» — сказал себе Монтальбано.— Позвольте мне представить вам Анджелину, мою жену.Монтальбано отвесил ей восхищенный поклон, ему были очень по душе женщины преклонных лет, которые и сидя дома заботились о декоруме.— Я надеюсь, вы простите, что я расстроил ваш ужин.— Что значит расстроили! Напротив, комиссар, у вас есть какие-то дела?— Никаких.— Почему бы вам не остаться поужинать с нами? У нас еда все для старичков, нам желудок перегружать нельзя: тыква и петушки с оливковым маслом и лимоном.— Ничего не может быть лучше.Синьора вышла счастливая.— Я вас слушаю, — сказал директор Бурджио.— Мне удалось установить, в какой период произошло убийство.— А-а. И когда это случилось?— Наверняка между началом сорок третьего и октябрем того же года.— Как вам удалось до этого дойти?— Просто. Собака из терракоты, как нам сказал бухгалтер Бурруано, была продана после Рождества сорок второго года и, значит, предположительно, уже после Крещения сорок третьего; монеты, найденные в миске, вышли из оборота в октябре того же года.Комиссар сделал паузу.— И это означает только одно, — добавил он.Но что именно, не сказал. Подождал терпеливо, пока Бурджио соберется с мыслями, поднимется, сделает несколько шагов по комнате, заговорит.— Я понял, доктор. Вы меня хотите навести на мысль, что в это время пещера принадлежала Риццитано.— Вот именно. Уже тогда, вы мне сами говорили, пещера была завалена плитой, потому что Риццитано держали там добро для продажи на черном рынке. Они хочешь не хочешь должны были знать о существовании второй пещеры, той, куда были перенесены убитые.Директор глянул на него, остолбенев:— Почему вы говорите перенесены?— Потому что убили их в другом месте, это совершенно точно.— Но какой в этом смысл? Зачем переносить их туда, укладывать их там, будто они спят, вместе с корчагой, плошкой с деньгами, собакой?— Вот и я себя об этом спрашиваю. Единственный человек, который мог бы что-нибудь нам сказать, это, похоже, Лилло Риццитано, ваш друг.Вошла синьора Анджелина:— Прошу к столу.Листья и молодые побеги особенной сицилийской тыквы — длинной, гладкой, белой, слегка отливающей зеленцой, были отварены в самый раз и дошли до такой нежности, такой мягкости, которую Монтальбано нашел прямо-таки пронзительной, щемящей. С каждым куском он чувствовал, как чистится его желудок, как начинает сиять, словно у некоторых факиров, которых ему случалось видеть по телевизору.— Как вы находите тыкву? — спросила синьора Анджелина.— Возвышенной, — сказал Монтальбано. И к изумлению обоих старичков, покраснел, а потом объяснил: — Прошу меня простить, иногда я страдаю неудачным употреблением прилагательных.Морские петушки, отваренные, политые маслом с лимоном и посыпанные петрушечкой, были столь же невесомыми, что и тыква. Только за десертом директор вернулся к вопросу, который задал ему Монтальбано, но не раньше, чем закончил говорить о проблемах школы, о реформе, которую решил осуществить министр нового правительства, упразднявшей, среди прочего, также и лицей.— В России, — сказал директор, — во времена царя существовали лицеи, хотя и назывались они на русский лад. Лицеем у нас его окрестил Джентиле, когда провел свою реформу, которая идеалистически ставила превыше всего гуманитарное образование. У коммунистов Ленина, которые были коммунистами со всеми их плюсами и минусами, на лицей рука не поднялась. Только нувориш, парвеню, полуграмотный и невысокого полета птица, как этот министр, может додуматься до подобной мысли. Как там его, Гуастелла?— Нет, Вастелла, — сказала синьора Анджелина.На самом деле звали его иначе, но комиссар воздержался от уточнений.— С Лилло мы были товарищами во всем, но только не по школе, потому что там он был старше меня. Когда мне еще оставалось два года до окончания лицея, он уже защитил диплом. В ночь высадки американцев дом Лилло, который стоял у подножия Красто, был разрушен. Из того, что мне удалось узнать, когда утихла буря, в ту ночь Лилло был один в доме и его тяжело ранило. Один крестьянин видел, как итальянские солдаты сажали его в грузовик, он истекал кровью. Это последнее, что я знаю о Лилло. С тех пор у меня больше не было от него известий, а уж сколько я его искал!— Неужели нет никого, кто уцелел бы в этой семье?— Не знаю.Директор заметил, что мысли жены были далеко, она сидела с прикрытыми глазами, совершенно отсутствующая.— Анджелина! — позвал директор.Старушка встрепенулась, заулыбалась Монтальбано.— Вы должны меня извинить. Мой муж говорит, что я всегда была женщиной фантастической, но это не похвала, просто означает, что время от времени на меня нападает фантазия.Глава 15После ужина с Бурджио он очутился дома, когда не было еще и десяти, слишком рано, чтоб идти ложиться. По телевизору показывали передачу о мафии, другую — об итальянской внешней политике, третью — об экономической ситуации; круглый стол на тему: состояние сумасшедшего дома в Монтелузе; дискуссию о свободе информации; документальный фильм о преступности несовершеннолетних в Москве, еще одну документальную ленту о морских котиках, третью — о возделывании табака; картину о гангстерах, действие которой происходило в Чикаго в тридцатые годы; ежедневную программу, где один бывший критик и историк искусств, ныне депутат и политический обозреватель, брызжа слюной, поносил судей, левых политиков и политических противников, воображая себя маленьким Сен-Жюстом[52], а на самом деле принадлежа к когорте торговцев коврами, мозольных операторов, колдунов и стриптизерш, которые все чаще и чаще появлялись на голубом экране. Выключив телевизор, он зажег на веранде свет и отправился на скамейку с журналом, который выписывал. Хорошая печать, интересные статьи, — журнал редактировала группа молодых защитников окружающей среды из его же провинции. Проглядел оглавление и, не найдя ничего интересного, принялся рассматривать фотографии, которые часто представляли собой хронику, но с претензией на обобщение, что, впрочем, иногда и удавалось.Звонок в дверь его удивил, я никого не жду, сказал он себе, но тут же припомнил, что после обеда ему звонила Анна. На ее предложение заглянуть в гости он не сумел ответить «нет», перед этой девушкой он чувствовал себя в долгу, потому что воспользовался ею, причем бессовестно, это он готов был признать, в сочиненной им истории, чтоб избавить Ингрид от домогательств свекра.Анна поцеловала его в обе щеки и протянула ему пакет:— Смотри, что я тебе принесла.Это была особая нуга — миндаль в жженом сахаре, совершенно каменная, разыскать которую теперь было непросто. Монтальбано она нравилась очень, но, бог знает почему, кондитеры ее больше не делали.— По работе ездила в Миттику, увидела в одной витрине и взяла для тебя. Смотри, зубы не сломай.Эта нуга чем тверже становилась, тем делалась вкуснее.— Чем ты занимался?— Ничем, читал один журнал. Пошли со мной на веранду.Они уселись на скамейку, Монтальбано опять принялся разглядывать фотографии, Анна же, подперев голову руками, стала смотреть на море.— Как у тебя тут красиво!— Ага.— Слышно только шум волн.— Ага.— Тебе не мешает, что я говорю?— Нет.Анна замолкла. Чуточку спустя заговорила опять:— Я пошла внутрь, посмотрю телевизор. Озябла я что-то.— Угу.Комиссару не хотелось ее поощрять. Анна явно намеревалась предаться одинокому удовольствию поиграть в спутницу его жизни, вообразить, будто проводит с ним обычный вечер. На самой последней странице журнала он увидел снимок, который изображал внутренность пещеры, «пещеры Фрагапане», на самом деле бывшей некрополем со множеством христианских захоронений в резервуарах античных цистерн.[53] Фотография в какой-то степени иллюстрировала рецензию на только что появившуюся книгу некоего Альчиде Маравентано «Погребальные обряды на территории Монтелузы». Публикация этого основанного на многочисленных документальных данных труда Маравентано, заявлял рецензент, заполняла существующую лакуну и приобретала важное научное значение, благодаря проницательности исследователя и широте материала, который охватывал период от доисторических времен до византийско-христианской эпохи.Комиссар долго размышлял над тем, что сейчас прочел. Мысль, что корчага, плошка с деньгами и собака могли иметь отношение к погребальным ритуалам ему ни в жизнь не пришла бы в голову. И, скорей всего, это была ошибка, наверняка расследование следовало начинать именно с этого. На него напала безудержная жажда деятельности. Он зашел в дом, выдернул шнур телефона из розетки, взял в руки аппарат.— Что ты делаешь? — спросила Анна, которая смотрела фильм о гангстерах.— Иду в спальню звонить, здесь я тебе буду мешать.Набрал номер «Свободного канала», спросил своего друга Николо Дзито.— Монтальба, давай скорее, через несколько секунд выхожу в эфир.— Ты его знаешь, такого Маравентано, который написал…— Альчиде? Да, знаю. Чего тебе от него надо?— Поговорить с ним. Есть у тебя номер телефона?— У него нет телефона. Ты сейчас дома? Я тебе его разыщу и потом дам знать.— Мне нужно поговорить с ним до завтра.— Через час самое большее я тебе перезвоню и скажу, что тебе делать.Монтальбано потушил свет на тумбочке, в темноте ему лучше думалось над идеей, которая ему пришла в голову. Он представил пещеру такой, как она ему увиделась, когда он только вошел. Потом вычел из картины два трупа. Оставались: ковер, плошка, корчага и собака из терракоты. Если соединить линией три последних предмета, выходил правильный треугольник, но перевернутый, вершиной обращенный ко входу. В центре треугольника находились два тела. Был в этом какой-то смысл? Может, следовало принять во внимание ориентацию треугольника?За размышлениями, отступлениями от темы, фантазиями он сам не заметил, как заснул. Спустя какое-то время, он не мог понять, какое именно, его разбудил телефонный звонок. Он ответил заплетающимся языком.— Ты задремал?— Да, забылся.— А я-то наоборот из кожи вон лезу для тебя. Словом, Альчиде тебя ждет завтра после обеда в полшестого. Он живет в Галлотте.Галлотта был городок в нескольких километрах от Монтелузы, — несколько крестьянских домов, — когда-то известный своей недосягаемостью в зимнее время, когда дождь лил ливмя.— Давай мне адрес.— Да какой там еще адрес! Как едешь из Монтелузы, первый дом слева. Большая вилла, совсем развалилась, какого-нибудь режиссера ужастиков привела бы в восторг. Невозможно ошибиться.Он опять провалился в сон, как только положил трубку. Проснулся внезапно, оттого что что-то копошилось у него на груди. Оказалось, Анна, о которой он совсем забыл, Лежа рядом с ним на кровати, она расстегивала на нем рубашку. К каждому участку тела, который она обнажала, надолго прижималась губами. Дойдя до пупка, девушка приподняла голову, сунула руку под рубашку, чтоб погладить грудь, и припала губами к губам Монтальбано. Поскольку он не отвечал на ее страстный поцелуй, Анна переместила вниз ту руку, что раньше лежала у него на груди. И там тоже погладила.Монтальбано решился заговорить:— Видишь, Анна? Дело дохлое. Ничего не получается.Одним рывком Анна вскочила с кровати, заперлась в ванной. Монтальбано не шелохнулся, даже когда услышал ее рыдания, детские слезы, вроде как у маленькой девочки, которой отказались купить лакомство или игрушку. Он увидел ее совершенно одетую в свете, падавшем из двери ванной, которая осталась открытой.— У дикого зверя и то больше сердца, чем у тебя, — сказала она и ушла.У Монтальбано прошел сон, в четыре часа утра он был еще на ногах и раскладывал пасьянс, хотя не было никакой надежды, что тот выйдет.Он приехал в управление угрюмый, смутный, история с Анной его тяготила, его грызла совесть, что он обошелся с ней так. Вдобавок наутро у него зародилось сомнение: а если б вдруг на месте Анны оказалась Ингрид, была ли гарантия, что он поступил бы точно так же?— Мне с тобой нужно срочно поговорить. — Мими Ауджелло стоял в дверях, вид у него был порядком взбудораженный.— Чего тебе?— Хочу тебя информировать о ходе расследования.— Какого расследования?— Ладно, я понял, зайду позже.— Нет, сейчас ты остаешься здесь и мне рассказываешь, о каком, черт побери, расследовании идет речь.— Как это?! О торговле оружием!— И, по-твоему, я поручил тебе им заниматься?— По-моему? Ты же мне о нем говорил, помнишь? Я думал, это подразумевается.— Тут, Мими, подразумевается только одно, а именно, что ты просто сукин сын — твоя мать, само собой, тут ни при чем.— Давай так, я тебе говорю, что я сделал, и потом решишь ты, продолжать ли мне дальше.— Вперед, говори мне, что ты сделал.— Перво-наперво, я подумал, что нельзя спускать с Инграссии глаз, и приставил двоих из наших следить за ним день и ночь, он даже в сортир не может пойти без того, чтоб я об этом узнал.— Наших? Ты к нему приставил наших?! Да тебе разве неизвестно, что он у наших все волоски в заднице знает наперечет?— Я ж не дурак. Они не из наших, не из Вигаты, я хочу сказать. Это агенты из Рагоны, их начальник полиции, к которому я обратился, откомандировал.Монтальбано глянул на него с восхищением.— Ты обратился к начальнику полиции, вон как? Молодчина Мими, как ты у нас умеешь распространяться!Ауджелло не отвечал ему в тон, предпочел дальше излагать факты.— Был тоже телефонный разговор, записанный при прослушивании, который, может, представляет интерес. В моем кабинете у меня есть запись, я пойду принесу.— Ты помнишь на память?— Да. Но ты, слушая его, может, выяснишь…— Мими, ты на этот момент все, что можно было выяснить, уже выяснил. Не заставляй меня терять время. Давай, говори.— Короче, Инграссия из супермаркета звонит в Катанию, в фирму Бранкато. Хочет говорить с Бранкато лично, тот подходит к телефону. Инграссия тогда начинает жаловаться на неувязки, которые возникли в ходе последней доставки, говорит, что нельзя, чтоб транспорт прибывал намного раньше, что этот факт создал ему большие проблемы. Просит о встрече, чтобы выработать новую систему доставки, более надежную. То, как на это отвечает Бранкато, минимум обескураживает. Кричит, выходит из себя, спрашивает Инграссию, как у того хватает совести ему звонить. Инграссия, заикаясь, просит объяснений. И Бранкато объясняет, говорит, что Инграссия неплатежеспособный, что банки отсоветовали иметь с ним дела.— А Инграссия как отреагировал?— Никак. Ни звука. Положил трубку, даже не попрощавшись.— Ты понял, что означает этот звонок?— Конечно. Что Инграссия просил помочь, а те его послали.— Не отставай от Инграссии.— Уже сделано, я же тебе сказал.Повисла тишина.— Ну, что мне делать дальше? Продолжаю заниматься расследованием?Монтальбано не отозвался.— Какой ты скот! — прокомментировал Ауджелло.— Сальво? Ты один в кабинете? Могу говорить свободно?— Да. Ты откуда звонишь?— Из дому, лежу в кровати с температурой.— Сожалею.— Как раз наоборот, не о чем тебе сожалеть. Это болезнь роста.— Не понял, что это такое?— Жар, который бывает у детишек, у совсем маленьких. Держится два или три дня — тридцать девять, сорок, но пугаться тут нечего, это естественно, это лихорадка роста. Когда прошло — ребятишки вытянулись на несколько сантиметров. Уверена, что и я тоже, когда жар у меня пройдет, подрасту. Умом, не телесно. Хочу тебе сказать, что никогда как женщину никто меня не оскорблял хуже, чем ты.— Анна…— Дай мне закончить. Оскорблял, именно. Ты нехороший, ты недобрый, Сальво. И я этого не заслужила.— Анна, ну рассуди сама. То, что произошло сегодня ночью, пошло тебе на пользу…Анна бросила трубку. Даже если она и дала ему понять на все сто, что нечего тут обсуждать, Монтальбано, представляя, какие она в эту минуту терпит муки, чувствовал себя свиньей, нет, гораздо хуже свиньи, потому что свинину хотя бы можно есть.Виллу, что при въезде в Галлотту, он нашел сразу, но ему показалось невероятным, будто кто-нибудь может обитать в этих развалинах. Виделось ясно, что полкрыши провалилось, на четвертом этаже обязательно должно было протекать. Слабого ветра было достаточно, чтоб принялась хлопать ставня, непонятно как еще продолжавшая держаться. По стене фасада шли трещины шириной в кулак. Чуть лучше выглядели третий этаж, второй и первый. Следы штукатурки исчезли много лет назад, ставни все поломались, краска с них облупилась, тем не менее они еще закрывались, правда криво. Взору представлялись кованая железная калитка, приоткрытая и накренившаяся на улицу, с незапамятных времен находившаяся в таком положении, сорняки и кучи земли. Сад казался непролазным и бесформенным переплетением покривившихся деревьев и густых кустов. Он прошел по дорожке из перекатывающихся под ногами камней и перед входной дверью, потерявшей цвет, остановился. Уже смеркалось, переход на летнее время на деле укорачивал дни. Тут был звонок, и Монтальбано позвонил, точнее, потыкал в кнопку, потому что не услышал никаких звуков, даже отдаленных. Он сделал еще попытку, прежде чем догадаться, что звонок не действует аж с момента открытия электричества. Постучал, взявшись за кольцо дверной ручки в форме конской головы, и наконец после третьего стука послышалось шарканье шагов. Дверь отворилась, и без предварительного щелчка щеколды или скрежета засова раздался долгий стон душ чистилища.— Открыто, достаточно было толкнуть дверь, войти и позвать меня.Голос принадлежал скелету. Никогда за всю свою жизнь Монтальбано не доводилось видеть таких тощих людей. А вернее, доводилось, но на смертном одре, истощенных, иссушенных болезнью. Этот, напротив, держался на ногах и, похоже, не собирался умирать, хотя согнулся в три погибели. На нем болталась туника, которую носят священники, когда-то бывшая черной, а нынче отдававшая в зеленцу, ее жесткий подворотничок, некогда белый, теперь сделался густо-серым. На ногах — грубые крестьянские башмаки с гвоздями, каких больше уже не продавали. Его лысая голова напоминала череп, на который шутки ради надели золотые очки с толстенными стеклами — в них тонули глаза. Монтальбано подумал, что у тех двоих в гроте, умерших пятьдесят лет назад, мяса на костях оставалось больше, чем у священника. Стоило ли говорить, что он был очень стар.Старик церемонно пригласил войти в дом, провел в колоссальную гостиную, буквально забитую книгами, которые помещались не только на полках, но и на полу, громоздились стопами, почти доставая до высокого потолка и непонятным образом сохраняя равновесие. В окна не было видно света, книги, сгруженные на балюстраде, полностью загораживали стекла. Из мебели был письменный стол, один стул и одно кресло. Монтальбано показалось, что лампа на столе — настоящая керосиновая. Старый священник освободил кресло от книг и усадил туда Монтальбано.— Поскольку я не представляю, чем именно могу вам быть полезен, я вас слушаю.— Как вам сказали, я комиссар полиции, который…— Нет, ни мне не сказали, ни я об этом не спрашивал. Пришел тут вчера ввечеру один из городка, известил, что человек из Вигаты хочет меня видеть, и я ему отвечал, что пускай приходит и чтоб в полшестого. Если вы комиссар, то с меня взятки гладки, даром тратите время.— Почему это я трачу даром время?— Потому что я носа не высовываю из этого дома по крайней мере лет тридцать. А зачем мне выходить? Знакомые лица исчезли, новые мне доверия не внушают. Продукты вот приносят каждый день, да и пью-то я только молоко и еще куриный бульон раз в неделю.— Вы, может быть, слышали по телевизору…Едва начав фразу, он осекся, слово «телевизор» прозвучало для него странно.— В этом доме нет электричества.— Хорошо, ну тогда, вы читали в газетах…— Не беру газет.Ну почему он все время попадает впросак? Монтальбано набрал воздуха, будто для разбега, и рассказал все, от торговли оружием и вплоть до обнаружения тел в пещере.— Погодите, сейчас засвечу лампу, так будет лучше говорить.Пошарил в бумагах на столе, нашел коробок спичек, зажег одну дрожащей рукой.У Монтальбано захолонуло внутри.«Если он ее уронит, — подумалось ему, — мы обуглимся в три секунды».Однако предприятие удалось, и стало еще хуже, потому что лампа посылала слабый свет на полстола, погрузив как раз ту сторону, где сидел старик, в густейший мрак. С изумлением Монтальбано увидел, что священник протянул руку и взял маленькую бутылочку со странной крышкой. На столе стояли еще три, две пустых и одна полная, с какой-то белой жидкостью. Но это были не бутылки, а биберон, каждая была снабжена соской. Комиссар почувствовал дурацкое раздражение. Старик принялся сосать.— Простите, но у меня нет зубов.— Но почему бы не пить молоко из пиалы, из чашки, не знаю, из стакана?— Потому что так мне вкуснее. Это как если бы я курил трубку.Монтальбано решил уйти как можно скорее, поднялся, вытащил из кармана две фотографии, которые попросил у Якомуцци, протянул их священнику:— Может это быть похоронным обрядом?Старик разглядывал фотографии, одушевляясь и что-то бормоча.— Что там было в плошке?— Монеты сороковых годов.— А в корчаге?— Ничего… не осталось следов… должно быть, только вода.Старик сидел довольно долго и сосал себе, занятый размышлениями. Монтальбано опять уселся.— Не имеет смысла, — сказал священник, кладя фотографии на стол.Глава 16Монтальбано дошел до предела, под градом вопросов священника он чувствовал, что в голове у него все перепуталось, и впридачу, каждый раз, когда он не знал, что ответить, Альчиде Маравентано испускал подобие стона и, протестуя, втягивал свое молоко громче, чем обычно. Он уже принялся за вторую бутылочку.Куда были обращены головой убитые?Корчага была сделана из самой обыкновенной глины или из другого материала?Сколько было монет в миске?Каково было точное расстояние между корчагой, плошкой и собакой из терракоты относительно тел?Наконец допрос с пристрастием закончился.— Не имеет смысла.Результат этого допроса оказался именно таким, как священник и предсказывал. Комиссар с явным и плохо скрываемым облегчением подумал, что может подняться, попрощаться и уйти восвояси.— Погодите, что за спешка.Монтальбано снова уселся, покорившись своей участи.— Это не похоронный обряд, — может, это что-то другое.Одним духом комиссар сбросил с себя усталость и инертность, к нему вновь возвратилась ясность мысли: Маравентано оказался человеком думающим.— Пожалуйста, говорите, я буду благодарен, если вы мне выскажете ваше мнение.— Вы читали Умберто Эко?У Монтальбано стала потихоньку выступать испарина.«Господи, теперь он мне устроил экзамен по литературе», — подумал он и насилу выдавил:— Я читал его первый роман и два мини-дневника, которые мне кажутся…— Я-то нет, романов его я в глаза не видывал. Я имел в виду «Трактат по общей семиотике», некоторые цитаты нам могли бы пригодиться.— Мне ужасно стыдно, но я его не читал.— Вы и «Semeiotike» Кристевой не читали?— Нет, и не собираюсь, — ответил Монтальбано, начиная свирепеть, у него родилось подозрение, что старик над ним просто издевается.— Ну что же, — смирился Альчиде Маравентано. — Тогда я вам приведу пример простой-простой.«Для моего то есть уровня», — сказал себе Монтальбано.— Итак, если, к примеру, вы — комиссар и находите человека, которого застрелили и засунули ему камень в рот, что вам приходит в голову?— Знаете, — ответил Монтальбано, решивший взять реванш, — это из других времен, теперь стреляют без объяснений.— А-а, таким образом, для вас этот камень во рту является неким объяснением?— Безусловно.— И каким?— Таким, что у покойника был слишком длинный язык, он сказал что-то, о чем говорить не следовало, что-то выдал, донес, стукнул.— Именно. Значит, вы поняли объяснение, потому что имели доступ к языковому коду, в данном случае — языка метафорического. Но если бы, наоборот, код был вам неизвестен, что бы вы смогли понять? Ничего. Убитый вам показался бы просто беднягой, которому не-мо-ти-ви-ро-ван-но засунули камень в рот.— Начинаю понимать, — сказал Монтальбано.— Словом, чтобы вернуться к нашей теме: некто убивает двух молодых людей по причинам, которые нам неизвестны. Можно скрыть трупы самыми разными способами: в море, под землей, в песке. Однако нет, он их укладывает в пещере, и это еще не все: рядом с ними он расставляет миску, корчагу и собаку из терракоты. Что он сделал?— Он передал информацию, сообщение, — произнес вполголоса Монтальбано.— Это сообщение, верно, которое вы, однако, не можете прочесть, потому что вам недоступен код, — завершил священник.— Дайте мне подумать, — сказал Монтальбано. — Но это сообщение должно быть адресовано кому-то, не нам, конечно, через пятьдесят лет после случившегося.— А почему бы и нет?Монтальбано поразмыслил капельку, потом поднялся:— Я ухожу, не хочу больше злоупотреблять вашим временем. То, что вы мне сказали, для меня чрезвычайно ценно.— Мне хотелось бы помочь вам еще.— Каким образом?— Вы некоторое время назад мне сказали, что теперь убивают без объяснений. Объяснения всегда существуют и их всегда обнаруживают, иначе не существовало бы вашей профессии. Только коды стали множественными и различными.— Спасибо, — сказал Монтальбано.Ужинали килькой, потушенной с зеленью, которую синьора Элиза, жена начальника полиции, сумела приготовить мастерски и вдохновенно, секрет успеха заключался в том, сколько именно — с точностью до долей секунды — сковороде надлежало находиться в духовке. Потом, после ужина, синьора удалилась в гостиную смотреть телевизор, но не прежде, чем расположила на письменном столе в кабинете мужа бутылку коньяка, вторую — с горькой настойкой и две рюмки.За столом Монтальбано говорил с воодушевлением об Альчиде Маравентано, о его оригинальном образе жизни, о его образованности, о его уме; начальник полиции, однако, обнаруживал не бог весть какое любопытство, продиктованное больше гостеприимством, нежели настоящим интересом.— Послушайте, Монтальбано, — приступил он, как только они оказались вдвоем, — я прекрасно понимаю, как раззадоривают вас эти убитые из пещеры. Позвольте заметить, я вас знаю слишком давно, и могу предугадать, что вы увлечетесь подобным расследованием из-за неожиданных поворотов, которые оно скрывает, а еще потому, что, если вы и доведете расследование до конца, оно, на самом-то деле, окажется совершенно бесполезным. Бесполезность, которая для вас была бы в высшей степени приятной и, простите меня, почти вам родственной по духу.— Почему бесполезным?— Бесполезным, бесполезным, позвольте вас уверить. Убийца — или убийцы, не будем мелочиться, — если учесть, что прошло пятьдесят лет с лишним, либо умерли, либо, в лучшем случае, — старички, которым перевалило за семьдесят. Вы согласны?— Согласен, — признал с неохотой Монтальбано.— И тогда, простите меня, потому что слово, которое я собираюсь употребить, чуждо моему лексикону, — то, чем вы занимаетесь, это не расследование, это умственная мастурбация.Монтальбано смолчал, у него не было ни сил, ни доводов, чтобы ответить.— Я бы мог, конечно, позволить вам это занятие, если бы не опасался, что вы кончите тем, что отдадите ему лучшую часть своего ума, пренебрегая следствием по делам совсем иной важности и масштаба.— Ну уж нет! Это неправда! — вскинулся комиссар.— А вот и да. Имейте в виду, я совершенно не собираюсь делать вам выговор, мы просто разговариваем у меня дома, по-дружески. Почему вы поручили дело, крайне деликатное, о торговле оружием своему заместителю, он, безусловно, в высшей степени достойный работник, но, конечно, до вас ему далеко.— Я ничего ему не поручал! Это он…— Вы прямо как ребенок, Монтальбано. Вы сваливаете на него значительную часть следствия. Потому что вы прекрасно понимаете, что не в состоянии полностью ему себя посвятить, раз три четверти вашего мозга заняты другим делом. Скажите мне по совести, прав ли я.— Вы правы, — сказал Монтальбано по совести, немного помолчав.— И тогда закроем эту тему. Перейдем к другому. Почему, черт возьми, вы не хотите, чтобы я представил вашу кандидатуру для повышения?— Вы хотите и дальше меня мучить.Он вышел из дома начальника полиции довольный — и кильками, и потому что удалось оттянуть представление на повышение. Доводы, которые он привел, не лезли ни в какие ворота, но его начальник по доброте душевной сделал вид, что поверил: разве можно было сказать, что одна только мысль о переводе, перемене привычек, уже вызывала у него легкую температуру?Было еще рано, до свидания с Джедже оставалось два часа. Он завернул на «Свободный канал», ему хотелось узнать побольше об Альчиде Маравентано.— Оригинал, а? — сказал Николо Дзито. — Он сосал при тебе молоко из соски?— А то как же.— Имей в виду, все неправда, это он представляется.— Да ты что? Он же без зубов!— К твоему сведению, уже давным-давно выдумали вставную челюсть. У него она есть, и он прекрасно ею пользуется; говорят, время от времени он уминает по четверти запеченного теленка или козленка, когда поблизости нет никого и никто его видит.— Но зачем тогда он это делает?— Затем, что он прирожденный актер. Комедиант, если тебе больше нравится.— А он точно священник?— Он сложил с себя сан.— А то, что он говорит, — это он все врет или нет?— Тут можешь быть спокоен. Познания у него — безграничные, и если он что утверждает, то это верно как Бог свят. А знаешь, что лет десять тому назад он пальнул в одного типа?— Ну конечно…— Провалиться мне на этом месте. Забрался к нему ночью в дом на первый этаж воришка. Наткнулся на стопку книг, те упали, грохот — хоть святых выноси. Маравентано, а он спал наверху, просыпается, сходит вниз и стреляет в него из ружья, знаешь, у которого патроны забивают в ствол, что-то вроде пушки для домашнего употребления. От выстрела полгородка повскакало с кроватей. В результате вор ранен в ногу, штук десять книг — в клочья, а сам он сломал плечо, поскольку отдача у этого ружья страшная. Однако вор утверждает, что попал на виллу вовсе не потому, что намеревался совершить кражу, а потому только, что его пригласил священник, который вдруг ни за что ни про что в него выстрелил. Я так верю.— Кому?— Так называемому вору.— Но почему тогда он в него выстрелил?— Ты, например, знаешь, что там на уме у Альчиде Маравентано? Может, хотел проверить, в исправности ли еще ружье. Или чтобы произвести впечатление, что всего вероятнее.— Слушай, я вдруг вспомнил, есть у тебя «Трактат по семиотике» Умберто Эко?— У меня?! Ты что, тронулся?Пока дошел до машины, которую оставил на стоянке «Свободного канала», он промок до нитки. Внезапно пошел дождь, мелкий-мелкий, но частый. Добрался домой, до свидания еще оставалось время. Он переоделся, потом уселся на кресло, где обычно смотрел телевизор, но тут же поднялся, чтобы пойти к письменному столу и взять открытку, которая пришла сегодня утром.Открытка была от Ливии, которая, как она и предупреждала его по телефону, поехала дней на десять к своей двоюродной сестре в Милан. На глянцевой стороне, представлявшей неизбежный вид кафедрального собора, был светящийся потек, который приходился на середину открытки. Монтальбано потрогал его кончиком указательного пальца: потек был свежий, немного липкий. Он оглядел получше письменный стол. Большая темно-коричневая улитка теперь ползла по обложке книги Консоло. Монтальбано не задумывался: отвращение, которое он испытывал после увиденного им сна и которое не проходило, было слишком сильно, — он схватил уже прочитанный роман Монтальбана и ударил им с силой по тому Консоло. Улитка между ними расплющилась с таким звуком, который Монтальбано показался тошнотворным. Потом он отправился выбрасывать оба романа в помойный ящик, решив, что завтра их купит по новой.Джедже не было, но комиссар знал, что ждать ему недолго, друг его никогда не опаздывал намного. Дождь кончился, и шторм, слава богу, утих, но, похоже, бушевал не на шутку: на берегу стояли большие лужи, от песка поднимался острый запах волглого дерева. Он зажег сигарету. И вдруг увидел в слабом свете неожиданно выглянувшей луны темный силуэт автомобиля, который приближался очень медленно, с погашенными фарами, со стороны, противоположной той, откуда приехал он и откуда опять-таки должен был появиться Джедже. Комиссар почувствовал тревогу, открыл бардачок, взял пистолет, вложил заряд и оставил слегка приоткрытой дверцу машины, готовый выскочить. Когда автомобиль оказался на расстоянии выстрела, он резко включил дальний свет. Это была машина Джедже, сомнений не было, но могло прекрасно случиться, что за рулем сидел вовсе не он.— Выключи фары! — услышал он крик из другой машины.Это, конечно, был голос Джедже, и комиссар послушался. Они стояли борт о борт и переговаривались, каждый из своей машины, через опущенные стекла.— Да ты чего творишь-то? Чуть было не пристрелил тебя, — сказал Монтальбано, разъяренный.— Хотел увидеть, следят за тобой или нет.— Кто это должен за мной следить?— Щас скажу. Я-то приехал примерно на полчаса раньше и стоял тут за выступом Пунта Росса.— Иди сюда, — сказал комиссар.Джедже вышел, сел в машину Монтальбано, почти что сжавшись в комочек.— Тебе что, холодно?— Нет, но трясти все равно трясет.От него потянуло страхом, перепугом. Потому что у страха, и Монтальбано это знал по опыту, был свой особый запах, кислый, зелено-желтого цвета.— Знаешь, кто это был, которого убили?— Джедже, много их убивают. О ком ты говоришь?— О Петру Гулло говорю, о том, которого уже трупом привезли на выпас.— Твой клиент?— Клие-ент? Это я разве что был его клиент. Это был человек Тано Грека, управлял у него делами. Тот самый, который сказал мне, что Тано хочет тебя видеть.— И чего ты удивляешься, Джедже? Обычное дело: кто победил, загребает все, это система, которую теперь и в политике применяют. Дела, которыми раньше ворочал Тано, переходят в другие руки, и потому убирают всех, кто с ним. Ты у Тано не был ни компаньоном, ни подчиненным, чего тебе бояться?— Нет, — сказал решительно Джедже, — дела обстоят не так, мне рассказали, когда я был в Трапани.— И как они обстоят?— Говорят, тут был сговор.— Сговор?— Так точно. Сговор у тебя с Тано. Говорят, что перестрелка — это все для отводу глаз, для дураков, представление. И они решили, что устроили этот театр я, Петру Гулло и еще одна личность, которую, и это точно, уберут на этих днях.Монтальбано вспомнил о телефонном звонке, последовавшем за пресс-конференцией, когда неизвестный голос назвал его «артистом погорелого театра».— Обиделись, — продолжил Джедже. — Не могут пережить, что ты и Тано, вы плюнули им в нос, дураками их выставили. Им это стоит поперек горла больше, чем что вы нашли оружие. А теперь можешь ты мне сказать, что мне делать?— Это точно, что у них и на тебя тоже зуб?— Вот те крест. А иначе почему б им везти Гулло именно на выпас, где я хозяин? Ясней не бывает!Комиссар подумал об Альчиде Маравентано и о том, что тот говорил о кодах.Должно быть, это была легкая перемена в густоте ночной тьмы или вспышка в сотую долю секунды, замеченная краем глаза, — что бы там ни было, за мгновение до того, как раздалась очередь, тело Монтальбано подчинилось серии импульсов, которые в лихорадочной спешке передавал мозг: он согнулся вполовину, левой рукой открыл дверцу машины и вывалился наружу, а вокруг него гремели выстрелы, звенели стекла, рвало металл, мгновенные вспышки окрашивали темноту. Монтальбано не двигался, зажатый между машиной Джедже и своей, и только спустя какое-то время заметил, что в руке у него был пистолет. Когда Джедже сел к нему в машину, комиссар положил пистолет на приборную доску: должно быть, он схватил его инстинктивно. За светопреставлением сошла гробовая тишина, ничто не шевелилось, был только шум штормившего моря. Потом послышался голос на расстоянии метров двадцати, с той стороны, где кончался пляж и начиналась скала:— Порядок?— Порядок, — ответил другой голос, на этот раз совсем рядом.— Глянь, точно ли они оба готовы, и тогда можем идти.Монтальбано постарался вообразить, как теперь тот другой станет передвигаться, чтобы удостовериться в их смерти: чаф-чаф, — явственно чмокал мокрый песок. Человек теперь должен был оказаться всего в паре шагов от машины, через мгновение он нагнется, чтобы заглянуть внутрь.Он вскочил, выстрелил. Всего один выстрел. Отчетливо послышался удар тела о песок, тяжелое дыхание, что-то похожее на клокотанье, потом больше ничего.— Джюджю, все в порядке? — спросил дальний голос.Не влезая в машину, Монтальбано через открытую дверцу положил руку на рычажок дальнего света, подождал. Никаких звуков не было. Он решил действовать наудачу и принялся считать в уме. Когда дошел до пятидесяти, включил фары и поднялся во весь рост. Выхваченный светом, метрах в десяти обнаружился человек с автоматом в руке, он остановился, захваченный врасплох. Монтальбано выстрелил, человек тотчас ответил автоматной очередью вслепую. Комиссар ощутил вроде бы сильный удар кулаком по левому бедру, пошатнулся, оперся левой рукой на машину, выстрелил опять, три раза подряд. Ослепленный человек как будто подпрыгнул, повернулся и пустился наутек, Монтальбано меж тем видел, как принялся желтеть белый свет фар, в глазах у него запрыгало, в голове стало мутиться. Он опустился на песок, потому что понял, — на ногах ему уже не устоять, и привалился спиной к машине.Он ожидал боли, но когда она пришла, то оказалась такой сильной, что заставила его стонать и плакать, как маленького.Глава 17Пробудившись, он сейчас же понял, что находится в больничной палате, и вспомнил все в точности: встречу с Джедже, что они друг другу говорили, перестрелку. Память начинала его подводить с того момента, когда он расплатился между двух машин на мокром песке, и в боку болело невыносимо. Однако не совсем уже подводила, он припоминал, к примеру, изменившееся лицо Ауджелло, его прерывавшийся голос:— Ты как себя чувствуешь? Ты как? Сейчас приедет скорая, с тобой все в порядке, не волнуйся.Как удалось Мими его отыскать?Потом, уже в больнице, какой-то в белом халате:— Потерял слишком много крови.Потом — ничего. Попробовал оглядеться вокруг: палата была белая и чистая, было большое окно, через него лился дневной свет. Он не мог шелохнуться, к рукам тянулись капельницы, бок, однако, у него не болел, скорее ощущался как отмершая часть тела. Монтальбано попытался было подвигать ногами, но не вышло. Постепенно он погрузился в сон.Опять он проснулся к вечеру, судя по тому, что огни были потушены. И тут же снова закрыл глаза, потому что заметил в палате людей, а говорить у него охоты не было. Потом его разобрало любопытство, и он приподнял веки, ровно настолько, чтоб хоть чуточку, но видеть. Тут была Ливия, сидевшая у койки на единственном металлическом стуле, позади нее стояла Анна. С другого боку койки, опять же на ногах, — Ингрид. У Ливии глаза были мокрые от слез, Анна ревела без удержу, Ингрид была бледная, с напряженным лицом.«Боже!» — сказал себе Монтальбано, перепугавшись.Крепко зажмурился и ушел под защиту сна.На следующее за тем утро, так, по крайней мере, ему казалось, в полседьмого, две сестрички его помыли, переменили ему повязку. В семь явился главврач в сопровождении пяти ассистентов, все в белых халатах. Главврач поглядел историю болезни, которая была привешена в ногах кровати, отвернул простыню, принялся щупать ему больной бок.— По-моему, все идет как нельзя лучше, — постановил он. — Операция прошла удачно.Операция? О какой такой операции он говорил? А, наверно, об извлечении пули, которая его ранила. Но автоматная пуля редко когда застревает внутри, обычно проходит навылет. Хорошо бы задать вопрос, спросить объяснений, но слова у него не шли. Тем не менее главврач подметил его взгляд, вопрос в глазах комиссара.— Нам пришлось вас срочно оперировать. Пуля пробила толстый кишечник.Кишечник? Какого хрена кишечник делал в его боку? Кишечник никакого отношения не имел к бокам, должен был сидеть себе в брюхе. Но если дело шло о брюхе, это, похоже, означало — и он вздрогнул так, что врачи заметили, — что с этой минуты и до самого конца своей жизни ему, может, придется пробавляться одними только кашками.— …кашками? — прорезался наконец-то у Монтальбано голос, ужас подобной перспективы возвратил силу его голосовым связкам.— Что он сказал? — спросил главврач, оборачиваясь к своим.— Мне кажется, говорит «шашками», — сказал один.— Нет, нет, он сказал «бумажками», — вмешался другой.Они вышли, обсуждая этот вопрос.В полдевятого дверь отворилась и возник Катарелла.— Дохтур, вы как себя чувствуете?Если и существовал в мире кто-то, с кем Монтальбано считал бесполезным вести разговоры, это был именно Катарелла. Он не ответил, сделал движение головой, как бы давая понять, что бывает и хуже.— А я это, заступаю тут в караул, вас караулить. Больница эта — чисто порт, куча разного народу людей, кто входит, кто выходит, кто пришел, кто ушел. Может случится, что кто с намерением войдет, докончить чтоб начатое дело. Понятно я?Понятнее и быть не могло.— А вы знаете, дохтур? Это ведь я вам давал свою кровь на вливание.И пошел в караул караулить. Монтальбано с горечью подумал, что невеселое его ждет будущее, раз уж он выжил благодаря крови Катареллы и будет обречен питаться манной кашкой.Первый из длинной череды поцелуев, которые его ждали в этот день, он получил от Фацио.— А знаете, доктор, что вы стреляете, как бог? Одному вы попали в горло с первого выстрела, а второго ранили.— Я еще и второго ранил?— Так точно, не знаем куда, но что ранить ранили — факт. Это доктор Якомуцци приметил, метрах в десяти от машин была лужа красноватая, оказалась кровь.— Личность убитого установили?— А как же.Вытащил из кармана листок, зачитал.— Мунафо Джерландо, родился в Монтелузе шестого сентября тысяча девятьсот семидесятого года, холост, место жительства Монтелуза, улица Криспи сорок три, особые приметы — нет.«Неистребимое пристрастие к гражданскому состоянию», — подумал Монтальбано.— А с правонарушениями у него как?— Как есть ничего, доктор. Несудим.Фацио засунул листок обратно в карман.— За такие дела им платят по максимуму полмильона.Он замолчал, видно должен был сказать о чем-то таком, на что не хватало духу. Монтальбано решился протянуть ему руку помощи.— Джедже умер сразу?— Не мучился. Очередью ему снесло полголовы.Вошли остальные. И был день поцелуев и объятий.Из Монтелузы приехали Якомуцци и доктор Паскуано.— Все газеты о тебе говорят, — сказал Якомуцци. Ему было приятно, но немного завидно.— Я совершенно искренне жалею, что мне не пришлось вас вскрывать, — сказал Паскуано. — Мне очень любопытно узнать, как вы устроены.— Это я первый прибыл на место, — сказал Мими Ауджелло, — и когда я тебя увидел в таком состоянии и в такой ситуации, меня разобрал такой страх, что еще немного, и я б обделался.— Откуда ты узнал?— Анонимный звонок в управление, сказали, что случилась перестрелка у подножия Скала дей Турки. Дежурил Галлуццо, он сразу мне позвонил. И сказал мне одну вещь, о которой я не знал. А именно, что ты в том месте, где слышали выстрели, обычно встречаешься с Джедже.— Он знал?!— Да все об этом знали, как выясняется! Полгорода это знало! Тогда я даже не одевался, в пижаме, как был, выскочил…Монтальбано томно приподнял руку и перебил его:— Ты что, спишь в пижаме?— Да, — ответил, смутившись, Ауджелло. — А что?— Нет, ничего. Давай дальше.— Пока бежал к машине, по мобильнику вызвал скорую. И это оказалось как раз кстати, потому что ты терял много крови.— Спасибо, — сказал благодарно Монтальбано.— За что спасибо! Ты б разве для меня не сделал того же самого?Монтальбано тут же спросил свою совесть и предпочел промолчать.— А, хотел тебе сказать одну любопытную вещь, — продолжал Ауджелло. — Первое, что я от тебя услышал, пока ты еще лежал на песке и стонал, — ты попросил, чтоб я сбросил улиток, которые по тебе ползали. У тебя началось что-то вроде бреда, и потому я тебе ответил — да, сейчас сниму, но никаких улиток там не было.Приехала Ливия, обняла его крепко, принялась плакать, улегшись как можно ближе к нему на кровати.— Оставайся так, — сказал Монтальбано.Ему нравилось слышать запах ее волос, голову она положила ему на грудь.— Как ты узнала?— По радио. Точнее, это моя двоюродная сестра услышала сообщение. Хорошенькое оказалось утро.— И что ты сделала?— Первым делом позвонила в Алиталию и заказала билет на Палермо, потом позвонила в твое управление в Вигате, меня соединили с Ауджелло, он оказался очень отзывчивый, успокоил меня, предложил приехать встретить меня в аэропорту. Пока мы ехали в машине, он мне все рассказал.— Ливия, как ты меня находишь?— Хорошо, насколько это возможно после того, что с тобой случилось.— Я теперь на всю жизнь калека?— Да что ты говоришь?!— Буду есть все диетическое до самой смерти?— Однако, вы мне связываете руки, — сказал, улыбаясь, начальник полиции.— Почему?— Потому что вы ведете себя, как шериф или, если это вам больше нравится, как ночной мститель, и попадаете на все телевизионные каналы и во все газеты.— Это не моя вина.— Нет, не ваша, но и моей вины не будет, если мне придется вас повысить. Вам следовало бы посидеть тихо какое-то время. К счастью, дней двадцать вы не сможете отсюда выйти.— Так долго?!— Кстати, в Монтелузе находится помощник министра Ликальци, приехал, по его словам, с целью привлечь внимание общественности к борьбе с мафией и высказал намерение прийти к вам с визитом во второй половине дня.— Я не хочу его видеть! — закричал Монтальбано в раздражении.Тот, кто в прошлом от мафии имел всяческие выгоды и теперь менял окраску, опять же с благословения мафии!Именно в эту минуту вошел главврач. В палате было шесть человек, он насупился:— Не сердитесь, но прошу вас оставить его одного, ему нужно отдыхать.Стали прощаться, между тем главврач громко говорил медсестре:— И на сегодня больше никаких посещений.— Помощник министра отбывает сегодня в пять вечера, — сказал потихоньку начальник полиции Монтальбано. — К сожалению, раз таково распоряжение главврача, он не сможет зайти к вам.И они улыбнулись друг другу.Через несколько дней убрали капельницу из вены, поставили телефон на тумбочку. В то же утро пришел навестить его Николо Дзито, точно Дед Мороз.— Я тебе принес телевизор, видео и кассету. И еще принес газеты, которые писали о тебе.— Что там на кассете?— Я записал и смонтировал всю чушь, которую я, ребята из «Телевигаты» и другие каналы наговорили по этому поводу.— Алло, Сальво? Это Мими. Как ты себя чувствуешь сегодня?— Лучше, спасибо.— Я тебе звоню, чтоб сказать, что убили нашего приятеля Инграссию.— Я так и предполагал. Когда?— Сегодня утром. Застрелили, когда он ехал на машине в город. Двое на мощнейшем мотоцикле. Агент, который висел у него на хвосте, смог разве что попытаться оказать ему первую помощь, да куда там. Слушай, Сальво, завтра с утра заеду к тебе. Ты мне должен изложить для протокола все подробности твоей перестрелки.Он попросил Ливию поставить кассету, не то чтоб его она очень интересовала, просто для проведения времени. Шурин Галлуццо на «Телевигате» предавался фантазиям, которым позавидовал бы сценарист фильмов типа «В поисках утраченного ковчега». Если верить шурину, перестрелка была прямым следствием обнаружения мумифицированных тел в пещере. Какая тут крылась тайна — тайна ужасная и непостижная-за этим давним преступлением? Журналист, хоть и между прочим, не постыдился вспомнить о печальном конце археологов, открывших погребения фараонов, и приплел это к покушению на комиссара.Монтальбано хохотал так, что в боку у него начались колики. Потом появилась физиономия Пиппо Рагонезе, политического обозревателя того же частного канала, бывшего коммуниста, бывшего христианского демократа, ныне же ключевой фигуры в партии обновления. Рагонезе ставил вопрос ребром: а чем это комиссар Монтальбано занимался в компании содержателя публичного дома и распространителя наркотиков, с которым он, по слухам, водил дружбу? Совместимо ли подобное знакомство с нравственной цельностью, к которой любой представитель государственной власти должен стремиться? Времена изменились, сурово заключил обозреватель, страна встряхнулась под ветром обновления благодаря новому правительству, и нужно быть на уровне. Старый менталитет, прежние сомнительные альянсы должны навсегда уйти в прошлое.У Монтальбано со злости опять кольнуло в боку, он застонал. Ливия вскочила, выключила видеомагнитофон.— Да что ты слушаешь этого мерзавца?После получаса бесконечных приставаний и упрашиваний Ливия сдалась и опять включила видеомагнитофон. Комментарий Николо Дзито был теплым, негодующим и трезвым. Теплым по отношению к приятелю-комиссару, которому он желал поправиться как можно скорее; негодующим, потому что, несмотря на все обещания правительства, мафия пользовалась свободой действий на острове; трезвым — потому что арест Тано Грека увязывался с обнаружением арсенала. Два эти мощных удара по организованный преступности были делом Монтальбано, который, таким образом, выступил в роли опасного противника, от которого следовало избавиться любой ценой. Он высмеивал предположение, будто покушение могло оказаться местью покойников за осквернение их последнего приюта: на какие деньги они наняли киллеров, задавал он вопрос, не на вышедшую ли из оборота мелочь, которая была в плошке?Далее слово опять брал журналист «Телевигаты», который представлял интервью с Альчиде Маравентано, наименованного для этой оказии «специалистом по оккультным вопросам». Священник-расстрига был облачен в тунику с разноцветными заплатками и сосал из бутылочки. На настойчивые вопросы, которые должны были подвести его к признанию возможной связи между покушением на комиссара и, так сказать, осквернением святыни, Маравентано с мастерством записного актера не отвечал ни да ни нет, оставляя всех в тумане неопределенности. Потом в завершение кассеты, смонтированной Дзито, показалась заставка программы политобозревателя Рагонезе. Неожиданно появился какой-то незнакомый ведущий и сообщил, что в этот вечер его коллега не может выступать с экрана, поскольку оказался жертвой зверского нападения. Преступники, личность которых установить не удалось, накануне ночью избили и ограбили его, когда он возвращался домой по окончании рабочего дня на «Телевигате». Журналист бросал тяжкое обвинение силам правопорядка, которые больше не в состоянии обеспечить безопасность граждан.— А почему Дзито решил записать тебе этот кусок, который тебя не касается? — спросила простодушно Ливия, которая была с севера и некоторых тонкостей не понимала.Ауджелло задавал вопросы, а Торторелла вел протокол. Монтальбано рассказал, что они с Джедже были одноклассниками и друзьями и что дружба их продолжалась, хоть они и очутились по разные стороны баррикады. Настоял, чтобы внесли в протокол, что в тот вечер Джедже попросил о встрече, но обменяться они успели всего несколькими словами, разве что приветствиями.— Он было заикнулся о торговле оружием, говорил, что слышал кое о чем, что меня могло интересовать. Но сказать мне об этом не успел.Ауджелло сделал вид, будто поверил, и Монтальбано смог описать в подробностях все фазы перестрелки.— А теперь рассказывай ты, — сказал он Мими.— Сначала подпиши протокол, — ответил Ауджелло.Монтальбано подписал, Торторелла простился с ним и вернулся в управление. Рассказывать особенно нечего, начал объяснять Ауджелло, машину Инграссии обогнал мотоцикл, тот, который сидел позади, обернулся, открыл огонь и — привет. Машина Инграссии свалилась в канаву.— Решили избавиться от лишнего, — прокомментировал Монтальбано. И потом спросил с ноткой грусти, потому что чувствовал себя вне игры:— Что думаете делать?— Ребята из Катании, которым я сообщил, обещали нам, что не отстанут от Бранкато.— Будем надеяться, — сказал Монтальбано.Ауджелло этого не подозревал, но, возможно, информируя коллег из Катании, он подписывал смертный приговор Бранкато.— Чья это работа? — спросил в лоб Монтальбано после некоторой паузы.— Какая работа?— А вот, глянь-ка.Нажал на пульт дистанционного управления, показал ему отрывок, где сообщалось о нападении на Рагонезе. Мими прекрасно сыграл роль человека, пораженного неожиданностью.— Ты у меня об этом спрашиваешь? И потом, эти дела нас не касаются, Рагонезе живет в Монтелузе.— Какой ты у нас наивный, Мими! На вот, укуси пальчик!И протянул ему мизинец, как маленькому ребенку.Глава 18Прошла неделька, и на место посещений, объятий, телефонных звонков, поздравлений водворились одиночество и скука. Он убедил Ливию вернуться к своей миланской кузине: не было причин, чтобы она так бездарно проводила свой отпуск, о предполагавшейся поездке в Каир в данный момент говорить не приходилось.Порешили на том, что Ливия вернется, как только комиссар выпишется из больницы, и лишь тогда решит, как и где провести две недели отпуска, которые у нее еще были в запасе.Шум вокруг Монтальбано и всего, что с ним случилось, тоже мало-помалу превратился в эхо, потом совсем улегся. Ежедневно, однако, Ауджелло или Фацио заходили составить ему компанию, но долго не засиживались, ровно столько, чтоб рассказать ему о новостях в расследовании того или другого дела.Каждое утро Монтальбано, раскрывая глаза, задавался целью сосредоточенно думать о мертвых из пещеры, ведь одному Богу было известно, когда еще ему выдастся случай побыть в тишине, покое и, ни на что не отвлекаясь, порассуждать логически, чтобы нащупать какую ни на есть идею, которая даст ему толчок, прольет свет. Нужно пользоваться этой возможностью, говорил он себе, и поначалу пускал мысли в галоп, как резвую лошадь, немного спустя переходил на мелкую рысь, потом на шаг, и в конце концов что-то вроде дремоты потихоньку овладевало им, и телом, и мозгами.— Наверное, — говорил он себе, — это после болезни.Он усаживался в кресло, брал газету или журнал, на середине статьи чуть подлиннее он уставал, глаза у него принимались мигать, и он погружался в сон и испарину.«Бригадир Фассио мьне гаварил што сиводня вашество вазвратица к сибе дамой. А нам ат таво бальшая радасть и утишенье. Бригадир гаварил штоп вас диржать на фсём лехкам. Аделина». Записка домработницы лежала на кухонном столе, и Монтальбано поспешил проверить, что именно его прислуга имела в виду под «легким»: там были две свежайшие трески, которые следовало приправить оливковым маслом и лимоном. Он выдернул из розетки телефон, ему хотелось заново привыкать к своему дому в покое. Было много почты, но он не распечатал ни одного письма и не просмотрел ни одной открытки. Поев, комиссар лег.Перед тем как задремать, он подумал: раз врачи заверяли его, что он полностью восстановит свои силы, почему хандра давила ему горло?Первые десять минут за рулем он волновался и был сосредоточен больше на ощущениях в своем боку, чем на дороге. Потом, видя, что хорошо переносит сильную тряску, прибавил скорость, пересек Вигату, выехал на шоссе, идущее в Монтелузу, на развилке у Монтаперто повернул налево, через несколько километров срулил на грунтовую дорожку и оказался на небольшой полянке, где высился деревенский дом. Вышел из машины. Марианнина, сестра Джедже, которая когда-то была их школьной учительницей, сидела на соломенном стуле у двери и чинила кошелку. Завидев комиссара, тотчас поднялась ему навстречу.— Сальву, я так и чуяла, что ты ко мне заглянешь.— К вам — это первый мой выход после больницы, — сказал Монтальбано, обнимая ее.[54]Бедная Марианнина принялась тихонько плакать, беззвучно роняя слезы, и у Монтальбано увлажнились глаза.— Возьми вот стул себе, — сказала Марианнина.Монтальбано уселся рядом с ней, а она взяла его руку и погладила.— Мучился он?— Нет. Я понял, когда еще шла перестрелка, что Джедже уложили на месте. Потом мне это подтвердили. Думаю, он и не понял даже, что произошло.— А правда это, что ты убил того, который убил Джедже?— Так точно.— Где он теперь ни есть, Джедже будет доволен.Марианнина вздохнула, стиснула крепче руку комиссара:— Джедже тебя ой как любил, как душу.«Meu amigo de alma», — пронеслось в голове Монтальбано заглавие.[55]— И я тоже, — сказал он.— Помнишь ты, какой он был бандит?Бандит, скверный мальчишка, бедокур. Потому что Марианнина явно имела в виду не последние годы и проблематичные отношения Джедже с законом, а времена более давние, когда ее младший братишка был еще ребенком — сорванцом и разбойником. Монтальбано улыбнулся:— Вы помните, как он запустил петарду в медный котел, который лудил мастер, и с тем от взрыва родимчик приключился?— А как в тот раз, что он вылил аж полную чернильницу чернил учительнице Лонго в сумочку?Часа два проговорили они о Джедже и о его подвигах, неизменно касаясь эпизодов, которые относились максимум к подростковому возрасту.— Поздно уже, я пойду, — сказал Монтальбано.— Я б тебя пригласила остаться ужинать со мной, но еда у меня всё такая, для тебя, может, тяжелая слишком.— Что у вас?— Улитки в томате.Это были те маленькие светло-коричневые улитки, что, когда засыпают на зиму, пускают жидкость, которая, затвердевая, превращается в тонкий белый слой и нужна, чтоб закрыть, закупорить отверстие раковины. Первым побуждением Монтальбано было с отвращением отказаться. До каких же пор будет преследовать его это наваждение? Потом, отбросив эмоции, он решил принять приглашение, бросив двойной вызов — и утробе, и психике. При виде тарелки, которая издавала тончайший запах цвета охры, он должен был сделать над собой усилие, но, когда он извлек булавкой первую улитку и попробовал, вдруг наступило освобождение: когда наваждение исчезнет, а меланхолия будет изгнана, не может того быть, чтоб и живот тоже не приспособился.В управлении его задушили в объятиях, Торторелла даже смахнул слезинку.— Уж мне-то знакомо, каково после возвращаться, когда тебя ранили!— Где Ауджелло?— В своем, вашем то ись, кабинете, — сказал Катарелла.Комиссар открыл дверь, не постучав, и Мими, вскочив со стула за письменным столом, как если б его поймали с поличным, покраснел.— Я тут у тебя ничего не трогал. Это только потому, что отсюда, знаешь, телефон…— Правильно сделал, Мими, — отрезал Монтальбано, подавляя возникшее у него желание надавать пинков под зад тому, кто посмел усесться на его стул.— Я сегодня же собирался зайти к тебе домой, — сказал Ауджелло.— Зачем это?— Чтоб организовать охрану.— Чью?— Как это чью? Твою. Нельзя же поручиться, что эти опять чего-нибудь не предпримут, коль уж в первый раз они промахнулись.— Ты ошибаешься, ничего больше не случится, то есть со мной. Потому что, видишь, Мими, это ты виноват, что в меня стреляли.Ауджелло, казалось, сунули в задницу провод высокого напряжения, такой он стал красный, его затрясло. Потом кровь у него отлила, куда неизвестно, потому что он пожелтел, как мертвец.— Да что это тебе пришло в голову? — насилу удалось ему выговорить.Монтальбано счел себя достаточно отомщенным за узурпацию его письменного стола.— Спокойно, Мими. Я не так выразился. Хотел сказать, что это ты заварил всю эту кашу, в результате чего в меня стреляли.— Что ты имеешь в виду? — спросил Ауджелло, рухнув на стул и проводя носовым платком кругом рта и по лбу.— Дражайший, ты, не советуясь со мной, не спрашивая, согласен я или нет, приставил агентов к Инграссии. Ты что себе думал, что он такой дурак, чтоб не заметить? Да он через полдня, и то много, уже знал, что за ним следят. Он, естественно, подумал, что это я дал такой приказ. Инграссия знал, что одну за другой наделал кучу глупостей, из-за которых я взял его на мушку, и тогда, чтобы набить себе цену в глазах Бранкато, который собирался его ликвидировать — телефонный разговор между ними ты мне сам передавал, — нанял этих двоих, чтоб меня убрать. Только его план потерпел фиаско. Тогда Бранкато, или кому-то, кто там за него, осточертели и Инграссия, и его сумасшедшие идеи — к этому следует приплюсовать и бессмысленное убийство бедного кавалера Мизураки, — словом, они приняли меры и стерли Инграссию с лица земли. Если б ты не заставил насторожиться Инграссию, Джедже был бы жив, а у меня не было бы этих болей в боку. Вот и все.— Если дело обстоит так, ты прав, — сказал уничтоженный Мими.— Обстоит именно так, можешь побиться об заклад.Самолет приземлился очень близко к зданию аэропорта, пассажирам не было необходимости пересаживаться на автобус. Монтальбано видел, как Ливия спускалась по трапу, как шла, опустив голову, ко входу. Он замешался в толпе и глядел на Ливию, которая после долгого ожидания брала свой багаж с транспортера, грузила его на тележку и направлялась к стоянке такси. Накануне вечером по телефону они условились, что она доедет на поезде из Палермо до Монтелузы, а он ограничится тем, что придет встречать ее на вокзал. Однако он тогда уже решил сделать ей сюрприз, явившись в аэропорт Пунта Раизи.— Вы одна? Можно вас подвезти?Ливия, которая подходила к головному такси, разом остановилась, крикнула:— Сальво!Они обнялись, счастливые.— Но ты великолепно выглядишь!— Ты тоже, — сказал Монтальбано. — Вот уже больше получаса, как стою и гляжу на тебя, с тех самых пор, как ты вышла из самолета.— Почему ж ты не показался раньше?— Мне нравится наблюдать за тобой, когда ты существуешь без меня.Они сели в машину, и Монтальбано тут же, вместо того чтобы завести мотор, обнял ее, поцеловал, взял ее за грудь, нагнулся и потерся щекой о ее колени, о живот.— Давай уедем отсюда, — сказала Ливия, тяжело дыша, — а то нас задержат за непристойное поведение в общественном месте.По дороге в Палермо комиссар сделал ей предложение, которое только в эту минуту пришло ему в голову.— Остановимся в городе? Хочу показать тебе Вуччирию.— Я ее уже видела. Гуттузо.— Да эта картина — просто дрянь, поверь мне. Давай возьмем комнату в гостинице, побродим по городу, поедем в Вуччирию, поспим, а завтра утром отправимся в Вигату. Делать мне тем более все равно нечего, могу считаться туристом.Добравшись до гостиницы, они изменили своему намерению только сполоснуться и бежать на улицу. Они не пошли гулять, а занялись любовью, потом заснули. Проснулись несколько часов спустя и повторили. Вышли из гостиницы, когда был уже почти что вечер, отправились в Вуччирию. Ливия была оглушена и захвачена голосами, зазываниями, выкрикивавшимися названиями товаров, говором, перебранками, молниеносными ссорами, красками, настолько яркими, что они казались ненастоящими, нарисованными. Запах свежей рыбы мешался с запахом мандаринов, вареных овечьих внутренностей, посыпанных сыром, так называемой меузы, с запахом жаркого, — и все это вместе составляло неповторимый, почти волшебный сплав. Монтальбано остановился у магазинчика ношеной одежды.— Когда я учился в университете и приходил сюда есть хлеб с меузой, от которой сейчас у меня просто сорвалась бы с катушек печенка, на этом месте был единственный в мире магазин. Теперь тут торгуют одеждой, а в ту пору на полках — всех абсолютно — было пусто; хозяин, дон Чезарино, сидел себе за прилавком, на котором тоже совершенно ничего не было, и принимал клиентов.— Да если на полках было пусто! Какие могут быть клиенты?— Ну, не совсем уж пусто, они были, как бы это сказать, полны желаниями, просьбами. Этот человек торговал крадеными вещами на заказ. Ты отправлялся к дону Чезарино и говорил: мне надо бы часы такие и такие; или: хорошо бы мне картину, ну не знаю там, морской вид девятнадцатого века; или: желательно мне подобное кольцо. Он принимал заказ, записывал его на клочке бумаги от макарон, знаешь, была раньше в ходу такая — грубая и коричневатая, условливался о цене и говорил, когда зайти. К назначенному числу — ни дня опоздания — вытаскивал из-под прилавка заказанный товар и тебе вручал. Жалоб не принимал.— Прости, но что ему была за нужда держать магазин? Хочу сказать, таким промыслом можно заниматься где угодно, в кафе, на углу улицы…— Знаешь, как его называли друзья из Вуччирии? Дон Чезарино «у путиару», лавочник. Потому что дон Чезарино не считал себя ни наводчиком, как сегодня это называется, ни скупщиком краденого, он был коммерсантом, как любой другой, и магазин, за который он платил аренду, о том свидетельствовал. Это не была крыша или просто видимость.— Все вы тут сумасшедшие.— Как родного сына! Дайте же вас обнять, как родного сына! — воскликнула жена директора школы, прижимая его надолго к груди.— Вы не можете себе представить, как мы за вас беспокоились! — поддал муж.Директор позвонил ему с утра, приглашая на ужин, Монтальбано отказался, предложив встретиться после обеда. Его усадили в гостиной.— Приступим сейчас же к делу, не будем тратить ваше время, — начал директор Бурджио.— Времени у меня сколько угодно, я временно безработный.— Моя жена вам говорила, когда вы остались у нас ужинать, что я ее называю фантастической женщиной. Словом, как только вы от нас ушли, жена моя принялась за свои фантазии. Мы хотели позвонить вам раньше, но тут все это случилось.— Может, мы разрешим синьору комиссару самому судить, фантазии это или нет, — сказала, чуточку обидевшись, синьора и продолжила полемически, — кто будет говорить, ты или я?— Фантазии — это твоя специальность.— Не знаю, помните ли вы еще, но, когда вы спросили моего мужа, где можно найти Лилло Риццитано, он ответил, что не имел от него вестей с июля сорок третьего. Тогда я припомнила одну вещь. Что у меня тоже пропала подруга в то же самое время, или, точнее, она потом объявилась, но очень странно, так что…У Монтальбано прошел холодок по спине, убитые из пещеры были совсем детьми.— Сколько было лет этой вашей подруге?— Семнадцать. Но она была куда более развитой, чем я, я тогда была совсем девчонка. Вместе учились в школе.Синьора открыла конверт, который лежал на столике, вытащила фотографию, показала ее Монтальбано.— Мы заснялись в последний день учебного года, нам двух классов не хватало до окончания лицея. Она — первая слева в последнем ряду, а рядом я.Все улыбаются, одетые в форму Молодых итальянок[56], учитель вытянул руку, отдавая римский салют.— Так как ситуация на острове из-за бомбардировок была ужасная, школы закрылись в последний день апреля, и нас пронесло — страшного выпускного экзамена не было, оценки нам поставили на педсовете. Лизетта, так звали мою подругу, фамилия — Москато, перебралась вместе с семьей в крохотный городок подальше от побережья. Писала мне она каждый второй день, я храню все ее письма, по крайней мере все те, что дошли. Знаете, какая была почта в ту пору… Моя семья тоже переехала, мы так даже прямо уехали на континент, к брату моего отца. Когда война кончилась, я написала моей подруге — и на адрес городка, и на адрес Вигаты. Ответа так и не получила, и это меня обеспокоило. Наконец в конце сорок шестого мы возвратились в Вигату. Я пошла к родителям Лизетты. Мать ее умерла, отец сначала все пытался уклониться от встречи, потом обошелся со мной грубо, сказал, что Лизетта влюбилась в американского солдата и уехала с ним против воли домашних. Добавил, что для него дочь все равно что умерла.— Откровенно говоря, по мне, эта история выглядит правдоподобно, — сказал Монтальбано.— Ну, что я тебе говорил? — вмешался директор, беря реванш.— Поверьте, доктор, что дело это все равно странное, даже если не считать того, что было потом. Во-первых, потому что Лизетта, если б она влюбилась в американского солдата, мне об этом сообщила бы во что бы то ни стало. И потом, она в письмах, которые слала мне из Серрадифалько, так назывался тот городок, куда они бежали, твердила мне без конца одно и то же: о муках, которые она терпела из-за разлуки со своей безумной и тайной любовью — молодым человеком, имени которого она не пожелала мне открыть.— Ты уверена, что этот таинственный возлюбленный существовал на самом деле? Не могла это быть просто юношеская фантазия?— Не такая была Лизетта, чтоб жить фантазиями.— Знаете, — сказал Монтальбано, — в семнадцать лет, да к сожалению, и после тоже, нельзя поручиться за постоянство чувств.— Ну что, разделали тебя под орех? — сказал директор.Не говоря ни слова, синьора вытащила другую фотографию из конверта. Она изображала молодую девушку в свадебном платье, которая подставляет кренделем руку красивому парню в форме американского солдата.— Эту я получила из Нью-Йорка, так значилось на почтовом штемпеле, в начале сорок седьмого.— И это разрешает все сомнения, по-моему, — заключил директор.— Ну уж нет, сомнения разве что рождаются.— В каком смысле, синьора?— Потому что в конверте была только эта фотокарточка, только фотокарточка Лизетты с солдатом, и все: никакой записки, ничего. И даже на обороте карточки ни одной строчки, можете проверить. И теперь как вы объясните, почему настоящая подруга, подруга близкая, посылает мне одну фотокарточку и ни слова в придачу?— Почерк на конверте принадлежал вашей подруге?— Адрес был напечатан на машинке.— А-а, — произнес Монтальбано.— И последнее, что я хочу вам сказать: Элиза Москато была двоюродной сестрой Лилло Риццитано. И Лилло любил ее очень, вроде как младшую сестру.Монтальбано взглянул на директора.— Он ее обожал, — признал тот.Глава 19Чем дольше комиссар бился над этим, приступал то так то эдак, чем дольше кружил вокруг да около, тем больше и больше убеждался, что он на правильном пути. Не было даже нужды в обычной прогулке для проветривания мозгов к самому концу мола. Как только он вышел из дома Бурджио со свадебной фотографией в кармане, тут же понесся прямиком в сторону Монтелузы.— Доктор у себя?— Да, но он работает, сейчас я ему скажу, — сказал сторож.Паскуано и двое его помощников стояли вокруг мраморного анатомического стола, на котором лежал труп, голый и с выпученными глазами. И у него имелись на это все основания, у покойника, таращить глаза, как будто от изумления, потому что эти трое чокались бумажными стаканчиками. Доктор держал в руке бутылку шампанского.— Идите к нам, идите, мы тут празднуем.Монтальбано поблагодарил ассистента, который передавал ему стаканчик, Паскуано успел налить ему глоток шампанского.— За чье здоровье пьем? — спросил комиссар.— За мое. Считая вот этого, я дошел до тысячного вскрытия.Монтальбано выпил, отозвал доктора в сторонку и показал ему фотографию:— Убитая из пещеры могла походить на вот эту девушку на фото?— А почему бы вам не пойти куда подальше? — спросил сладким голосом Паскуано.— Извините, — ответил комиссар.Повернулся на каблуках и вышел. Идиот, он сам, а не доктор. В приливе энтузиазма пошел к Паскуано задавать самый дурацкий вопрос, который только мог прийти в голову.В криминальном отделе ему повезло не больше.— Якомуцци тут?— Нет, он у господина начальника полиции.— Кто заведует фотолабораторией?— Де Франческо, в подвальном этаже.Де Франческо поглядел на фотографию так, будто до сих пор пребывал в неведении относительно возможности воспроизводить изображения на фотопленке.— Что вы от меня хотите?— Узнать, идет ли речь о фотомонтаже.— А, это не моя компетенция. Я разбираюсь только в съемке и проявке. Что посложней, отсылаем в Палермо.Потом колесо повернулось в нужном направлении, и началась цепь удач. Монтальбано позвонил фотографу из журнала, где была напечатана рецензия на книгу Маравентано, фамилию которого он запомнил.— Извините, что беспокою вас, это вы синьор Контино?— Да, это я, а с кем я разговариваю?— Я комиссар Монтальбано, мне нужно бы с вами увидеться.— Приятно с вами познакомиться. Приходите прямо сейчас, если хотите.Фотограф обитал в старой части Монтелузы, в одном из немногих домов, уцелевших во время оползня, который поглотил целый квартал с арабским названием.— На самом деле по специальности-то я не фотограф, преподаю историю в лицее, но балуюсь фотографией. Я к вашим услугам.— Вы в состоянии сказать мне, является ли эта фотография фотомонтажом?— Могу попытаться, — сказал Контино, глядя на фото. — Когда она была сделана, вам известно?— Мне сказали, что-то около сорок шестого.— Зайдите послезавтра.Монтальбано повесил голову и ничего не сказал.— Это срочно? Тогда давайте так, я, скажем, часа через два могу дать вам предварительный ответ, однако он будет нуждаться в подтверждении.— Хорошо.Эти два часа он провел в художественном салоне, где была выставка одного семидесятилетнего сицилийского художника. Он все еще не ушел от народнической риторики, но краски были прекрасные, интенсивные, живые. Во всяком случае, Монтальбано скользил по картинам рассеянным взглядом и с таким нетерпением ждал ответа Контино, что каждые пять минут поглядывал на часы.— Ну так что же?— Я только-только закончил. По моему мнению, речь идет именно о фотомонтаже. Превосходно сделанном.— По каким признакам вы это определили?— По теням на фоне. Голову настоящей невесты заменили головой этой девушки.А об этом Монтальбано ему не говорил. Контино не был предупрежден, на что нужно обратить внимание, и комиссар не мог подтолкнуть его к такому выводу.— Скажу вам больше: фото девушки было отретушировано.— В каком смысле?— В том смысле, что ее, как бы это сказать, немного состарили.— Могу я забрать фотографию?— Конечно, мне она больше не нужна. Я думал, что дело будет сложнее, нет необходимости в подтверждении, как я раньше сказал.— Вы оказали мне огромную услугу.— Послушайте, комиссар, мое мнение — совершенно частное, вы понимаете? Не имеет никакой юридической силы.Начальник полиции не только принял его сразу, но распахнул с радостью объятья.— Какой приятный сюрприз! У вас есть время? Пойдемте со мной, мы зайдем ко мне домой, я жду звонка от сына, жена моя будет просто счастлива вас видеть.Сын начальника полиции, Массимо, был врачом и принадлежал к ассоциации добровольцев. Они называли себя «Врачи без границ» и отправлялись в страны, истерзанные войной, где работали, как могли.— Мой сын педиатр, вы знали? Сейчас он находится в Руанде. Я за него по-настоящему тревожусь.— Там все еще идут столкновения?— Я не имел в виду столкновения. Каждый раз, как ему удается до нас дозвониться, я чувствую, что он все больше и больше подавлен ужасами, страданиями.Потом начальник полиции замолчал. И конечно, только чтоб отвлечь его от тяжелых дум, в которые тот погрузился, Монтальбано рассказал ему новость:— Я на девяносто девять процентов уверен, что знаю имя и фамилию девушки, тело которой нашли в пещере.Начальник полиции ничего не ответил, он смотрел на него, разинув рот.— Ее звали Элиза Москато, ей было семнадцать лет.— Как это, черт возьми, вам удалось?Монтальбано выложил ему все.Жена начальника полиции, держа его за руку, как ребенка, усадила Монтальбано на диван. Они чуть поговорили, потом комиссар встал, сказал, что у него есть одно дело и ему нужно уходить. Это была неправда, но ему не хотелось присутствовать при телефонном разговоре: начальник полиции и его жена должны в одиночестве и покое радоваться далекому голосу сына, даже если слова его будут полны тоски и боли. Он уже выходил из дома, когда зазвонил телефон.— Я сдержал слово, как видите. Пришел возвратить вам фотографию.— Заходите, заходите.Синьора Бурджио посторонилась, чтобы пропустить его.— Кто это там? — спросил громко из столовой муж.— Да комиссар.— Так пригласи его войти! — зарычал директор, как будто жена отказалась впускать Монтальбано.Они ужинали.— Ставлю вам тарелку? — спросила, приглашая, синьора. И, не дожидаясь ответа, поставила. Монтальбано сел, синьора налила ему ухи, божественно-крепкой и оживленной петрушкой.— Вам удалось до чего-нибудь додуматься? — спросила она, не придавая значения страшным глазам, которые делал ей муж, полагая, что невежливо так набрасываться.— К сожалению, да, синьора. Думаю, что это фотомонтаж.— Боже мой! Значит, тот, кто мне прислал фотографию, хотел меня обмануть!— Да, думаю, что цель была именно такая. Попытаться положить конец вашим расспросам о Лизетте.— Видишь теперь, что я была права? — почти закричала мужу синьора и принялась плакать.— Почему ты плачешь? — спросил директор.— Потому что Лизетта умерла, а меня хотели убедить, что она жива, счастлива и замужем!— Знаешь, может, это сама Лизетта…— Да не говори глупостей! — произнесла синьора, швыряя салфетку на стол.Воцарилось неловкое молчание. Потом синьора продолжила:— Она умерла, да, комиссар?— Боюсь, что да.Синьора поднялась, вышла из столовой, закрывая лицо руками, и было слышно, как она, чуть переступив порог, дала себе волю — донеслось что-то вроде жалостного подвывания.— Мне очень жаль, — сказал комиссар.— Ничего, сама виновата, — ответил жестоко директор, следуя одному ему понятной логике супружеских дискуссий.— Позвольте мне один вопрос. Вы уверены, что привязанность между Лилло и Лизеттой носила тот характер, о котором вы с вашей женой мне говорили?— Что вы имеете в виду?Монтальбано решился говорить открытым текстом.— Вы исключаете, что Лилло и Лизетта могли быть любовниками?Директор закатился смехом и отмел эту гипотезу одним жестом руки.— Дело в том, что Лилло был влюблен по уши в одну девушку из Монтелузы, а она не имела вестей от него с июля сорок третьего. И убитый из пещеры не может быть им по той простой причине, что крестьянин, который видел, как его раненого подобрал грузовик с солдатами и увез бог знает куда, был человек серьезный, основательный.— Значит, — сказал Монтальбано, — все вместе может значить только одно, а именно: неправда, что Лизетта сбежала с американским солдатом. И следовательно, отец Лизетты рассказывал байки, врал вашей жене. А кто он был, отец Лизетты?— Если я правильно помню, его звали, кажется, Стефано.— Он еще жив?— Нет, он умер совсем старым лет пять по крайней мере назад.— Чем он занимался?— Торговал лесом, что-то в этом роде. Но в нашем доме о Стефано Москато не упоминали.— Почему?— Да потому, что не такой он был человек, чтоб о нем стоило говорить. Он был из одной шайки со своими родственниками Риццитано, — надеюсь, понятно? Были у него когда-то нелады с законом, не знаю уж, какого сорта. В те времена в семьях людей порядочных, воспитанных не говорили о таких типах. Это вроде бы как если заговорить о какашке, извините за выражение.Возвратилась синьора Бурджио с покрасневшими глазами, в руках — старое письмо.— Это последнее, что я получила от Лизетты, пока жила в Аквапенденте, куда я перебралась с моими.Серрадифалько, 10 июня 1943Анджелина моя дорогая, как ты живешь? Как поживают твои домашние? Ты не можешь представить, как я тебе завидую, потому что твою жизнь на севере нельзя даже отдаленно сравнить с этой тюрьмой, где я провожу мои дни. Не думай, что слово тюрьма — преувеличение. Прибавь к постоянному папиному надзору еще однообразную и тупую жизнь городишки, состоящего из нескольких домов. Представь, что в прошлое воскресенье при выходе из церкви один из ребят, с которыми я даже незнакома, со мной поздоровался. Папа это заметил, отозвал его в сторонку и надавал ему по щекам. Ужас какой-то! Единственное мое развлечение — это чтение. Я дружу с Андреуччо, мальчиком десяти лет, сыном моих родственников. Он умница. Тебе приходило когда-нибудь в голову, что у детей может быть больше чувства юмора, чем у нас?Вот уже несколько дней, Анджелина, милая, живу в отчаянии. Я получила — таким невероятным образом, что было бы долго описывать, — записку в четыре строки от Него, от Него, от Него. Он пишет, что несчастен, что не может больше переносить нашу разлуку, что они получили, после того, как так долго находились в Вигате, приказ покинуть ее на днях. Я умираю, не видя Его. Прежде чем Он уедет, чем отправится в путь, я должна, должна, должна побыть с Ним несколько часов, хотя бы даже ценой безумства. Я тебе напишу об этом, а пока обнимаю тебя крепко-крепко.Твоя Лизетта— Вы, значит, никогда так и не узнали, кто этот Он, — сказал комиссар.— Нет. Она так мне этого и не открыла.— За этим письмом вы больше ничего не получали?— Что вы! И это-то дошло до меня чудом, в те дни Мессинский пролив бомбили без передышки, его невозможно было пересечь. Потом девятого июля высадились американцы, и сообщение прервалось окончательно.— Простите, синьора, а вы не помните адреса вашей подруги в Серрадифалько?— Конечно помню. Дом Соррентино, улица Криспи восемнадцать.Он собрался было вставить ключ в замок, но в тревоге остановился. Из его дома слышались голоса и шум. Он подумал, не вернуться ли в машину и не взять ли пистолет, но потом остался. Отворил дверь осторожно, без малейшего шума.И внезапно сообразил, что совершенно забыл о Ливии, которая бог знает сколько уже его дожидалась.Полночи у него ушло на то, чтобы водворить мир.В семь утра он вышел, стараясь ступать на цыпочках, набрал номер телефона, заговорил потихоньку:— Фацио? Ты мне должен сделать одолжение, должен сказаться больным.— Никаких проблем.— Хочу уже сегодня вечером знать всю подноготную такого Стефано Москато, умер здесь, в Вигате, лет пять назад. Расспроси в городе, загляни в картотеку, ну и куда тебе еще заблагорассудится. Я на тебя надеюсь.— Не беспокойтесь.Опустил трубку, взял бумагу и ручку и написал:Милая, я должен бежать по срочному делу и не хотел тебя будить. Вернусь домой наверняка сразу после обеда. Почему бы тебе не взять такси и не поехать еще раз посмотреть храмы? Они все-таки очень красивые. Целую.Он выбрался, как вор: если б Ливия вдруг проснулась, скандал получился бы нешуточный.Чтобы добраться до Серрадифалько ему понадобилось полтора часа. День был ясный, ему пришла охота насвистывать, он чувствовал себя довольным. Ему пришел на память Каифас, отцовский пес, который кружил по дому скучный и вялый, но тут же оживал, заметив, что хозяин принимается набивать патроны, и потом превращался в комок энергии, когда его брали в отъезжее поле. Он сразу нашел улицу Криспи, под номером 18 значился особнячок девятнадцатого века в два этажа. Был тут и звонок с фамилией «Соррентино». Симпатичная девушка лет двадцати спросила у него, кого он ищет.— Я хотел бы поговорить с синьором Андреа Соррентино.— Это мой отец, но его нет дома, вы можете найти его в мэрии.— Он там работает?— И да и нет. Он мэр.— Конечно я помню Лизетту, — сказал Андреа Соррентино. Он прекрасно выглядел для своих шестидесяти с чем-то лет, разве что кое-где показалась седина, сложения был крепкого.— Но почему вы меня о ней спрашиваете?— Это расследование засекреченное. Мне жаль, но я не могу вам ничего сказать. Однако поверьте, для меня очень важно получить любые сведения.— Ну что же, комиссар, будь по-вашему. А о Лизетте у меня самые лучшие воспоминания, мы совершали длинные прогулки по полям, и я рядом с ней наполнялся гордостью, чувствовал себя взрослым. Она обращалась со мной, как будто я был ее сверстником. После того, как ее семья уехала из Серрадифалько и возвратилась в Вигату, вестей от нее самой я больше не получал.— Почему это вдруг?Мэр мгновение поколебался:— М-м, я вам скажу, потому что теперь это уже дело прошлое. Подозреваю, что мой отец с отцом Лизетты вусмерть расплевались, поссорились. Где-то в конце августа сорок третьего отец мой вернулся домой сам не свой. Он побывал в Вигате, чтоб увидеться с дядькой Стефану, как я его называл, не знаю уж по какой причине. Он был бледный, у него был жар, помню, что мама испугалась ужасно, да и я тоже, глядя на нее, испугался. Не знаю, что именно у них там произошло, однако на другой день за столом отец мой сказал, чтоб в нашем доме фамилии Москато больше не произносили. Я подчинился, хотя на самом деле у меня было большое желание расспросить его о Лизетте. Знаете, эти страшные ссоры между родными…— Вы помните американского солдата, с которым Лизетта познакомилась здесь?— Здесь? Американского солдата?— Да. По крайней мере, я так понял. Познакомилась в Серрадифалько с американским солдатом, влюбилась, а потом с ним уехала, и через какое-то время они в Америке поженились.— Об этой истории с замужеством я что-то смутно слышал, потому что одна моя тетя, сестра моего отца, получила фотографию, на которой была Лизетта в свадебном платье с американским солдатом.— И тогда почему же вы так удивились?— Я удивился тому, что вы говорите, будто Лизетта познакомилась с американцем здесь. Видите ли, когда американцы заняли Серрадифалько, Лизетта из нашего дома уже дней десять как исчезла.— Да что вы говорите?— Точно так. Однажды после обеда, было часа три или четыре, я увидел Лизетту, которая собиралась выходить. Я спросил у нее, куда мы пойдем гулять сегодня. Она ответила, чтоб я не обижался, но в этот день ей хочется пойти гулять одной. Я обиделся ужасно. Вечером к ужину Лизетта не возвращалась. Дядя Стефано, мой отец, несколько крестьян пошли ее искать, но не нашли. Мы провели несколько кошмарных часов, вокруг было полно итальянских и немецких солдат, взрослые подумали о насилии… На следующий день дядька Стефану попрощался с нами и сказал, что не вернется, пока не отыщет свою дочку. У нас осталась мама Лизетты, — бедная, она была совершенно сокрушена. Потом произошла высадка, и мы оказались разделены линией фронта. В тот самый день, когда фронт отодвинулся, вернулся Стефано Москато забрать жену и сказал нам, что нашел Лизетту в Вигате, что побег ее был ребячеством. Теперь, если вы следили за моим рассказом, вы понимаете, что Лизетта могла познакомиться со своим будущим мужем не здесь в Серрадифалько, а в Вигате, в своем родном городе.Глава 20Храмы конечно очень красивые с тех пор как я тебя знаю мне уже пришлось их смотреть раз пятьдесят поэтому ты можешь их засунуть колонна за колонной сам знаешь в какое место я ухожу по своим делам когда вернусь не знаю.Записка Ливии дышала яростью. Монтальбано проглотил обиду. Поскольку по возвращении из Серрадифалько на него напал волчий голод, он открыл холодильник, — пусто. Открыл духовку, — пусто. В своем садизме Ливия, которая не терпела приходов домработницы, пока была в Вигате, дошла до того, что повыбрасывала все, в доме не было даже крошки хлеба. Он вернулся к машине, оказался у ресторанчика «Сан Калоджеро», когда уже закрывали.— Для вас всегда открыто, комиссар.С голодухи и чтоб отомстить Ливии, он закатил себе такой обед, что впору было звать врача.— Тут есть одна фраза, которая наводит меня на размышления, — сказал Монтальбано.— Когда она говорит, что совершит безумство?Они сидели в гостиной за чашкой кофе — комиссар, директор и синьора Анджелина.Монтальбано держал в руке письмо юной Москато, которое только что кончил перечитывать вслух.— Нет, синьора, безумство, как мы знаем, она таки совершила, мне сказал об этом синьор Соррентино, у которого не было причин говорить мне неправду. Следовательно, за несколько дней до высадки Лизетте приходит в голову эта шальная мысль сбежать из Серрадифалько, чтобы вернуться сюда, в Вигату, и встретиться с любимым человеком.— Но как же ей это удалось? — спросила синьора с тревогой.— Наверное, попросила ее подвезти на каком-нибудь военном транспорте, в те дни тут должно было быть большое движение: итальянцы, немцы. Такой красивой девушке, как она, это труда не составляло, — вмешался директор, который решился наконец сотрудничать, нехотя сдавшись перед лицом факта, что иногда женины фантазии получают реальный вес.— А бомбы? А пулеметы? Боже, какая храбрость, — сказала синьора.— Так что же, что это за фраза? — спросил с нетерпением директор.— Когда Лизетта пишет вашей жене, что, как он ей сообщает, после долгого времени, в течение которого они находились в Вигате, получен приказ выступать.— Не понимаю.— Видите ли, синьора, эта фраза нам говорит, что он находится в Вигате уже давно, и подразумевает, что родом он не отсюда. Второе, он дает знать Лизетте, что его вынуждают, ему приказывают оставить город. Третье, употребляет множественное число, и значит, оставить Вигату должен не только он один, но целая группа людей. Все это подводит меня к мысли, что он военный. Может, я ошибаюсь, но это, мне кажется, самое логичное заключение.— Логичное, — подтвердил директор.— Скажите, синьора, когда Лизетта вам сказала впервые, что влюблена, вы не помните?— Помню, потому что в последние дни я только и делала, что постоянно перебирала в памяти каждую мелочь наших с Лизеттой встреч. Это совершенно точно был май или июнь сорок второго. Я освежила все в памяти, перечитав старый дневник, который отыскала.— Перевернула вверх дном весь дом, — проворчал муж.— Нужно бы узнать, какие гарнизоны постоянно находились здесь с начала сорок второго, а может даже и раньше, по июль сорок третьего.— И по-вашему, это легко? — сказал директор. — Я, например, помню, что их была тьма тьмущая: зенитные батареи, корабельная артиллерия, был поезд с пушкой, его прятали в тоннеле, были военные в казарме, потом еще в бункере… Моряки — нет, эти приходили и уходили. Это розыски практически бесполезные.Все пришли в уныние. Потом директор поднялся:— Иду звонить Бурруано. Он все время оставался в Вигате, до, после и во время войны. Я же уехал в эвакуацию.Синьора опять заговорила:— Может, это, конечно, было просто увлечение, в таком возрасте трудно разобрать, но, несомненно, речь шла о чем-то серьезном, настолько серьезном, что Лизетта решилась сбежать из дому, пойти против отца, который был настоящий тюремщик, по крайней мере, так она мне рассказывала.У Монтальбано вертелся на языке один вопрос, который ему не хотелось задавать, но охотничий инстинкт в нем одержал верх.— Вы простите, что я перебиваю. Вы не могли бы точнее опреде… в общем, не могли бы объяснить, в каком смысле Лизетта употребляла это слово «тюремщик»? Это была обычная сицилийская ревность отца по отношению к дочери? Идея-фикс?Синьора на мгновение поглядела на него и опустила глаза.— Смотрите, как я уже вам сказала, Лизетта созрела куда быстрее, чем я, я была еще совсем девочка. Мой отец запретил мне ходить домой к Москато, поэтому мы виделись в школе или в церкви. Там мы могли провести несколько часов спокойно. Поговорить. И теперь я все думаю и передумываю, что она мне говорила или на что намекала. Похоже, я не понимала тогда многих вещей…— Каких?— К примеру, Лизетта до определенного времени говорила про своего отца «мой отец», а потом стала называть не иначе как «этот человек». Это, может, конечно, ни о чем не говорит. В другой раз она мне сказала: «Кончится тем, что этот человек причинит мне зло, большое зло». Тогда я подумала о колотушках, о побоях, понимаете? Теперь у меня возникает страшное подозрение по поводу настоящего смысла этой фразы.Она остановилась, сделала глоток чаю и продолжила:— Смелой, и даже очень, она на самом деле была. В убежище, когда падали бомбы и мы тряслись и плакали с перепугу, это она нас ободряла, нас утешала. Но на то, что она сделала, смелости ей понадобилось по крайней мере вдвое больше, — пойти против отца и убежать из дому под пулеметными очередями, добраться сюда и отдаться тому, кто даже не был ее нареченным. В те времена мы отличались от сегодняшних семнадцатилетних.Монолог синьоры был прерван возвращением директора, который был страшно возбужден.— Бурруано я не нашел, его не было дома. Комиссар, пойдемте со мной.— Искать бухгалтера?— Нет-нет, мне пришла одна идея. Если мы везучие и я попал в точку, то жертвую святому Калоджеро пятьдесят тысяч лир на следующий праздник.Калоджеро был черный святой, которого истово почитали жители городка.[57]— Если вы попали в точку, то еще пятьдесят добавлю я, — сказал в порыве энтузиазма Монтальбано.— Да вы куда собрались-то?— Потом расскажу, — ответил директор.— И что, так меня одну как перст и оставите? — не сдавалась синьора.Директор в своем неистовстве уже был за дверью. Монтальбано поклонился:— Я буду держать вас в курсе дела.— Но как же это я мог, черт возьми, забыть о ней, о «Пачинотти»? — забормотал директор, как только они оказались на дворе.— Кто она, эта синьора? — спросил Монтальбано. Он вообразил себе ее пятидесятилетней, коренастой. Директор не отозвался. Монтальбано задал еще вопрос:— Поедем на машине? Далеко нужно идти?— Какое далеко! Два шага.— Объясните мне все же, кто эта синьора Пачинотти?— Да что вы все зовете ее синьорой? Это плавучая мастерская, корабль, служил для ремонта военных судов, когда у них случались поломки. Он встал на якорь в порту где-то в конце сорокового и больше не трогался. Экипаж его состоял из матросов, которые были еще и механиками, плотниками, электриками, слесарями… Все это были молодые парни. Многие, поскольку стояли они тут долго, прижились, в конце концов стали для нас вроде как здешними. Обзавелись друзьями, а когда и невестами. Двое из них женились на здешних девушках. Один по фамилии Трипкович умер, а второй — это Марин, хозяин автомастерской на площади Гарибальди. Вы с ним знакомы?— Это мой механик, — сказал комиссар и с горечью подумал, что продолжает свое путешествие по памяти стариков.Человек лет пятидесяти в засаленной донельзя спецодежде, грузный и неприятный, не поздоровавшись с комиссаром, накинулся на директора:— Что вы все ходите сюда, только время теряете? Не готово еще, я же говорил, что эта работа — дело долгое.— Я не за машиной. Тут ваш отец?— Еще бы нет! Куда он денется? Все тут, тянет душу, послушать его, так я работать не умею, а по механике у нас в семье гении только он и его внук.Двадцатилетний паренек, тоже в спецодежде, который смотрел капот, разогнулся и улыбкой приветствовал обоих. Монтальбано и директор прошли через мастерскую, которая изначально, должно быть, служила складом, и оказались перед подобием перегородки, сколоченной из досок.Внутри за письменным столом сидел Антонио Марин.— Я все слышал, — сказал он. — И если б чертов артрит меня не одолел, я бы поучил этого голубчика, как надо работать.— Мы пришли, чтобы кое-что у вас спросить.— Слушаю вас, комиссар.— Лучше пусть говорит директор Бурджио.— Вы помните, сколько членов экипажа «Пачинотти» были убиты, или ранены, или объявлены без вести пропавшими во время войны?— Нам повезло, — сказал старик, одушевляясь. Было заметно, что говорить о том героическом времени ему приятно; в семье скорей всего его просили замолчать, как только он заводил речь на эту тему. — Один у нас погиб от осколка бомбы, звали его Артуро Ребеллато; одного ранило, опять же осколком, такого Сильвио Дестефано; и один пропал без вести — Марио Кунич. Знаете, мы все очень дружили, в большинстве своем мы были из Венето, из Триеста…— Пропал в море? — спросил комиссар.— В море? В каком море? Мы все время стояли на причале. Практически — продолжение мола.— Почему же он тогда считается без вести пропавшим?— Потому что вечером седьмого июля сорок третьего он не вернулся на борт. В тот день после обеда страшно бомбили, а он был в увольнении. Происходил он из Монтефальконе, Кунич, и у него был друг, его земляк, который дружил и со мной, Стефано Премуда. Так вот, на следующее утро Премуда заставил нас всем экипажем искать Кунича. Целый день напролет мы ходили из дома в дом и справлялись о нем — ничего. Ходили в военный госпиталь, в больницу, ходили туда, куда сносили убитых, которых откапывали из-под развалин… Ничего. И даже офицеры к нам присоединились, потому что незадолго до этого мы получили уведомление, что-то вроде приказа о предварительной боевой готовности, нас извещали, что в ближайшие дни мы должны будем сняться с якоря… Однако так и не снялись, американцы успели прийти раньше.— Не мог он просто дезертировать?— Кунич? Да нет же! Он воевал по убеждению. Был фашистом. Хороший парень, но фашист. И потом, он тогда втрескался.— Что это значит?— Что втрескался, влюбился по уши. В одну здешнюю девушку. Как и я, впрочем. Говорил, как только кончится война, он на ней женится.— И больше вы о нем не слышали?— Знаете, когда высадились американцы, они решили, что такой корабль, как наш, а он был настоящее сокровище, может им пригодиться. Мы остались на службе, в итальянской форме, нам выдали повязки носить на рукаве, чтоб избежать недоразумений. У Кунича, чтобы вернуться, времени было сколько угодно, однако он этого не сделал. Прямо улетучился. Я переписывался с Премудой, время от времени справлялся, не появлялся ли Кунич, не слышно ли о нем чего… Ничего абсолютно.— Вы говорите, слышали, будто у Кунича была здесь девушка. Вы ее видели?— Ни разу.Было еще кое-что, о чем Монтальбано хотел спросить, но он остановился и взглядом дал понять директору, что уступает ему это право.— Он вам назвал хотя бы имя? — спросил директор, пользуясь возможностью, которую Монтальбано столь великодушно ему предоставил.— Знаете, Кунич был человеком скрытным. Только однажды он мне сказал, что ее звали Лизетта.Что это было? Пронесся ангел и остановил время? Монтальбано и директор застыли, потом комиссар притронулся к боку, он почувствовал сильнейший укол, директор схватился за сердце и привалился к какой-то машине, чтобы не упасть. Марин пришел в ужас:— Что я такого сказал? Господи Иисусе, что же я такого сказал?Сразу же за порогом мастерской директор принялся кричать во все горло от радости:— Угадали-таки!И изобразил какое-то па. Двое прохожих, которые его знали и считали за человека строгого и склонного к задумчивости, остановились, обалдев. Дав выход своему восторгу, директор опять посерьезнел.— Смотрите, мы обещали святому Калоджеро по пятьдесят тысяч с носа. Не забудьте.— Я не забуду.— Вы его знаете, святого Калоджеро?— С тех пор, как я в Вигате, каждый год вижу праздник.— Это вовсе не значит знать его. Калоджеро, он такой, как это сказать, он вам этого не забудет. Это я говорю для вашей же пользы.— Шутите?— Даже не думаю. Это святой злопамятный, мстительный, ничего не стоит вывести его из себя. Если кто ему что пообещал, должен держать слово. Если вот вы, например, уцелеете в автоаварии и даете обет, а потом его не выполняете, можете быть уверены, что попадете в другую аварию и как минимум останетесь без ног. Вы поняли, о чем я?— Прекрасно понял.— Давайте вернемся домой, и вы расскажете все моей жене.— Я?— Да, потому что этого удовольствия — сказать ей, что она была права, — я ей не доставлю.— Если вкратце, — сказал Монтальбано, — события могли развиваться таким образом.Ему нравилось это следствие в домашних туфлях, в старозаветном доме, за чашкой кофе.— Матрос Марио Кунич, который в Вигате стал почти что своим человеком, влюбляется, взаимно, в Лизетту Москато. Как им удалось встретиться, познакомиться, знает только бог.— Над этим я долго раздумывала, — сказала синьора. — Было некоторое время, мне кажется, с сорок второго до марта, или апреля, сорок третьего, когда Лизетте давали больше свободы, потому что отец по делам должен был находиться далеко от Вигаты. Сближение, тайные свидания в этот период наверняка оказались возможны.— Они полюбили друг друга, это факт, — продолжал Монтальбано. — Потом возвращение отца не позволяло им видеться. Тут вмешалась еще и эвакуация. Потом пришло известие о его скором отъезде… Лизетта убегает из дому, добирается сюда, встречается, не знаем где, с Куничем. Матрос, чтобы остаться как можно дольше с Лизеттой, не возвращается на корабль. В какой-то момент, пока они спят, их убивают. И до сих пор все нормально.— Как это нормально? — изумилась синьора.— Простите, я хотел сказать, что до сих пор наша реконструкция выглядит логично. Убить их мог отвергнутый возлюбленный, тот же отец Лизетты, который застал их врасплох и счел себя обесчещенным. Мало ли кто.— Как это, мало ли кто? — возмутилась синьора. — Вам неинтересно узнать, кто убил этих бедных детей?У него язык не повернулся ответить, что до убийцы ему особенно не было дела. Его занимало одно: почему кто-то, может, даже сам убийца, взял на себя труд перенести покойников в пещеру и устроить мизансцену с плошкой, корчагой и собакой из терракоты.По дороге домой он зашел в продуктовый магазин, взял двести грамм сыра с горошинами черного перца внутри и батон хлеба. Он запасся едой, потому как был уверен, что Ливии дома не будет. И на самом деле, ее не было, все оставалось в том же виде, как и когда он вышел, чтобы пойти к Бурджио.Не успел он положить пакет на стол, как зазвонил телефон, это был начальник полиции.— Монтальбано, я хотел вам сказать, что сегодня мне звонил помощник министра Ликальци. Хотел знать, почему я все еще не представил запрос о вашем повышении.— Да какого черта ему от меня надо, этому типу?— Я позволил себе выдумать любовную историю, покрытую тайной, вроде бы что-то сказал, а вроде нет, дал понять… Он попался на удочку, говорят, он зачитывается глянцевыми журналами. Однако вопрос решился. Он велел написать ему, чтобы вам назначили солидное вознаграждение. Запрос я написал и ему передал. Хотите, прочту вам?— Нет уж, пожалуйста, пожалейте меня.— Жалко, полагаю, что я сочинил маленький шедевр.Он накрыл стол, отрезал толстенный ломоть хлеба, опять зазвонил телефон. Это была не Ливия, как он наделся, а Фацио.— Доктор, цельный день напролет я сегодня для вас потел. Этот Стефано Москато был точно не сахар.— Мафиози?— Прямо совсем уж мафиози — не думаю. Буянил, это да. Несколько судимостей за драки, побои, хулиганское нападение. Не кажется мне, что это мафиозные дела, мафиози не станет светиться из-за всякой чепухи.— К какому времени относится последняя судимость?— К восемьдесят первому, представляете. Уже одной ногой стоял в могиле, а хватил какого-то типа стулом и разбил ему голову.— Можешь сказать мне, находился ли он в тюрьме какое-то время между сорок вторым и сорок третьим?— А то как же. Драка и нанесение телесных повреждений. С марта сорок второго по двадцать первое апреля сорок третьего сидел в Палермо, в тюрьме Уччардоне.Новости, которые сообщил ему Фацио, изрядно прибавили вкусу сыру с перцем, который и сам-то по себе был что надо.Глава 21Шурин Галлуццо открыл свой выпуск новостей сообщением об убийстве, несомненно мафиозного типа, произошедшем на окраине Катании. Коммерсант по имени Коррадо Бранкато, пользовавшийся в городе известностью и уважением, владелец большого склада, снабжавшего супермаркеты, решил устроить себе выходной и провести послеобеденное время в одном из своих загородных домиков. Повернув ключ в замке, он распахнул дверь в прямом смысле в никуда: страшной силы взрыв, вызванный хитроумным устройством, которое при попытке отпереть двери приводило в действие детонатор, буквально распылил виллу, коммерсанта и супругу его, синьору Тальяфико Джузеппу. Расследование, добавил журналист, представляется непростым, поскольку Бранкато судимостей не имел и в связях с мафией не замечен.Монтальбано выключил телевизор и принялся насвистывать восьмую симфонию Шуберта, «Неоконченную». Получилось превосходно, ему удались все пассажи.Он набрал номер Мими Ауджелло, наверняка его зам больше знал о случившемся. Никто не ответил.Покончив наконец с едой, Монтальбано уничтожил все следы ужина, вымыл старательно даже стакан, из которого пил свой глоток вина. Он разделся, готовый идти ложиться, и в это время услышал, как остановилась машина, затем голоса, хлопок дверцы, — и машина уехала. В мгновение ока он юркнул в постель, потушил свет и стал изображать глубокий сон. Услышал, как открылась и закрылась входная дверь, шаги Ливии, которые внезапно стихли. Монтальбано понял, что та остановилась у порога спальни и на него смотрит.— Брось притворяться.Монтальбано сдался, зажег свет.— А как это ты угадала, что я притворялся?— По дыханию. Ты знаешь, как дышишь во сне? Нет. А я знаю.— Где ты была?— В Гераклее Минойской и Селинунте.[58]— Одна?— Господин комиссар, я вам все скажу, все открою, но прекратите, пожалуйста, этот допрос с пристрастием! Мы ездили вместе с Мими Ауджелло.У Монтальбано лицо перекосилось, он угрожающе уставил на Ливию палец:— Смотри, Ливия, Ауджелло уже захватил мой письменный стол, я не хочу, чтобы он захватил еще что-нибудь мое.Ливия не уступила:— Считай, что я не слышала, так будет лучше для нас обоих. Я, во всяком случае, не являюсь твоей собственностью, сицилиец хренов.— Ну ладно, извини меня.Дискуссия все продолжалась, даже когда Ливия разделась и легла в постель. Но Мими, решил Монтальбано, еще за это поплатится. Он поднялся:— Куда ты теперь?— Позвоню Мими.— Да оставь ты его в покое, ему даже во сне не снилось сделать что-нибудь, что могло бы тебя задеть.— Алло, Мими? Монтальбано это. Ах, ты только что вернулся домой? Ладно. Нет, нет, не беспокойся, Ливия в полном порядке. Благодарит тебя за прекрасный день. Да и я тоже тебе благодарен. Мими, ты слышал, что в Катании подложили бомбу Коррадо Бранкато? Нет, не шучу, передавали по телевизору. Ничего об этом не знаешь? Как это ничего не знаешь? А, понимаю, ты целый день был в отлучке. И, может, наши коллеги из Катании тоже тебя разыскивали. И начальник полиции тоже наверняка задался вопросом, куда это ты запропастился. Ну, теперь уж ничего не поделаешь. Постарайся как-нибудь помочь горю. Спокойной тебе ночи, Мими.— Сказать, что ты самый настоящий мерзавец, это еще мало, — заметила Ливия.— Ладно, — сказал Монтальбано, когда было уже три часа ночи. — Признаю, что это я во всем виноват. Когда я здесь, то веду себя так, будто тебя не существует, весь в своих мыслях. Давай уедем.— А голову ты тут собираешься оставить? — спросила Ливия.— В каком смысле?— А в том, что ты свою голову вместе со всем тем, что там есть, прихватишь. И значит, неизбежно будешь и дальше думать о своих делах, даже если мы окажемся за тыщу километров отсюда.— Клянусь, до того, как ехать, я ее очищу.— И куда мы отправимся?Поскольку Ливию уже захватил туристическо-археологический стих, он подумал, чего бы такого предложить, чтоб ей угодить.— Ты ведь никогда не видела острова Моция, да? Давай так, сегодня же утром часам к одиннадцати выезжаем в Мадзара дель Валло. У меня там друг, замначальника полиции Валенте, с которым мы уже давно не виделись. Потом поедем дальше в Марсалу и в конце посмотрим Моцию. А когда возвратимся сюда, в Вигату, организуем еще какую-нибудь поездку.Мир был водворен.Джулия, жена замначальника полиции Валенте, оказалась не только ровесницей Ливии, но даже родом была из Сестри. Женщины тут же прониклись взаимной симпатией. Несколько меньшую симпатию синьора внушила Монтальбано: паста оказалась до неприличия переварена, тушеная говядина под соусом, без сомнения, была порождением больного рассудка, а ее кофе вам не осмелились бы налить даже на борту самолета. Когда этот, с позволения сказать, обед закончился, Джулия предложила Ливии остаться с ней дома, они выйдут прогуляться попозже. Монтальбано же отправился вместе с другом в управление. Замначальника полиции дожидался человек лет сорока с длинными бакенбардами и опаленным солнцем лицом типичного сицилийца.— Каждый день новая история! Простите, господин начальник полиции, но я должен с вами поговорить. Это важно.— Представляю тебе учителя Фарида Рахмана, друга из Туниса, — сказал Валенте и затем, обратившись к учителю, спросил: — Это надолго?— Самое большее четверть часа.— Я бы сходил посмотреть арабский квартал, — сказал Монтальбано.— Если вы меня подождете, — вмешался Фарид Рахман, — я с удовольствием вам его покажу.— Послушай, — посоветовал Валенте, — я-то знаю, что моя жена не умеет варить кофе. Метрах в трехстах отсюда находится площадь Мокарта, ты усядешься там в баре и выпьешь хорошего. Учитель зайдет за тобой туда.Он не стал сразу заказывать кофе, а сначала отдал дань блюду сытной и благоухающей запеченной пасты, которая вывела его из мрака, в какой его совсем было ввергло кулинарное искусство синьоры Джулии. Когда появился Рахман, Монтальбано уже успел замести следы пасты и перед ним стояла лишь невинная чашечка из-под кофе. Они направились к кварталу.— Сколько вас в Мадзаре?— Уже превысили треть от местного населения.— И часто случаются инциденты между вами и местными?— Нет, совсем редко, прямо-таки ничего по сравнению с другими городами. Знаете, я думаю, что мы для Мадзары что-то вроде исторической памяти, факт почти генетический. Мы здесь свои. Аль-Имам аль-Мазари, основатель юридической школы Магриба, родился в Мадзаре, так же как и филолог Ибн аль-Бирр, которого изгнали из города в тысяча шестьдесят восьмом году, потому что ему слишком нравилось вино. Решающий факт, однако, в том, что жители Мадзары — моряки. А у моряка очень развит здравый смысл, он понимает, что это значит — стоять обеими ногами на земле. Кстати о море, вы знаете, что у здешних рыболовецких судов смешанные экипажи — тунисцы и сицилийцы.— Вы занимаете какую-нибудь официальную должность?— Нет, боже нас упаси от всего официального. Тут у нас все идет самым лучшим образом именно потому, что происходит в неофициальной форме. Я учитель начальной школы, но выступаю посредником между нашей диаспорой и местными властями. Вот вам еще один пример здравого смысла: один школьный директор дал нам классные комнаты, мы — преподаватели — приехали из Туниса и создали нашу школу. Но районная инспекция, на официальном уровне, не знает об этом.Квартал оказался уголком Туниса, взятым и перенесенным один к одному на Сицилию. Магазины были закрыты по случаю пятницы, но жизнь на узких улочках все равно была оживленной и красочной. Первым делом Рахман показал ему большие общественные бани, испокон веков служившие арабам как место встреч, потом повел его в курильню — в кафе с кальянами. Они прошли перед зданием безо всяких украшений, похожим на склад, там важный старик, усевшись на полу, читал и комментировал книгу. Перед ним в той же позе сидели человек двадцать мальчиков и внимательно слушали.— Это один наш религиозный деятель, он толкует Коран, — сказал Рахман и сделал движение, чтобы идти дальше.Монтальбано остановил его, взяв за локоть. Его поразило внимание, и впрямь религиозное, этих ребят, которые, выйдя со склада, тут же опять примутся вопить и тузить друг дружку.— Что он им читает?— Восемнадцатую суру о пещере.Монтальбано, не умея объяснить себе почему, почувствовал какое-то легкое содрогание в позвоночнике.— Пещере?— Да, аль-каф, пещера. Сура повествует, что Бог, исполняя желание нескольких юношей, которые не хотели погрязнуть в грехе, удалиться от истинной веры, погрузил их в глубокий сон в пещере. И чтобы в пещере была всегда полная тьма, Бог повернул вспять солнце. Они спали около трехсот девяти лет. Вместе с ними была также собака, она спала перед входом в пещеру в сторожевой позе, вытянув передние лапы…Он осекся, заметив, что Монтальбано стал желтый-желтый и что он разевал рот, будто ему не хватало воздуха.— Синьор, что с вами? Вам плохо, синьор? Хотите, я вызову врача? Синьор!Монтальбано сам испугался своей реакции, он чувствовал слабость, голова у него шла кругом, ноги стали ватными, — видно, сказывались еще ранение и операция. Небольшая толпа меж тем собиралась вокруг Рахмана и комиссара. Учитель распорядился, один араб бросился и вернулся со стаканом воды, второй принес соломенный стул и заставил Монтальбано, который чувствовал себя смешным, на него усесться. Вода придала ему сил.— Как это говорится по-арабски: Бог велик и милостив?Рахман ему перевел. Монтальбано постарался в точности воспроизвести звучание слов, толпа засмеялась над его произношением, но повторила эти слова хором.Рахман делил квартиру со старшим товарищем по работе Эль Мадани, который в этот момент оказался дома. Пока Монтальбано объяснял причины своей дурноты, Рахман заварил чай с мятой. О том, что в пещере были обнаружены двое убитых, Рахман ничего не знал, Эль Мадани же знал понаслышке.— Мне интересно было бы узнать, если вы будете так любезны объяснить, — сказал комиссар, — до какой степени вещи, находившиеся в пещере, можно возвести к тексту суры. По поводу собаки нет никаких сомнений.— Кличка собаки — Китмир, — сказал Эль Мадани, — но ее называют также Куотмоур. Знаете, у персов эта собака, собака из пещеры, стала покровительницей переписки.— В суре есть плошка, полная монет?— Нет, плошки нет по той простой причине, что у спящих деньги были в карманах. Когда они пробуждаются, то дают одному из своих деньги, чтоб тот купил лучшие яства, какие только можно найти. Они голодны. Но посланец выдает себя, потому что его монеты не только больше не в ходу, но равняются теперь целому состоянию. И люди преследуют его и попадают в пещеру как раз в погоне за этим сокровищем: вот каким образом открывают спавших.— Плошка, однако, в деле, которым я занимаюсь, имеет объяснение, — сказал Монтальбано Рахману, — потому что юношу и девушку положили в пещеру обнаженными и следовательно, куда-то же нужно было поместить деньги.— Согласен, — ответил Эль Мадани, — однако в Коране не говорится, что они чувствовали жажду. И значит, сосуд с водой, если основываться на суре, — предмет совершенно посторонний.— Я знаю множество легенд о спящих, — прибавил Рахман, — но ни в одной из них не говорится о воде.— Сколько спящих было в пещере?— Сура не говорит об этом прямо, возможно, число не имеет значения, — трое, четверо, пятеро, шестеро, если не считать собаки. Но постепенно установилось мнение, что спящих было семеро, а с псом — восьмеро.— Если это вам может пригодиться, я хочу сказать, что сура берет за основу христианскую легенду о спящих из Эфеса, — уточнил Эль Мадани.— Существует даже современная египетская пьеса «Ahl al-kahf», то есть «Спящие в пещере», писателя Тауфика аль-Хакима[59]. В ней христианские юноши, преследуемые императором Децием, погружаются в глубокий сон и пробуждаются во времена Феодосия Второго. Их трое, и с ними собака.— Значит, — подытожил Монтальбано, — тот, кто перенес тела в пещеру, без сомнения, знал Коран и, возможно, также и пьесу этого египтянина.— Синьор директор? Монтальбано это. Звоню вам из Мадзара дель Валло и прямо сейчас выезжаю в Марсалу. Простите за спешку, но мне нужно спросить у вас одну очень важную вещь. Лилло Риццитано знал арабский?— Лилло? Да не смешите!— Не может быть, что он учил его в университете?— Исключено.— По какой специальности он защитился?— Итальянский, у профессора Аурелио Котронео. Может, он даже называл тему дипломной работы, но я ее забыл.— У него был какой-нибудь приятель-араб?— Насколько мне известно, нет.— Были в Вигате арабы в сорок втором — сорок третьем?— Комиссар, арабы тут были в эпоху арабских завоеваний и потом вернулись в наши дни, бедолаги, но уже не как завоеватели. В ту пору их не было. Да что вы к ним прицепились, к арабам-то?Когда они выехали в направлении Марсалы, уже стемнело. Ливия была довольная и оживленная, знакомство с женой Валенте доставило ей удовольствие. На первом перекрестке вместо того, чтобы повернуть направо, Монтальбано повернул налево, Ливия это тут же заметила, и комиссару пришлось долго петлять, чтобы опять попасть на нужную дорогу. На втором перекрестке, может для симметрии, Монтальбано сделал все наоборот — вместо поворота налево взял направо, и Ливия, занятая разговорами, не отдала себе в этом отчета. К их великому изумлению, они опять оказались в Мадзаре. Ливию взорвало.— Ну нет, с тобой нужно просто ангельское терпение!— А ты-то куда смотрела! — это Монтальбано сказал на диалекте.— Прекрати говорить со мной по-сицилийски! Это нечестно, ты мне пообещал, что, как уедешь из Вигаты, выбросишь все из головы, а вместо этого на уме у тебя только эти твои истории.— Прости меня, прости.В первые полчаса пути он был очень внимателен, потом мысли предательски опять вернулись к двум убитым: собака совпадала, плошка с деньгами тоже, корчага — нет. Почему?Он не успел даже решить, с чего начинать думать, как его ослепили фары грузовика. Комиссар понял, что съехал со своей полосы и что столкновение, которое сейчас произойдет, будет страшным. Принялся лихорадочно крутить руль, оглушенный криком Ливии и гневным сигналеньем грузовика. Они почувствовали толчки, попав на только что вспаханное поле, потом машина, забуксовав, встала. Молчали, сказать было нечего, Ливия тяжело дышала. Монтальбано испугался того, что должно было вот-вот случиться, как только его подруга малость придет в себя. Трусливо выставил вперед руки, пробуя ее разжалобить:— Знаешь, не хотел говорить тебе раньше, чтоб тебя не пугать, но дело в том, что после обеда мне стало плохо…Потом события развивались в ключе трагикомическом. Машину было не сдвинуть с места, хоть ты тресни, Ливия замкнулась в презрительном молчании. Монтальбано через некоторое время отступился от своих попыток выехать из канавы, опасаясь сжечь мотор. Он навьючил на себя багаж, Ливия следовала за ним на расстоянии нескольких шагов. Какой-то автомобилист проникся жалостью к этим двоим на обочине, брошенным на произвол судьбы, и подвез их до Марсалы. Оставив Ливию в гостинице, Монтальбано пошел в комиссариат, показал удостоверение и с помощью одного из полицейских поднял с постели водителя техпомощи. Пока суд да дело, он примостился подле Ливии, которая металась во сне, когда было аж четыре часа утра.Глава 22Чтобы заслужить прощение, Монтальбано решился быть любящим и терпеливым, улыбаться и повиноваться. И в том преуспел, так что к Ливии вернулось хорошее настроение. Моция ее околдовала, поразила ее дорога чуть ниже уровня воды, которая соединяла остров с противоположным берегом, восхитил мозаичный пол одной из вилл, выложенный речными камешками-голышами, белыми и черными.— Это — «tophet», — сказал экскурсовод, — место, где отправлялись культы финикийцев. Построек здесь не было, обряды совершались под открытым небом.— Обычные жертвоприношения богам? — спросила Ливия.— Богу, — поправил экскурсовод, — богу Ваалу Хаммону. Ему приносили в жертву первенцев, их удушали, сжигали, останки ссыпали в сосуд, который втыкали в землю и рядом ставили столб с надписью. Здесь их было найдено больше семисот.— О, господи! — воскликнула Ливия.— Синьора дорогая, в этих местах деткам вообще не везло. Когда полководец, посланный Дионисием, тираном Сиракузским, завоевал остров, жители Моции, прежде чем сдаться, прирезали своих детей. Одним словом, как ни крути, а уж такая планида, чтоб ребятишкам на Моции приходилось несладко.[60]— Сейчас же уезжаем отсюда, — сказала Ливия. — И не говорите мне больше об этих людях.Решили поехать на Пантеллерию[61] и оставались там шесть дней, наконец-то без разборок и ссор. Было так хорошо, что однажды ночью Ливия спросила:— Почему нам не пожениться?— И правда, почему?Они мудро рассудили подумать об этом обстоятельно, потому что в проигрыше оказывалась Ливия, которой пришлось бы оставить свой дом в Боккадассе и приноровиться к новым ритмам жизни.Как только самолет оторвался от земли, унося Ливию, Монтальбано бросился к автомату, позвонил в Монтелузу своему приятелю Дзито, спросил у него фамилию, получил в ответ номер телефона в Палермо, который тут же и набрал.— Профессор Риккардо Ловеккьо?— Да, это я.— Николо Дзито, наш общий друг, посоветовал мне обратиться к вам.— Как поживает рыжий негодник?[62] Давно уже я его не слышал.Громкоговоритель, который приглашал пассажиров, летящих в Рим, проследовать на посадку, подсказал комиссару мысль, как ухитриться быть принятым немедленно.— Николо поживает хорошо и передает вам привет. Послушайте, профессор, меня зовут Монтальбано, я нахожусь сейчас в аэропорту Пунта Раизи и у меня в запасе примерно часа четыре до пересадки. Мне необходимо с вами поговорить. — Громкоговоритель повторил приглашение, будто стакнувшись с комиссаром, которому нужны были ответы на его вопросы, и прямо сейчас.— Послушайте, вы и есть комиссар Монтальбано из Вигаты, тот, который нашел тела убитых в пещере? Да? Подумать только, какое совпадение! Знаете, а я как раз собирался разыскать вас. Приходите ко мне домой, я вас жду, запишите адрес.— Я вот, например, спал четверо суток подряд, без еды и питья. Мне помогали штук двадцать косяков, пять половых актов и удар по голове, полученный от полиции. Это был шестьдесят восьмой год. Моя мать забеспокоилась, хотела звать врача, думала, я в коме.У профессора Ловеккьо был вид банковского служащего, выглядел он моложе своих сорока пяти лет, еле приметная искорка безумия сверкала в его глазах. Профессор налегал на неразбавленное виски в одиннадцать часов утра.— Что до моего спанья, так в нем не было ничего сверхъестественного, — продолжил Ловеккьо, — чтобы дотянуть до чуда, нужно прокемарить по крайней мере лет двадцать с хвостиком. В том же Коране, во второй суре, кажется, написано, что некий человек, в котором комментаторы усматривают Ездру, спал сто лет. Пророк Салих, тот провел во сне двадцать лет и тоже в пещере, а это такое местечко, где, согласитесь, особо не разоспишься. Евреи им не уступают и гордятся неким Гамеагелем из Иерусалимского Талмуда, что, опять же в пещере, проспал семьдесят лет. А греки? Нельзя же забывать о греках! Эпименид задремал в пещере, а проснулся спустя пятьдесят лет. Одним словом, в те времена достаточно было пещеры и какого-нибудь лентяя, чтоб свершилось чудо. Молодые люди, которых вы обнаружили, они сколько проспали?— С сорок третьего по девяносто четвертый, пятьдесят лет.— Ровно столько, чтобы пришла пора их будить. Вашим рассуждениям не помешает, если я вам скажу, что в арабском языке один и тот же глагол означает как «уснуть», так и «умереть»? И что опять-таки один и тот же глагол употребляется для «проснуться» и «воскреснуть»?— Профессор, когда вы говорите, я обо всем забываю, но я должен успеть на самолет, времени у меня очень мало. Почему вы думали связаться со мной?— Сказать вам, чтоб вы не дали себя провести собаке. Кажется ведь, что одно исключает другое. Вы понимаете?— Совершенно нет.— Видите ли, легенда о спящих имеет происхождение не восточное, а христианское. Европу с ней познакомил Григорий Турский. Она рассказывает о семи юношах из Эфеса, которые, спасаясь от гонений на христиан со стороны Деция, укрылись в пещере, и Господь погрузил их в сон. Пещера в Эфесе существует на самом деле, вы можете найти ее воспроизведение даже в энциклопедии Треккани. Над ней была сооружена часовня, которую потом снесли. Так вот, христианская легенда повествует, что в пещере был источник воды. Следовательно, спящие, как только проснулись, сначала утолили жажду и потом отправили посланца за пищей. Но нигде в христианской легенде, как и в бесконечных ее европейских вариантах, не упоминается о присутствии собаки. Собака, по кличке Китмир, — это всего-навсего поэтический вымысел Магомета, который любил животных до такой степени, что отрезал себе рукав, дабы не будить кошку, спавшую на нем.— Я потерял нить, — сказал Монтальбано.— Но тут нет никакой нити, комиссар! Я хотел просто сказать, что корчага была поставлена с целью символизировать источник, который имелся в эфесской пещере. Подытожу: корчага, которая, таким образом, является элементом христианской легенды, может соседствовать с собакой, которая есть поэтический вымысел Корана, только в том случае, если существует некий общий взгляд, объединяющий варианты, привнесенные разными культурами… Мое мнение, что мизансцену в пещере мог устроить лишь тот, кто по роду своих занятий изучал…Как в комиксах, Монтальбано увидел лампочку, которая зажглась у него в голове.Он так резко затормозил перед управлением Антимафии, что караульный насторожился и взял наизготовку автомат.— Я комиссар Монтальбано! — крикнул он, предъявляя водительские права, первое, что ему попалось под руку. Тяжело дыша, он пробежал мимо второго караульного, стоявшего на пропускной.— Предупредите доктора Де Доминичиса, что комиссар Монтальбано поднимается к нему, скорее!В лифте, пользуясь тем, что он был в одиночестве, Монтальбано взъерошил волосы, ослабил узел галстука, расстегнул ворот. Хотел было вытащить немного рубашку из штанов, но потом решил, что это уже лишнее.— Де Доминичис, есть! — сказал он, слегка запыхавшись, закрывая за собой дверь.— Кто, где? — Де Доминичис, которого переполошил вид комиссара, оторвал зад от позолоченного кресла своего позолоченного кабинета.— Если вы согласны мне помочь, я вас привлеку к такому расследованию, что…И осекся. Поднес руку к губам, как бы для того, чтоб помешать себе говорить дальше.— О чем идет речь? Хотя бы намекните!— Не могу, поверьте мне, не могу.— Что мне нужно делать?— Сегодня вечером, самое позднее, хочу узнать тему дипломной работы Калоджеро Риццитано по итальянскому языку и литературе. Руководитель у него был, кажется, некий профессор Котронео. Защитился он по идее в конце сорок второго. Тема этого диплома — ключ ко всему, мы сможем нанести смертельный удар по…Он опять оборвал себя, выпучил глаза, спросил испуганно:— Я ведь ничего не сказал, а?Возбуждение Монтальбано передалось Де Доминичису.— Как это можно? Студентов в те времена наверняка были тысячи! Опять же, если бумаги еще сохранились.— Да нет же! Не тысячи, а десятки. В те времена как раз все студенты были в армии. Дело это немудреное.— И почему же тогда вы сами этим не займетесь?— Меня наверняка бы заставили потерять кучу времени с их бюрократизмом, тогда как перед вами распахивают все двери.— Где я могу вас найти?— Я срочно возвращаюсь в Вигату, не могу оставлять на самотек некоторые новые повороты. Как только будут новости, звоните. Рекомендую домой. В управление — нет, там может быть «наседка».Комиссар прождал до вечера звонка Де Доминичиса, но тот не позвонил. Однако это его не обеспокоило, он был уверен, что Де Доминичис клюнул. Видимо, и для того тоже не нашлось легких путей.На следующее утро он имел удовольствие снова увидеть Аделину, домработницу.— Почему ты не показывалась в эти дни?— Как это почему? Да потому что синьорине не нравится, чтоб я тут крутилась, когда она здесь.— А как ты узнала, что Ливия уехала?— А в городе говорили.В Вигате все знали всё обо всех.— И что ты мне притащила?— А вот, на первое сделаю макароны с сардинками, а на второе — осьминоги.Вкусно, но для желудка — смерть. Монтальбано заключил ее в объятия.Около полудня зазвонил телефон, и Аделина, которая устроила в квартире генеральную уборку, несомненно с целью уничтожить все следы пребывания здесь Ливии, пошла снимать трубку.— Дохтур, а вас тут дохтур Дидумминичи просют.Монтальбано, который сидел на веранде и перечитывал в пятый раз «Пилон» Фолкнера, бросился к телефону. Прежде чем взять в руки трубку, он быстро выработал план действий, как послать подальше Де Доминичиса, когда информация будет получена.— Да? Алло? Кто говорит? — произнес он с усталостью и разочарованием в голосе.— Твоя правда, это оказалось легко. Калоджеро Риццитано защитился и получил диплом с отличием тринадцатого ноября сорок второго года. Бери ручку, тема очень длинная.— Погоди, сейчас найду что-нибудь, чем писать. Тем более, что теперь уже…Де Доминичис уловил в голосе собеседника подавленность.— Что с тобой?Факт сотрудничества заставил Де Доминичиса перейти с «вы» на «ты».— Как это что? И ты меня еще спрашиваешь!? Я ж тебе говорил, что ответ мне нужен был вчера вечером, и не позже! Теперь он меня больше не интересует! Из-за твоего опоздания все полетело к черту!— Раньше у меня не получилось, честное слово.— Ладно, диктуй.— «Макароническая латынь в литургическом действе о семи спящих у неизвестного автора шестнадцатого века». Ты мне можешь объяснить, какое отношение имеет к мафии заглавие…— Имеет! Еще как имеет! Только что теперь, по твоей вине, мне оно больше не нужно, и я, конечно, не могу сказать тебе спасибо.Он повесил трубку и на радостях взорвался хохотом, отчаянно громким. И тут же в кухне послышался звон бьющегося стекла: с перепугу Аделина, видать, упустила что-то из рук. Он взял разбег, выпрыгнул с веранды на песок, сначала кувыркнулся, потом сделал солнышко, потом второй кувырок, второе солнышко. Третий у него не вышел, и он, задохшись, повалился навзничь. Аделина кинулась к нему с веранды, крича-надрываясь:— Мать пресвятая богородица! Умом повредился! Шею себе сломал!Монтальбано, чтоб совсем исключить сомнения, сел в машину и отправился в городскую библиотеку Монтелузы.— Я ищу одно литургическое действо, — сказал он директрисе.Директриса, которая знала его в качестве комиссара, немного обалдела, но ничего не сказала.— Вот все, что у нас есть, — сказала она, — два тома Д'Анконы и два Де Бартоломеиса. Эти книги, однако, мы не можем выдать на дом, вам придется читать их здесь.«Действо о семи спящих» он разыскал во втором томе антологии Д'Анконы. Произведение было короткое, очень наивное. Дипломная работа Лилло, должно быть, выросла на основе диалога двух ученых еретиков, которые изъяснялись на забавной макаронической латыни. Но особо комиссара заинтересовало длинное предисловие, которое написал Д'Анкона. В нем было все — цитаты из Корана, сведения о том, как легенда распространялась в Европе и Африке, изменения и варианты. Профессор Ловеккьо оказался прав: восемнадцатая сура Корана, взятая сама по себе, в конце концов превратилась бы в настоящую головоломку. Нужно было дополнить ее элементами, которые привнесли другие культуры.— Я хочу выдвинуть гипотезу и получить ваше подтверждение, — сказал Монтальбано, который сообщил Бурджио и его жене о последних открытиях. — Вы оба мне сказали, ничуть не сомневаясь, что Лилло относился к Лизетте, как к младшей сестре, и ее обожал. Правильно?— Да, — ответили старики хором.— Хорошо. Я задам вам один вопрос. Вы полагаете, Лилло был бы способен убить Лизетту и ее любовника?— Нет, — ответили старики, не задумываясь ни минуты.— И я того же мнения, — сказал Монтальбано, — как раз потому, что это Лилло устроил для убитых, как бы это сказать, условия гипотетического воскресения. Кто убивает, не хочет, чтобы его жертвы воскресали.— И что же тогда? — спросил директор.— Допустим, если бы вдруг Лизетта попросила приютить ее в чрезвычайных обстоятельствах вместе с возлюбленным в доме Риццитано у Красто, Лилло бы, по-вашему, как поступил?Синьора не стала долго думать:— Сделал бы все, о чем бы Лизетта ни попросила.— Тогда давайте попробуем вообразить себе, что произошло в эти июльские дни. Лизетта сбегает из Серрадифалько, с опасностью добирается до Вига и встречается с Марио Куничем, женихом, который оставляет свой корабль или, точнее, на некоторое время с него отлучается. Теперь они не знают, где им укрыться, к Лизетте домой — все равно что к волку в пасть, отец первым делом придет искать ее сюда. Она просит помощи у Лилло Риццитано и знает, что ей он не откажет. Тот их пускает на виллу у подножия Красто, где живет один, потому что все его домашние в эвакуации. Кто убивает двух влюбленных и почему, мы не знаем и, может, не узнаем никогда. Но в том, что это именно Лилло похоронил их в пещере, сомнений быть не может, потому что он шаг за шагом следует как христианской версии, так и версии Корана. И в том, и в другом случае спящие проснутся. Что это означает, что он хочет сообщить нам посредством этой мизансцены? Хочет сказать, что влюбленные спят и что однажды они проснутся или будут разбужены? А может, надеется именно на это: что кто-нибудь в будущем их обнаружит, их разбудит. По воле случая это я нашел их и поднял ото сна. Но поверьте, как бы мне хотелось вообще не заметить этой пещеры.Он говорил искренне, и старики его поняли.— Я могу на этом закончить. Мое собственное любопытство удовлетворить мне удалось. Мне не хватает отдельных разгадок, это верно, но тех, что уже есть, мне достаточно.— Вам достаточно, — сказала синьора Анджелина, — но мне-то хотелось бы посмотреть ему в глаза, тому, кто убил Лизетту.— Посмотреть-то ты, может, и посмотришь, но только на фотокарточке, — сказал директор с иронией, — потому как вероятность девяносто девять процентов, что нынче убийца давно уже на том свете за выслугой лет.— Я полагаюсь на вас, — сказал Монтальбано. — Что мне делать дальше? Продолжать? Остановиться? Решайте вы, до этих убийств больше никому нет никакого дела, вы, может быть, — единственная ниточка, которая связывает мертвых с этой землей.— По-моему, надо продолжать, — сказала синьора Бурджио, как всегда бесстрашно.— По-моему, тоже, — присоединился директор после некоторого молчания.Подъехав к Маринелле, вместо того, чтобы остановиться и пойти домой, комиссар позволил машине почти самостоятельно следовать дальше по шоссе вдоль берега. Движение было небольшое, в несколько минут он оказался у подножия Красто. Вышел, стал подниматься в гору по тропинке, ведущей к Крастичеддру. Когда показалась пещера, где нашли арсенал, он уселся на траву и закурил сигарету. Так он сидел себе, глядя на закат, а в это время голова у него работала: он чувствовал смутно, что Лилло все еще был в живых, но как же расшевелить его, вытащить на божий свет? Стало вечереть, он направился к машине, и вот тогда-то его глаз остановило большущее отверстие, которое дырявило гору, — вход в заброшенный тоннель, давным-давно заколоченный досками. Прямо под боком у входа стоял склад из металлического листа и рядом — два столбика, на которых был прибит деревянный щит. Ноги понесли его сами, прежде чем получили сигнал от мозгов. Он подбежал, запыхавшись, в боку у него заболело от бега. Щит гласил: «СТРОИТЕЛЬНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ «ГАЭТАНО НИКОЛОЗИ И СЫН» — ПАЛЕРМО — УЛИЦА ЛАМАРМОРА, 33 — ПОДРЯД НА ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ ПО СООРУЖЕНИЮ ДОРОЖНОГО ТОННЕЛЯ — НАЧАЛЬНИК РАБОТ ИНЖ. КОЗИМО ДЗИРРЕТТА — АССИСТЕНТ САЛЬВАТОРЕ ПЕРРИКОНЕ». Следовали прочие сведения, которые Монтальбано не интересовали.Он сделал еще одну пробежку до машины и стрелой полетел в Вигату.Глава 23В строительном предприятии «Гаэтано Николози и сын» в Палермо, номер которого ему дали в справочной, никто не брал трубку. Было слишком поздно, помещения, должно быть, уже опустели. Монтальбано звонил и звонил, постепенно теряя надежду. Облегчив душу длинной чередой проклятий, он узнал номер инженера Козимо Дзирретты, предположив, что и он тоже живет в Палермо. И попал в точку.— Послушайте, я комиссар Монтальбано из Вигаты. Как вы проводили отчуждение?— Какое отчуждение?— Земельных участков, по которым проходит дорога и тоннель, которые вы строили в наших краях.— Знаете, эти вещи — не моя компетенция. Я занимаюсь только работами. Вернее, занимался — до тех пор, пока постановление их не прекратило.— И тогда к кому мне нужно обратиться?— К кому-нибудь на предприятии.— Я звонил, никто не отвечает.— Тогда к коммендаторе Гаэтано или к его сыну Артуру. Когда выйдут из тюрьмы.— Даже так?— Да. Взяточничестство и подкуп.— И, значит, мне на что надеяться?— Разве что на снисходительность судей, чтоб их выпустили хотя бы через пять лет. Шучу. Послушайте, вы можете попытаться поговорить с юристом этой фирмы, адвокатом Ди Бартоломео.— Дело в том, комиссар, что строительные предприятия не занимаются процедурой по отчуждению. Этим ведает администрация округа, к которому принадлежат участки, подлежащие экспроприации.— А вы тогда зачем?— Не ваше дело.И адвокат положил трубку. Он был малость раздражен, этот Ди Бартоломео: может, в его обязанности входило покрывать Николози, отца и сына, когда те обтяпывали свои делишки, но в этот раз у него не получилось.Пяти минут не прошло, как открылась контора, а проектировщик Тумминелло уже увидел, как перед ним возник комиссар Монтальбано, вид у которого нельзя сказать, чтоб был умиротворенный. Для Монтальбано и впрямь эта ночь выдалась беспокойной, заснуть ему не удалось, и он провел ее за книжкой Фолкнера. Проектировщик, сын у которого был сорвиголова, охотник до сомнительной компании, потасовок и мотоциклов и нынешней ночью впридачу дома не появлялся, позеленел, руки у него принялись трястись. Монтальбано заметил, как тот реагировал на его появление, и ему пришла грешная мысль — все ж таки он был легавым, хоть и читал хорошие книги:«У этого явно рыльце в пушку».— Приключилось что? — осведомился Тумминелло, уже приготовившись услышать, что сына его арестовали. Что, может, было бы счастьем или меньшим несчастьем, потому как могло, к примеру, случиться, что его пришили собственные дружки.— Мне бы надо кой-чего узнать. Про отчуждение.Напряжение Тумминелло заметно ослабло.— Что, приняли страху? — не смог удержаться Монтальбано, чтоб не спросить.— Да, — признался откровенно проектировщик. — Волнуюсь все о сыне. Сегодня вот дома не ночевал.— И часто это с ним бывает?— Да, знаете, связался он тут…— Тогда не беспокойтесь, — отрезал Монтальбано, у которого не было лишнего времени, чтоб заниматься проблемами молодежи. — Мне нужно посмотреть бумаги о продаже или изъятии земельных участков в связи со строительством тоннеля через Красто. Это ведь ваша епархия, да?— Так точно, наша. Но зачем брать бумаги, я это дело знаю. Вы мне скажите, что вас конкретно интересует.— Хочу знать о землях Риццитано.— Я так и догадался, — сказал проектировщик. — Я, когда узнал сначала, что нашли оружие, а потом двух убитых, спросил себя: разве эти места не принадлежат Риццитано? И пошел смотреть бумаги.— И что в них значится, в бумагах-то?— Начну издалека. Собственников, которые, скажем так, пострадали бы из-за дорожных работ и тоннеля, было числом сорок пять.— Господи Иисусе!— Видите, может, земли-то всего ничего, а по наследству перешли пятерым владельцам. Уведомление нельзя посылать всем наследникам скопом, нужно, чтоб оно поступило к каждому в отдельности. Мы, как получили постановление префекта, предложили владельцам низкую в общем-то цену, ведь речь по большей части шла о пахотной земле. А к Калоджеро Риццитано, который считается владельцем, потому что нет никакой бумаги, которая этот факт подтверждает, то есть, хочу сказать, что нету никакого акта о вступлении в наследство, а отец умер без завещания, так вот, в отношении Риццитано пришлось нам применить статью сто сорок три гражданского процессуального кодекса, которая касается безвестно отсутствующих. Как вам известно, статья сто сорок три предусматривает…— Нет, это не нужно. Сколько лет назад вы направили это уведомление?— Десять.— Значит, десять лет назад Калоджеро Риццитано считался безвестно отсутствующим?— Да и потом тоже! Потому что из сорока пяти владельцев сорок четыре подали жалобу из-за низкой суммы, которую мы им предложили. И дело выиграли.— И сорок пятым, кто не подавал жалобу, был Калоджеро Риццитано.— Именно. Мы отложили деньги, которые ему причитаются. Потому что, как бы то ни было, для нас он еще жив. Никто не обращался за свидетельством о признании его умершим. Как объявится, заберет деньги.Как объявится, сказал проектировщик, но все заставляло думать, что у Лилло Риццитано не было никакой охоты объявляться. Или, что тоже выглядело правдоподобно, он уже не мог объявиться. Директор Бурджио, да и комиссар тоже, приняли как само собой разумеющееся, что Лилло, взятый раненым на борт военного грузовика и увезенный бог весть куда ночью на девятое июля, выкарабкался. Но ведь они даже не знали, насколько тяжело его ранили! Он ведь мог умереть по пути или в госпитале, хотя бы даже до госпиталя его и довезли. Почему упорствовать в своем желании облечь плотью эту тень? Могло случиться, что двое убитых из пещеры были, в момент их обнаружения, в лучшем состоянии, нежели то, в каком уже давно находился Лилло Риццитано. За пятьдесят с чем-то лет — ни слова, ни строчки. Ничего. Ничего и когда у него реквизировали землю, сносили остатки дома — его имущество. Лабиринт, в который комиссар захотел войти, вывел его к стене, и, может, хорошо делал, не пуская его дальше и заставляя остановиться на самом логичном, самом естественном решении.Он был легким, этот ужин, но все было приготовлено с той виртуозностью, которой Господь разве что в редких случаях наделяет своих избранников. Монтальбано не стал благодарить жену начальника полиции, он ограничился взглядом, который бывает у бродячих собак, когда их приласкают. Потом мужчины удалились в кабинет поболтать. Приглашение начальника полиции показалось Монтальбано спасательным кругом, брошенным утопающему, но не в штормовом море, а наоборот, в штиль, — в море ничегонеделанья и скуки.Первым делом заговорили о Катании и сошлись на том, что, как только полицейскому управлению Катании они сообщили о своем интересе к Бранкато, ближайшим следствием оказалось устранение самого Бранкато.— Мы прямо какое-то решето, — сказал с горечью начальник полиции, — не можем шагу сделать, чтобы наши противники об этом не знали. Бранкато велел убрать Инграссию, который стал делать много лишних движений, но когда те, кто держит ниточки, узнали, что мы взяли на мушку Бранкато, они приняли меры, чтобы его устранить, и след, по которому мы с таким трудом шли, окончательно затерялся.Начальник полиции был пасмурен, эта история с расплодившимися «наседками» его сразила и удручала больше, чем предательство члена семьи.Потом, после долгой паузы, во время которой Монтальбано не открывал рта, начальник полиции полюбопытствовал:— Как идет ваше расследование об убитых из пещеры?По тону своего начальника Монтальбано почувствовал, что тот относится к этому делу как к развлечению, заполнению досуга, предоставленного комиссару до поры, когда ему позволено будет вернуться к работе над вещами более серьезными.— Мне удалось узнать еще, как звали его, — сказал он, чтобы отплатить начальнику полиции. Тот подскочил, изумленный и заинтригованный.— Вы просто великолепны! Расскажите.Монтальбано рассказал ему все, вплоть до комедии, разыгранной перед Де Доминичисом, и начальник полиции весьма развеселился. Комиссар закончил чем-то вроде объявления о банкротстве: розыски теперь уже не имеют смысла, сказал он, еще и потому, что неизвестно, жив ли Лилло Риццитано.— Однако, — сказал начальник полиции, немного подумав, — если задаться такой целью, то исчезнуть можно. Сколько нам попадалось случаев, когда люди, казалось бы, исчезали в никуда и затем, совершенно неожиданно, вот они тут? Не хочу цитировать Пиранделло, но хотя бы Шаша. Вы читали книжицу о том, как исчез физик Майорана?[63]— Разумеется.— Майорана, я в этом убежден, так же, как в глубине души в этом был убежден и Шаша, захотел исчезнуть и исчез. Это не было самоубийство, он был слишком верующим.— Я согласен.— И потом, разве не только что произошел этот случай с римским профессором университета, который вышел утром из дому, и никто его больше не видел?[64] Его разыскивали все — полиция, карабинеры, даже ученики, которые его любили. Он продумал план своего исчезновения, и тот оказался успешным.— Это правда, — подтвердил Монтальбано.Потом поразмыслил над тем, о чем они говорили, и бросил взгляд на своего начальника:— У меня такое впечатление, что вы предлагаете мне продолжать, тогда как в других обстоятельствах упрекнули меня, что я слишком занят этим делом.— При чем здесь это. Сейчас вы отдыхаете и набираетесь сил, в тот раз, напротив, были на службе. Разница тут очень большая, мне кажется, — ответил начальник полиции.Монтальбано вернулся домой, пошел бродить из комнаты в комнату. После разговора с проектировщиком он уже совсем было решился послать это дело куда подальше, придя к убеждению, что Риццитано мертвее мертвого. Напротив, начальник полиции его как бы воскресил. Разве первые христиане не говорили «dormitio», «успение», имея в виду смерть? Могло прекраснейшим образом случиться, что Риццитано погрузился в усыпление, как выражались масоны. Хорошо, но если дело обстояло таким образом, нужно было найти способ заставить его вынырнуть из этого глубокого колодца, в котором он таился. Требовалось, однако, что-то из ряда вон выходящее, что наделало бы страшнейшего шуму, чтоб об этом заговорили газеты, телевидение всей Италии. Он должен был произвести фурор. Но как? Нужно было отправить к черту логику и создать феерию.Было слишком рано, всего одиннадцать, чтоб идти спать. Он растянулся одетый на кровати читать «Пилон».В минувшую полночь поискам тела Роджера Шумана, воздушного гонщика, упавшего в озеро в субботу во второй половине дня, был положен конец полетом трехместного, с мотором примерно в восемьдесят лошадиных сил, биплана, который ухитрился сделать над водой круг и вернуться, не развалившись на куски, и вдобавок кинуть в озеро венок из цветов, упавший в воду приблизительно в трех четвертях мили от предполагаемого местонахождения тела Шумана…Оставалось всего несколько строк до окончания романа, но комиссар привстал на кровати с дикими глазами.«Это сумасшествие, — сказал он себе, — но я это сделаю».— Дома синьора Ингрид? Я знаю, что поздно, но мне нужно с ней поговорить.— Синьора нет дома. Ты говорить, я писать.Семейство Кардамоне страдало этой склонностью искать себе горничных в таких экзотических местах, куда даже Тристан-да-Кунья не отважился забраться.[65]— Манау тупапау, — сказал комиссар.— Нет понимать.Раз горничная не поняла названия картины Гогена, значит она вела свое происхождение не из Полинезии или ее окрестностей.— Ты быть готова писать? Синьора Ингрид звонить синьор Монтальбано, когда вернуться домой.Ингрид приехала в Маринеллу уже после двух ночи, в вечернем платье, разрез до самого зада. Она не выразила никакого удивления по поводу просьбы комиссара увидеться немедленно.— Извини, но мне не хотелось терять время, чтобы переодеваться. Я была на одном банкете, скука страшная.— Что с тобой? Что-то ты мне не нравишься. Это только потому, что ты скучала на банкете?— Нет, ты угадал. Мой свекор опять начал ко мне приставать. Вчера утром ворвался ко мне в комнату, пока я была еще в постели. Хотел отыметь меня прямо там. Удалось уговорить его, чтоб он ушел, я угрожала, что начну кричать.— Значит, нужно принимать меры, — сказал, улыбаясь, комиссар.— И какие?— Мы ему дадим еще одну лошадиную дозу.Под вопросительным взглядом Ингрид он отпер ящик письменного стола, закрытый на ключ, вытащил конверт и протянул ей. Ингрид при виде фотографий, которые запечатлели ее в момент, когда на ней возился свекор, сначала побелела, а потом покраснела.— Это ты снимал?Монтальбано смекнул, если б сказать ей, что это была одна женщина, не исключено, что Ингрид его бы зарезала.— Да, я.Хорошая шведкина оплеуха эхом отдалась у него в голове, но он этого ожидал.— Я уже послал три твоему свекру, он перепугался и на некоторое время оставил тебя в покое. Теперь я ему пошлю еще три.Ингрид прянула, ее тело прижалось к телу Монтальбано, губы приоткрыли его губы, язык принялся ласкать его язык. Монтальбано чувствовал, что колени у него начинают подгибаться — к счастью, Ингрид отстранилась.«Спокойно, спокойно, — сказал он себе, — все уже кончилось. Это просто благодарность».На обороте фотографий, выбранных самой Ингрид, Монтальбано написал: «ПОДАВАЙ В ОТСТАВКУ, А НЕ ТО В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ ТЕБЯ ПОКАЖУТ ПО ТЕЛЕВИЗОРУ».— Остальные я буду держать здесь, — сказал комиссар. — Дай мне знать, когда они тебе понадобятся.— Надеюсь, что нескоро.— Завтра с утра я ему их отправлю и в придачу устрою такой анонимный звонок, что его инфаркт хватит. Теперь послушай меня, я тебе должен рассказать одну длинную историю. И когда закончу, попрошу тебя мне помочь.Он поднялся ни свет ни заря, потому что, когда Ингрид ушла, ему не удалось сомкнуть глаз. Он глянул на себя в зеркало — физиономия у него была помятая, может даже хуже, чем когда его ранили. Он должен был идти в больницу провериться, состояние его нашли превосходным, из пяти лекарств, которые ему раньше прописали, оставили только одно. Потом он пошел в сберегательную кассу Монтелузы, где держал те небольшие деньги, которые ему удавалось откладывать, и попросил, чтобы директор его принял лично.— Мне нужны десять миллионов.— Они у вас на книжке или вы просите ссуду?— На книжке.— И тогда, простите, в чем проблема?— Проблема в том, что речь идет о служебной операции, которую я хочу провести на свои средства, чтобы не рисковать государственными деньгами. Если я теперь пойду в кассу и попрошу десять миллионов в купюрах по сто тысяч, это может вызвать подозрения, поэтому я прошу вас помочь мне.Войдя в положение и гордясь тем, что принимает участие в полицейской операции, директор вылез из кожи вон.Ингрид притормозила машину рядом с комиссаровой, прямо под указателем, который сразу по выезде из Монтелузы показывал направление на Палермо. Монтальбано передал ей конверт, раздувшийся от десяти миллионов, она засунула его в сумку наподобие мешка.— Звони мне домой, как только все устроишь. И не попадись грабителям, я тебя умоляю.Она улыбнулась, послала ему воздушный поцелуй кончиками пальцев и уехала.В Вигате он запасся сигаретами. Выходя из табачной лавки, Монтальбано увидел большую афишу — черные буквы на зеленом фоне, клей не успел еще высохнуть. Она приглашала всех жителей присутствовать на больших мотогонках, которые должны были состояться в воскресенье в пятнадцать часов в местности под названием «Равнина Крастичеддру».О таком совпадении комиссар даже не мечтал. Можно было побиться об заклад, что лабиринт проникся к нему сочувствием и открывает ему другой путь.Глава 24«Равнине Крастичеддру», которая тянулась, начиная от выступа скалы, даже и во сне не снилось претендовать на это имя: впадины, кочки, болота делали из нее идеальное место для гонок по пересеченной местности. День выдался прямо-таки летним, и зрители не стали дожидаться трех часов пополудни, чтобы отправиться на равнину, наоборот, пришли туда с самого утра, с дедушками-бабушками, детишками — помладше и постарше, намереваясь получить удовольствие, скорее даже не от кросса, а от возможности выбраться на природу.Утром комиссар позвонил Николо Дзито.— Поедешь на мотогонки сегодня после обеда?— Я? Зачем это? Мы послали спортивного комментатора и оператора с ним.— Нет, я имел в виду, что мы поедем вместе, ты и я, просто для развлечения.Они приехали на равнину к полчетвертому, гонки еще и не думали начинаться, стоял, однако, оглушительный шум, издаваемый по большей части моторами штук пятидесяти мотоциклов, которые разогревали и проверяли, а также репродукторами, которые на полную громкость передавали грохочущую музыку.— С каких это пор ты интересуешься спортом? — спросил Дзито с удивлением.— Иногда у меня бывают заходы.Чтоб разговаривать, хотя они и находились на открытом воздухе, приходилось повышать голос. Поэтому когда маленький туристический самолет, тащивший за собой хвост рекламного плаката, показался высоко над вершиной горы, немногие его заметили, гул аэроплана, который обычно заставляет невольно поднимать глаза к небу, был не в состоянии пробиться к барабанным перепонкам. Наверное, пилот сообразил, что так он никогда не привлечет внимания. Тогда, сделав три витка над самой вершиной, он взял курс на равнину, решительно устремился по направлению к толпе и, красиво пикируя, пролетел очень низко прямо над головами публики. Он практически вынудил присутствующих прочесть транспарант и потом провожать его взглядом, пока, кабрируя, он опять три раза не облетел вершину, а потом не снизился почти до земли, у открытого входа в пещеру, где нашли оружие, роняя дождем лепестки роз. Толпа умолкла, все подумали об убитых из Крастичеддру, между тем самолет, сделав вираж, возвратился на бреющем полете, и в этот раз с него посыпались мириады бумажных прямоугольничков. Потом взял курс на горизонт и исчез. Если надпись на транспаранте вызвала великое любопытство, поскольку это была не реклама напитков или мебели, а два имени — Лизетта и Марио, если лепестки привели публику в трепет, то чтение карточек, совершенно одинаковых, увлекло ее в водоворот догадок, предположений, лихорадочных поисков ответа. Что должно было означать: «ЛИЗЕТТА И МАРИО ВОЗВЕЩАЮТ О СВОЕМ ПРОБУЖДЕНИИ»? Это явно не было объявление о свадьбе, да и, пожалуй, о крещении тоже. И тогда что же? В сумбуре бесконечных вопросов на одном только сошлись всем миром: что и аэроплан, и лепестки, и карточки, и транспарант — все они имеют касательство к убитым из пещеры.Потом начались гонки, и публика отвлеклась, принялась следить. Николо Дзито, когда аэроплан рассыпал лепестки, попросил Монтальбано никуда не отлучаться со своего места и исчез в толпе.Вернулся он через четверть часа в сопровождении оператора «Свободного канала».— Ты мне дашь интервью?— С удовольствием.Эта неожиданная сговорчивость Монтальбано окончательно подтвердила подозрения журналиста, которые уже успели у него зародиться, а именно: что в этой истории с аэропланом Монтальбано принимал живейшее участие.— Мы оказались только что свидетелями — во время подготовки к мотогонкам, которые проходят сейчас в Вигате, — совершенно исключительного события. Маленький рекламный самолет…И здесь последовало описание происшедшего.— Поскольку, по счастью, здесь находится также комиссар Сальво Монтальбано, мы хотим задать ему несколько вопросов. По-вашему, кто они, Лизетта и Марио?— Я мог бы уклониться от ответа, — отозвался прямой, как правда, комиссар, — сказав, что я ничего не знаю, что речь может идти о какой-нибудь паре, которая захотела отпраздновать свою свадьбу нетрадиционно. Но тогда меня опровергнет текст карточки, который говорит не о свадьбе, а о пробуждении. Отвечу поэтому со всей откровенностью на ваш вопрос: Лизетта и Марио — это имена двух молодых людей, найденных мертвыми в пещере Крастичеддру, вот в этой скале, которая теперь перед нами.— Но что все это значит?— Этого я вам сказать не могу, нужно спросить того, кто устроил это летучее представление.— Как вам удалось установить личность убитых?— Случайно.— Вы можете назвать и фамилии?— Нет. Они мне известны, но я их не назову. Могу только открыть, что она — девушка из наших мест и что он — моряк с севера. Добавлю: тот, кто решил таким широковещательным образом напомнить о нахождении тел, которое он называет пробуждением, забыл о собаке, у нее, бедняжки, тоже было имя, ее звали Китмир, это арабский пес.— Но зачем убийце было устраивать это зрелище?— Минуточку, кто вам сказал, что убийца и человек, который устроил зрелище, это одно и то же лицо? Я, например, так не думаю.— Бегу скорей монтировать репортаж, — сказал Николо Дзито, бросив на Монтальбано очень странный взгляд.Потом подходили из «Телевигаты», из областного выпуска новостей с государственного телевидения, с других частных каналов. На все вопросы Монтальбано отвечал охотно и, учитывая прецеденты, с несвойственной ему раскованностью.У него проснулся зверский голод, в ресторанчике «Сан Калоджеро» он набил живот всякими рыбными закусками и потом помчался домой, включил телевизор и нашел «Свободный канал». Николо Дзито подал новость о таинственном самолете с помпой, сообщил ей всю мыслимую эффектность, раздул как только можно. Однако апофеозом стало отнюдь не комиссарово интервью, пошедшее в эфир полностью, а неожиданная для Монтальбано беседа с директором агентства «Реклама-2000» из Палермо, разыскать которое Дзито оказалось тем легче, что оно единственное во всей западной Сицилии располагало рекламным самолетом.Директор, все еще заметно волнуясь, поведал, что некая молодая и прекрасная женщина — господи, что за женщина! — казалась прямо-таки ненастоящей, знаете, вроде манекенщицы, точно как в журналах-господи, какая красавица! — несомненно иностранка, потому что говорила на плохом итальянском («Я сказал плохом? Нет, я не так выразился, в ее устах наш язык был как мед»), — нет, за то, откуда она, он не мог поручиться, немка или англичанка, — четыре дня назад она появилась в агентстве («Боже! Прямо видение!») и попросила самолет. Детально объяснила, что должно было быть написано на транспаранте и на карточках. Да, это была ее идея по поводу розовых лепестков. А уж что касается местности, она оказалась сама обстоятельность! Нельзя быть точнее. Летчик со своей стороны, сказал директор, тоже проявил инициативу: он решил не бросать как попало карточки на шоссе, а осыпать ими стечение народа, следившего за гонками. Эта синьора («Мадонна, лучше уж я не буду больше о ней говорить, а не то моя жена меня убъет!») заплатила вперед, притом наличными, в квитанции попросила проставить имя Розмари Антверпен, и адрес был брюссельский. Больше он ни о чем незнакомку не спрашивал («Боже!») и потом, — почему? Она же не просила сбросить бомбу! Она такая красивая! И тонкая! И воспитанная! А уж улыбалась-то как! Мираж.Монтальбано получил истинное наслаждение. Он так и наказывал Ингрид:— Ты давай, еще прихорошись. Тогда люди, как тебя увидят, перестанут вообще что-либо понимать.На таинственную и прекрасную незнакомку бросилась «Телевигата», назвав ее «воскресшей Нефертити» и измыслив фантастическую историю, в которой пирамиды за уши притягивались к Крастичеддру, но было ясно, что «Телевигата» плелась в хвосте Николо Дзито и новостей конкурирующего канала. Областной выпуск по центральному телевидению тоже обнаружил большой интерес к этому происшествию.Тарарам, шум, отклик, которых добивался Монтальбано, постепенно материализовывались, мысль его оказалась правильной.— Монтальбано? Это начальник полиции. Я только что узнал об истории с самолетом. Я вас поздравляю, гениальная идея.— Это ваша заслуга, это вы мне посоветовали продолжать, помните? Я пытаюсь выгнать из норы человека, о котором мы с вами говорили. Если он вскорости не объявится, значит, его уже нет среди нас.— В добрый час. Держите меня в курсе. Ах да, это, конечно, вы оплатили самолет?— Разумеется. В надежде на обещанное вознаграждение.— Комиссар? Это директор Бурджио. Моя жена и я, мы восхищены вашей предприимчивостью.— Будем надеяться.— Пожалуйста, комиссар, если вдруг Лилло объявится, вы нам сообщите.В полночном выпуске Николо Дзито отвел еще большее место этой новости, он показал фотографии убитых из пещеры, то здесь, то там увеличивая и приближая изображение.«Любезно предоставленные Якомуцци», — подумал Монтальбано.Дзито взял отдельно тело юноши, которого он назвал Марио, потом девушки, которую назвал Лизеттой, показал аэроплан, рассеивавший розовые лепестки, и затем — крупным планом текст на карточках. Отправляясь от всего этого, он принялся плести столь же мудреную, сколь и душещипательную историю, которая была совершенно не в стиле «Свободного канала» и скорей уж напоминала «Телевигату». Почему юные любовники были убиты? Что за жребий привел их к печальному концу? Кто с таким состраданием устроил их тела в пещере? Возможно, прекрасная женщина, которая явилась в рекламное агентство, возникла из прошлого, чтобы требовать отмщения за убийство? И что за связь существовала между красавицей и молодой парой пятидесятилетней давности? Каков был смысл слова «пробуждение»? Каким образом комиссар Монтальбано смог узнать даже кличку собаки из терракоты? Что ему было известно об этом загадочном деле?— Сальво? Это Ингрид. Надеюсь, ты не подумал, что я сбежала с твоими деньгами.— Да нет, конечно. Почему, у тебя что-то осталось?— Да, все стоило меньше половины того, что ты мне дал. Остаток у меня, и я тебе его возвращу, как только вернусь в Монтелузу.— Откуда ты звонишь?— Из Таормины. Встретила тут одного. Вернусь через четыре-пять дней. Ну, как я справилась? Все получилось, как ты хотел?— Ты просто умница. Желаю хорошо провести время.— Монтальбано? Это Николо. Тебе понравились репортажи? Давай, благодари меня.— За что?— Я сделал то, что ты хотел.— Я тебя ни о чем не просил.— Это правда, напрямую — нет. Только я тоже не дурак, я догадался, что тебе хотелось, чтоб эта история имела резонанс и взбудоражила публику. Я говорил такие вещи, за которые мне будет стыдно до конца моих дней.— Спасибо, хотя и не знаю, повторяю тебе, за что ты просишь благодарности.— Знаешь! На редакцию градом сыплются телефонные звонки. Запись репортажа запросили Радио и Телевидение Италии, Фининвест[66], Национальное Агентство Печати, все центральные газеты. Ты произвел настоящий фурор. Могу я тебе задать один вопрос?— Конечно.— Во сколько тебе обошелся этот самолет?Спал он превосходно, как, по рассказам, спят люди, удовлетворенные сделанным. Он сделал все возможное и, похоже, даже невозможное, теперь оставалось только ждать отклика, сообщение было послано, и кто-нибудь должен был расшифровать код, выражаясь языком Альчиде Маравентано. Первый телефонный звонок последовал в семь часов утра. Это был Лучано Аквасанта из «Медзоджорно», который хотел, чтобы Монтальбано подтвердил его предположение. Не могло ли случиться, что юную пару принесли в жертву сатанисты?— Почему бы и нет? — ответил любезный и открытый любым гипотезам Монтальбано.Второй последовал четверть часа спустя. Версия Стефано Куаттрини из журнала «Быть женщиной» была такова: Марио, в то время когда он был с Лизеттой, застигла другая и в припадке ревности — вы ведь знаете, что такое моряки, да? — прикончила обоих. Потом она бежала за границу, но на смертном одре открыла все дочери, которая, в свою очередь, рассказала о бабушкиных грехах собственной дочери. Девушка, чтобы как-нибудь поправить дело, отправляется в Палермо — она ведь говорила с акцентом, не так ли? — и устраивает всю эту штуку с аэропланом.— Почему бы и нет? — ответил любезный и открытый любым гипотезам Монтальбано.Соображения Козимо Дзаппала из еженедельника «Жить!» были доведены до его сведения в семь двадцать пять. Лизетта и Марио, опьяненные любовью и юностью, имели обыкновение прогуливаться обнаженными, вроде Адама и Евы, в полях, взявшись за руки. В один отнюдь не прекрасный день их застигло подразделение отступавших немцев, тоже опьяненных, но только страхом и жестокостью, их изнасиловали и убили. На смертном одре, один из немцев… И здесь рассказ любопытным образом подхватывал версию Стефано Куаттрини.— Почему бы и нет? — ответил любезный и открытый любым гипотезам Монтальбано.В восемь побарабанил Фацио, который, как ему было накануне вечером приказано, принес Монтальбано все ежедневные газеты, приходившие в Вигату. Продолжая отвечать на телефонные звонки, комиссар их пролистал. Все они, больше или меньше заостряя на ней внимание, помещали новость. Заглавие, которое повеселило Монтальбано больше всего, принадлежало «Коррьере». Звучало оно так: «Комиссар дает имя собаке из терракоты, скончавшейся пятьдесят лет назад». Все приходилось кстати, ирония тоже.Аделина удивилась, что застала его дома, такого обычно не бывало.— Аделина, я несколько дней просижу дома, жду важного звонка, и ты, значит, постарайся, чтоб мне сиделось хорошо.— Ничего не пойму, чего сказали.Монтальбано тогда растолковал, что ее задачей было скрасить его добровольное заточение избытком фантазии в приготовлении обедов и ужинов.Около десяти позвонила ему Ливия:— Да что происходит? Все время короткие гудки!— Извини, это мне тут без конца звонят из-за того, что…— Знаю я из-за чего. Я тебя видела по телевизору. Такой светский, за словом в карман не лезешь, на себя непохож. Оно и видно, что, когда меня рядом нет, тебе лучше.Он позвонил Фацио в управление, чтоб попросить принести ему домой почту и купить удлинитель для телефона. Почта, добавил он, впредь должна приноситься ему на дом ежедневно, как только прибудет. И чтобы всем передать: если кто будет его спрашивать, давать домашний номер без лишних расспросов.Не прошло и часу, как появился Фацио с двумя открытками, совершенно неважными, и удлинителем.— Что нового в управлении?— А что там может быть нового? Ничего. Это вы притягиваете большие дела, а к доктору Ауджелло, наоборот, липнет ерунда всякая — сумочки вырванные, мелкие кражи, ну, подерется там кто.— Что это значит, что я притягиваю большие дела?— То и значит, что я сказал. Супружница моя, к примеру, мышей пугается. Ну и что же, верьте слову, она их притягивает. Куда ни ступнет, а мыши тут как тут.Комиссар уже сорок восемь часов просидел на цепи, как пес, его жизненное пространство измерялось длиной телефонного шнура, потому ему не дозволялось ни побродить по берегу моря, ни сделать пробежку. Телефонный аппарат он таскал за собой постоянно, даже когда шел в сортир, и время от времени — мания, которая началась у него по прошествии первых суток, — он поднимал трубку и подносил ее к уху, чтобы проверить, работает ли. На утро третьего дня ему пришла мысль:«Зачем это мыться, если все равно из дома не выходишь?»Следующая мысль, непосредственно связанная с первой, была:«И тогда есть ли нужда бриться?»На утро четвертого дня грязный, волосатый, в шлепанцах и рубахе, которую он ни разу не переменял, он перепугал Аделину.— Мария, Матерь Божья, дохтур, да что же это такое с вами? Никак захворали?— Ага.— Почему не позовете медика?— В моей болезни медик не понимает.Он был величайшим тенором, которому аплодировали во всем мире. В этот вечер он должен был петь в оперном театре Каира, еще в старом, не успевшем сгореть, он прекрасно знал, что немного спустя здание будет поглощено пламенем. Попросил служителя известить его, как только синьор Джедже займет свое место в ложе, пятой справа во втором ярусе. Он был уже в костюме, ему закончили подправлять грим. Услышал обычное: «На сцену!» Он не двинулся. Прибежал, тяжело дыша, служитель сказать, что синьор Джеджене умерший, это было известно, а сбежавший в Каир, — еще не появлялся. Он бросился на сцену, оглядел зал сквозь маленькое отверстие в занавесе: театр был полон до отказа, единственная свободная ложа была пятая справа во втором ярусе. Тогда он тут же принял решение, вернулся в уборную, снял костюм и переоделся в свою обычную одежду, но оставил грим — длинную седую бороду и густые белые брови. Никто бы не смог узнать его, и, значит, ему больше не пришлось бы петь. Он понимал прекрасно, что его карьера кончена, что отныне ему придется искать способов заработать себе на пропитание, но не знал, что делать: без Джедже он не мог петь. Он проснулся весь мокрый от пота. Классический фрейдистский сон — с пустой сценой — он переделал на свой лад. Что это должно было означать? Что бессмысленное ожидание Лилло Риццитано испортило бы ему жизнь?— Комиссар? Это директор Бурджио. Давненько уже мы с вами не созванивались. У вас есть новости о нашем общем друге?— Нет.Ответ односложный, краткий, рискующий показаться невежливым. Нельзя было поощрять долгие или ненужные разговоры: если б вдруг Риццитано набрался решимости и услышал короткие гудки, он, очень даже возможно, мог потом и не перезвонить.— Я думаю, что теперь уже единственный способ, который у нас остается, чтобы поговорить с Лилло, простите за цинизм, — это прибегнуть к столоверчению.Они страшно погрызлись с Аделиной. Домработница, ненадолго зайдя в кухню, подняла крик. Потом возникла перед ним в спальне.— Вчера и в обед, и в ужин сидели не евши.— Адели, не было аппетиту.— Я тут для вас стряпаю-убиваюсь разносолы всякие, а вы брезгуете!— Не брезгую, а я же тебе сказал: аппетиту нет.— И потом, этот дом превратился в свинарник! Полы вам мыть не моги, белье не стирай! Пять дней в одной рубашке и трусах! Запах уже пошел!— Извини, Аделина, вот увидишь, потом пройдет.— Вот когда пройдет, вы мне скажите, я тогда и приду. А иначе ноги моей тут не будет. Как опамятуетесь, позовете.Он вышел на свою веранду, уселся на скамейку, поставил под бок телефон и принялся смотреть на море. Он не мог ничего другого делать — читать, думать, писать, — ничего. Смотреть на море. Он шел ко дну, он это понимал, в бездонном колодце навязчивой идеи. Ему пришла на память одна кинолента, которую он когда-то видел, по роману, кажется, Дюрренматта, где был комиссар, упорно поджидавший преступника, преступник должен был появиться в каком-то месте в горах, а на самом деле уже никогда там не появится, но комиссар об этом не знал, ждал его, продолжал ждать, а тем временем проходили дни, месяцы, годы…Часов в одиннадцать того же самого утра телефон зазвонил. Никто еще не звонил после утреннего разговора с директором. Монтальбано не снимал трубку, его будто парализовало. Он знал с абсолютной уверенностью — и не мог объяснить почему, — кого он услышит на том конце провода.Потом собрался с духом и взял трубку.— Алло! Комиссар Монтальбано?Красивый глубокий голос, хоть и старческий.— Да, это я, — сказал комиссар. И не мог удержаться, чтоб не прибавить: — Наконец-то!— Наконец-то, — повторил собеседник.Они помолчали мгновенье, слушая дыханье друг друга.— Я сейчас прилетел в Пунта Раизи. Смогу быть у вас в Вигате в тринадцать тридцать, самое позднее. Если вы согласны, то объясните мне подробно, где вы будете меня ждать. Я уже много лет не был в Вигате. Пятьдесят один год.Глава 25Он вытер пыль, подмел, вымыл пол со скоростью, достойной немых комедий. Потом отправился в ванну и намылся, как это случилось с ним только еще один раз в жизни, когда в шестнадцать лет он шел на первое свидание. Он бесконечно долго стоял под душем, потом надушил подмышки, потом предплечья и в конце концов весь облился одеколоном. Он знал, что выглядит смешно, но выбрал лучший костюм, самый строгий галстук, натер ботинки до такого блеска, что, казалось, внутри у них вставлена лампочка. Затем ему пришла мысль накрыть стол, но только на один прибор, сейчас его и впрямь мучил зверский голод, это верно, однако он был уверен, что не сможет глотать.Он ждал, ждал бесконечно. Полвторого прошло, и ему стало плохо, с ним приключилось что-то вроде обморока. Он налил себе глоток виски и, не разбавляя, проглотил одним духом. Потом — освобождение: шум машины вдоль дорожки, ведущей к дому. Он бросился распахивать калитку. Там стояло такси с номером Палермо, из которого вышел старик, очень хорошо одетый, в одной руке — палка, а в другой — маленький чемоданчик. Старик расплатился и, пока такси разворачивалось, огляделся вокруг. Держался он прямо, высоко подняв голову, и внушал что-то похожее на робость. Монтальбано сразу показалось, что он уже где-то старика видел. Он пошел навстречу.— Здесь всё теперь дома? — спросил старик.— Да.— Когда-то не было ничего, только кусты и море, и песок.Они не поздоровались, не представились друг другу. Они были уже знакомы.— Я почти слепой, вижу с большим трудом, — сказал старик, сидя на скамейке веранды, — но здесь, мне кажется, очень красиво, успокаивает.Только теперь комиссар понял, где он видел старика, это был не совсем он, а его двойник с фотографии на отвороте суперобложки, Хорхе Луис Борхес.— Вы не откажетесь что-нибудь съесть?— Вы очень любезны, — сказал старик после некоторого колебания. — Что же, пожалуй, только салату, кусочек нежирного сыру и стакан вина.— Пойдемте туда, я накрыл стол.— Вы покушаете со мной?У Монтальбано судорогой свело желудок, в придачу он чувствовал странное волнение. Он соврал:— Я уже пообедал.— Тогда, если это не трудно, не могли бы вы накрыть мне здесь?«Накрыть» он сказал на диалекте. Этот глагол Риццитано произнес, точно иностранец, старающийся подделаться под местное наречие.— Я убедился в том, что вы поняли почти все, — сказал Риццитано за неторопливой трапезой, — из статьи в «Коррьере». Знаете, я больше не могу смотреть телевизор, вижу тени, от которых у меня болят глаза.— У меня тоже, хоть вижу я прекрасно, — сказал Монтальбано.— Мне уже было, однако, известно, что Лизетту и Марио вы нашли. У меня два сына, один инженер, другой — как и я, школьный учитель, оба женаты. И вот одна из невесток — она у нас оголтелая сторонница Лиги, невыносимая дура, очень меня любит, но считает белой вороной, потому что, дескать, кто с юга, либо бандит, либо — и это в лучшем случае — бездельник. Потому никогда не упустит возможности сказать мне: а вот, вы знаете, папа, в ваших краях — мои края тянутся от Сицилии до Рима включительно-убили одного, похитили другого, арестовали третьего, бросили бомбу, нашли в одной пещере прямо в вашем городе молодую пару, убитую пятьдесят лет назад…— Как же так? — перебил Монтальбано. — Ваши домашние знают, что вы родом из Вигаты?— Конечно знают, однако я никому, даже моей покойной жене, не говорил, что у меня остается еще собственность в Вигате. Я рассказал, что мои родители и большая часть родных погибли от бомбежек. Им никак не могло прийти в голову связывать меня с убитыми из пещеры, они не знают, что земля принадлежала мне. Я же от этой новости заболел, у меня поднялась температура. Все неудержимо возвращалось и становилось реальностью. Я вам начал рассказывать о статье из «Коррьере». Там было написано, что комиссару из Вигаты, тому самому, что обнаружил убитых, удалось установить не только их имена, но даже что собака из терракоты звалась Китмир. Тогда у меня возникла уверенность, что вам известно о моей дипломной работе. Значит, вы посылаете мне сообщение. Я задержался, потому что пришлось долго уговаривать детей отпустить меня одного, я сказал, что хочу перед смертью еще раз увидеть места, где родился и жил в юности.У Монтальбано этот факт не укладывался в голове, и он опять к нему вернулся:— Значит, все в вашем доме знали, что вы из Вигаты?— Зачем я должен был это скрывать? Имени я не менял, никогда не жил по подложным документам.— Вы хотите сказать, что вам удалось исчезнуть, вовсе к этому не стремясь?— Именно так. Человека находят, когда другие имеют настоящую нужду или желание разыскать его… Как бы там ни было, вы должны мне верить, когда я вам говорю, что всю жизнь прожил под своим именем и фамилией, подавал бумаги на конкурсы, проходил их, учительствовал, женился, имел детей, теперь у меня внуки, которые носят мою фамилию. Я на пенсии, и моя пенсия выдается на имя Калоджеро Риццитано, родившегося в Вигате.— Но должны же вы были когда-нибудь писать, я не знаю, в муниципалитет, в университет, чтобы получить нужные документы!— Конечно, я писал, и они их мне присылали. Комиссар, не совершайте ошибки, вы видите все в обратной перспективе. Никто в ту пору меня не разыскивал.— Но вы ведь даже не забрали деньги, которые муниципалитет вам должен за отчуждение ваших земель.— В этом-то и суть. Тридцать лет у меня уже нет связей с Вигатой. Потому что к старости бумаги с места рождения требуются все реже и реже. Но те, которые были нужны для получения денег за землю, они-то на самом деле представляли опасность. Могло случиться, что кто-нибудь меня вспомнит. Я же, напротив, покончил мои счеты с Сицилией уже очень давно. Я не хотел — и не хочу — иметь с ней ничего общего. Если б мне могли каким-нибудь специальным аппаратом выкачать всю кровь, которая у меня там обращается внутри, я был бы счастлив.— Вам хотелось бы пройтись по берегу моря? — спросил Монтальбано, когда его собеседник закончил есть.Они гуляли уже минут пять — старик опирался на трость, но другой рукой держал под руку комиссара, — когда Риццитано спросил:— Как это вам удалось, расскажите мне, опознать Лизетту и Марио? И как удалось понять, что я был к этому причастен? Простите меня, но говорить во время ходьбы мне трудно.Пока Монтальбано ему обо всем рассказывал, старик несколько раз кривил рот, словно давая понять, что дело обстояло не так.Потом Монтальбано почувствовал, что Риццитано сильнее навалился на его руку, занятый рассказом, он не заметил, что старик устал от прогулки.— Хотите вернемся?Они опять устроились на скамейке веранды.— Итак, — сказал Монтальбано. — Расскажите мне вы, как именно обстояло дело.— Разумеется, за этим я и приехал. Но сил у меня мало.— Я постараюсь вас не утомлять. Давайте так. Я вам расскажу, как я рассуждал, а вы меня поправите, если я ошибусь.— Хорошо.— Итак, однажды в начале июля сорок третьего Лизетта и Марио заходят к вам в ваш дом у подножия Красто, где вы в тот момент живете один. Лизетта сбежала из Серрадифалько, чтобы встретиться со своим женихом Марио Куничем, матросом с базового корабля «Пачинотти», который через несколько дней должен будет сняться с якоря…Старик сделал знак рукой, комиссар прервался.— Простите, дело было не так. И я помню все в мельчайших подробностях. У стариков память, чем больше идет время, тем становится отчетливее. И беспощадней. Вечером шестого июля, часов в девять, я услышал, что кто-то отчаянно стучит в дверь. Пошел открывать — и передо мной стояла Лизетта, которая убежала из дому. Ее изнасиловали.— По дороге из Серрадифалько в Вигату?— Нет. Отец, накануне вечером.У Монтальбано не хватило духу открыть рот.— И это только начало, худшее еще впереди. Лизетта мне по секрету рассказала, что ее отец, дядя Стефано, как я его называл, мы были в родстве, время от времени допускал с ней кой-какие вольности. В один прекрасный день Стефано Москато, который вышел из тюрьмы и вместе со своими уехал в эвакуацию, нашел письма Марио, адресованные дочери. Сказал, что должен с ней поговорить о чем-то важном, отвел ее за город в чистое поле, швырнул ей в лицо письма, избил ее и изнасиловал. Лизетта была… она никогда не была с мужчиной. Она не стала поднимать скандал, нервы у нее были стальные. На следующий день она просто сбежала и пришла ко мне, я был для нее больше чем брат. На другое утро я отправился в город сообщить Марио о приходе Лизетты. Марио прибежал сразу после обеда, я оставил их вдвоем и пошел бродить в поля. Вернулся около семи вечера, Лизетта была одна, Марио вернулся на «Пачинотти». Мы поужинали, потом высунулись в окно и стали следить за воздушным налетом на Вигату, он казался нам похожим на салют. Лизетта отправилась спать наверх, в мою спальню. Я остался внизу читать книгу при свете керосиновой лампы. Вот тогда-то…Риццитано замолчал, выбившись из сил, глубоко вздохнул.— Хотите стакан воды?Казалось, старик его не слышал.— …вот тогда-то я и услышал вдалеке чей-то голос, какие-то выкрики. Вернее, сначала мне показалось, что это воет какой-то зверь, скулит собака. А на самом деле это был дядя Стефано, он звал дочь. От этого голоса у меня пошли мурашки: это был измученный и надрывный голос любовника, жестоко брошенного, который по-звериному страдает и выкрикивает свою боль, это не был голос отца, который ищет дочь. Я был потрясен. Отворил дверь, снаружи стояла непроглядная тьма. Крикнул, что дома я один, почему он приходит ко мне искать свою дочь? Внезапно он оказался передо мной; как катапульта, ворвался в дом, казался прямо сумасшедшим, дрожал, поносил меня и Лизетту. Я попытался успокоить его, приблизился. Он ударил меня кулаком в лицо, я упал навзничь, оглушенный. Увидел, что в руке у него оказался револьвер, он говорил, что убьет меня. Я совершил ошибку — упрекнул его, что он разыскивает свою дочь, чтоб опять ее насиловать. Он выстрелил в меня, но промахнулся, потому что был слишком возбужден. Прицелился получше, но в этот момент раздался другой выстрел. Я в моей комнате рядом с кроватью держал заряженное охотничье ружье. Лизетта его взяла и сверху, с лестницы выстрелила в отца. Дядю Стефано ранило в плечо, он пошатнулся, револьвер у него выпал из рук. Лизетта хладнокровно приказала ему уйти, иначе она его прикончит. И я не сомневался, что она приведет свою угрозу в исполнение. Дядя Стефано уставился дочери в глаза, потом принялся стонать со стиснутыми зубами, думаю, не только из-за раны, повернулся и вышел. Я задвинул засовы на дверях и окнах. Я был потерян, и это Лизетта меня ободрила, дала мне силы. Мы сидели забаррикадировавшись и на следующее утро. Часов около трех пришел Марио, мы рассказали ему, что у нас произошло с дядей Стефано, и тогда он решил провести ночь с нами, не хотел оставлять нас одних, было ясно, что отец Лизетты опять появится. Около полуночи на Вигату обрушилась страшная бомбардировка, но Лизетта оставалась спокойна, потому что ее Марио был с ней. Утром девятого июля я поехал в Вигату посмотреть, стоит ли еще дом, который был у нас в городе. Посоветовал Марио никому не открывать и держать под рукой ружье.Старик остановился.— У меня пересохло в горле.Монтальбано побежал на кухню, вернулся со стаканом и кувшином холодной воды. Старик взял стакан двумя руками, его била дрожь. Комиссар почувствовал острую жалость.— Если вы хотите ненадолго прерваться, мы продолжим потом.Старик покачал отрицательно головой.— Если я прервусь, то потом опять не начну. Я оставался в Вигате почти до вечера. Дом уцелел, но внутри был большой беспорядок, двери и окна вырвало взрывной волной, мебель попадала, стекла разбились. Я, как мог, прибрался, трудился вплоть до самого вечера. У входа не нашел моего велосипеда, его украли. Я пошел пешком в сторону Красто, час пути. Пришлось шагать по самой обочине шоссе, потому что было множество военных машин, итальянских и немецких, шедших в обоих направлениях. В ту минуту, когда я наконец дошел до тропинки, ведущей к дому, откуда ни возьмись появились шесть американских истребителей, которые принялись строчить из пулеметов и бросать бомбы. Самолеты летели очень низко, с громовым ревом. Я бросился в канаву и почти тут же почувствовал сильнейший удар в спину, сначала я было подумал, что это — большой камень, отлетевший от взрыва бомбы. На самом деле это оказался армейский ботинок, и в нем — ступня, оторванная чуть повыше лодыжки. Я вскочил, бросился по тропинке, мне пришлось остановиться, потому что меня вырвало. Ноги меня не держали, я упал два или три раза, тем временем гул самолетов у меня за плечами постепенно стихал, посреди горевших грузовиков яснее раздавались крики, стоны, молитвы, приказы. В то мгновение, когда я переступал порог дома, в верхнем этаже послышались два выстрела, один за другим. Дяде Стефано — подумал я — удалось-таки войти в дом и довести до конца свою месть. Рядом с входной дверью стоял толстый железный прут, который служил нам засовом. Я взял его, потихоньку поднялся по лестнице. Дверь моей спальни была открыта, человек, видневшийся в дверях, еще держал в руке револьвер и стоял ко мне спиной.Старик до того ни разу не поднял глаз на комиссара, теперь же он поглядел на него в упор:— Как по-вашему, похож я на убийцу?— Нет, — сказал Монтальбано. — И если вы имеете в виду того, кто стоял в комнате, с револьвером, душа у вас может быть спокойна, потому что вы действовали вынужденно, в целях самозащиты.— Тот, кто убил — все равно убийца; то, что вы мне говорите — юридические формулы на потом. Главное — побуждение, что рождается в тот момент. И я этого человека хотел убить, что бы он ни сделал Лизетте и Марио. Я замахнулся и ударил его прутом по затылку — изо всех сил и с надеждой размозжить ему голову. Он упал, и я увидел кровать. На ней лежали Марио и Лизетта, раздетые, прижимаясь друг к другу, в луже крови. Должно быть, их, когда они лежали в постели, напугали бомбы, падавшие совсем рядом с домом, и они обнялись так тесно от страха. Для них все было кончено. Может, что-то еще можно было сделать для человека, хрипевшего на полу. Я пинком перевернул его лицом вверх, это был уголовник, подручный дяди Стефано. Я методично ломом превратил его голову в месиво. Потом я потерял разум. Стал переходить из одной комнаты в другую, распевая. Вам случалось кого-нибудь убить?— Да, к несчастью.— Вот вы говорите, — к несчастью, и, значит, не испытывали удовлетворения. Я же, наоборот, чувствовал больше, чем удовлетворение, — радость. Я был счастлив, я же вам сказал, что пел. Потом упал на стул, подавленный ужасом, ужасом перед собой самим. Я возненавидел себя. Им удалось сделать из меня убийцу, и я не смог воспротивиться, больше того, я был счастлив. Кровь во мне была заражена, хоть я и пытался очистить ее разумом, воспитанием, культурой и всем чем вам угодно. Это была кровь Риццитано, моего деда, моего отца, людей, о которых в порядочных домах города предпочитали не говорить. Потом, в моем бреду, мне привиделась возможность выхода. Если бы Марио и Лизетта продолжали спать, весь этот ужас стал бы вроде как не бывшим. Просто кошмаром, дурным сном. Тогда…Старик уже был на самом деле еле жив, Монтальбано испугался, как бы его не хватил удар.— Можно, продолжу я. Вы взяли тела, перенесли их в пещеру и уложили точно так же, как они лежали до этого.— Да, но это легко сказать. Приходилось перетаскивать их по одному. Я выбился из сил и буквально промок от крови.— Вторая пещера, та, в которую вы поместили тела, она тоже использовалась, чтобы хранить продукты для черного рынка?— Нет. Мой отец заложил вход в нее камнями. Я их разобрал и в конце опять положил на место. Для освещения пользовался фонарями на батарейках, у нас за городом их было много. Теперь мне нужно было отыскать символы сна, те, что в легенде. С корчагой и плошкой с деньгами было легко, но собака? В Вигате на последнее Рождество…— Я все знаю, — сказал Монтальбано. — Собаку, когда устроили аукцион, купил кто-то из ваших.— Мой отец. Но так как маме она не нравилась, ее поставили в кладовую в погребе. Я о ней вспомнил. Когда я закончил и закрыл большую пещеру камнем, была глубокая ночь, и я чувствовал себя почти спокойным. Лизетта и Марио теперь на самом деле спали, и ничего не было. Потому-то труп, на который я опять наткнулся в верхнем этаже, не произвел на меня никакого впечатления, его не существовало, это был плод моего воображения, потрясенного войной. Потом пришел конец света. Дом ходуном ходил от снарядов, которые падали в нескольких метрах, но гула самолетов не было слышно. Это были корабли, стреляли с моря. Я бросился вон, боялся оказаться под обломками, если бы в дом попали. На горизонте, казалось, занимался день. Что это было за зарево? За спиной у меня дом взлетел на воздух — буквально, — в голову мне попал осколок, и я потерял сознание. Когда я снова открыл глаза, свет на горизонте стал сильнее и слышался грохот, далекий и беспрерывный. Мне удалось дотащиться до дороги, я делал знаки, подавал сигналы, но машины не останавливались. Бежали все. Я рисковал попасть под грузовик. Один грузовик все же остановился, итальянский солдат поднял меня на борт. Из того, что говорилось, я понял, что шла высадка американцев. Я упросил их взять меня с собой, куда бы они ни направлялись. Они согласились. То, что случилось со мной после, не думаю, чтоб вам было интересно. Я просто еле жив.— Хотите немного прилечь?Монтальбано пришлось почти что отнести его, потом помочь раздеться.— Я прошу у вас прощения, — сказал он, — что разбудил спящих, что вернул вас к действительности.— Это было неизбежно.— Ваш друг Бурджио, который мне очень помог, был бы рад с вами увидеться.— Я — нет. И если ничто этому не препятствует, вы должны сделать вид, будто я никогда здесь не появлялся.— Конечно, ничто этому не препятствует.— Вы хотели еще что-нибудь от меня?— Нет. Только сказать, что я вам глубоко признателен, что вы ответили на мое обращение.Больше им было нечего сказать друг другу. Старик посмотрел на часы, поднеся их так близко, точно хотел засунуть себе в глаз.— Давайте так. Я посплю часок, потом вы меня разбудите, вызовете такси, и я отправлюсь в Лунта Раизи.Монтальбано притворил ставни, направился к двери.— Извините, комиссар, одну минуточку.Старик вытащил из портмоне, которое уже успел положить на тумбочку, фотографию и протянул ее комиссару:— Это моя младшая внучка, ей семнадцать, ее зовут Лизетта.Монтальбано приблизился к полоске света. Если бы не джинсы и мотоцикл, на который она опиралась, эта Лизетта была бы неотличимой от другой Лизетты, ее образ и подобие. Он вернул карточку Риццитано.— Простите меня опять, не принесете ли вы мне стакан воды?Сидя на веранде, Монтальбано отвечал на вопросы, которые его голова сыщика задавала ему. Тело убийцы, если оно и было найдено под развалинами, явно не поддавалось опознанию. Родители Лилло думали, что сын их погиб, и тогда, наверное, это его останки, в противном случае, если верить крестьянину, его полуживого подобрали солдаты. Но раз известий от него больше не было, он наверняка где-нибудь умер. Стефано Москато не сомневался, что останки принадлежали убийце, который, сделав свое дело, то бишь покончив с Лизеттой, Марио и Лилло и избавившись от трупов, потом опять вернулся в дом пограбить, но был убит снарядом. Уверенный, что Лизетта мертва, он выдумал историю с американским солдатом. Но родственник из Серрадифалько, приехав в Вигату, не поверил и прекратил с ним отношения. Фотомонтаж напомнил комиссару о фотографии, которую ему показал старик. Он улыбнулся. Избирательное сходство, непостижимо возникающее в сложном хитросплетении кровных связей, придавало вес, объем, дыхание памяти. Он глянул на часы и подскочил. Час уже давно прошел. Он вошел в спальню. Старик наслаждался мирным сном, дыхание было легкое, лицо спокойное, умиротворенное. Он путешествовал по стране снов, не обремененный больше тяжестью багажа. Он мог спать долго, все равно на тумбочке были кошелек с деньгами и стакан с водой. Комиссар вспомнил о плюшевой собаке, которую купил для Ливии на Пантеллерии. Нашел ее на комоде, засунутую за какую-то коробку. Взял собаку, положил на пол в изножье кровати. И потом тихо-тихо закрыл за собой дверь.Примечание автораМысль написать эту историю пришла мне, когда мы в знак гостеприимства по отношению к двум студентам-режиссерам из Египта изучали в классе «Спящих в пещере» Тауфика аль-Хакима. Я нахожу потому справедливым посвятить ее всем моим ученикам из Национальной академии драматического искусства имени Сильвио Д'Амико, где я преподаю режиссуру вот уже больше двадцати трех лет.Довольно скучно повторять в каждой книге, которая выходит из печати, что все факты, персонажи и положения вымышлены. Но, кажется, делать это необходимо. И раз уж я начал, хочу добавить, что имена моих персонажей рождаются из забавных созвучий, без намерения кого-либо обидеть.[67]

Книга III. ПОХИТИТЕЛЬ ШКОЛЬНЫХ ЗАВТРАКОВВ лифте обычного жилого дома в Вигате найден убитым синьор Лапекора — почтенный пожилой человек. Оказывается, у него была любовница, красивая туниска Карима. Дело кажется вполне заурядным, но Монтальбано, как всегда, погружается в него с головой. Комиссару с трудом удается избавиться от другого расследования, в которое его пытаются втянуть: на рыболовецком судне, шедшем из Мазары в Вигату, тунисский патрульный катер случайно застрелил рыбака-тунисца. Встреча с таинственным «похитителем школьных завтраков» круто меняет и ход расследования, и саму жизнь комиссара Монтальбано.Глава 1День начался неудачно. Полтора килограмма фаршированных сардин, поглощенных за ужином, не давали комиссару покоя, всю ночь он ворочался и в конце концов проснулся ни свет ни заря туго замотанным в простыни, словно мумия. Встал, пошел на кухню, открыл холодильник и выпил полбутылки ледяной воды. Пока пил, выглянул в распахнутое окно. Рассвет обещал погожий день: море гладкое, как скатерть, в небе ни облачка. Кажется, Монтальбано, чье настроение всегда портилось вместе с погодой, сегодня мог об этом не тревожиться. Время было слишком раннее, он лег и, укрывшись с головой, приготовился соснуть еще пару часов. Перед сном он всегда представлял себе, как на своей маленькой вилле в Боккадассе, в Генуе, спит Ливия. Ее невидимое присутствие помогало ему отправиться в путешествие, короткое или долгое, в страну глубокого «деревенского сна» — «the country sleep», как говорилось в его любимом стихотворении Дилана Томаса[68].Путешествие только началось, когда его внезапно прервал телефонный звонок. Комиссару показалось, что этот звук прошел, как дрель, через всю голову из одного уха в другое, по пути просверлив мозг.— Алло!— С кем говорю?— Скажи сначала, кто ты.— Это Катарелла.— В чем дело?— Простите меня, доктор, я не узнал голос вашей персоны. Возможно, вы спали?Катарелла, как истинный сицилиец и к тому же полицейский, изо всех сил старался говорить красиво.— Вполне возможно, в пять утра! Ты можешь сказать, в чем дело, не мороча мне голову?— В Мазаре-дель-Валло случилось убийство.— И при чем здесь я? Я-то в Вигате.— Видите ли, доктор, этот труп…Комиссар положил трубку и выдернул провод из розетки. Закрывая глаза, он подумал, что мог понадобиться своему другу Валенте, заместителю начальника полиции Мазары. Но решил позвонить ему попозже, с работы.Ставня с грохотом стукнулась о стену, и Монтальбано подскочил на кровати, вытаращив глаза от страха. Спросонья он решил, что в него стреляли. Сразу видно было, что погода переменилась: порывы холодного сырого ветра гнали мутные волны, все небо затянули тучи, дело шло к дождю.Чертыхаясь, комиссар встал, пошел в ванную, включил душ, намылился. Внезапно вода кончилась. В Вигате, а значит, и в Маринелле, где он жил, воду давали в принципе раз в три дня. В принципе — потому что никогда нельзя было быть уверенным, дадут ее завтра или через неделю. К этому Монтальбано был готов, на крыше он установил вместительный контейнер, но на сей раз, видимо, воды не было больше восьми дней, и автономного водоснабжения не хватило. Он бросился в кухню, подставил кастрюлю под кран, из которого сочилась тонкая струйка, ту же операцию проделал с раковиной в ванной. Кое-как смыл собранной водой пену, но настроение совсем испортилось.По дороге в Вигату он осыпал проклятьями каждого встречного водителя; впрочем, похоже, они и сами правила дорожного движения использовали только в качестве туалетной бумаги. Комиссар вспомнил о звонке Катареллы и о том, как он его себе объяснил. Но Валенте не пришло бы в голову звонить ему домой в пять утра, даже если нужна была его помощь из-за убийства в Мазаре. Такое объяснение удовлетворило его лишь потому, что позволило с чистой совестью мирно проспать еще пару часов.— Абсолютно никого нет! — сообщил Катарелла, как только завидел его, почтительно приподнимаясь из-за коммутатора. Они с Фацио решили, пусть уж принимает звонки, как бы дико и путано он о них не докладывал: все же здесь от него меньше вреда, чем в любом другом месте.— Разве сегодня праздник?— Нет, доктор, день не праздничный, но все уехали в порт из-за того трупа в Мазаре, из-за кого я вам звонил сегодня, если вы не запамятовали, ранним утром.— Но раз труп в Мазаре, что они делают в порту?— Нет же, доктор, труп здесь.— Но если труп здесь, господи, почему ты мне говоришь, что он в Мазаре?— Потому что убитый был из Мазары, он там работал.— Катаре, если рассуждать по-твоему, — хотя ты и не рассуждаешь, — когда в Вигате убьют туриста из Бергамо, ты что мне скажешь? Что труп в Бергамо?— Доктор, видите ли, загвоздка тут выходит в том, что это проезжий труп. То есть в том, что его застрелили, когда он плыл на рыболовецком судне из Мазары.— Кто в него стрелял?— Тунисцы, доктор.С подавленным видом Катарелла признался, что больше ничего не знает.— Наверное, доктор Ауджелло уже поехал в порт?— Да, доктор.Его заместитель, Мими Ауджелло, будет только счастлив, если начальник не покажется в порту.— Слушай, Катаре, мне нужно написать отчет. Меня ни для кого нет.— Алло, доктор! Кажется, это синьорина Ливия звонит из Генуи. Как мне поступить? Соединять или нет?— Соединяй.— Десять минут тому назад вы говорили, что вас ни для кого нет…— Катаре, я сказал, соединяй.— Алло, Ливия? Привет!— Привет, черт подери. Я все утро тебе названиваю. У тебя дома телефон впустую надрывается.— Ах да! Я забыл его включить. Хочешь посмеяться? Сегодня в пять утра мне позвонили, чтобы сказать…— Нет, смеяться мне совсем не хочется. Я пыталась дозвониться тебе в полседьмого, в четверть девятого, потом еще…— Ливия, я же объяснил тебе, что забыл…— Обо мне! Ты просто забыл обо мне. Вчера я тебя предупреждала, что буду звонить в половине восьмого, чтобы решить…— Ливия, я тебя предупреждаю. Собирается дождь и ветрено.— И что?— Ты знаешь, что. У меня в такую погоду плохое настроение. Мне бы не хотелось, чтобы слово за слово…— Я поняла. Больше не буду тебе звонить. Если хочешь, звони сам.— Монтальбано? Как дела? Доктор Ауджелло мне все доложил. Это дело, бесспорно, будет иметь международный резонанс. Вам так не кажется?Застигнутый врасплох, он совершенно не понимал, о чем говорит начальник полиции. И предпочел со всем соглашаться.— Да, да, конечно.Международный резонанс?!— Так или иначе, я распорядился, чтобы доктор Ауджелло посоветовался с префектом. Случай, так сказать, из ряда вон выходящий.— Да-да.— Монтальбано, вы себя хорошо чувствуете?— Отлично, а что?— Нет, ничего, просто мне показалось…— Немного голова болит, вот и все.— Сегодня какой день?— Четверг, синьор комиссар.— Послушайте, не хотите в субботу прийти к нам на ужин? Жена приготовит спагетти с чернилами каракатицы. Пальчики оближете.Спагетти с чернилами каракатицы! В таком настроении он бы проглотил их целую тонну. Что за международный резонанс?!Он втащил Фацио в свой кабинет и прижал к стене.— Кто-нибудь соизволит сообщить мне, что за чертовщина у нас происходит?— Доктор, не стоит накидываться на меня только потому, что на улице ветер. Рано утром, прежде чем предупредить доктора Ауджелло, я пытался вас разыскать.— С помощью Катареллы? Если ты пытаешься найти меня по важному делу с помощью Катареллы, значит, ты осел. Ты прекрасно понимаешь, что от него толку не добьешься. Что произошло?— На судно из Мазары, которое, как говорит капитан, рыбачило в нейтральных водах, напал тунисский катер и выпустил автоматную очередь. Судно передало сигнал полиции и нашему катеру «Молния», затем ему удалось скрыться.— Молодец.— Кто? — спросил Фацио.— Капитан судна, который, вместо того чтобы сдаться, отваживается бежать. Ну а дальше что?— Очередью убило одного члена экипажа.— Из Мазары?— И да, и нет.— То есть?— Он тунисец. Говорят, работал официально, и с документами у него все в порядке. Там почти все экипажи смешанные. Во-первых, тунисцы — отличные работники, а во-вторых, если судно остановят, со своими они сумеют договориться.— Ты веришь, что судно рыбачило в нейтральных водах?— Я? Что, я похож на идиота?— Алло, доктор Монтальбано? Говорит Марнити, из управления начальника порта.— Да. Слушаю вас, майор.— Я по поводу этого неприятного происшествия с убийством тунисца на мазарском рыболовецком судне. Сейчас я расспрашиваю капитана о точном местонахождении судна, когда было совершено нападение, и о том, как именно развивались события. Потом он зайдет к вам в комиссариат.— Зачем? Разве его уже не допросил мой заместитель?— Допросил.— Ну тогда нет необходимости, чтобы он сюда заходил. Спасибо за любезность.Его пытались втянуть в эту историю за волосы.Дверь распахнулась с такой силой, что комиссар подскочил на стуле. На пороге появился взбудораженный Катарелла.— Прошу извинения за этот стук, дверь как-то у меня из рук вылетела.— В следующий раз, если зайдешь таким манером, я тебя пристрелю. В чем дело?— Дело, собственно, в том, что вот нынче, то есть только что, позвонили насчет человека в лифте.Изящная бронзовая чернильница просвистела мимо лба Катареллы и со страшным грохотам врезалась в дверь. Катарелла пригнулся, прикрыв голову руками. Монтальбано в ярости стал пинать ногами письменный стол. В кабинет вбежал Фацио, держа руку на кобуре:— Что это было? В чем дело?— Спроси сам, пусть этот кретин тебе расскажет, кто там застрял в лифте. Может, вызвать пожарных? Только сначала убери его отсюда, я больше слышать его не могу.Через секунду Фацио вернулся.— В лифте обнаружен труп, — поспешно выпалил он, опасаясь, что в него тоже запустят чернильницей.— Косентино Джузеппе, охранник, — представился человек, дежуривший у открытой кабины лифта. — Это я обнаружил бедного синьора Лапекору.— А что это зевак не видно? — удивился Фацио.— Я их отправил по домам. Здесь все меня слушаются. Я живу на седьмом этаже, — не без гордости заявил охранник, одергивая форменную куртку.Интересно, подумал Монтальбано, что сталось бы с авторитетом Джузеппе Косентино, живи он не на седьмом этаже, а в подвале.Покойный синьор Лапекора сидел на полу, привалившись спиной к задней стенке лифта. По правую руку от него валялась непочатая бутылка белого Корво. Слева лежала светло-серая шляпа. Бывший синьор Лапекора, при полном параде и даже в галстуке, оказался видным шестидесятилетним мужчиной, глаза его были открыты, взгляд выражал удивление, возможно потому, что на него напали сзади. Монтальбано наклонился и кончиком пальца потрогал темное пятно между ног убитого: совершенно точно кровь, не моча. Лифт устроен так, что невозможно увидеть спину убитого, чтобы понять, нанесено ли ранение холодным или огнестрельным оружием. Комиссар глубоко вдохнул: запаха пороха не чувствовалось, возможно, он успел выветриться.Надо вызвать судебного врача.— Как по-твоему, доктор Паскуано еще в порту или уже вернулся в Монтелузу? — спросил он у Фацио.— Должно быть, еще в порту.— Пойди позвони ему. А если там окажется Якомуцци со своими криминалистами — позови их тоже.Фацио умчался. Монтальбано обернулся к охраннику: тот, отвечая, почтительно вытянулся по стойке «смирно».— Вольно, — наконец устало произнес Монтальбано.Комиссар узнал, что в доме семь этажей, на каждом по три квартиры, во всех есть жильцы.— Я живу на последнем, седьмом этаже, — не преминул напомнить Косентино Джузеппе.— Синьор Лапекора был женат?— О да, синьор. На Пальмизано Антоньетте.— Вы и вдову отослали домой?— О нет, синьор. Вдова еще не знает, что она вдова. Сегодня рано утром она отправилась во Фьякку навестить сестру, у той, видать, что-то со здоровьем неладно. Села в автобус в половине седьмого.— Извините, но откуда вам все это известно?Может, седьмой этаж дает охраннику такие полномочия, что все обязаны перед ним отчитываться?— Синьора Пальмизано Лапекора, — объяснил охранник, — вчера вечером рассказала об этом моей супруге, они частенько болтают.— У них были дети?— Один. Врач. Он живет далеко от Вигаты.— Чем занимался покойный?— Торговлей. У него контора в доме двадцать восемь на спуске Гранет. Но в последние годы он ходил туда только три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, видно, ему уже надоело работать. Он накопил деньжат и ни от кого не зависел.— Вы просто кладезь, синьор Косентино.Охранник снова вытянулся, как оловянный солдатик.В этот момент показалась женщина лет пятидесяти, с ногами как тумбы, нагруженная тяжелыми пакетами.— За покупками ходила, — объявила она, окинув охранника и комиссара мрачным взглядом.— Очень приятно, — сказал Монтальбано.— А мне вот, синьор, не очень приятно, понимаете? Мне теперь пешком тащиться на седьмой этаж. Когда вы увезете покойника?И, еще раз испепелив обоих взглядом, она начала трудное восхождение, дыша как разъяренный бык.— Это ужасная женщина, синьор комиссар. Зовут ее Пинна Гаэтана. Живет в соседней с нами квартире, и не проходит и дня, чтобы она не пыталась повздорить с моей женой, но та, конечно, как настоящая синьора, не платит ей той же монетой, и она бесится еще больше. Особенно когда мне надо выспаться после ночного дежурства.Рукоятка, торчавшая у синьора Лапекоры между лопаток, была потертой и принадлежала обычному кухонному ножу.— Когда, по-вашему, его убили? — спросил комиссар у доктора Паскуано.— Ну, на глаз, сегодня между семью и восьмью часами утра. Потом смогу сказать точнее.Приехал Якомуцци со своими криминалистами, и они начали осмотр места преступления.Монтальбано вышел из подъезда: дул ветер, но небо по-прежнему было затянуто облаками. По обе стороны короткой улочки виднелось по магазину. Слева была лавка с овощами и фруктами, за кассой сухощавый человек в очках с толстыми стеклами, одно из них треснуло.— Здравствуйте, я комиссар Монтальбано. Вы случайно не видели сегодня утром, чтобы синьор Лапекора входил или выходил из этого подъезда?Сухощавый человек усмехнулся и ничего не ответил.— Вы слышали, что я спросил? — раздраженно сказал комиссар.— Слышать-то я слышу, — ответил продавец фруктов, — но вот со зрением у меня беда. Даже если бы из этого подъезда выехал танк, я бы его не увидел.В рыбной лавке на правой стороне улицы было два покупателя. Комиссар подождал, пока они выйдут, прежде чем зайти самому.— Здравствуй, Лолло.— Здравствуйте, комиссар. Сегодня привезли свежайшую форель.— Лолло, я не за рыбой пришел.— Вы пришли из-за трупа в лифте.— Да.— Отчего умер Лапекора?— От удара ножом в спину.Лолло уставился на него, разинув рот.— Лапекору убили?— Чему ты так удивляешься?— А кто мог желать ему зла? Прекрасный был человек. Прямо в голове не укладывается.— Сегодня утром ты его видел?— Нет.— В каком часу ты открылся?— В половине седьмого. Ах да, на углу я встретил синьору Антоньетту, его жену, она спешила.— Опаздывала на автобус во Фьякку.Скорее всего, заключил Монтальбано, Лапекору убили, когда он спускался в лифте, чтобы выйти из дома. Жил он на пятом этаже.Доктор Паскуано отвез труп на вскрытие в Монтелузу, а Якомуцци потратил еще немного времени, чтобы уложить в три пластиковых пакета окурок, горсть пыли и крошечный кусочек дерева:— Я дам тебе знать, когда мы закончим экспертизу.Монтальбано вошел в лифт и позвал за собой охранника, который за все это время так и не сдвинулся с места. Косентино медлил.— В чем дело?— Там на полу кровь осталась.— Да? Ну, постарайтесь не запачкать ноги. Или вы предпочитаете подниматься на седьмой этаж пешком?Глава 2— Прошу вас, располагайтесь, — весело сказала синьора Косентино, пышная и необычайно симпатичная женщина с усиками.Монтальбано прошел в столовую, к которой примыкала небольшая гостиная. Синьора озабоченно обратилась к мужу:— Ты так и не отдохнул, Пепе.— Я выполнял свой долг.— Вы выходили сегодня из дома, синьора?— Я никогда не выхожу, пока не вернется Пепе.— Вы знакомы с синьорой Лапекорой?— Да. Мы частенько с ней болтаем, когда вместе ждем лифт.— А с ее мужем вам случалось болтать?— Нет. Он мне не нравился. Приличный человек, ничего не скажешь, но мне он был не по нутру. Простите, я на минуточку…Она вышла. Монтальбано обратился к охраннику:— Где вы дежурите?— На соляном складе. С восьми вечера до восьми утра.— Труп обнаружили вы, не так ли?— Да, синьор. Было от силы десять минут девятого, склад в двух шагах. Я вызвал лифт…— Он был не на первом этаже?— Нет. Я прекрасно помню, как ждал его.— Вы, конечно, не знаете, на каком он был этаже.— Я думал об этом, комиссар. Судя по тому, сколько он шел, мне кажется, на шестом. Думаю, я правильно рассчитал.Не на пятом. Одетый с иголочки, синьор Лапекора…— Кстати, как его звали?— Аурелио, конечно Аурелио.…вместо того чтобы спуститься, поднялся на один этаж. Серая шляпа означала, что он собирался выйти на улицу, а не заглянуть к соседу.— А что вы сделали потом?— Ничего. То есть, когда приехал лифт, я открыл дверь и обнаружил труп.— Вы до него дотрагивались?— Да что вы! У меня есть опыт в таких делах.— Как вы поняли, что он мертв?— Я же вам говорю, у меня на такие дела глаз наметан. Я сразу побежал в фруктовую лавку и позвонил вам. Потом вернулся и взял лифт под охрану.Вошла синьора Косентино с дымящейся чашкой.— Не изволите кофейку?Комиссар изволил. Затем поднялся, собираясь уходить.— Подождите секундочку, — сказал охранник, доставая из ящика стола блокнот и шариковую ручку. — Вам ведь, наверное, надо будет делать заметки, — ответил он на вопросительный взгляд комиссара.— Мы что, в школе? — невежливо рявкнул тот.Он терпеть не мог полицейских, расхаживающих повсюду с блокнотом. Когда видел таких по телевизору, сразу переключался на другую программу.В соседней квартире жила синьора Гаэтана Пинна, та самая, с ногами как тумбы. Едва завидев Монтальбано, синьора тут же набросилась на него:— Труп наконец унесли?— Да, синьора, можете пользоваться лифтом. Нет, не закрывайте, я должен задать вам несколько вопросов.— Мне? Мне вам нечего сказать.За ее спиной послышался голос, больше похожий на рев слона:— Танина, не будь невежей, пригласи синьора войти.Комиссар вошел в такую же, как в соседней квартире, смежную с гостиной столовую. Одетый в майку, укрытый до пояса пледом, в кресле сидел мужчина невероятной толщины. Из-под пледа торчали толстые, как у слона, босые ноги, а длинный крючковатый нос напоминал хобот.— Присаживайтесь, — сказал мужчина, указывая на стул. Ему явно хотелось поговорить. — Когда моя начнет кобениться, вот так бы прямо…— В хобот затрубили? — вырвалось у Монтальбано.К счастью, тот не понял.— …голову ей проломил. Я вас слушаю.— Вы знали синьора Лапекору?— Я в этом доме никого не знаю. Пять лет здесь живу и ни с одной собакой не знаком. Пять лет и на лестничную клетку не выхожу. Я не могу ногами ворочать, трудно мне. Сюда, наверх, меня втащили четыре портовых грузчика — в лифт-то я не влезал. Обхватили так меня и подняли наверх, как рояль.Он разразился громовым хохотом.— Я знавала его, вашего синьора Лапекору, — вмешалась жена. — Неприятный он был человек. С ним и здороваться-то было противно.— А вы, синьора, как узнали, что он мертв?— Как я узнала? Мне нужно было в магазин сходить, вот я и вызвала лифт. Так нет же, он не шел. Ну, я решила, что кто-то дверь не закрыл, эти олухи соседи часто так делают. Спустилась пешком, гляжу — стоит охранник, труп охраняет. Сходила я в магазин, и потом пришлось взбираться по лестнице пешком, до сих пор дух перевести не могу.— Тем лучше, болтаешь меньше, — заключил слон.«Семейство Кристофолетти» — было написано на третьей двери. Но сколько комиссар ни стучал, никто так и не открыл. Он вернулся назад и постучался к Косентино.— Слушаю вас, комиссар.— А вы не знаете, семья Кристофолетти…Охранник громко хлопнул себя по лбу.— Забыл вам сказать! Из-за этой истории с трупом совсем выскочило из головы. Синьоры Кристофолетти оба в Монтелузе. Синьору Ромильду прооперировали, что-то по женской части. Завтра должны вернуться.— Спасибо.— Не за что.Он сделал два шага по лестничной клетке, повернулся и постучал снова.— Слушаю вас, комиссар.— Вы сказали, вам приходилось иметь дело с трупами. А где?— Я несколько лет работал медбратом.— Спасибо.— Не за что.Монтальбано спустился на шестой этаж, где, по мнению охранника, стоял лифт с телом Аурелио Лапекоры. Он поднялся этажом выше, чтобы с кем-то встретиться, и этот кто-то всадил ему нож в спину?— Извините, синьора, меня зовут комиссар Монтальбано.Ему открыла молодая женщина, лет тридцати, очень красивая, но небрежно одетая. Она с заговорщицким видом прижала палец к губам, прося его сохранять тишину.Монтальбано замолчал. Что означал этот жест? И что за привычка у него ходить безоружным! Молодая женщина осторожно посторонилась, и Монтальбано прошел, чуть пригнувшись и озираясь вокруг, в маленький кабинет, забитый книгами.— Пожалуйста, говорите тихо, если малыш проснется, мы не сможем и слова сказать, он кричит как резаный.Монтальбано перевел дух.— Вы ведь знаете, что случилось, синьора?— Да, мне сказала синьора Гулотта, она живет в соседней квартире, — прошептала женщина ему на ухо. Во всем этом было что-то очень волнующее.— Значит, вы не видели сегодня утром синьора Лапекору?— Я еще не выходила из дому.— А где ваш муж?— В Феле. Он преподает в гимназии. Выезжает на машине ровно в четверть седьмого.Монтальбано было жаль, что разговор получался таким коротким: чем больше он смотрел на синьору Гулизано — эта фамилия была написана на двери, — тем больше она ему нравилась. Она это поняла, как понимают такие вещи все женщины, и улыбнулась.— Могу я предложить вам чашечку кофе?— Да, благодарю вас, — обрадовался Монтальбано.Мальчишке, открывшему дверь в соседнюю квартиру, было года четыре. Он мрачно скосил глаза на комиссара и осведомился:— Ты кто такой?— Полицейский, — ответил Монтальбано, улыбаясь и стараясь казаться игривым.— Живым ты меня не возьмешь, — отрезал парнишка и, прицелившись ему прямо в лоб, выстрелил из водяного пистолета.Последующая схватка была недолгой и закончилась тем, что обезоруженный мальчишка заревел, а Монтальбано с хладнокровием киллера выстрелил ему в лицо, с головы до ног окатив водой.— Что стряслось? Кто там?Мамаша ангелочка, синьора Гулотта, оказалась совсем непохожа на свою соседку. Для начала она влепила сыну пощечину, схватила пистолет, который комиссар от неожиданности бросил на пол, и вышвырнула его в окно.— Ты когда-нибудь кончишь валять дурака?С душераздирающим ревом сыночек убежал в другую комнату.— Все его отец виноват, таскает ему эти игрушки! Самого-то целыми днями нет, ему плевать, а я тут мучайся с этим чертенком! А вам чего надо?— Я комиссар Монтальбано. Сегодня утром к вам не заходил случайно синьор Лапекора?— Лапекора? К нам? А что ему тут делать?— Это я у вас спрашиваю.— Я с Лапекорой была едва знакома, так, здрасьте — до свидания, больше ничего.— Может быть, ваш муж…— Мой муж с Лапекорой не разговаривал. Да и когда ему? Дома он не появляется, ему все до лампочки.— Где ваш муж?— Сами видите, не дома.— Да, но где он работает?— В порту. На рыбном рынке. Уходит в полпятого утра и возвращается в восемь вечера. Мы его, считай, не видим.Милая женщина эта синьора Гулотта!На двери третьей, и последней, квартиры на этаже висела табличка «Пиччирилло». Открыла женщина лет пятидесяти. Она казалась взволнованной, нервничала.— Что вы хотели?— Я комиссар Монтальбано.Женщина потупила взор.— Мы ничего не знаем.Монтальбано почуял неладное. Не к этой ли женщине Лапекора поднимался на этаж?— Разрешите пройти. Я все равно должен задать вам несколько вопросов.Синьора Пиччирилло опасливо посторонилась, пропуская его в небольшую уютную гостиную.— Ваш муж дома?— Вдова я. Живу с дочерью, Луиджиной. Она у меня в девках ходит, не замужем то есть.— Позовите ее, если она дома.— Луиджина!Появилась девушка чуть постарше двадцати, в джинсах. Миловидная, но очень бледная, сильно чем-то напуганная.Жареным запахло еще сильнее, и комиссар решил перейти в решительное наступление.— Синьор Лапекора приходил к вам. Чего он хотел?— Нет! — почти прокричала Луиджина.— Клянусь всеми святыми! — поддержала ее мать.— Какие у вас были отношения с синьором Лапекорой?— В лицо его знала, — сказала синьора Пиччирилло.— Мы не сделали ничего дурного, — заныла Луиджина.— Слушайте меня внимательно: если вы не сделали ничего дурного, вам не должно быть ни стыдно, ни страшно. Есть свидетель, который утверждает, что синьор Лапекора был на шестом этаже, когда…— Что вы к нам-то привязались? На этой лестничной клетке живут еще две семьи…— Хватит! — оборвала ее Луиджина почти в истерике. — Хватит, мама! Расскажи ему все! Расскажи!— Ну ладно. Утром дочка собралась в парикмахерскую. Вызвала она лифт, тот сразу пришел. Видать, стоял этажом ниже, на пятом.— В котором часу?— Где-то в пять минут девятого. Она открыла дверь и видит на полу синьора Лапекору. Я с ней была, зашла в лифт. Лапекора был будто пьяный, рядом непочатая бутылка вина валялась. И потом, он как будто… сходил под себя. Дочери противно стало. Закрыла она дверь и решила идти пешком. И тут лифт поехал, кто-то снизу его вызвал. У дочки слабый желудок, нас обеих затошнило. Луиджина зашла в дом, чтобы хоть умыться, и я за ней. Не прошло и пяти минут, как пришла синьора Гулотта и говорит нам, что бедный синьор Лапекора был не пьяный, а мертвый! Вот и все.— Нет, — возразил Монтальбано, — это не все.— С чего вы взяли? Я вам всю правду сказала! — возмутилась синьора Пиччирилло.— Правда чуть-чуть другая, более неприглядная. Вы обе сразу поняли, что этот человек мертв. Но ничего не сказали, сделали вид, что даже не видели его. Почему?— Не хотели, чтобы о нас языками чесали, — призналась синьора Пиччирилло. Вдруг у нее открылось второе дыхание, и она закричала истерически: — Мы приличные люди!И эти приличные люди позволили обнаружить труп кому-то другому, может быть, менее приличному? А если бы Лапекора был еще жив? Они наплевали на него, чтобы уберечься… От чего? От чего уберечься? Выходя, комиссар хлопнул дверью. Перед ним оказался Фацио, подоспевший на помощь.— Я тут, комиссар, если вам что нужно…Ему в голову пришла одна мысль.— Да, нужно. Зайди вот в эту квартиру, там две женщины, мать и дочь. Неоказание помощи. Отвези их в комиссариат, и пусть будет как можно больше шуму. Чтобы все в доме думали, что их арестовали. Потом я приеду — и мы их отпустим.Бухгалтер по фамилии Куликкья, живший в первой квартире на пятом этаже, едва открыв комиссару, оттеснил его подальше от двери.— Моя жена не должна нас слышать, — сказал он, прикрывая за собой дверь.— Я комиссар…— Да знаю я, знаю. Вы принесли мне бутылку?— Какую бутылку? — Монтальбано удивленно разглядывал поджарого шестидесятилетнего мужчину, принявшего конспиративный вид.— Ту бутылку, что лежала возле трупа, ну, бутылку белого Корво.— Она не принадлежала синьору Лапекоре?— Да нет же! Она моя!— Извините, я не понял, объясните подробнее.— Сегодня утром я пошел за покупками, потом вернулся, открыл лифт. Внутри был Лапекора, мертвый. Я сразу смекнул.— Вы вызывали лифт?— А зачем? Он и так был на первом этаже.— И что вы сделали?— А что мне было делать, сынок? У меня покалечена левая нога и правая рука. В меня американцы стреляли. В каждой руке у меня было по четыре сумки, как бы я с ними так по лестнице забрался?— То есть вы хотите сказать, что поехали в лифте с трупом?— Пришлось! Только вот когда лифт приехал на мой этаж — кстати, и покойник тут жил, — так тут бутылка из пакета-то и выпала. Тогда я так поступил: открыл свою дверь, занес внутрь сумки и вернулся за бутылкой. Но только не поспел, потому что лифт уже кто-то вызвал этажом выше.— Как так? Дверь же была открыта!— Нет, синьор. Как назло, я ее закрыл, голова моя садовая! В моем возрасте котелок уже не так хорошо варит. Я уж и не знал, что делать: если жена узнает, что я потерял бутылку, она меня живьем сожрет. Поверьте мне, комиссар. Эта женщина на все способна.— Расскажите, что случилось потом.— Лифт снова у меня перед носом проехал и остановился на первом этаже. Тогда я потихоньку стал спускаться, а когда со своей ногой доковылял донизу, там оказался охранник, который никого не подпускал к лифту. Я ему сказал про бутылку, и он мне обещал все донести властям. Вы ведь власти?— В каком-то смысле.— Вам охранник о бутылке сообщил?— Нет.— И что мне теперь делать? Что делать-то? Она же мне деньги на покупки отсчитывает! — сокрушался бухгалтер, заламывая руки.Этажом выше послышались причитания семейства Пиччирилло и властный голос Фацио:— Спускайтесь пешком! Молчать! Пешком!Стали открываться двери, на этажах началась громкая перекличка:— Кого арестовали? Пиччирилло арестовали? Их уводят? Куда, в тюрьму?Когда Фацио проходил мимо, Монтальбано протянул ему десять тысяч лир:— Когда отвезешь этих в комиссариат, купи бутылку белого Корво и отдай тому синьору.От остальных жильцов Монтальбано не добился ничего путного. Единственным, кто сказал хоть что-то дельное, был учитель младшей школы Бонавиа с третьего этажа. Он рассказал, что его сын Маттео, восьми лет, собираясь в школу, упал и разбил нос. Так как кровь все шла, пришлось отвести его в пункт «скорой помощи». Была половина восьмого, и в лифте не было и следа синьора Лапекоры, ни живого, ни мертвого.Кроме того, что Монтальбано выяснил, как именно путешествовал труп в лифте, он отчетливо понял еще две вещи: во-первых, покойный был порядочным, но не очень приятным человеком, во-вторых, его убили в лифте между семью тридцатью пятью и восьмью часами.Раз убийца рисковал быть увиденным кем-нибудь из жильцов в лифте рядом с трупом, значит, преступление совершено не преднамеренно, а под влиянием внезапного порыва.Негусто. Монтальбано долго прокручивал все это в голове. Потом посмотрел на часы. Уже два часа! Вот почему он так проголодался. Он позвал Фацио.— Я еду обедать к Калоджеро. Если появится Ауджелло, отправь его ко мне. И вот еще: поставь кого-нибудь у квартиры убитого. Пусть ей не дадут зайти туда раньше меня.— Кому?— Вдове, синьоре Лапекоре. Эти Пиччирилло еще здесь?— Да, доктор.— Отправь их домой.— А что им сказать?— Что расследование продолжается. Пусть обделаются, эти приличные люди.Глава 3— Что вам предложить сегодня?— А что у тебя есть?— На первое — что пожелаете.— Не надо первого, я хочу лишь слегка перекусить.— На второе у меня тунец в кисло-сладком соусе и мерлуза в соусе из анчоусов.— Ты увлекся высокой кухней, Кало?— Иногда хочется порезвиться.— Принеси мне хорошую порцию мерлузы. А пока я жду, подай еще ту вкусную закуску из даров моря.Он засомневался. Значит ли это «слегка перекусить»? Не найдя ответа на свой вопрос, раскрыл газету. Экономическая реформа, которую собиралось провести правительство, обойдется не в пятнадцать, а в двадцать тысяч миллиардов лир. Конечно, повысятся цены, в том числе на бензин и сигареты. Безработица на юге страны достигла цифры, о которой лучше и не знать. На севере легисты после налоговой забастовки решили сместить префектов, что должно стать первым шагом на пути к отделению. Тридцать парней из местечка под Неаполем изнасиловали эфиопку, местные власти их покрывают, ведь это не только негритянка, но, пожалуй, еще и проститутка. Восьмилетний парнишка повесился. Арестованы три наркодилера, средний возраст которых — двенадцать лет. Двадцатилетний молокосос вышиб себе мозги, играя в русскую рулетку. Восьмидесятилетний ревнивец…— Ваша закуска.Монтальбано преисполнился благодарности: еще одна такая новость, и у него пропал бы аппетит. Потом подоспели восемь кусков мерлузы, порция, явно рассчитанная на четверых. Рыба была вне себя от радости оттого, что ее приготовили, как ей Богом на роду написано. Уже по запаху можно было судить о совершенстве блюда, достигнутом благодаря нужному количеству тертых сухарей и правильному соотношению анчоусов и взбитого яйца.Он положил первый кусочек в рот, но не сразу проглотил его. Подождал, пока вкус постепенно и равномерно растечется по языку и по нёбу, чтобы и язык и нёбо почувствовали, какой дар им преподнесен. Когда первый кусок был проглочен, рядом со столиком материализовался Мими Ауджелло.— Садись.Мими Ауджелло сел.— Я бы тоже поел.— Делай что хочешь. Только молчи, советую тебе как брат, ради твоего же блага, молчи во что бы то ни стало. Если заговоришь со мной, пока я ем эту рыбу, я за себя не ручаюсь.— Принесите мне спагетти с черенками[69], — сказал, ничуть не смутившись, Мими проходившему мимо Калоджеро.— С соусом или без?— Без.В ожидании он завладел газетой комиссара и принялся ее читать. Слава богу, спагетти подали, когда Монтальбано уже доел рыбу, — и ему не пришлось за едой наблюдать, как Мими обильно посыпает их пармезаном. Господи! Даже обычную гиену, которая кормится падалью, и ту бы замутило при мысли о спагетти с черенками под горами пармезана!— Как ты держался с начальником полиции?— Что ты имеешь в виду?— Интересуюсь, что ты ему вылизывал — задницу или яйца?— Да что на тебя нашло?— Мими, я тебя знаю. Ты ухватился за дело с застреленным тунисцем, только чтобы лишний раз выслужиться.— Я лишь исполнял свои обязанности, тем более что тебя найти не удалось.Пармезана ему показалось маловато, он добавил еще две ложки и сверху присыпал перцем.— А в кабинет префекта ты вполз на брюхе?— Сальво, хватит.— Почему же хватит? Когда ты не упускаешь случая мне напакостить!— Это я-то тебе напакостил? Сальво, если бы я правда пытался тебе пакостить, за те четыре года, что мы работаем вместе, ты бы очутился в каком-нибудь забытом богом комиссариате на Сардинии, а я бы стал самое меньшее заместителем начальника полиции. Знаешь, ты кто, Сальво? Ты дуршлаг, через который вся вода проливается! А я только и делаю, что затыкаю твои дырки — насколько могу.Он был совершенно прав, и Монтальбано, выговорившись, сменил тон.— По крайней мере держи меня в курсе.— Я написал отчет, там все есть. Рыболовецкое судно «Сантопадре» из Мазары-дель-Валло, плавающее в открытом море, шесть человек экипажа, среди них тунисец — бедолага в первый раз поднялся на борт. Все как обычно, что тебе еще сказать? Тунисский патрульный катер требует остановиться, судно не подчиняется, те стреляют. На сей раз, однако, вышло не как обычно, есть убитый — и меньше всего это обрадует тунисцев. Потому что они хотели только конфисковать судно и потом содрать кучу денег с судовладельца, которому пришлось бы торговаться с тунисскими властями.— А наши?— Что наши?— Наши власти в такие дела не вмешиваются?— Бога ради! Дипломатическим путем этот вопрос решался бы бесконечно! А ты понимаешь, что чем дольше судно находится под арестом, тем меньше заработает судовладелец.— А какая выгода от этого тунисскому экипажу?— Они получают проценты, как у нас полицейские в некоторых городах. Только неофициально. Капитан «Сантопадре» — может быть, он и владелец — говорит, что напал на них «Рамех».— А это что такое?— Так называется тунисский патрульный катер, а командует им один офицер, настоящий пират. Так как на этот раз есть убитый, нашим властям придется вмешаться. Префект просил прислать ему подробнейший отчет.— А почему они свалились нам на голову, вместо того чтобы вернуться в Мазару?— Тунисец умер не сразу, Вигата оказалась ближайшим портом, но бедняга не выкарабкался.— Они попросили помощи?— Да, у нашего катера «Молния», который всегда на рейде в порту.— Как ты сказал, Мими?— Что я сказал?— Ты сказал «на рейде». Наверное, ты так написал и в отчете префекту. Ты же сам себе подгадил, своими руками, Мими.— А как я должен был написать?— Пришвартован, Мими. На рейде значит не в порту. Разница принципиальная.— О господи!Ясное дело, префект Дитрих из Больцано не отличит баркас от крейсера, но Ауджелло был повержен, и Монтальбано торжествовал.— Крепись. И чем все кончилось?— «Молния» добралась до места меньше чем за четверть часа, но там уже никого не было. Она покружила в окрестностях, но безрезультатно. Это все, что портовые власти узнали по радио. В любом случае сегодня ночью патрульный катер вернется в порт, и выяснятся подробности.— Да ну… — протянул комиссар недоверчиво.— Что?— Не понимаю, при чем здесь мы и наши власти, если тунисцы убили тунисца.У Мими Ауджелло отвисла челюсть.— Сальво, я, может, и говорю иногда глупости, но ты их выпаливаешь, как из пулемета.— Да ну! — повторил Монтальбано. Он вовсе не был уверен, что сморозил глупость.— А о том убийстве в лифте что скажешь?— Ничего не скажу. Это убийство мое. Ты себе забрал тунисца? А я забираю Вигату.«Будем уповать на лучшие времена, — подумал Ауджелло. — Иначе помоги нам Господь с таким начальником».— Алло, комиссар Монтальбано? Говорит Марнити.— Слушаю вас, майор.— Я хотел вас предупредить: наше командование решило — и по-моему, справедливо, — что делом траулера будет заниматься управление начальника порта Мазары. Следовательно, «Сантопадре» должен немедленно отшвартоваться. Вы еще хотели собрать какие-нибудь улики на судне?— Не думаю. Я считаю, что и мы должны последовать разумному примеру вашего командования.— Я не решался вам это предложить.— Господин начальник полиции, это Монтальбано. Извините за беспокойство…— Какие-то новости?— Нет. Я к вам с вопросом, так сказать, организационного характера. Мне сейчас звонил майор Марнити из управления начальника порта, чтобы сообщить, что их командование решило передать дело о застреленном тунисце в Мазару. И я подумал, может и мы…— Я понял, Монтальбано. Думаю, вы правы. Я немедленно позвоню своему коллеге в Трапани и сообщу ему, что мы отказываемся от дела. В Мазаре, кажется, отличный заместитель начальника полиции. Вот пусть они этим и займутся. Дело вели лично вы?— Нет, мой заместитель, доктор Ауджелло.— Предупредите его, что надо отправить в Мазару медицинское заключение и результаты баллистической экспертизы. Доктору Ауджелло можно оставить копии, если он захочет с ними ознакомиться.Монтальбано ногой открыл дверь в кабинет Мими Ауджелло, вытянул правую руку, сжал ее в кулак и приставил левую к локтю.— Выкуси, Мими.— Что это значит?— Это значит, что расследованием убийства на «Сантопадре» будут заниматься в Мазаре. Ты остаешься с пустыми руками, а у меня есть труп из лифта. Один — ноль.Настроение улучшилось. К тому же ветер поутих, и небо снова прояснилось.К трем пополудни перед Галло, поставленным караулить квартиру покойного Лапекоры до прихода вдовы, открылась дверь квартиры Куликкьи. Бухгалтер подошел к полицейскому и шепотом сообщил ему:— Женушка моя поуспокоилась.Галло не знал, как отреагировать на такую новость.— Куликкья я, комиссар меня знает. Вы обедали?У Галло желудок свело от голода, он отрицательно помотал головой.Бухгалтер зашел в квартиру и вскоре вернулся с блюдом, на котором был хлебец, увесистый кусок сыра кашкавал, пять ломтиков салями и бокал вина.— Это белое Корво. Мне его комиссар купил.Через полчаса он появился снова.— Я газету вам принес, чтобы время скоротать.В половине восьмого вечера все балконы и окна дома со стороны подъезда, как по звонку, заполнились зрителями, желающими поглядеть на возвращение домой синьоры Пальмизано Антоньетты, еще не знавшей, что отныне она вдова Лапекора. Представление должно было состоять из двух актов.Акт первый: синьора Пальмизано выйдет из рейсового автобуса, прибывающего в восемь двадцать пять из Фьякки, и через пять минут покажется в начале улицы. Она пойдет по ней у всех на виду, как обычно, неприветливая и чинная, не подозревая, какой удар ждет ее через несколько мгновений. Первая часть необходима для того, чтобы сполна насладиться трагизмом второго акта (предварительно зрители быстро переместятся с балкона или от окна на лестничную клетку): услышав, по какой причине она не может пройти в собственную квартиру, новоиспеченная вдова Лапекора разразится библейскими стенаниями, будет рвать волосы на голове, выть и бить себя в грудь, несмотря на поддержку вовремя подоспевших утешителей.Спектакль не состоялся.Неправильно, что бедная синьора Пальмизано узнает о смерти мужа от совершенно чужого человека, решили охранник и его супруга. Одевшись как подобает случаю — он в темно-серое, она — в черное, — они поджидали на остановке автобуса. Когда из него вышла синьора Антоньетта, они выступили вперед с траурными лицами под цвет одежды: темно-серое у него, черное — у нее.— Что случилось? — встревожилась синьора Антоньетта.Каждая сицилийская женщина старше пятидесяти, будь то благородная горожанка или неотесанная крестьянка, всегда ждет худшего. Какого худшего? Любого, но обязательно худшего. Синьора Антоньетта не была исключением.— Что-то стряслось с моим мужем?Так как она и сама все поняла, супругам Косентино оставалось только поддержать ее в трудную минуту. Безутешные, они распростерли ей свои объятья.И тут синьора Антоньетта сказала нечто, чего по законам логики не должна была говорить:— Его убили?Чета Косентино в ответ снова распростерла свои объятия. Вдова пошатнулась, но устояла на ногах.Разочарованным зрителям, таким образом, осталась только одна сцена: синьора Лапекора спокойно беседовала с синьорой и синьором Косентино. Она, не скупясь на подробности, объясняла, какую операцию сделали во Фьякке ее сестре.Пребывая в неведении о случившемся, Галло в семь тридцать пять услышал, как на его этаже останавливается лифт, встал со ступеньки, на которой сидел, повторяя про себя, что он должен сказать бедной женщине, и сделал шаг вперед. Дверь лифта открылась, и навстречу Галло вышел мужчина.— Косентино Джузеппе, охранник. Поскольку синьора Лапекора не может зайти в свою квартиру, она расположится на какое-то время в моей. Предупредите комиссара. Я живу на седьмом этаже.В квартире Лапекоры царил идеальный порядок. Столовая-гостиная, спальня, кабинет, кухня, ванная: везде все было на своих местах. На столе в кабинете лежал бумажник покойного со всеми документами и ста тысячами лир. Значит, решил Монтальбано, там, куда собирался Аурелио Лапекора, ему не пригодились бы ни бумаги, ни деньги. Он сел за стол и открыл все ящики один за другим. В первом слева валялись печати, старые письма в адрес фирмы «Аурелио Лапекора — Экспорт-Импорт», карандаши, шариковые ручки, ластики, просроченные марки и две связки ключей. Вдова объяснила, что это дубликаты ключей от дома и от конторы. В нижнем ящике — только пожелтевшие письма, перевязанные шпагатом. Содержимое первого ящика справа оказалось неожиданным: там лежал новый пистолет «беретта» с двумя запасными магазинами и пятью коробками патронов. Синьор Лапекора при желании мог бы учинить настоящую бойню. В последнем ящике хранились лампочки, лезвия для бритья, мотки веревки, резинки.Монтальбано приказал Галлуццо, сменившему Галло, отнести оружие и патроны в комиссариат:— Проверь потом, был ли ствол зарегистрирован.В кабинете стоял сильный запах жженой соломы, хотя комиссар распахнул окно, как только вошел.Вдова уселась в кресло в гостиной. Вид у нее был совершенно безразличный, как будто она сидела в привокзальном зале ожидания.Монтальбано тоже расположился в кресле. В этот момент позвонили в дверь, синьора Антоньетта инстинктивно приподнялась, чтобы открыть, но комиссар жестом остановил ее.— Галлуццо, открой ты.Дверь отворилась, последовал короткий разговор, и полицейский вернулся:— Там какой-то синьор с седьмого этажа. Хочет вам что-то сказать. Говорит, что он охранник.Косентино был в форме, он шел на работу.— Извините, синьор, что я вас беспокою, но тут мне кое-что пришло в голову…— Я вас слушаю.— Видите ли, синьора Антоньетта, как только приехала из Фьякки, когда поняла, что ее муж умер, спросила у нас, убили ли его. Если бы мне сказали, что моя жена умерла, я бы все что угодно подумал, но не то, что ее убили. По крайней мере не это первым делом пришло бы мне в голову. Не знаю, понятно ли я выражаюсь.— Вы прекрасно выразились. Спасибо, — сказал Монтальбано.Он вернулся в гостиную. Теперь синьора Лапекора выглядела растерянной.— У вас есть дети, синьора?— Да.— Сколько?— Один сын.— Живет здесь?— Нет.— Чем он занимается?— Врач.— Сколько ему лет?— Тридцать два.— Надо будет ему сообщить.— Я сообщу.Гонг. Конец первого раунда. В начале второго инициативу перехватила вдова.— Его застрелили?— Нет.— Задушили?— Нет.— А как же его умудрились убить в лифте?— Ножом.— Кухонным?— Возможно.Синьора встала и вышла в кухню. Комиссар слышал, как открылся и закрылся ящик. Она вернулась в гостиную и снова села.— Там все на месте.Комиссар перешел в контратаку.— Почему вы подумали, что нож может быть вашим?— Просто так.— Что делал ваш муж вчера?— То же, что каждую среду. Ходил в контору. Он туда наведывался по понедельникам, средам и пятницам.— У него было устоявшееся расписание?— С десяти до часу дня сидел там, потом приходил домой обедать, отдыхал, возвращался туда к половине четвертого и оставался до половины седьмого.— Чем он занимался дома?— Садился и смотрел телевизор.— А в те дни, когда не ходил в контору?— Тоже сидел перед телевизором.— Значит, сегодня, в четверг, ваш муж должен был остаться дома?— Именно так, синьор.— Но он был одет, как если бы собирался выйти.— Да, синьор.— Куда, вы думаете, он хотел пойти?— Знать не знаю.— Когда вы уходили, ваш муж проснулся или еще спал?— Спал.— Вам не кажется странным, что, как только вы вышли из дому, он сразу проснулся, в спешке собрался и…— Ему могли позвонить.Очко в пользу вдовы.— У вашего мужа было много деловых знакомств?— Деловых? Он уже много лет как свернул торговлю.— Зачем же он тогда регулярно ходил в контору?— Когда я спрашивала, он говорил, что ходит туда пыль протирать. Вот что он мне говорил.— Значит, синьора, вы утверждаете, что вчера, когда ваш муж вернулся из конторы, не происходило ничего необычного?— Ничего. По крайней мере до девяти вечера.— Что случилось после девяти вечера?— Я выпила два таблетки снотворного. И спала так крепко, что не открыла бы глаза, даже если бы дом стал рушиться.— Значит, если синьору Лапекоре звонили или к нему кто-то приходил, — вы ничего бы об этом не знали?— Точно так.— У вашего мужа были враги?— Нет.— Вы уверены?— Да.— Друзья?— Один. Кавальер Пандольфо. Они созванивались по средам и ходили поболтать в Албанское кафе.— Синьора, подозреваете ли вы кого-нибудь…Комиссар не успел договорить.— Подозревать не подозреваю. Я уверена.Монтальбано подскочил на кресле, Галлуццо пробормотал:— Черт подери!— И кто же это мог быть?— Кто мог быть, комиссар? Его любовница. Ее зовут Карима, через «К». Она туниска. Они встречались в конторе по понедельникам, средам и пятницам. А этот мерзавец говорил, что ходит туда прибираться.Глава 4Первое воскресенье прошлого года пришлось на пятое января. Вдова сказала, что это роковое число выжжено у нее в памяти каленым железом.Ну вот, когда она выходила из церкви после полуденной мессы, к ней подошла синьора Коллура, та, что торгует мебелью.— Синьора, — говорит, — передайте своему мужу, что вчера привезли то, чего он ждал.— А что это?— Диван-кровать.Синьора Лапекора поблагодарила и пошла домой, а в голове у нее, как сверло, вертелась мысль: и на что ему диван-кровать? Хотя ее мучило любопытство, она ничего не спросила у Аурелио. Короче говоря, дома этот диван так и не появился. В воскресенье через две недели она подошла к продавщице мебели.— Знаете что? Диван-кровать по цвету не подходит к стенам.Выстрел был сделан вслепую, но попал в цель.— Синьора, мне же сказали, что он должен быть темно-зеленый, под цвет обоев.В одной из комнат в конторе были темно-зеленые обои. Вот куда этот негодяй поставил диван-кровать!Тринадцатого июня прошлого года — это число также запечатлелось у нее в памяти — она получила первое анонимное письмо. С июня по сентябрь их пришло три.— Вы можете мне их показать? — спросил Монтальбано.— Я их сожгла. Я не храню всякие мерзости.В трех анонимных письмах, составленных в лучших традициях из букв, вырезанных из газет, было написано одно и то же: дескать, муж ваш Аурелио три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, встречается с женщиной, туниской по имени Карима, известной как проститутка. Эта женщина приходит к нему по утрам или после обеда. Иногда она покупает в соседнем магазине принадлежности для уборки, но все знают, что ходит она к синьору Аурелио заниматься развратом.— А не случалось вам… где-нибудь пересекаться? — осторожно спросил Монтальбано.— Вы имеете в виду, комиссар, не видала ли я, как эта потаскуха входит или выходит из конторы моего мужа?— К примеру.— Я до такого не опускаюсь, — гордо ответила синьора, — но кое-что было. Грязная тряпка.— Испачканная помадой?— Нет, — еле выдавила из себя вдова и слегка покраснела. — В общем, это были трусики, — добавила она после паузы, краснея еще гуще.Монтальбано и Галлуццо приехали на Гранет, когда все три магазина на этой короткой улочке уже закрылись. Дом № 28 оказался совсем небольшим: первый этаж, на три ступеньки выше уровня тротуара, и еще два. У двери прибиты три таблички. Одна из них гласила: «Аурелио Лапекора — Экспорт-Импорт. Первый этаж», вторая — «Каннателло Орацио, нотариальная контора», и третья — «Анджело Беллино, адвокат по торговым делам. Последний этаж». Они открыли дверь ключами, которые комиссар взял из стола в кабинете. Первая комната была собственно конторой: массивный красного дерева письменный стол XIX века, столик с печатной машинкой «Оливетти» сороковых годов, четыре металлических стеллажа, забитых старыми папками. На письменном столе стоял телефон. Стульев в комнате было пять, но один, сломанный, убрали в угол. А в соседней комнате… Соседняя комната, с уже известными темно-зелеными стенами, казалась частью совсем другой квартиры: вымыта до блеска, с широким диваном-кроватью, телевизором, музыкальным центром, тележкой, полной разных ликеров, мини-холодильником и ужасной фотографией обнаженной женщины, выставившей на всеобщее обозрение свой зад. Рядом с диваном стояла тумбочка с ночником, подделкой под «либерти», ящик ломился от презервативов всех видов.— Сколько лет было убитому? — спросил Галлуццо.— Шестьдесят три.— Мир его праху! — сказал полицейский, восхищенно присвистнув.Ванная была под стать темно-зеленой комнате: сверкающая, оснащенная биде, ванной с душем и огромным зеркалом, в котором можно было увидеть себя с головы до пят.Они вернулись в первую комнату, порылись в ящиках письменного стола, открыли несколько папок. Самые свежие письма оказались трехлетней давности.Этажом выше, в офисе нотариуса Каннателло, послышались шаги. Нотариуса нет на месте, сообщил им тощий и печальный секретарь лет тридцати. Он сказал, что бедный синьор Лапекора приходил в контору просто чтобы скоротать время. В эти дни там убиралась красивая туниска. А, вот еще он вспомнил: в последние месяцы довольно часто его навещал племянник — так по крайней мере представил его бедный синьор Лапекора, когда однажды они столкнулись в дверях. Лет тридцати, брюнет, высокий, хорошо одет, ездит на БМВ цвета серый металлик. Он, должно быть, много жил за границей, этот племянник, потому что говорит с чудным акцентом. Нет, о номере машины он ничего не может сказать, не обратил внимания. Вдруг он переменился в лице, словно смотрел на собственный дом, разрушенный землетрясением. Насчет этого преступления у него есть свое мнение, сказал секретарь.— То есть? — поинтересовался Монтальбано.Наверняка это сделал обычный молодой отморозок, которому не хватило денег на наркотики.Снова спустившись на первый этаж, Монтальбано позвонил из конторы синьоре Антоньетте.— Извините, почему вы мне не сказали, что у вас есть племянник?— Потому что у нас нет племянников.— Возвращаемся в контору, — сказал Монтальбано, когда они были уже в двух шагах от комиссариата.Галлуццо не решился даже спросить, что они там потеряли. В ванной рядом с темно-зеленой комнатой комиссар уткнулся носом в полотенце, глубоко вдохнул и принялся что-то искать в тумбочке возле раковины. Извлек оттуда пузырек с духами «Volupte»[70] и протянул его Галлуццо:— Подушись.— Что надушить?— Задницу, — последовал неминуемый ответ.Галлуццо плеснул немного духов себе на щеку. Монтальбано придвинулся поближе и понюхал. Все сходилось, это был тот же аромат жженого сена, который он почуял в кабинете в квартире Лапекоры. Для верности он принюхался еще раз.Галлуццо улыбнулся:— Доктор, если нас тут увидят, так ведь… черт-те что подумают.Не ответив, комиссар подошел к телефону.— Алло, синьора? Извините, что я вас снова беспокою. Ваш муж пользовался духами? Нет? Спасибо.В кабинет Монтальбано вошел Галлуццо.— Пистолет Лапекоры был зарегистрирован восьмого декабря прошлого года. Так как у него не было разрешения на ношение оружия, он мог только хранить его дома.«Что-то, — подумал комиссар, — его не на шутку беспокоило в последнее время, если он решил купить оружие».— Что будем делать со стволом?— Пусть здесь лежит. Галлу, вот тебе ключи от конторы, ступай туда завтра рано утром, зайди внутрь и жди. Постарайся, чтобы тебя никто не видел. Если туниска не знает, что произошло, завтра, в пятницу, придет, как обычно.Галлуццо поморщился.— Вряд ли она не знает.— Почему? Кто ей скажет?Комиссару почудилось, что Галлуццо отчаянно пытается уклониться от темы.— Ну знаете, как это бывает, ходят слухи…— Уж не ты ли, случаем, проболтался своему шурину-журналисту? Смотри мне, если это так…— Комиссар, клянусь вам, ничего я ему не говорил.Монтальбано ему поверил: Галлуццо врать не станет.— Как бы там ни было, в контору все равно ступай.— Монтальбано? Это Якомуцци. Я хотел поставить тебя в известность о результатах экспертизы.— Ради всех святых, Якомуцци, дай дух переведу, а то сердце у меня от нетерпения выскочит. Господи, как же я волнуюсь! Ну вот, чуть-чуть поуспокоился. Поставь меня в известность, как ты выражаешься на своем несравненном канцелярите.— Во-первых, ты неисправимый говнюк, во-вторых, окурок сигареты от обычной «Национале» без фильтра, в собранной на полу лифта пыли не обнаружено ничего необычного, а что касается кусочка дерева…— …это простая спичка.— Именно.— У меня дыхание сперло, я на грани инфаркта. Вы открыли мне глаза на убийцу.— Монтальба, иди к черту.— Куда приятней компания, чем ты. Что было у него в кармане?— Платок и связка ключей.— А о ноже что скажешь?— Кухонный, им много пользовались. Между ручкой и лезвием застряла рыбья чешуя.— И все? А тебе не пришло в голову выяснить, была это чешуя трески или рыбки султанки? Попытайся узнать, не заставляй меня терзаться в сомнениях.— Да что ты так взвился?— Якому, попробуй пошевелить мозгами. Если бы мы, не дай бог, оказались посреди Сахары и ты бы сказал мне, что на ноже, которым убили туриста, нашел рыбью чешую, — это еще могло бы, повторяю, только могло бы что-то означать. Но что толку в рыбьей чешуе у нас в Вигате, где из двадцати тысяч жителей девятнадцать тысяч девятьсот семьдесят едят рыбу?— А остальные тридцать почему не едят? — опешил Якомуцци.— Остальные тридцать — грудные младенцы.— Алло? Говорит Монтальбано. Позовите, пожалуйста, доктора Паскуано.— Не кладите трубку.Самое время завести любимую сицилийскую песенку…— Алло, комиссар? Доктор просил его извинить, он сейчас занят вскрытием этих двоих из Костабьянки, которых мафия выгнула колесом и привязала ноги к шее[71]. Что касается вашего убитого, доктор просил вам передать, что здоровье у него было завидное, если бы не убили, дожил бы до ста лет. Один ножевой удар, нанесен уверенной рукой. Убийство совершено между семью и восьмью часами утра. Еще что-нибудь?В холодильнике он нашел макароны с брокколи и, поставил их в духовку разогреваться. На второе горничная Аделина приготовила зразы из тунца. Полагая, что в обед только перекусил, он счел своим долгом съесть все. Включил телевизор, хороший местный «Свободный канал», где работал его друг Николо Дзито, красный внутри и снаружи. Дзито комментировал убийство на «Сантопадре», а оператор давал крупный план пулевых отверстий в рубке управления и темного пятна, которое могло быть кровью. Вдруг в кадре появился Якомуцци, он что-то разглядывал сквозь лупу, стоя на коленях.«Шут гороховый!» — разозлился Монтальбано и переключил на «Телевигату», где работал Престиа, шурин Галлуццо. И здесь тоже оказался Якомуцци, только уже не на судне, теперь он делал вид, что снимает отпечатки пальцев в лифте, где был убит Лапекора. Монтальбано выругался, вышел из комнаты и швырнул об стену какую-то книжку. Вот почему Галлуццо так мямлил, знал, что новость уже всем известна, но ему не хватило духа сказать об этом. Конечно, это Якомуцци предупредил журналистов, чтобы лишний раз попасть на телевидение. Он не мог удержаться, привычка выставлять себя напоказ у этого типа достигла таких размеров, что в этом отношении он мог сравниться только с бездарным актером или писакой, чьи книги выходят тиражом в сто пятьдесят экземпляров.Теперь на экране маячил Пиппо Рагонезе, политический комментатор новостей. Поговорим о подлом нападении тунисцев на наше судно, которое мирно рыбачило в итальянских территориальных водах, то есть на священной родной земле. Вернее, конечно, не на земле, а в море, но в любом случае на родине. Правительство, будь оно не таким мягкотелым, как нынешнее, где заправляют крайне левые, жестко отреагировало бы на подобную провокацию, которая…Монтальбано выключил телевизор.Раздражение, вызванное выходкой Якомуцци, никак не проходило. Расположившись на веранде с видом на пляж, он выкурил одну за другой три сигареты, глядя на залитое лунным светом море. Пожалуй, голос Ливии его успокоит, поможет заснуть.— Алло, Ливия, как дела?— Так себе.— У меня был тяжелый день.— Ах вот как?Что за муха ее укусила? И тут он вспомнил, что утренний разговор завершился размолвкой.— Я тебе звоню, чтобы извиниться за свое хамство. И не только из-за этого. Если бы ты знала, как я скучаю…Кажется, перебрал.— Ты правда по мне скучаешь?— Да, очень.— Слушай, Сальво, в субботу утром я сяду на самолет и еще до обеда буду в Вигате.Ужас, только Ливии здесь не хватало.— Ну что ты, милая, для тебя это так хлопотно…Если уж она что-то вбила себе в голову, то становилась упрямее калабрийки. Сказала — в субботу утром, значит, приедет в субботу утром. Надо будет завтра позвонить начальнику полиции, подумал Монтальбано. Прощайте, спагетти в чернилах каракатицы!На следующий день часов в одиннадцать, так как в комиссариате ничего не происходило, Монтальбано лениво побрел на спуск Гранет. В первом магазине на этой улице вот уже шесть лет торговали хлебом. Булочник и его помощник слышали, что владельца конторы в доме № 28 убили, но не были с ним знакомы, даже не видели никогда. «Быть такого не может», — подумал он и, как настоящий легавый, принялся задавать вопрос за вопросом, пока до него не дошло, что синьор Лапекора до своей конторы добирался по другой стороне улицы. Поэтому в продуктовом магазине в доме № 26 прекрасно знали — а как же! — бедного синьора Лапекору. Знали и туниску — как ее звали? — Кариму — да, красивая женщина! При этих словах хозяин и его служащие не сдержали улыбки. Ну конечно, руку на отсечение мы не дадим, но такая милашка одна в доме с таким мужчиной, как бедный синьор Лапекора — для своего возраста он был еще ой-ей-ей! Да, племянник у него был, наглый такой, надменный. Он часто парковал машину прямо впритык к двери магазина, и однажды синьора Миччике, которая весит сто пятьдесят килограммов, застряла между машиной и дверью… Нет, номер не помним. Вот если бы было как раньше, «ПА» — значит, из Палермо, «МИ» — из Милана, тогда другое дело…В третьем, и последнем, магазине на Гранет продавалась бытовая техника. Его хозяин, синьор Дзирконе Аджелло, стоял за прилавком и читал газету. Конечно, он знал этого беднягу — сам он здесь торгует уже десять лет. Когда синьор Лапекора проходил мимо — в последние месяцы только по понедельникам, средам и пятницам, — всегда здоровался. Такой был хороший человек! Да, и туниску видел — красивая бабенка. Да, и племянника видел иногда. Племянника и друга племянника.— Какого друга? — удивился Монтальбано.Оказалось, синьор Дзирконе видел этого друга по крайней мере три раза: он приезжал вместе с племянником, и они заходили в дом. Ну, лет тридцати, блондинистый, полноватый. Больше нечего сказать. Номер машины? Шутить изволите? Да сейчас по этим номерам не разберешь, где турок, а где христианин! БМВ цвета серый металлик, вот и все, а сочинять он не хочет.Комиссар позвонил в дверь конторы. Никто не открывал. Галлуццо, похоже, стоял за дверью, думая, как ему поступить.— Это Монтальбано.Дверь мгновенно распахнулась.— Туниска пока не приходила, — сообщил Галлуццо.— И не придет. Ты был прав, Галлу.Тот смутился и потупил глаза.— Кто им сообщил?— Доктор Якомуцци.Чтобы время так не тянулось, Галлуццо придумал себе занятие. Он достал пятничные номера «Республики», которые синьор Лапекора аккуратно складывал на нижней полке самого свободного стеллажа, разложил их на письменном столе и перелистывал один за другим в поисках фотографий более-менее обнаженных женщин. Потом ему это надоело, и он принялся решать кроссворд в пожелтевшем от времени журнале.— Что же, мне так здесь и сидеть весь день напролет? — спросил он тоскливо.— Думаю, да. Наберись терпения. Пойду-ка я воспользуюсь уборной синьора Лапекоры.Вообще-то ему редко случалось делать это в неположенное время, но, видно, вчера он так разозлился при виде комедии, которую ломал по телевизору Якомуцци, что даже пищеварение у него расстроилось.Он уселся, испустил ритуальный вздох удовлетворения, и тут перед его мысленным взором встало то, что он видел минуту назад, не придав этому никакого значения.Он вскочил и бросился в комнату, придерживая одной рукой спущенные штаны.— Стой! — приказал он Галлуццо. От испуга тот стал мертвенно-бледным и инстинктивно поднял руки вверх.Вот она, прямо возле локтя Галлуццо, — жирная «Р», аккуратно вырезанная из газеты. Нет, не из газеты, а из журнала: бумага глянцевая.— Что случилось? — еле выговорил Галлуццо.— Может быть, все, а может, и ничего, — туманно, словно Кумекая сивилла, ответил комиссар. Он натянул брюки, затянул их ремнем, оставив молнию не застегнутой, и схватил телефонную трубку.— Извините за беспокойство, синьора. Какого числа, говорите, вы получили первое анонимное письмо?— Тринадцатого июня прошлого года.Поблагодарив вдову, он положил трубку.— Помоги-ка мне, Галлу. Разложим по порядку эти журналы и посмотрим, все ли страницы на месте.Кто ищет, тот всегда найдет: из номера за седьмое июня были вырваны две страницы.— Так, давай дальше, — сказал комиссар.В номере за тридцатое июля не хватало двух страниц, то же в номере за первое сентября.Три анонимных письма были составлены здесь, в конторе.— С вашего позволения, — Монтальбано, довольный, вышел из комнаты. Из уборной до Галлуццо донеслось радостное пение.Глава 5— Господин начальник полиции? Это Монтальбано. Звоню, чтобы предупредить, что завтра не смогу прийти к вам на ужин. Мне ужасно жаль.— Вы сожалеете о том, что мы не увидимся, или о спагетти в чернилах каракатицы?— И то, и другое.— Если дело в работе, не могу ли я…— Не из-за работы… Дело в том, что ко мне приезжает моя…Невеста? Что-то из XIX века. Девушка? В их-то возрасте?— Женщина? — подсказал начальник полиции.— Именно.— Синьорина Ливия Бурландо, должно быть, очень к вам привязана, если пускается в такое долгое и скучное путешествие.Он никогда не говорил о Ливии своему начальнику, официально тот не должен был даже подозревать о ее существовании. Разве что они встретились в больнице, где Монтальбано лежал после ранения.— Послушайте, — сказал начальник полиции, — почему бы вам нас не познакомить? Моей жене было бы очень приятно. Приходите завтра вечером вместе.Субботняя трапеза была спасена.— Я говорю с синьором комиссаром? Лично?— Да, синьора, это я.— Я бы хотела рассказать вам кое-что о том господине, которого убили вчера утром.— Вы знали его?— И да, и нет. Мы никогда не разговаривали. Даже как его зовут, я узнала только из вчерашних новостей, по телевизору.— Послушайте, синьора, вы полагаете, то, что вы хотите мне рассказать, действительно важно?— Думаю, да.— Хорошо, тогда заходите ко мне в комиссариат сегодня около пяти вечера.— Не могу.— Ну, тогда завтра.— И завтра не могу. Я парализована.— Понятно, я приду сам. Можно прямо сейчас?— Пожалуйста. Я не выхожу из дома.— Где вы живете, синьора?— Спуск Гранет, двадцать три. Меня зовут Клементина Вазиле Коццо.По пути Монтальбано окликнули. Это был майор Марнити, он сидел в Албанском кафе с офицером помоложе.— Разрешите представить вам лейтенанта Пьёвезан, капитана патрульного катера «Молния», того, что…— Монтальбано. Очень приятно, — сказал комиссар. На самом деле ему вовсе не было приятно: он едва отделался от этой истории с рыболовецким судном, почему его постоянно пытаются в нее втянуть?— Выпейте с нами кофе.— Я правда занят.— Всего пять минут.— Ладно, только не надо кофе.Он сел.— Расскажите ему, — сказал Марнити Пьёвезану.— По мне, так все это выдумки.— Что выдумки?— По мне, вся эта история с рыболовецким судном вилами на воде писана. Мы получили сообщение от «Сантопадре» в час ночи, они дали нам свои координаты и сказали, что у них на хвосте катер «Рамех».— А какие были координаты? — не удержался комиссар.— Рядом с нашими территориальными водами.— И вы помчались.— На самом деле им должна была помочь «Гроза», она находилась ближе.— А почему «Гроза» этого не сделала?— Потому что часом раньше получила сигнал СОС от другого судна, его через пробоину заливало водой. За «Грозой» туда же отправился «Гром», и так большой сектор моря остался без охраны.«Гром, молния, гроза — у нас на флоте всегда штормит», — подумал Монтальбано, а вслух сказал:— И конечно, они не обнаружили никакого судна, терпящего бедствие.— Конечно. Да и я, когда прибыл на место, не нашел там ни «Сантопадре», ни «Рамеха», который, между прочим, вообще в ту ночь не дежурил. Не знаю, что и сказать, но чую неладное.— А именно? — спросил Монтальбано.— Да что, контрабанду, — ответил Пьёвезан.Комиссар поднялся со стула и разочарованно развел руками:— Но что мы можем сделать? Расследованием теперь занимаются в Трапани и Мазаре.В Монтальбано умер великий актер.— Комиссар! Доктор Монтальбано! — его снова окликнули. Удастся ли ему затемно добраться до синьоры — или синьорины? — Клементины? Он обернулся и увидел, что его догоняет Галло.— В чем дело?— Ни в чем. Увидал вас — вот и окликнул.— Куда идешь?— Мне Галлуццо позвонил из конторы Лапекоры. Вот куплю ему что-нибудь перекусить и посижу за компанию.Дом № 23 по спуску Гранет стоял прямо напротив дома № 28 и был похож на него как две капли воды.Клементина Вазиле Коццо оказалась хорошо одетой дамой лет шестидесяти. Она сидела в инвалидном кресле. Квартира сверкала чистотой. Сама она устроилась у завешанного окна, а комиссару предложила расположиться на стуле напротив.— Я вдова, — начала она, — но благодаря моему сыну Джулио ни в чем не нуждаюсь. Работала учительницей начальных классов, теперь на пенсии. Сын нанял горничную, которая заботится обо мне и о доме. Она приходит три раза в день: по утрам, в полдень и вечером, когда я ложусь спать. Невестка любит меня, как родная дочь: и она, и Джулио навещают меня по крайней мере раз в день. Если не считать этой беды, которая стряслась со мной шесть лет назад, мне не на что жаловаться. Я слушаю радио, смотрю телевизор, но в основном читаю. Видите? — она указала на набитые книгами полки.Синьора (теперь уже ясно, что не синьорина), когда же вы изволите перейти к сути дела?— Я говорю вам все это, чтобы вы не приняли меня за одну из тех старух, которые от нечего делать за всеми подглядывают. Но бывает, видишь то, чего и знать не хотелось бы.На прикрепленной к ручке кресла подставке зазвонил радиотелефон.— Джулио? Да, комиссар у меня. Нет, мне ничего не надо. До скорого.Она посмотрела на Монтальбано с улыбкой:— Джулио был против нашей встречи. Он не хотел, чтобы я вмешивалась в дела, которые, по его мнению, меня не касаются. Десятилетиями приличные люди в наших краях твердили, что мафия их не касается, это не их дело. Но я-то своих учеников всегда учила, что жить по принципу «не трогай других, и тебя не тронут» — худший из смертных грехов. И что же, теперь, когда пришел мой черед рассказать, что я видела, — я отступлюсь?Она замолчала, переводя дыхание. Синьора Клементина Вазиле Коццо все больше нравилась Монтальбано.— Вы должны меня извинить, я отклоняюсь от темы. Сорок лет, что проработала учительницей, я только и делала, что говорила. Это вошло у меня в привычку. Поднимитесь, пожалуйста.Монтальбано повиновался, как примерный школьник.— Встаньте у меня за спиной и наклонитесь до уровня моей головы.Когда комиссар оказался так близко, что она почти говорила ему на ухо, синьора подняла оконную штору.Они словно очутились в конторе синьора Лапекоры, муслиновые занавески на окне были совершенно прозрачными и ничего не скрывали. Галло и Галлуццо ели хлебцы, вернее, разломанный пополам калач. На столе стояла полупустая бутылка вина и два бумажных стаканчика. Окно синьоры Клементины было расположено чуть выше окна конторы, и под таким углом все, что там находилось, почему-то казалось больше, чем на самом деле.— Зимой, когда горит свет, видно еще лучше, — сказала синьора, опуская штору.Монтальбано снова сел на стул.— Так что же вы видели, синьора?Клементина Вазиле Коццо все ему рассказала.Когда рассказ подошел к концу и комиссар прощался с хозяйкой, он услышал, как хлопнула входная дверь.— Горничная пришла, — сказала синьора Клементина.Вошла коренастая девица лет двадцати. Она хмуро оглядела чужака и подозрительно спросила:— Все в порядке?— Да, все.Девушку это не убедило, но она сказала, что пойдет на кухню поставить воду, и вышла из комнаты.— Что ж, синьора, благодарю вас, и… — начал комиссар, вставая.— Почему бы вам не остаться пообедать со мной?У Монтальбано свело желудок. Синьора Клементина милая и замечательная, но питается, наверное, манной кашей и вареной картошкой.— У меня действительно дел невпроворот, и…— Поверьте, Пина, моя горничная, прекрасно готовит. Сегодня на обед паста алла Норма, знаете, с жареными баклажанами и копченым творогом.— Господи Иисусе! — Монтальбано снова сел.— А на второе — тушеное мясо.— Господи! — повторил он.— Почему вы так удивлены?— Не слишком ли это тяжелая для вас пища?— У меня желудок не как у двадцатилетней девчонки, которая целый день может прожить на половинке яблока и морковном соке. Может быть, вы разделяете мнение моего сына Джулио?— К сожалению, я не знаком с его мнением.— Он говорит, что в моем возрасте не следует так питаться. Считает, что это даже неприлично. Будь его воля, он кормил бы меня одними кашками. Так что, остаетесь?— Остаюсь, — решительно ответил комиссар.Монтальбано пересек улицу, перескочил через три ступеньки и позвонил в дверь конторы. Открыл Галло.— Я сменил Галлуццо, — объяснил он. И добавил: — Доктор, вы из комиссариата?— Нет, а что?— Фацио звонил, спрашивал, не видали ли мы вас. Он вас ищет. Хочет сообщить что-то важное.Комиссар бросился к телефону.— Комиссар, я вас искал, потому что тут, кажется, важная новость. Помните, вы вчера велели разослать телефонограмму, что разыскивается эта Карима? Ну вот, полчаса назад мне позвонил доктор Манкузо делла Страньери из Монтелузы. Говорит, ему совершенно случайно удалось узнать, где она живет.— Говори.— Она живет в Вилласете, на улице Гарибальди, семьдесят.— Уже выхожу, и едем туда.В дверях комиссариата его остановил хорошо одетый мужчина лет сорока:— Вы доктор Монтальбано?— Да, но у меня нет времени.— Я жду уже два часа. Ваши коллеги не знали, придете вы или нет. Я Антонио Лапекора.— Сын? Врач?— Да.— Мои соболезнования. Заходите. Но у нас только пять минут.Навстречу им вышел Фацио:— Машина готова.— Выезжаем через пять минут. Мне надо поговорить с этим синьором.Они вошли в кабинет, комиссар предложил врачу стул, сам сел за письменный стол.— Я вас слушаю.— Видите ли, комиссар, вот уже около пятнадцати лет я живу и работаю в Валледольмо. Я педиатр. В Валледольмо я и женился. Понятно, что со временем мои отношения с родителями стали менее близкими. К тому же они никогда и не были особенно доверительными. Конечно, мы вместе отмечали церковные праздники и созванивались раз в две недели. Поэтому я очень удивился, когда в начале сентября получил от папы письмо. Вот оно.Он засунул руку в сумку, вытащил письмо и протянул его комиссару.Дорогой Нино, я знаю, что это письмо тебя удивит. Я старался, чтобы ты ничего не узнал о переделке, в которую я попал: сейчас она угрожает обернуться для меня настоящей бедой. Но теперь я понимаю, что так не может продолжаться. Приезжай немедленно. И ничего не говори маме. Целую. Папа.— И что вы сделали?— Ну, понимаете, через два дня я должен был лететь в Нью-Йорк… Меня не было месяц. Когда я вернулся, сразу позвонил папе, спросил, нужен ли еще ему, и он сказал, что нет. Потом мы виделись, но он не упоминал об этом.— У вас есть идеи по поводу той опасной передряги, в которую попал ваш отец?— Тогда я подумал, что он решил снова открыть свою фирму, хотя я был категорически против. Мы даже повздорили. К тому же мама мне рассказала о папиной связи с какой-то женщиной, которая стоила ему слишком дорого…— Постойте. То есть вы были уверены, что помощь, которой просил ваш отец, заключалась в деньгах. Вы думаете, он хотел просто одолжить у вас?— Если честно, то да.— И вы не вмешались, несмотря на тревожный тон письма?— Ну, видите ли…— Вы хорошо зарабатываете, доктор?— Не жалуюсь.— Удовлетворите мое любопытство: зачем вы показали мне письмо?— Потому что в свете папиного убийства я иначе взглянул на события. Письмо может быть полезным в расследовании.— Нет, вряд ли. Возьмите его и бережно храните. У вас есть дети, доктор?— Да, сын Калоджерино, ему четыре года.— Желаю вам никогда не нуждаться в его помощи.— Почему? — Антонио Лапекора был сбит с толку.— Потому что если яблоко от яблони не далеко падает, то на вас наплюют.— Да что вы себе позволяете?— Даю вам десять секунд, и если не исчезнете — я найду повод вас арестовать.Доктор скрылся в такой спешке, что опрокинул стул, на котором сидел.Аурелио Лапекора в отчаянии просил помощи у собственного сына, а тот предпочел улететь от него за океан.Еще тридцать лет назад Вилласета состояла из пары десятков домов, даже лачуг, по десять с каждой стороны муниципальной дороги Вигата-Монтелуза. Во времена экономического бума и строительной лихорадки (на которой, кажется, стоит наше государство; надо бы и в конституции записать: «Италия — республика, основанная на строительных работах»), пришла дорожная белая горячка, отчего в Вилласете ныне пересекаются три шоссе и одна скоростная автомагистраль, а также находится так называемая «развязка» двух провинциальных дорог и трех дорог между провинциями. На некоторых из них неосторожного путешественника поджидает сюрприз: после нескольких километров живописного пути мимо выкрашенных в красный цвет заграждений, означающих, что здесь были убиты судьи, следователи, полицейские, финансисты и даже тюремные охранники, турист оказывается на склоне холма, настолько пустынного, что вряд ли на него когда-нибудь ступала нога человека. Другие дороги обрываются на берегу моря, упираясь в полоску белого мелкого песка. И насколько видно глазу — ни одного дома и ни одного корабля на горизонте, что неминуемо приводит к развитию у заезжего путешественника синдрома Робинзона.Вилласета, следуя врожденному инстинкту, заставляющему здешних жителей выстраивать дома в ряд по обочине любой дороги, вскоре превратилась в городок с длинными улицами, напоминающий лабиринт.— Пойди отыщи эту улицу Гарибальди! — взвыл сидевший за рулем Фацио.— Где самая дальняя окраина Вилласеты? — спросил комиссар.— На дороге в Бутеру.— Поехали туда.— Откуда вы знаете, что улица Гарибальди в тех краях?— Не спорь.Он знал, что не ошибется. Будучи очевидцем «экономического чуда», он помнил, что незадолго до него улицы в центре любого городка назывались в честь долгой памяти отцов объединенной Италии (Мадзини, Гарибальди, Кавура), в честь старых политиков (Орландо, Соннино, Криспи) и классиков (Данте, Петрарки, Кардуччи, реже — Леопарди). После бума топонимика изменилась: отцы основатели, старые политики и классики переселились на окраину, в центре теперь расположились Пазолини, Пиранделло, Де Филиппо, Тольятти, Де Гаспери и непременно Кеннеди (имелся в виду Джон, а не Боб. Хотя в одном городишке, затерянном в горах Неброди, Монтальбано случилось побывать на площади «Братьев Кеннеди»).Комиссар оказался прав, но лишь отчасти. Он угадал, что на дорогу в Бутеру выселили из центра исторических знаменитостей. Но просчитался, потому что улицы в этом, с позволения сказать, квартале были названы не в честь отцов основателей, а, бог знает почему, в честь Верди, Беллини, Россини и Доницетти. Отчаявшись, Фацио решил спросить дорогу у старика, правившего груженной хворостом повозкой. Тащивший ее осел не соизволил остановиться, и Фацио пришлось, поравнявшись с ним, ехать на минимальной скорости.— Извините, а где здесь улица Гарибальди?Старик, казалось, ничего не слышал.— Улица Гарибальди? — повторил Фацио громче.Старик обернулся и зло уставился на приезжего:— Улица Гарибальди? Вы произносите имя Гарибальди, когда на нашей земле такой бордель? Какая там улица! Вот бы сам Гарибальди вернулся и надрал задницу этим ублюдкам!Глава 6Улица Гарибальди в конце концов нашлась: она граничила с желтым необработанным полем с редкими зелеными вкраплениями завядших грядок. Дом семьдесят оказался лачугой из неоштукатуренного песчаника. Всего две комнаты: в нижнюю вела низенькая дверь рядом с окном, во вторую нужно было подниматься по наружной лестнице. Фацио позвонил в дверь, и вскоре ему открыла старушка в поношенном, но чистом халате. Увидев гостей, она выпустила длинную очередь арабских слов, часто прерываемую кивками.— И вам добрый вечер! — ответил Монтальбано, теряя терпение (на небо вновь набежали тучи).— Постойте, постойте, — сказал Фацио, выставив вперед ладонь — этот жест понятен на любом языке. Старушка поняла и сразу замолчала.— Ка-ри-ма? — выговорил Фацио и, побоявшись, что недостаточно четко произнес имя, повилял бедрами и погладил себя по воображаемым длинным волосам. Старуха рассмеялась.— Карима! — сказала она и пальцем указала на верхнюю комнату.Они поднялись по наружной лестнице: впереди Фацио, за ним Монтальбано, старушка замыкала шествие, выкрикивая непонятные слова. Фацио позвонил, но никто не ответил. Старушка заговорила еще громче. Он снова позвонил. Старушка решительно отодвинула комиссара, прошла вперед, оттеснила Фацио от двери и, подражая ему, повиляла бедрами, пригладила волосы, жестом показала, что женщина ушла, а потом опустила правую ладонь, показывая кого-то невысокого, растопырила пальцы, и повторила жест «ушел».— У нее был ребенок? — удивился комиссар.— Она ушла с пятилетним сыном, если я правильно понял, — подтвердил Фацио.— Мне нужны подробности, — сказал Монтальбано. — Позвони Страньери в Монтелузу, пусть пришлет кого-нибудь, кто говорит по-арабски. Как можно скорее.Фацио стал спускаться по лестнице, старуха, продолжая что-то ему вещать, пошла следом. Комиссар присел на ступеньку, закурил сигарету и замер, словно ящерица на солнышке.Бускаино, полицейский, знающий арабский, так как родился и прожил в Тунисе до пятнадцати лет, подоспел минут через сорок пять. Старушка поняла, что приехал человек, говорящий на ее языке, и незамедлительно изъявила желание помочь.— Она говорит, что хочет все рассказать дяде, — перевел Бускаино.Сначала ребенок, теперь еще какой-то дядя!— А это кто? — недоуменно спросил Монтальбано.— Дядя, хм… это, наверное, вы, комиссар, — объяснил полицейский, — это у них уважительное обращение. Она говорит, что Карима пришла домой вчера около девяти утра, забрала сына и в спешке убежала. Говорит, вид у нее был возбужденный, испуганный.— У нее есть ключ от верхней комнаты?Бускаино перевел вопрос и ответил:— Да.— Пусть даст его нам, пойдем посмотрим.Пока они поднимались по лестнице, старушка продолжала тараторить, и Бускаино едва успевал переводить. Сыну Каримы было пять лет, мать оставляла его старухе, когда уходила на работу; парнишку звали Франсуа, она родила его в Тунисе от какого-то заезжего француза.Комната Каримы была безупречно чистой, здесь стояла двуспальная кровать, за занавеской — кроватка для малыша, столик с телевизором и телефоном, стол побольше с четырьмя стульями, комод с четырьмя выдвижными ящиками и платяной шкаф. Два ящика набиты фотографиями. В углу за скользящей пластиковой дверью уместились туалет, биде и раковина. Сильно пахло теми духами, запах которых комиссар почувствовал в кабинете Лапекоры и затем нашел у него в конторе — «Volupte». Кроме балкончика, здесь было еще окно, выходящее на задний двор с ухоженным палисадником.Монтальбано взял одну из фотографий: красивая тридцатилетняя женщина, смуглая, с большими глазами, держит на руках ребенка.— Спроси у нее, это Карима и Франсуа?— Да, — ответил Бускаино.— Где они ели? Здесь не видно плиты.После оживленных переговоров со старухой полицейский пояснил: мальчик всегда ел у нее, Карима тоже по вечерам с ними ужинала, когда бывала дома.— К ней приходили мужчины?Едва услышав перевод, старуха явно возмутилась. Карима была почти что «джинн» (святая женщина, на полпути между смертными и ангелами), она никогда не занималась «харамом» (всякими мерзостями), зарабатывала на жизнь, горбатясь на других, убирая за ними. Она была славная и щедрая: давала денег, чтобы ребенка кормить и дом содержать в порядке, всегда больше, чем надо, и никогда не отбирала остаток. Дядя, то есть Монтальбано, конечно, знает толк в людях, как же он мог такое подумать о Кариме?— Скажи ей, — попросил Монтальбано, разглядывая фотографии, — что Аллах велик и милосерден, но если она нас обманет, Аллах обязательно ее накажет. Те, кто водит за нос правосудие, потом горько жалеют.Бускаино добросовестно перевел, и старушка замолчала, как будто в ней кончился завод. Потом внутренний ключик повернулся, и она снова принялась трещать без передышки. Дядя — мудрый человек, он, конечно, угадал: в последние два года к Кариме наведывался молодой мужчина, он приезжал на большой машине.— Спроси, какого цвета.После долгих и сложных переговоров переводчик сообщил:— Кажется, серый металлик.— Что делали этот мужчина и Карима?То, что делают мужчина и женщина, дядя. Старуха слышала, как этажом выше скрипела кровать.Он оставался на ночь?Только однажды. А утром отвез ее на своей машине на работу. Но это был плохой человек. В ту ночь они очень шумели. Карима кричала и плакала, а потом плохой человек ушел. Старуха поднялась к Кариме — та сидела на полу голая, вся в синяках, и всхлипывала. Хорошо хоть Франсуа не проснулся.Плохой человек случайно не приезжал в среду вечером?Как дядя догадался? Да, приезжал, но они с Каримой ничего такого не делали, он посадил ее в машину и увез.В котором часу?Около десяти вечера. Карима привела к ней Франсуа, сказала, что не будет ночевать дома. И правда, утром она приехала около девяти и снова ушла вместе с ребенком.Ее привез плохой человек?Нет, она приехала на автобусе. Плохой человек появился спустя пятнадцать минут после их ухода, а как узнал, что их нет, вскочил в машину и помчался их искать.Карима говорила, куда едет?Нет, ничего не говорила. Старуха видела, как они пошли в старый город — там останавливаются междугородние автобусы.Она взяла с собой чемодан?Да, очень маленький.Пусть старуха взглянет, все ли на месте в комнате.Она открыла шкаф — по комнате сразу распространился сильный запах «Volupte», — выдвинула ящики, порылась в них.В конце концов она сказала, что Карима взяла с собой пару брюк, рубашку, трусики — бюстгальтер она не носит. Еще она прихватила сменную одежду и белье для ребенка.Пусть смотрит внимательно. Еще чего-нибудь не хватает?Еще нет большой книги, что лежала возле телефона.Выяснилось, что книга была чем-то вроде календаря-ежедневника. Наверняка Карима забрала его с собой.— Видимо, она уехала ненадолго, — заметил Фацио.— Спроси у нее, — сказал Бускаино комиссар, — часто ли Карима не ночевала дома.Не часто, иногда. Но всегда предупреждала.Монтальбано поблагодарил Бускаино и спросил:— Можешь подбросить Фацио до Вигаты?Фацио удивленно обернулся к начальнику:— Разве вы не едете?— Я останусь еще ненадолго.Среди множества фотографий, которые Монтальбано принялся рассматривать, обнаружился большой желтый конверт, а в нем два десятка снимков обнаженной Каримы, в откровенных, а то и просто непристойных позах — нечто вроде портфолио, притом отменного качества. Почему такая женщина не нашла себе мужа, любовника, который бы ее содержал, вынуждена была торговать собой? На одной из старых фотографий беременная Карима влюбленно смотрела на высокого блондина, буквально повиснув у него на шее. Наверное, это был отец Франсуа, заезжий француз. На других Карима, совсем девочка, была рядом с мальчишкой чуть постарше, очень похожим, те же глаза, — конечно, это ее брат. Фотографий с братом, снятых в разные годы, было очень много. Последняя, видимо, та, на которой Карима держала на руках грудного ребенка, а брат был одет в какую-то форму и держал автомат. Комиссар взял этот снимок и спустился по лестнице.Старуха опускала в котел рубленое мясо, смешанное с вареными зернами пшеницы. Рядом на блюде лежали подготовленные для жарки мясные лепешки, обернутые в виноградные листья. Монтальбано сжал кончики пальцев и поводил ими вверх и вниз. Старушка поняла вопрос. Сначала она показала на котел: «Кубба», потом взяла одну лепешку: «Кебаб».Комиссар показал ей фотографию, ткнув пальцем в мужчину. Старушка произнесла что-то невразумительное. Монтальбано разозлился на себя: и что ему приспичило отпустить Бускаино? Тут он вспомнил, что многие годы тунисцы жили бок о бок с французами, и предпринял новую попытку:— Frere?[72]Глаза старушки загорелись:— Oui, son frere Ahmed.[73]— Ou estil?[74]— Je ne sais pas[75], — ответила она, разводя руками.Окончив этот диалог из разговорника, Монтальбано снова поднялся на второй этаж и принес оттуда фотографию беременной Каримы.— Son mari?[76]Старуха пренебрежительно махнула рукой:— Simplement le pere de Francis. Un mauvais homme.[77]Слишком уж везло красавице Кариме на плохих мужчин.— Je m'appelle Aisha[78], — вдруг сказала старуха.— Mon nom est Salvo.[79]Комиссар сел в машину, доехал до кондитерской, которую приметил еще по пути, купил дюжину канноли[80] и вернулся обратно. Айша накрыла стол в крохотной беседке за домом, рядом с садиком. На поле ни души. Комиссар сразу же открыл коробку с пирожными, и старушка съела пару канноли на закуску. «Кубба» не вызвала у Монтальбано особого энтузиазма, но вот кисловатый привкус травы в «кебабе» показался ему бодрящим (по крайней мере так он его определил).За ужином Айша, вероятно, поведала ему историю своей жизни, но сбилась с французского и говорила только по-арабски. Комиссар все равно старался поддерживать беседу: если старуха смеялась — он тоже смеялся, если она грустнела — принимал похоронный вид.После еды Айша унесла посуду, а Монтальбано, в мире с собой и со всем светом, выкурил сигарету. Потом старуха вернулась, вид у нее был таинственный, даже заговорщицкий. В руках она держала продолговатую плоскую коробочку черного цвета, наверное, от какого-нибудь украшения. Айша открыла ее — внутри лежала книжка на предъявителя Народного банка Монтелузы.— Карима, — сказала она и приложила палец к губам в знак того, что существование коробочки — секрет и должно остаться таковым.Монтальбано вынул книжку из коробочки.Целых пятьсот миллионов.Клементина Вазиле Коццо рассказала, что в прошлом году она страдала от невыносимой бессонницы, продлившейся, к счастью, всего несколько месяцев. По ночам смотрела телевизор и слушала радио. Долго читать не получалось, потому что скоро начинало рябить в глазах. Однажды ночью, часа в четыре, а может, чуть раньше, она услышала спор двух пьяниц прямо у себя под окном. Она отдернула занавеску, так, просто из любопытства, и увидела, что в конторе синьора Лапекоры горит свет. Что в такой час мог там делать синьор Лапекора? В самом деле, ни Лапекоры, ни кого-нибудь другого в конторе не оказалось, комната была пустой. Синьора Коццо решила, что просто забыли выключить свет. Вдруг появился молодой человек, который иногда приходил в контору, даже когда Лапекоры там не было. Он вышел из соседней комнаты совершенно голый — синьора знала, что есть еще комната, но никогда ее не видела. Мужчина подошел к телефону, взял трубку и стал разговаривать. Видимо, телефон звонил, но синьора его не слышала. Вскоре из соседней комнаты вышла Карима. Тоже голая, она стояла и слушала, как ее дружок говорил по телефону. Потом молодой человек обнял Кариму, и они вернулись в соседнюю комнату, чтобы закончить то, чему помешал телефонный звонок. Вскоре они снова вышли, уже одетые, выключили свет и уехали на машине цвета серый металлик.В течение года это повторялось еще четыре-пять раз. В основном они сидели там и ничего не делали. И если он брал ее за руку и уводил в соседнюю комнату, то явно только затем, чтобы убить время. Иногда он писал или читал, а она дремала, положив голову на стол. Они ждали, когда им позвонят. Иногда, дождавшись звонка, парень тоже кому-то звонил.Эта женщина, Карима, по понедельникам, средам и пятницам убиралась в конторе, хотя что там было убирать? Иногда она поднимала трубку, но никогда не передавала ее синьору Лапекоре, даже если он был на месте. Когда она при нем говорила по телефону, он опускал глаза и смотрел в пол, словно его это не касалось или он чувствовал себя обиженным.По мнению синьоры Клементины Вазиле Коццо, эта горничная, туниска, — дурная, испорченная женщина.Она не только занималась этим с молодым брюнетом, случалось, она соблазняла и бедного Лапекору, а тот в конце концов всегда сдавался и шел за ней в соседнюю комнату. А однажды, когда Лапекора сидел за письменным столом, она встала на колени, расстегнула ему брюки и… Тут синьора Вазиле Коццо покраснела и прервала рассказ.Совершенно ясно, что у Каримы и этого парня были ключи от конторы: или их дал сам Лапекора, или они сделали дубликат. Кроме того, понятно, что в ночь перед убийством Карима провела какое-то время в его квартире: хотя в доме напротив никто не страдал бессонницей, запах «Volupte» вполне это доказывал. Были ли у нее ключи и от его квартиры, или Лапекора сам впустил ее, воспользовавшись тем, что жена приняла большую дозу снотворного? В любом случае, зачем им это понадобилось? Стоило ли рисковать, что проснется синьора Антоньетта, если можно было со всеми удобствами расположиться в конторе? Ради каприза? Чтобы внести привкус опасности в приевшиеся отношения?Потом еще эти три анонимных письма, бесспорно, состряпанные в конторе. Зачем они были нужны Кариме и этому темноволосому парню? Чтобы подставить Лапекору? Не сходится. Им это было ни к чему. К тому же они рисковали лишиться возможности пользоваться телефоном и тем, что осталось от фирмы Лапекоры.Чтобы лучше во всем разобраться, надо дождаться возвращения Каримы. Фацио прав: она сбежала, чтобы не отвечать на опасные вопросы, и, конечно, вернется, когда все поутихнет. Комиссар был уверен, что Айша сдержит слово. На своем немыслимом французском он объяснил ей, что Карима попала в переплет: плохой человек со своими сообщниками рано или поздно убьет не только ее, но также Франсуа и даже саму старушку. Кажется, он ее убедил и достаточно напугал.Они договорились, что как только Карима появится, старушка сразу позвонит; достаточно будет попросить Сальво и назвать свое имя, Айша. Он оставил телефон комиссариата и свой домашний и велел ей хорошенько их спрятать, как коробочку с книжкой.Разумеется, все это имело смысл при одном условии: если Лапекору убила не Карима. Но, как ни старался, комиссар не мог представить ее с ножом в руке.Он осветил зажигалкой наручные часы: почти полночь. Уже два часа он сидел на веранде, в темноте, чтобы комары не сожрали его заживо, снова и снова прокручивая в голове все то, что ему рассказали синьора Клементина и Айша.Кое-что, однако, нужно уточнить. Еще не поздно позвонить синьоре Вазиле Коццо? Она говорила, что каждый вечер горничная, накормив, переодевала ее и усаживала в кресло. Но синьора допоздна смотрела телевизор, хотя была готова ко сну. С кресла на кровать она могла перебраться сама.— Синьора, я знаю, мне нет прощения.— Бросьте, комиссар! Я еще не спала, смотрела фильм.— Так вот, синьора. Вы говорили, что молодой брюнет иногда читал или писал. Что он читал? И что писал? Вы не разглядели?— Читал газеты, письма. Писал тоже письма. Но не на той машинке, которая стоит в конторе. Он приносил свою. Вы еще о чем-то хотели спросить?— Привет, любимый, ты не спишь? Нет? Правда? Я приеду завтра около часа. Ни о чем не беспокойся. Я приеду, а если тебя не будет — подожду. Ключи у меня есть.Глава 7Видимо, какая-то часть его мозга продолжала расследовать дело Лапекоры даже во сне: около четырех утра что-то пришло ему в голову, он вскочил и стал лихорадочно рыться в книгах. Тут он вспомнил, что одолжил книгу Ауджелло — тот видел по телевизору фильм и решил прочитать роман, по которому он поставлен. Дело было полгода назад, а Мими до сих пор не удосужился вернуть книгу. Комиссар разозлился.— Алло, Мими? Это Монтальбано.— Господи, в чем дело? Что случилось?— Тот роман Ле Карре, «Звонок покойнику», еще у тебя? Я тебе его точно давал.— Да какого черта?! Четыре часа утра!— И что? Верни книжку.— Сальво, ради всех святых, тебе лечиться пора!— Мне она нужна немедленно.— Я сплю! Придется вставать, одевать трусы, искать книгу…— Плевать я хотел. Встанешь, найдешь, сядешь в машину хоть в одних трусах и привезешь ее мне.Полчаса он слонялся по дому, занимаясь пустяками: например, пытался разобраться в телефонном счете или читал этикетку на бутылке минеральной воды. Потом раздался шум подъехавшей на большой скорости машины, глухой стук в дверь, и машина тут же умчалась. Книга лежала за дверью на земле, а фары Ауджелло стремительно удалялись. Комиссара подмывало анонимно позвонить в полицию:— Алло, говорит местный житель. Какой-то псих разъезжает по улицам в одних трусах…Он решил, что есть дела поважнее, и принялся листать роман.Сюжет он помнил отлично. Страница пятнадцатая:«Смайли? Это Мастон. В понедельник вы говорили с Сэмюэлем Артуром Феннаном в Министерстве иностранных дел, не так ли?— Да, говорил.— О чем?— В анонимном письме его обвинили в том, что он был членом коммунистической партии, когда учился в Оксфорде…»А вот, на 187-й странице, выводы, которые Смайли сделал в своем отчете:«Так или иначе, возможно, он потерял интерес к своей работе, и приглашение позавтракать было первым шагом, чтобы признаться в этом. То же намерение могло заставить его написать анонимное письмо, вероятно, с целью связаться с Госдепартаментом».Следуя логике Смайли, Лапекора мог написать анонимные письма о себе самом. Но если так все и было, почему он не обратился в полицию, пусть под другим предлогом?Едва задав себе этот вопрос, он усмехнулся своей наивности. Отправь Лапекора в полицию анонимное письмо, способное повлечь за собой расследование, последствия могли быть намного серьезнее для него самого. Посылая письма жене, он рассчитывал на меньший, так сказать, «домашний» эффект, которого было бы достаточно, чтобы вытащить его из передряги, из которой он не мог выбраться сам. Поэтому он искал помощи у родных, но жена, едва получив письма, уничтожала их, как доказательство пошлых шашней своего мужа. Она была оскорблена и, замкнувшись в своей обиде, ничего не предпринимала. Тогда Лапекора в отчаянии написал сыну, уже не прячась за маской анонима. Но сын оказался бессердечным эгоистом: боясь потерять лишнюю сотню лир, он сбежал в Нью-Йорк.Благодаря Смайли все сошлось. Комиссар снова заснул.Командор Бальдассаре Мардзаки, директор почтового отделения Вигаты, был известен как напыщенный индюк. И на сей раз он остался верен себе:— Я не могу удовлетворить вашу просьбу.— Извините, но почему?— Потому что у вас нет разрешения от вышестоящих инстанций.— А зачем оно мне? Любой ваш сотрудник дал бы мне эту информацию, в ней нет ничего особенного.— Это вы так считаете. Если бы наш сотрудник предоставил вам эту информацию, он совершил бы серьезное нарушение и получил выговор.— Командор, будем рассуждать здраво. Я всего лишь спрашиваю у вас имя почтальона, который обслуживает участок, куда входит спуск Гранет. Вот и все.— А я вам его не скажу. Допустим, я бы вам сказал, и что бы вы сделали?— Задал бы почтальону несколько вопросов.— Вот видите, вы собираетесь нарушить тайну переписки.— Да почему?Натуральный кретин, такого нелегко найти в наше время, когда большинство кретинов притворяются умными. Чтобы справиться с таким противником, комиссару пришлось разыграть небольшое представление. Откинувшись назад, он повис на стуле, руки и ноги у него свело судорогой, он схватился за ворот рубашки, отчаянно пытаясь его расстегнуть, и прохрипел:— Господи…— Господи! — эхом отозвался командор Мардзаки, вскочил со стула и кинулся к комиссару. — Вам плохо?— Помогите, — стонал Монтальбано.Бедняга наклонился, пытаясь расстегнуть ему ворот, и тут комиссар принялся кричать:— Не трогайте меня, умоляю, перестаньте!Мардзаки инстинктивно попытался отдернуть руки, но Монтальбано прижал их к горлу и не отпускал.— Да что вы делаете? — пролепетал совершенно сбитый с толку Мардзаки, не в силах понять, что происходит. Монтальбано снова закричал.— Отпустите меня! Что вы себе позволяете? — вопил он, не отпуская рук командора.Дверь распахнулась, и на пороге показались двое перепуганных служащих, мужчина и женщина. Они отчетливо видели, как их начальник душит комиссара.— Уходите! — крикнул им Монтальбано. — Ну же! Ничего не случилось! Все в порядке!Служащие ретировались и закрыли за собой дверь. Монтальбано спокойно поправил воротник и посмотрел на Мардзаки. Командор, вырвавшись из его рук, отпрянул к стене.— Я взял тебя за задницу, Мардзаки. Эти двое все видели. Они тебя ненавидят, как, впрочем, все твои подчиненные, и хоть сейчас готовы дать показания. Нападение на должностное лицо. Что делать будем? Хочешь, чтобы я на тебя заявил?— Зачем тебе меня подставлять?— Я считаю тебя виновным.— В чем, боже милосердный?— Во всем хорошем. В том, что письма по два месяца идут из Вигаты в Вигату, в том, что посылки приходят перелопаченные и с половиной содержимого, а ты еще говоришь о тайне переписки — да засунь ее себе в зад! В том, что до меня никогда не доходят заказанные книги. А ты, раздувшееся от важности дерьмо, пыль в глаза пускаешь. Хватит с тебя?— Да, — ответил уничтоженный Мардзаки.— Конечно, ему приходили письма, немного, но приходили. Ему писали из какой-то фирмы, заграничной, не итальянской. Только оттуда.— Откуда?— Да я не приметил. Но марка была заграничная. Могу вам сказать название фирмы, оно было напечатано на конвертах. Асланидис. Я запомнил, потому что мой отец воевал в Греции и в тех краях познакомился с женщиной по имени Галатея Асланидис. Частенько о ней рассказывал.— На конвертах было написано, чем торгует эта фирма?— Да, синьор. Было написано «финики».— Спасибо, что сразу приехали, — сказала недавно овдовевшая синьора Пальмизано Антоньетта, открывая дверь.— За что спасибо? Вы хотели меня видеть?— Да. Вам не передали в комиссариате, что я звонила?— Я там еще не был. Сам решил зайти.— Ну, значит, это клептомания, — заключила синьора.Комиссар было опешил, но потом понял, что имелась в виду телепатия.«Надо будет познакомить ее с Катареллой, — подумал Монтальбано, — и записывать их диалоги. Получится почище Ионеско!»— Почему вы хотели меня видеть, синьора?Антоньета Пальмизано игриво погрозила пальчиком.— Ну нет. Ваша очередь рассказывать, это же вы что-то надумали.— Синьора, я хочу, чтобы вы показали мне в точности то, что делали тем утром перед отъездом к сестре.— Шутите?— Нет, не шучу.Она от изумления открыла рот.— Вы что, хотите, чтобы я в ночную рубаху влезла? — синьора Антоньетта слегка покраснела.— Об этом я и не мечтал.— Ну что ж. Дайте подумать. Встала я, как только зазвонил будильник. Взяла…— Синьора, вы меня, наверное, не поняли. Я не хочу, чтобы вы мне рассказывали, я хочу, чтобы вы мне показали. Пойдемте туда.Они прошли в спальню. Шкаф был распахнут настежь, на кровати валялся набитый женской одеждой чемодан. На одной из прикроватных тумбочек стоял красный будильник.— Вы спите на этой стороне?— Да. И что мне, ложиться?— Не надо. Просто присядьте на край.Вдова подчинилась, но не выдержала:— При чем тут убийство Аурелио?— Умоляю вас, это важно. Пять минут — и я оставлю вас в покое. Скажите, ваш муж не проснулся, когда зазвонил будильник?— Вообще он чутко спал. Чуть какой шумок — сразу глаза открывал. А вот вы спросили, и я вспомнила, в тот раз он не проснулся. И вот еще: он, видать, простудился, нос у него был заложен, потому что он храпел. А так он не храпел никогда.Кругом не повезло этому Лапекоре. Ну хоть от насморка избавился.— Продолжайте.— Я встала, взяла одежду — она тут на стуле лежала — и пошла в ванную.— Пойдемте туда.Смутившись, синьора пропустила его вперед. В ванной, стыдливо опустив глаза, вдова спросила:— Что, я должна все делать, как тогда?— Да нет. Из ванной вы вышли уже одетая, так?— Да, полностью, я всегда так делаю.— А потом что?— Пошла в столовую.На сей раз она сама без подсказки отправилась в столовую.— Взяла сумку, я вечером ее собрала и поставила вот сюда на диванчик, открыла дверь и вышла на лестничную площадку.— Вы уверены, что хорошо закрыли дверь?— Совершенно уверена. Я вызвала лифт и…— Спасибо, достаточно. Который был час, помните?— Шесть двадцать пять. Я припозднилась, пришлось поспешить.— А что случилось неожиданного?Синьора посмотрела на него вопросительно.— Почему вы припозднились? Ведь если вы знаете, что вам завтра рано вставать, и ставите будильник, вы точно рассчитываете время, чтобы…Синьора Антоньетта улыбнулась:— Я набила мозоль. Пришлось ее смазать и забинтовать, так что я потратила чуть больше времени.— Еще раз спасибо, и извините. До свидания.— Подождите. Вы что, уходите?— Ах да. Вы хотели мне что-то сказать.— Присядьте на минуточку.Монтальбано сел. Он уже выяснил то, что хотел: вдова Лапекора не заходила в кабинет, где почти наверное все это время пряталась Карима.— Как вы заметили, — начала синьора, — я собираюсь уезжать. Вот справлю похороны Аурелио — и вон отсюда.— Куда вы поедете, синьора?— К сестре. У нее дом в Феле, она хворает. Здесь в Вигате духу моего больше не будет, разве что в гробу привезут.— Почему вы не поедете жить к сыну?— Не хочу его стеснять. Да и с женой его мы не ладим: она деньгами сорит, а он все жалуется, что еле концы с концами сводит. В общем, я тут перебирала вещи на выброс и нашла конверт, в котором было первое анонимное письмо. Я думала, что все сожгла, а вот, оказывается, конверт остался. Мне показалось, вас это особенно интересует, так что я…Адрес был напечатан на машинке.— Я могу взять его себе?— Конечно, комиссар. Ну вот и все.Она встала, комиссар поднялся следом, но она подошла к комоду, взяла какое-то письмо и протянула его Монтальбано.— Смотрите-ка, комиссар. И двух дней не прошло, как Аурелио не стало, а я уже расплачиваюсь за его грязные делишки. Видать, на почте узнали, что его убили, — вот и прислали мне вчера два счета за его контору: за свет двести двадцать тысяч лир и за телефон триста восемьдесят тысяч! Да ведь звонил-то не он! Куда ему было звонить? Девка звонила, эта его туниска, родным своим, наверное, в Тунис. А сегодня утром вот еще что принесли. Как эта потаскуха задурила ему голову, а он-то, засранец, на цырлах перед ней ходил!Сплошные несчастья обрушились на голову синьоры Антоньетты Пальмизано, вдовы Лапекоры. На конверте не было марки, отправитель бросил его в ящик собственноручно. Монтальбано решил не проявлять излишней заинтересованности.— И когда это принесли?— Я же говорю, сегодня утром. Сто семьдесят семь тысяч лир, счет из типографии Мулоне. Кстати, комиссар, можете отдать мне ключи от конторы?— Это срочно?— Ну не то чтобы очень. Но я хочу уже водить туда людей — вдруг кто купит. И квартиру хочу продать. Я посчитала тут: на одни похороны уйдет пять миллионов с лишним, понемногу на то на се.Сын стоит матери. Монтальбано не удержался от ехидного замечания:— На вырученные за контору и квартиру деньги можете пару десятков похорон справить.Эмпедокле Мулоне, владелец типографии, сказал, мол, да, бедняга Лапекора заказал у него бланки и конверты. Он хотел немного изменить текст. Вот уже двадцать лет синьор Аурелио пользовался его услугами, они были приятелями.— Что он хотел изменить?— «Экспорт-Импорт» хотел написать по-английски. Я его отговаривал.— Вы не стали бы менять текст?— Да я не об этом, а о том, что он хотел заново открыть фирму. Он уже пять лет как отошел от дел, с тех пор все изменилось, нынче фирмы лопаются, как мыльные пузыри. А он знаете, как меня отблагодарил? Взбесился. Мол, он читает газеты и смотрит телевизор, он в курсе.— Готовый заказ вы послали ему домой или в контору?— Он просил, чтобы я прислал в контору, так я и сделал, на следующей неделе. Точно не помню, в какой день, но если хотите…— Не важно.— А счет вручил синьоре. Вряд ли синьор Лапекора теперь появится у себя в конторе, вам не кажется? — сказал типограф и засмеялся.— Ваш эспрессо готов, комиссар, — сказал бармен в Албанском кафе.— Тото, послушай. Синьор Лапекора заглядывал сюда с друзьями?— А как же? Каждый вторник. Приходили одной и той же компанией, болтали, в картишки перебрасывались.— Кто, назови имена.— Значит, были там синьор Пандольфо, бухгалтер…— Постой, дай телефонную книгу.— А зачем вам ему звонить? Вон он ест мороженое.Монтальбано взял свою чашку и подошел к бухгалтеру.— Можно присесть?— Располагайтесь, комиссар.— Спасибо. Мы знакомы?— Ну, вы со мной не знакомы, а я-то вас знаю.— Синьор, вы частенько играли в карты с покойным, да?— Куда там! Только по вторникам. Потому что, видите ли, по понедельникам, средам и…— Пятницам он ходил в контору, — закончил привычное перечисление Монтальбано.— А что вам угодно узнать?— Почему синьор Лапекора решил возобновить дело?Его собеседник казался искренне удивленным.— Возобновить? Да как так? Он ничего нам не говорил. Мы все знали, что он ходит в контору по привычке, так, скоротать время.— А он говорил что-нибудь о некой Кариме, которую нанял убираться в конторе?Глаза у того слегка забегали, Монтальбано не заметил бы этой легкой нерешительности, если бы не уставился на собеседника так пристально.— А что ему было со мной болтать о своей горничной?— Вы хорошо знали Лапекору?— Хорошо ли я его знал? Тридцать лет назад — я жил тогда в Монтелузе — был у меня друг: умница, светлая голова, на язык остер, сдержанный, милейший был человек. И щедрый вдобавок, как король. Душа нараспашку, одним словом. Однажды вечером сестра его попросила присмотреть за полугодовалым сыном, пару часов надо было с ним посидеть. Так вот только сестра за дверь — он достал нож, порезал младенца и изжарил, да еще петрушкой и чесноком приправил. Я не выдумываю. В тот самый день я его видел, он был такой как всегда, милый, разумный. А что до бедняги Лапекоры, так я знал его достаточно, чтобы подметить, например, что в последние пару лет он здорово изменился, комиссар.— В каком смысле?— Ну, стал нервный, не смеялся, грубил, по любому пустяку раздражался. Прежде он таким не был.— Что с ним случилось, как вы думаете?— Я у него спросил однажды. Он сказал, со здоровьем не ладится. Врач нашел у него атеросклероз.В конторе он первым делом сел за печатную машинку. В ящиках стола лежали бланки и конверты со старой надписью, пожелтевшие от времени. Комиссар взял один листок, вставил его в машинку, достал конверт, который ему дала синьора Антоньетта, и перепечатал адрес. На всякий случай он попробовал еще раз, хотя результат уже был очевиден: буква «р» выступала над строчкой, «а» опускалась ниже строки, «о» выходила бледнее остальных: адрес на конверте от анонимного письма был напечатан на той же машинке. Он посмотрел в окно: горничная синьоры Вазиле Коццо стояла на невысокой стремянке и протирала стекла. Комиссар распахнул ставни и окликнул ее:— Эй, синьора дома?— Обождите, — ответила горничная и смерила его суровым взглядом. Комиссар явно пришелся ей не по вкусу.Она спустилась и исчезла, вскоре на ее месте на уровне подоконника показалась голова синьоры. Не приходилось даже повышать голос, их разделяло меньше десятка метров:— Синьора, простите меня, если я не ошибаюсь, вы говорили, что иногда этот парень, помните?…— Да, я понимаю, о ком вы.— Что этот парень писал на машинке. Помните?— Да, но не на той, что стоит в конторе. У него была портативная машинка.— Вы уверены? Это не мог быть компьютер?— Нет, это была портативная печатная машинка.Что за странный способ вести допрос? Монтальбано сообразил, что они с синьорой Коццо переговариваются через улицу, как две болтливые кумушки.Попрощавшись, Монтальбано решил реабилитироваться в собственных глазах и устроить обыск. Он провел его тщательно, как настоящий профессионал. Но ни полученную из типографии посылку, ни одного бланка или конверта с надписью на английском не нашел.Они от всего избавились.Тому, зачем парень приносил свою машинку, хотя в конторе уже была одна, комиссар нашел вполне вероятное объяснение. Брюнету не подходила клавиатура старой «Оливетти»: ему нужен был, видимо, другой алфавит.Глава 8Комиссар вышел из конторы, сел в машину и поехал в Монтелузу. В управлении Финансовой гвардии[81] спросил капитана Алиотту, своего старого друга. Его сразу впустили.— Сколько мы уже не виделись? Я не говорю, что ты один виноват. Я тоже хорош, — сказал Алиотта, обнимая приятеля.— Ну, простим друг другу и наверстаем упущенное.— Договорились. Ты по делу?— Да. Помнишь того инспектора, от которого я в прошлом году получил ценные сведения об одном супермаркете в Вигате? Торговля оружием, помнишь?— А как же. Его зовут Лагана.— Я могу с ним переговорить?— А в чем дело?— Хочу пригласить его в Вигату на полдня. По крайней мере, надеюсь, что не больше. Надо посмотреть документацию одной фирмы, она принадлежала тому убитому в лифте синьору.— Я его позову.Инспектор был крепким пятидесятилетним мужчиной, с короткой стрижкой и в золотых очках. Монтальбано он сразу понравился.Он досконально ему объяснил, что от него требуется, и вручил ключи от конторы. Инспектор посмотрел на часы:— К трем часам могу быть в Вигате, если синьор капитан не возражает.Поболтав немного с Алиоттой, Монтальбано решил, что ему следует позвонить в комиссариат, где он не появлялся со вчерашнего вечера.— Доктор, это собственной персоной вы?— Да, Катаре, собственной персоной я. Кто-нибудь звонил?— Да, доктор. Два раза доктору Ауджелло, один…— Катаре, мне плевать, кому еще звонили!— Но вы собственной персоной только что спросили!— Катаре, кто-нибудь звонил мне, моей собственной персоне?Может, если подладиться под его язык, удастся получить вразумительный ответ.— Да, доктор, звонил кто-то, но было непонятно.— Что непонятно?— Ничего не понятно. Должно быть, родственники.— Чьи?— Вашей персоны. Вас по имени звали, говорили: Сальво, Сальво.— А еще что говорили?— Плакались, очень печалились, причитали: ай-ай, ой-ой.— Мужчина или женщина?— Женщина, старая, доктор.Айша! Он вылетел из кабинета, забыв даже попрощаться с Алиоттой.Айша сидела перед домом и горько плакала. Нет, Карима и Франсуа не появлялись, она не потому звонила. Она встала и провела гостя в дом. Комната перевернута вверх дном, даже матрас распорот. Посмотреть, на месте ли книжка? Нет, успокоила Айша, ее они не нашли.Наверху, в комнате Каримы, еще хуже: из пола местами выдраны плитки, игрушка Франсуа, пластмассовый грузовичок, разломана на куски. Фотографии исчезли, даже «портфолио» Каримы. Ну, этих не жалко, подумал комиссар. Наверное, они подняли здесь страшный шум. Где пряталась в это время Айша? Старушка объяснила, что не пряталась, она днем раньше поехала навестить подругу в Монтелузу, припозднилась и осталась ночевать. Ей повезло: если бы ее нашли в доме, прикончили бы. У них, верно, были ключи, ни одна из дверей не взломана. Конечно, они пришли только за фотографиями, хотели уничтожить все свидетельства того, как выглядела Карима.Монтальбано велел старушке собирать вещи, он отвезет ее обратно к подруге в Монтелузу. Там придется пробыть несколько дней, на всякий случай. Айша грустно согласилась. Комиссар кое-как объяснил, что, пока она собирается, он заскочит в соседнюю табачную лавку, это займет не больше десяти минут.Перед начальной школой, по пути в табачную лавку, собралась шумная толпа бурно жестикулирующих мамаш и плачущих детей. Двое полицейских, откомандированных в Вилласету из Вигаты, — Монтальбано их знал, — попали в окружение. Комиссар прошел мимо, купил сигарет, но на обратном пути любопытство взяло верх. Комиссар потребовал, чтобы толпа расступилась перед вовремя прибывшим на помощь стражем закона, то есть перед ним.— Неужели вас отправили сюда из-за такой ерунды? — удивился один из полицейских.— Нет, я здесь случайно. Что стряслось?Мамаши, услышав вопрос, стали наперебой отвечать. В результате из их хора Монтальбано не понял ровно ничего.— Тихо! — закричал он.Женщины притихли, но малыши от испуга завопили еще громче.— Комиссар, да это курам на смех, — принялся объяснять полицейский. — Кажется, вчера утром появился парнишка, который нападает на других ребят по дороге в школу, отнимает у них еду и убегает. Вот и сегодня утром та же история.— Поглядите, поглядите, комиссар, — вмешалась одна мамаша, демонстрируя синяки под глазами одного из детей. — Мой сын не хотел отдавать ему яичницу, так и получил под глаз. Бедный ребенок!Комиссар наклонился и потрепал по голове мальчишку.— Как тебя зовут?– 'Нтонио, — карапуз замялся, смущаясь, что из всех выбрали его.— Ты знаешь того, кто украл у тебя яичницу?— Нет, синьор.— Кто-нибудь его узнал? — громко спросил комиссар. Хор ответил «нет».Монтальбано наклонился к «'Нтонио».— Что он говорил, чтобы ты ему отдал завтрак?— Он не по-нашему говорил. Я не понял. Тогда он схватил мой ранец и открыл его. Я хотел отобрать, но он мне как вмажет! Забрал яичницу и сбежал.— Продолжайте расследование, — приказал Монтальбано полицейским и ушел, чудесным образом сохраняя серьезный вид.В эпоху, когда Сицилия была населена мусульманами, а Монтелуза носила имя Керкент, арабы отстроили на окраине городка квартал, в котором никого, кроме них, не было. Когда мусульмане бежали, в их домах поселились монтелузцы, и название квартала переиначили по-сицилийски: Рабато. Во второй половине нашего века здесь случился страшный оползень. Немногие уцелевшие дома были наполовину разрушены, перекошены, в общем, едва сохраняли равновесие. Арабы, вернувшиеся на сей раз в роли городской бедноты, снова заняли их, заменяя недостающую черепицу жестяными листами, а разрушенные стены — картоном.Сюда Монтальбано привез Айшу с жалким собранным ею узлом. Старуха в благодарность обняла и расцеловала «дядю», как она продолжала его называть.Было уже три часа, а Монтальбано так и не поел, и в животе у него уже урчало. Он зашел в ресторанчик Сан-Калоджеро и сел за столик.— Найдется что-нибудь поесть?— Для вас — всегда, комиссар.В этот самый миг он вспомнил про Ливию. Она совершенно вылетела у него из головы. Монтальбано бросился к телефону, на бегу лихорадочно подыскивая себе хоть какое-нибудь оправдание. Ливия говорила, что приедет к часу. Наверняка она уже рвет и мечет.— Ливия, дорогая.— Я только что вошла, Сальво. Самолет задержался на два часа, даже ничего не объяснили. Ты волновался, дорогой?— Еще бы не волновался, — бесстыдно соврал Монтальбано, чувствуя, куда ветер дует. — Звонил домой каждые пятнадцать минут, и никто не поднимал трубку. Вот недавно позвонил в аэропорт Пунта-Раизи, и мне сказали, что рейс задерживается на два часа. Только тогда наконец успокоился.— Прости меня, милый, я не виновата. Когда ты приедешь?— Как назло, прямо сейчас не могу. Я в Монтелузе, совещание в самом разгаре — продлится еще не меньше часа. Потом сразу поеду к тебе. Ах да — сегодня мы ужинаем у начальника полиции.— Но мне даже нечего надеть!— Пойдешь в джинсах. Поешь — наверняка Аделина что-нибудь приготовила, посмотри в духовке или в холодильнике.— Да ладно, я подожду, поедим вместе.— Я уже перекусил бутербродом, так что не голоден. До скорого.Он вернулся за столик, где его ждали полкило хрустящих жареных султанок.Утомившись с дороги, Ливия прилегла. Монтальбано разделся и лег рядом. Стоило им поцеловаться, как Ливия отодвинулась и принялась изводить его попреками:— От тебя пахнет чем-то жареным.— Ну еще бы. Представляешь, битый час допрашивал одного типа в закусочной.Они занимались любовью не торопясь, зная, что времени у них в избытке. Потом сидели на кровати, облокотившись на подушки, и Монтальбано рассказывал ей об убийстве Лапекоры. Чтобы развеселить Ливию, он поведал, как приказал арестовать мать и дочь Пиччирилло, столь обеспокоенных своей репутацией. Рассказал и как купил бутылку вина бухгалтеру Куликкье, потому что свою тот выронил возле трупа. Вместо того чтобы рассмеяться, как он надеялся, Ливия холодно посмотрела на него.— Ну ты и говнюк.— Прошу прощения? — переспросил Монтальбано с надменностью английского лорда.— Говнюк и настоящий мужчина-шовинист. Срамишь двух этих несчастных женщин, а бухгалтеру, который не постеснялся кататься в лифте вместе с трупом, покупаешь вино. По-твоему, это не значит вести себя как последний дурак?— Перестань, Ливия, не ставь все с ног на голову.Но Ливия не переставала. Успокоить ее удалось только к шести часам. А чтобы ее отвлечь, Монтальбано рассказал о мальчугане из Вилласеты, который крадет школьные завтраки у других таких же ребятишек.И на сей раз Ливия не рассмеялась. Даже погрустнела.— В чем дело? Опять я ляпнул что-то не то?— Нет, просто я подумала о бедном ребенке.— Которому подбили глаз?— Да нет же, о другом. Наверное, он изголодался и совсем отчаялся. Ты сказал, он не говорит по-итальянски? Конечно, его родители — приезжие, им туго приходится. А может, его бросили.— Господи! — Монтальбано вдруг осенило. Он вскрикнул так громко, что Ливия подскочила на кровати.— Что с тобой?— Господи! — повторил комиссар, выпучив глаза.— Что я такого сказала? — встревожилась Ливия.Не отвечая, Монтальбано ринулся к телефону в чем мать родила.— Катарелла, быстро оторви задницу от стула и позови Фацио. Фацио? Я хочу, чтобы самое большее через час вы все, повторяю — все, были в комиссариате. Если кого не будет, вам не поздоровится.Он положил трубку и набрал другой номер.— Господин начальник полиции? Это Монтальбано. Мне стыдно вам это говорить, но сегодня я прийти не смогу. Нет, Ливия тут ни при чем. Все дело в работе, я потом доложу. Завтра к обеду? Прекрасно. И извинитесь за меня перед синьорой.Ливия встала, требуя объяснить, почему ее слова вызвали такую бурю.Вместо ответа Монтальбано потянул ее обратно в постель. Его намерения не оставляли сомнений.— Разве тебе не надо через час быть в комиссариате?— На четверть часа раньше, на четверть часа позже…В кабинет Монтальбано, который вряд ли можно назвать вместительным, втиснулись Ауджелло, Фацио, Торторелла, Галло, Джермана, Галлуццо и Грассо, поступивший на службу меньше месяца назад. Катарелла стоял в дверях, чтобы не пропустить телефонный звонок. Монтальбано появился в компании Ливии. Она не хотела с ним ехать:— Ну что мне там делать?— Поверь мне, ты можешь оказаться очень кстати.Но он ничего не пожелал объяснять.В полной тишине Монтальбано набросал грубый, но довольно точный план и показал его присутствующим.— Это дом на улице Гарибальди в Вилласете. В данный момент там никто не живет. Вот это двор позади дома.Затем он указал все детали: соседние дома, перекрестки, изгибы улочек. Все это отпечаталось у него в мозгу в тот вечер, который он провел в одиночестве в комнате Каримы. Все, кроме Катареллы, которого назначили дежурным, должны были участвовать в операции: каждому он показал на плане его место. Подобраться туда надо очень скрытно — ни сирен, ни формы, ни полицейских машин, чтобы никто их не заметил. Если кто-то хочет ехать на своей машине, придется оставить ее не меньше чем в полукилометре от дома. Возьмите что-нибудь из еды — бутерброды, кофе, пиво; ожидание может затянуться, наверное, придется просидеть там всю ночь, и нет уверенности в успехе, весьма вероятно, что тот, кто им нужен, так и не появится. Когда загорится уличный свет, это будет означать начало операции.— Оружие брать? — спросил Ауджелло.— Какое еще оружие? — удивился Монтальбано.— Ну, не знаю, дело вроде серьезное, вот я и подумал…— А кого мы будем брать? — поинтересовался Фацио.— Похитителя школьных завтраков.В комнате все затаили дыхание. Лоб Ауджелло покрылся испариной. «Вот уже год говорю ему, чтобы показался врачу», — подумал он.Стояла тихая лунная ночь, без единого дуновения ветра. На взгляд Монтальбано, у нее был только один недостаток: казалось, она никогда не кончится, каждая ее минута растекалась, растягивалась, превращаясь в пять минут.При свете зажигалки Ливия нашла матрас, положила его на железную кровать, прилегла и незаметно погрузилась в дремоту. Сейчас она уже сладко спала.Комиссар сидел на стуле перед окном, через которое прекрасно просматривались двор и поле. Где-то там прятались Фацио и Грассо, но среди миндальных деревьев, как ни напрягай зрение, никого не было видно. Комиссар был доволен сноровкой своих людей. Как только он объяснил, что мальчишка, которого им предстоит подкараулить, наверняка Франсуа, сын Каримы, они взялись за дело. Он затянулся сороковой по счету сигаретой и при ее слабом огоньке посмотрел на часы: без двадцати четыре. Решил подождать еще полчаса и отпустить всех по домам. В этот самый миг он заметил легкое движение в конце двора, там, где начиналось поле: даже не движение, а мимолетную тень, на мгновение заслонившую отблеск луны на сизой траве и желтых сучьях. Это не могли быть ни Фацио, ни Грассо — он намеренно оставил там незащищенный проход, чтобы через него можно было проникнуть во двор. Движение — или что бы то ни было — повторилось, и показалась темная фигурка, приближавшаяся к дому. Без сомнения, это был мальчишка.Монтальбано осторожно подошел к Ливии — в темноте слышалось ее дыхание.— Просыпайся, он здесь.Он вернулся к окну, Ливия тотчас оказалась рядом. Монтальбано прошептал ей на ухо:— Как только его возьмут, беги вниз. Он будет до смерти напуган, но, увидев женщину, возможно, успокоится. Обнимай его, целуй, говори что хочешь.Между тем мальчуган уже стоял у дома и, задрав голову, всматривался в окна. Внезапно появилась еще одна фигура, в два прыжка настигла его и обхватила руками. Это был Фацио.Ливия бросилась вниз по лестнице. Франсуа вырывался и вопил, как пойманный в сети зверек. Монтальбано включил свет и высунулся из окна.— Ведите его сюда. Грассо, пойди предупреди остальных, чтобы тоже шли в дом.Тем временем детский крик сменился всхлипыванием. Ливия взяла ребенка на руки и что-то ему говорила.Он все еще был очень напряжен, но больше не плакал. Вытаращив глаза, с любопытством рассматривал присутствующих и постепенно успокаивался. За этим столом всего несколько дней назад он сидел со своей матерью; быть может, поэтому теперь он вцепился Ливии в руку и не хотел ее отпускать.Мими Ауджелло вышел и тут же вернулся с пакетом в руках: все поняли, что ему одному пришла в голову верная мысль. В пакете оказались бутерброды с ветчиной, бананы, развесные сласти, две банки кока-колы. В награду от Ливии Мими получил благодарный взгляд, что, естественно, разозлило Монтальбано, и пробормотал:— Я тут кое-что вчера приготовил, подумал, если там окажется голодный ребенок…Пока Франсуа ел, усталость и сон брали свое. Он даже не успел доесть сладости: внезапно голова его склонилась на стол, как будто кто-то нажал на кнопку и выключил электричество.— И куда мы его повезем? — спросил Фацио.— К нам домой, — решительно ответила Ливия.Монтальбано поразило это «к нам». И пока он собирал джинсы и футболки для мальчугана, все никак не мог решить — радоваться ему или расстраиваться.Парнишка не открыл глаз ни по дороге в Маринеллу, ни когда Ливия, наскоро приготовив постель, раздела его и уложила на диване в столовой.— А если он сбежит, пока мы будем спать? — предположил комиссар.— Не думаю, — успокоила его Ливия.На всякий случай Монтальбано принял меры предосторожности: закрыл окно, опустил ставни и запер дверь на два оборота.Они тоже легли, но долго еще не могли уснуть — почему-то их взволновало присутствие Франсуа, его дыхание, доносившееся из соседней комнаты.В девять утра, небывало поздний для него час, Монтальбано встал, осторожно, чтобы не будить Ливию, вышел из спальни и пошел взглянуть на Франсуа. На диване его не оказалось, в ванной тоже. Как и опасался комиссар, он сбежал. Но как, черт возьми, ему удалось удрать, если дверь закрыта на ключ и ставни опущены? Монтальбано принялся искать повсюду, где только мог спрятаться мальчуган. Но того словно ветром сдуло. Надо было разбудить Ливию, рассказать ей все, попросить совета. Он протянул руку и тут заметил прижавшуюся к груди его женщины детскую головку. Они спали обнявшись.Глава 9— Комиссар, простите, что беспокою вас дома. Мы можем встретиться до обеда? Я хотел бы отчитаться.— Конечно, я приеду в Монтелузу.— Нет, лучше я в Вигату. Встретимся через часик в конторе на спуске Гранет?— Да, спасибо, Лагана.Он пошел в ванную, изо всех сил стараясь не шуметь. Чтобы не потревожить Ливию и Франсуа, надел вчерашнюю одежду, измятую за ночь дежурства в доме Каримы. Оставил записку: в холодильнике полно еды, к обеду он точно вернется. Поставив точку, вспомнил, что они приглашены на обед к начальнику полиции. Не идти же туда с Франсуа. Решил сразу же позвонить, а то потом забудет. Он знал, что в воскресенье утром начальник всегда дома, кроме самых экстренных случаев.— Монтальбано, только не говорите, что не придете обедать!— К сожалению, именно так, господин начальник полиции.— У вас важное дело?— Достаточно важное. Дело в том, что с сегодняшнего утра я, как бы это сказать, почти стал отцом.— Мои поздравления! — откликнулся начальник. — Значит, синьорина Ливия… я скажу жене, она будет очень рада. Я только не понимаю, почему это мешает вам прийти. Ах да, это ведь знаменательное событие.Глубоко потрясенный подобным недоразумением, Монтальбано необдуманно пустился в длинное, путаное и трудное объяснение, в котором смешались убитые люди и школьные завтраки, запах духов «Volupte» и типография «Мулоне». Начальник полиции пал духом.— Хорошо, хорошо, потом все расскажете. Когда уезжает синьорина Ливия?— Сегодня вечером.— Значит, мы не успеем с ней познакомиться. Что ж, подождем следующего раза. Послушайте, Монтальбано, сделаем так: когда у вас выдастся свободный часок, позвоните мне.Прежде чем выйти из дома, он пошел посмотреть на спящих Ливию и Франсуа. Кто бы смог оторвать их друг от друга? Комиссар помрачнел — у него возникло смутное предчувствие.Монтальбано недоумевал. В конторе все было точно так же, как в прошлый раз: ни один листок бумаги не сдвинулся с места, каждая папка лежала там, где ее оставили. Лагана заметил его удивление.— Я здесь не устраивал обыска, комиссар. Ни к чему было все перерывать.— В самом деле?— Итак, фирма была основана Аурелио Лапекорой в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. До этого он работал служащим. Фирма занималась импортом тропических фруктов и владела складом, оснащенным холодильными камерами, на улице Витторио Эммануэле Орландо, рядом с портом. Экспортировала она зерновые, турецкий горох, бобы, фисташки — все в таком роде. Оборот был неплохой, по крайней мере до второй половины восьмидесятых. Потом началось стремительное снижение. Короче, в январе тысяча девятьсот девяностого года Лапекора был вынужден ликвидировать фирму, и сделал это вполне законно. Он продал и склад, выручил немало денег. Все документы у него хранятся здесь, в папках, ваш синьор Лапекора был человек аккуратный, если бы мне пришлось проводить инспекторскую проверку, я бы не нашел, к чему придраться. Четыре года спустя, тоже в январе, он получает разрешение вновь открыть фирму. Но он не выкупил свой склад и не приобрел никакой другой. Хотите, я вам кое-что скажу?— Кажется, я уже знаю. Вы не нашли следа ни одной сделки с тысяча девятьсот девяносто четвертого года по сегодняшний день?— Именно. Если Лапекоре нужно было проводить здесь всего несколько часов в неделю — судя по соседней комнате, — какой смысл снова открывать фирму?— Следов недавней переписки вы тоже не нашли?— Нет, синьор. Все письма четырехгодичной давности.Монтальбано взял со стола пожелтевший конверт и показал его инспектору.— Вам не попадались такие же, только с английским текстом?— Ни одного.— Послушайте, инспектор. Месяц назад одна местная типография доставила Лапекоре сюда, в контору, пачку почтовых бланков. Если вам не попался даже один-единственный, как по-вашему, мог ли он их все израсходовать за четыре недели?— Не думаю. Вряд ли он столько писал, даже когда дела шли хорошо.— А вы не находили писем от зарубежной фирмы «Асланидис», экспортирующей финики?— Нет, синьор.— А они приходили, мне сказал почтальон.— Комиссар, а вы искали у Лапекоры дома?— Да. Там нет ничего, что касалось бы его новых сделок. А хотите узнать кое-что еще? Иногда ночью, по вполне достоверным сведениям, здесь в отсутствие Лапекоры кипела жизнь.И он рассказал о Кариме, о ее приятеле-брюнете, которого принимали за племянника покойного, как он ждал в конторе телефонных звонков и звонил сам, а также писал письма, но только на своей портативной пишущей машинке.— Мне все ясно, — заключил Лагана. — А вам?— Мне тоже. Но хотелось бы сначала услышать ваше мнение.— Фирма служила прикрытием, ширмой для каких-то других операций, но только не для импорта фиников.— Согласен. А когда Лапекора был убит или хотя бы в предыдущую ночь, они пришли сюда и избавились от всех улик.Монтальбано зашел в комиссариат. За коммутатором, разгадывая кроссворд, сидел Катарелла.— Утоли мое любопытство, Катаре, сколько времени у тебя уходит на один кроссворд?— Они мудреные, доктор, до того мудреные! Над этим я уже месяц бьюсь, и все никак.— Есть новости?— Ничего значительного, доктор. Подожгли гаражи Себастьяно Ло Монако, туда поехали пожарники и все погасили. Пять машин, что стояли в гаражах, обгорели. Потом еще стреляли в одного, по имени его звать Кварантино Филиппе, но эти ошиблись и разбили стекло, которое в квартире, где живет синьора Пиццуто Савериа, а эта так перепугалась, что пришлось ей отправиться в больницу. Еще один поджог, точно преднамеренный, тоже, значит, пожар. В общем, комиссар, мелочи, всякая ерунда, ничего примечательного.— Есть кто-нибудь на месте?— Никого, комиссар. Все при исполнении по этим делам.Он зашел в свой кабинет. На столе стоял фирменный пакет из кондитерской Пипитоне. Он открыл его. Канноли, пончики, торрончини[82].— Катаре!— Есть, доктор!— Кто сюда поставил эти сладости?— Доктор Ауджелло. Говорит, купил для мальчишечки, которого нынче ночью нашли.Какая предупредительность, какое внимание к бедному ребенку, синьор Ауджелло! Надеялись, что на вас еще раз взглянет Ливия?Зазвонил телефон.— Доктор? Тут господин судья Ло Бьянко хочет с вами поговорить!— Соедини.Судья Ло Бьянко две недели назад прислал комиссару книгу с дарственной надписью, увесистый первый том труда, которому посвятил много лет жизни. Назывался он «Жизнь и деяния Ринальдо и Антонио Ло Бьянко, присяжных при университете Джирдженти во времена короля Мартина-младшего (1402–1409)», — судья вбил себе в голову, что эти Ло Бьянко ему сродни. Монтальбано полистал книгу однажды ночью, мучаясь от бессонницы.— Ну, Катаре, ты соединишь меня с судьей?— Дело в том, доктор, что мне вас никак не соединить, потому что судья здесь собственной персоной.Чертыхнувшись, Монтальбано бросился судье навстречу, извинился и проводил его в свой кабинет. Рыльце у комиссара было в пушку, потому что насчет убийства Лапекоры он звонил судье только раз, а после начисто забыл о его существовании. Теперь нагоняя не избежать.— Я на секунду, комиссар, только поздороваться. Ехал к своей матери, она гостит у друзей в Дарруэли. Вот я и подумал: рискну. И мне повезло, я вас застал.«Какого лешего тебя принесло?» — подумалось комиссару. Впрочем, догадаться нетрудно, судя по выжидательному взгляду Ло Бьянко.— Представьте, судья, я не сплю ночами.— Да что вы? Отчего?— Читаю вашу книгу. Она увлекательнее детектива, и в ней столько любопытных подробностей!Скука смертная, сплошные имена и даты. По сравнению с ней железнодорожное расписание полно сюжетных находок и неожиданных поворотов.Ему вспомнился описанный судьей эпизод, когда Антонио Ло Бьянко отправляется в посольство в Кастроджованни, падает с лошади и ломает ногу. Этому незначительному событию автор посвятил двадцать две страницы обстоятельнейшего описания. Чтобы доказать, что он действительно читал книгу, Монтальбано неосторожно упомянул об этом инциденте.Дальше судья Ло Бьянко не замолкал два часа, дополняя историю новыми подробностями, сколь никчемными, столь и бесполезными. Когда голова у Монтальбано уже раскалывалась, судья откланялся.— Ах да, и не забывайте, друг мой, сообщать, как идет расследование дела Лакапры.Вернувшись в Маринеллу, он не застал ни Ливию, ни Франсуа. Они оказались на пляже, она в купальнике, а малыш в плавках. Возвели огромный замок из песка, смеялись и болтали. По-французски, конечно, этот язык Ливия знала как родной. Не говоря уже об английском. Да и о немецком, если на то пошло. Монтальбано, знавшему по-французски несколько заученных еще в школе слов, до нее далеко.Он накрыл на стол, достал из холодильника пасту и вчерашний рулет, поставил их разогреваться в духовку на медленный огонь. Быстро переоделся в купальный костюм и пошел на пляж. В глаза сразу бросилось ведерко, совок и формочки в виде рыб и морских звезд. В доме их, естественно, не было, и Ливия не могла их купить, сегодня воскресенье. На пляже, кроме них, не было ни души.— Это откуда?— Что — это?— Совок, ведерко…— Утром их привез Ауджелло. Как мило! Это игрушки его племянника, в прошлом году он…Дальше он слушать не пожелал и, покраснев от злости, бросился в воду.Когда они вернулись домой, Ливия тотчас заметила блюдо со сладостями.— Зачем ты их купил? Разве ты не знаешь, что детям вредно есть много сладкого?— Я-то знаю, а вот твой приятель Ауджелло не знает. Это он их купил, и вам с Франсуа придется их съесть.— Кстати, звонила Ингрид, твоя приятельница-шведка.Удар, защита, контрудар. И чего ради?Ясно, что эти двое нравятся друг другу. Все началось год назад, когда Мими целый день катал ее на машине по всей округе. И с тех пор не прекращалось. Что они делали в его отсутствие? Строили глазки, улыбались, любезничали?За едой Ливия и Франсуа перебрасывались словами, они словно отгородились от него в своем мирке, где Монтальбано не было места. Но обед был так хорош, что он не мог даже разозлиться как следует.— Отличный свертыш, — сказал он.Ливия вздрогнула и застыла с вилкой в руке.— Как ты сказал?— Свертыш. Рулет.— Я даже испугалась. У вас на Сицилии такие словечки…— Ну, может, у вас в Лигурии не понимают шуток. Кстати, когда у тебя самолет? Я мог бы тебя отвезти.— А-а, совсем забыла. Я отменила заказ на билет и позвонила своей сотруднице Адриане, она меня подменит. Останусь еще на несколько дней. Я подумала, если я уеду, с кем ты оставишь Франсуа?Смутное предчувствие, охватившее его утром, когда они спали, крепко обнявшись, обрастало плотью. Кто их теперь оторвет друг от друга?— Похоже, ты не рад, даже раздражен.— Кто, я? Да ты о чем, Ливия?Сразу после еды у мальчишки стали слипаться глазки, он еще не отоспался как следует. Ливия отнесла его в спальню, раздела и уложила в постель.— Он мне кое-что сказал. — Она оставила дверь полуоткрытой.— Расскажи.— Когда мы строили замок из песка, он вдруг спросил, как я думаю, вернется ли его мама. Я ответила, что ничего об этом не знаю, но уверена, что однажды она придет за ним. Он сморщился, и я замолчала. Вскоре он снова заговорил об этом, сказал, что не верит, что она вернется. И больше ни слова. Этот ребенок смутно чувствует, что случилась беда. Потом он опять завел об этом речь, рассказал, как в то утро его мама прибежала домой вся перепуганная. Она сказала, что им надо уехать. Они пошли в центр Вилласеты, мама говорила ему, что дальше они поедут на автобусе.— Куда?— Он не знает. Пока они стояли на остановке, подъехала машина. Он ее сразу узнал, это машина злого человека, который бил его мать, Фарида.— Как ты сказала?— Фарид.— Точно?— Совершенно точно. Он даже объяснил, как пишется это имя, эфаэриде.Значит, у дорогого племянничка Лапекоры, владельца БМВ цвета серый металлик, арабское имя.— И что дальше?— Фарид вышел, схватил Кариму за руку, хотел затащить ее в машину. Женщина сопротивлялась, велела Франсуа бежать. Малыш пустился наутек, Фарид был занят Каримой, ему пришлось оставить Франсуа в покое. Тот был до смерти перепуган, где-то прятался. Он не решался вернуться к «бабушке», как он ее называет.— К Айше.— Он страшно проголодался и стал отнимать у школьников завтраки. Ночью пришел домой, но там было темно, и он боялся, что в темноте затаился Фарид. Он спал под открытым небом, как загнанный зверек. На следующий день уже не было сил терпеть — так хотелось домой. Поэтому он и подошел так близко.Монтальбано молчал.— Ну, что ты об этом думаешь?— Что у нас дома сирота.Ливия побледнела, голос у нее задрожал:— Почему ты так решил?— Сейчас я тебе расскажу, что я думаю об этой истории, учитывая и то, что ты мне сейчас рассказала. Лет пять назад эта красивая, привлекательная туниска приехала в наши края с крошечным сыном. Она ищет работу горничной и быстро ее находит, потому что заодно предлагает пожилым хозяевам и другие услуги. Так она знакомится с Лапекорой. В какой-то момент в ее жизни появляется этот Фарид; возможно, он сутенер. В общем, Фарид решает заставить Лапекору вновь открыть свою фирму, чтобы под ее прикрытием проворачивать какие-то темные делишки: может, это наркотики, может, проституция. Лапекора, в сущности, порядочный человек, он чувствует неладное и изо всех сил пытается выпутаться. Доходит до смешного. Представляешь, он сам пишет своей жене анонимные письма. Так все и продолжалось, но в какой-то момент Фариду по неясным для меня причинам понадобилось скрыться. И тут он вынужден убрать Лапекору. Он заставляет Кариму провести ночь в квартире Лапекоры, спрятавшись в его кабинете. На следующий день жена Лапекоры должна ехать во Фьякку к больной сестре. Карима могла посулить Лапекоре, что в отсутствие жены они смогут вытворять невесть что на его супружеском ложе, поди теперь узнай. На следующее утро, как только синьора Лапекора ушла, Карима открыла Фариду дверь, тот вошел и убил старика. Вероятно, Лапекора пытался бежать, и убийца настиг его в лифте. Но судя по тому, что рассказала мне ты, о задуманном Фаридом убийстве Карима заранее не знала. Увидев, что ее сообщник всадил Лапекоре нож в спину, она бежит. Но недалеко, Фарид догоняет ее и увозит. Чтобы заставить молчать, он, вероятно, убивает ее. Это подтверждается тем, что он возвращается в ее дом и уничтожает все фотографии — чтобы ее не опознали.Ливия тихо заплакала.Монтальбано не находил себе места: Ливия прилегла с Франсуа, и он решил посидеть на веранде. В небе дрались на дуэли две чайки, по пляжу брела парочка, время от времени они устало целовались, словно так полагалось по сценарию. Комиссар зашел в дом, взял роман бедняги Буфалино[83], тот, что о слепом фотографе, и вернулся на веранду. Посмотрел на обложку, на первую страницу и захлопнул книгу. Он никак не мог сосредоточиться. Постепенно его охватывало растущее беспокойство. Внезапно он понял, в чем дело.То был страх перед тихими семейными воскресными вечерами, что ждали его, быть может, уже не в Вигате, а в Боккадассе. С ребенком, который, проснувшись, назовет его папой и позовет играть…От ужаса у него перехватило горло.Глава 10Немедленно бежать вон из этого дома, где его ожидают семейные радости. Садясь в машину, он невольно усмехнулся охватившему его приступу паники. Разум подсказывал ему, что ситуацию, к тому же пока только воображаемую, удастся взять под контроль, но подсознание подталкивало к бегству, заглушая голос разума.Он доехал до Вигаты, зашел в комиссариат.— Какие новости?Вместо ответа Фацио спросил:— Как там парнишка?— Прекрасно, — ответил он, слегка раздосадованный. — Ну так что?— Ничего серьезного. Безработный зашел в магазин и палкой стал колотить по прилавкам…— Безработный? Да что ты говоришь? У нас все еще есть безработные?Фацио растерялся:— Конечно, есть, доктор, а вы не знали?— Честно говоря, нет. Я думал, все уже нашли работу.Фацио был сбит с толку:— Где же, по-вашему, им искать работу?— А куда подалась вся «Коза ностра», Фацио? У них есть прекрасный источник доходов — раскаяние. Этот безработный, который бьет витрины, прежде всего дурак, а уж потом — безработный. Ты его арестовал?— Да, доктор.— Пойди и скажи ему от моего имени, чтобы раскаялся.— Но в чем?— В чем угодно. Главное чтобы раскаялся. В какой-нибудь ерунде, может, ты что-то придумаешь. Как только он раскается, у него будет работа. Ему станут платить, найдут бесплатное жилье, детей в школу отправят. Иди скажи ему.Фацио долго молча смотрел на него. Потом заговорил:— Доктор, в небе ни облачка. А вы не в духе. Что случилось?— Не твое дело.По пути домой Монтальбано частенько заглядывал в лавку, торговавшую смесью китайских орешков, бобов, турецкого гороха и тыквенных семечек. Сметливый хозяин давно уже придумал, как обойти закон, по которому в воскресенье все магазины должны быть закрыты: он сам становился с полным лотком перед запертыми дверями своей лавки.— Жареный арахис, синьор! Еще совсем горячий! — сообщил лавочник.И комиссар в придачу к арахису купил еще кулечек турецкого гороха и тыквенных семечек.Пережевывая свои припасы, он сумел растянуть одинокую прогулку вдоль восточного мола дольше обычного, до захода солнца.— Необыкновенно умный ребенок! — восторженно воскликнула Ливия, едва завидев его в дверях. — Всего три часа назад я объяснила ему, как играть в шашки, и погляди-ка: он у меня уже выиграл одну партию и вот выигрывает вторую!Комиссар склонился над доской, наблюдая за окончанием партии. Ливия сделала глупейшую ошибку, и Франсуа съел две ее главные шашки. Сознательно или нет, Ливия хотела, чтобы мальчик выиграл: будь на его месте Монтальбано, она бы скорее умерла, чем уступила победу. Как-то раз она опустилась до того, что изобразила обморок, чтобы шашки свалились на пол и перемешались.— Ты голоден?— Могу подождать, если хочешь, — ответил комиссар, уловив скрытую просьбу отложить ужин.— Мы бы с удовольствием прогулялись.Конечно, они с Франсуа. Даже краешка ее сознания не коснулась мысль позвать его с собой.Монтальбано убрал со стола и, закончив, пошел на кухню взглянуть, что же приготовила Ливия. Ничего, пусто, как в Арктике, приборы и тарелки хранят девственную чистоту. Занимаясь Франсуа, она даже не вспомнила об ужине. Пришлось на скорую руку приготовить унылый набор: на первое простейшая паста с чесноком и оливковым маслом, на второе — сардины с маслинами, сыром кашкавал и консервированным тунцом. Хуже всего, конечно, будет завтра, когда придет Аделина, чтобы убраться и приготовить еду, и обнаружит в доме Ливию с малышом. Эти женщины терпеть друг друга не могут, однажды Ливия сделала какое-то замечание, а Аделина все бросила, ушла и не показывалась до тех пор, пока не узнала наверняка, что ее соперница убралась восвояси, за сотни километров отсюда.В это время по телевизору обычно передавали новости, и он включил «Телевигату». На экране появилась физиономия политического обозревателя Пиппо Рагонезе, больше похожая на куриную гузку, чем на человеческое лицо. Монтальбано уже собирался переключить телевизор на другую программу, когда при первых же словах Рагонезе буквально застыл на месте.«Что творится в комиссариате Вигаты?» — взывал обозреватель, обращаясь к себе самому и всему миру таким тоном, что в сравнении с ним речь Торквемады в его лучшие минуты показалась бы детским лепетом.Далее он выразил уверенность, что отныне Вигата могла бы сравниться с Чикаго времен сухого закона: жертвы перестрелок, кражи, разрушительные пожары. Жизни и свободе всего общества и каждого честного гражданина угрожает постоянная опасность. А знают ли телезрители, чем в этом водовороте трагических событий занят хваленый комиссар Монтальбано? Вопрос был так подчеркнут, что Монтальбано ясно увидел, как куриная гузка принимает очертания вопросительного знака. Рагонезе набрал воздуха, чтобы сильнее выразить свое недоумение и негодование:«Преследует по-хи-ти-те-ля зав-тра-ков!»И не в одиночку, он забирает с собой всех своих людей, оставив в комиссариате одного убогого телефониста. Как Рагонезе узнал об этой на первый взгляд комичной, но по сути трагической операции? Так как заместитель комиссара Ауджелло должен был передать ему некую информацию, он позвонил в комиссариат и попросил его. Телефонист сообщил ему эту неслыханную новость. Сперва он не мог ушам своим поверить и требовал соединить его с Ауджелло, но в конце концов понял, что речь идет не о глупом розыгрыше, а о невероятной правде. Отдают ли жители Вигаты себе отчет в том, в чьих руках их спокойствие и безопасность?«Чем только я провинился, что Катарелла навязался мне на голову?» — с горечью думал комиссар, переключая канал.«Свободный канал» передавал из Мазары похороны тунисского моряка, застреленного на борту «Сантопадре». Когда закончилась служба, диктор рассказал о трагическом невезении тунисца, погибшего в первый же свой выход в море. Он приехал совсем недавно, и знакомых здесь у него не было. Не было и семьи, или же он не успел перевезти ее в Мазару. Родился он тридцать два года назад в Сфаксе, звали его Бен Дхааб. Крупным планом показали его фотографию, и как раз в это время с прогулки вернулась Ливия с мальчуганом. Франсуа, увидев лицо на экране, улыбнулся и показал на него пальчиком:— Mon oncle.Ливия как раз собиралась сказать, чтобы Монтальбано выключил телевизор, потому что он отвлекает от еды, а Монтальбано собирался отчитать Ливию за то, что она ничего не приготовила. Но оба они так и застыли с открытым ртом, уставившись друг на друга, пока Франсуа смотрел на экран. В комнату словно влетел тихий ангел — тот, которому стоит сказать «аминь», чтобы все замерли. Комиссар решил убедиться, что не ослышался. На свой убогий французский он не рассчитывал, поэтому спросил у Ливии:— Что он сказал?— Он сказал «мой дядя», — подтвердила бледная как полотно Ливия.Когда на экране сменилась картинка, Франсуа занял свое место за столом. Ему не терпелось приступить к ужину; он ничуть не удивился, увидев своего дядю по телевизору.— Спроси, человек, которого он видел, его настоящий дядя?— Что за идиотский вопрос?— Не идиотский. Меня тут тоже так называли, а я никакой не дядя.Франсуа подтвердил, что это был его настоящий дядя, мамин брат.— Нам сейчас же придется уехать, — сказал Монтальбано.— Куда ты собрался его везти?— В комиссариат, хочу показать ему одну фотографию.— Об этом не может быть и речи. Фотография никуда не убежит, Франсуа должен сначала поесть. А потом я поеду с вами, не то ты можешь потерять его по дороге.Макароны получились переваренные, почти несъедобные.На дежурстве был Катарелла. Завидев в такой час все семейство и вглядевшись в лицо своего начальника, бедняга не на шутку забеспокоился:— Доктор, у нас здесь весь мир и покой.— Теперь понятно, почему их нет в Чечне.Он достал из ящика стола фотографии, которые забрал в квартире Каримы, выбрал одну из них и протянул ребенку. Тот молча ее взял, поднес к губам и поцеловал изображение матери.Ливия сдавленно всхлипнула. Нечего было и спрашивать, сходство моряка из программы новостей и человека в форме, снятого рядом с Каримой, бросалось в глаза. Но комиссар все-таки спросил:— Это ton oncle?[84]— Oui[85].— Comment s'appelletil?[86]Он был горд своим французским, как турист, спросивший дорогу к Эйфелевой башне или Мулен-Руж.— Ahmed[87], — сказал мальчик.— Seulement Ahmed?[88]— О, non. Ahmed Moussa[89].— Et ta mere? Comment s'appelletelle?[90]— Karima Moussa[91], — сказал Франсуа, пожимая плечами и улыбаясь очевидности ответа.Монтальбано сорвал зло на Ливии, совсем не готовой к таким нападкам.— Какого хрена! Ты с ребенком днюешь и ночуешь, в шашки учишь его играть, замки на песке строишь и даже не спрашиваешь, как его зовут! А этот дурень Мими! Великий следователь! Привозит ведерко, формочки, совочек, сладости, а вместо того чтобы поговорить с ребенком, воркует с тобой!Ливия промолчала, и Монтальбано тотчас стушевался. Ему вдруг стало стыдно:— Прости, Ливия, я что-то нервничаю.— Я вижу.— Спроси у него, встречался ли он со своим дядей, особенно в последнее время.Поговорив с Франсуа, Ливия перевела, что в последнее время мальчик его не видел. Вот когда ему было три года, мама возила его в Тунис, и там он видел дядю и еще каких-то мужчин. Он помнит об этом очень смутно и то только потому, что мама рассказывала.Значит, сообразил Монтальбано, два года назад у них была как бы встреча на высшем уровне; на ней-то, можно сказать, и решилась судьба несчастного Лапекоры.— Слушай, своди-ка Франсуа в кино, как раз успеете на последний сеанс, и возвращайтесь сюда. Я еще поработаю.— Алло, Бускаино? Это Монтальбано. Я тут узнал фамилию той туниски, что жила в Вилласете. Помнишь?— А как же. Карима.— Ее зовут Карима Муса. Можешь что-нибудь разузнать о ней у вас, в Службе работы с иностранцами?— Шутить изволите, комиссар?— Какие шутки! А в чем дело?— О чем вы спрашиваете, комиссар, с вашим-то опытом?— Объясни, будь добр.— Гиблое это дело, комиссар, даже если вы скажете мне имена ее родителей и всех бабушек и дедушек по материнской и отцовской линии, а также место и день рождения.— Полный мрак?— Чего вы хотите? Какие бы законы ни сочиняли в Риме, здесь тунисцы, марокканцы, ливанцы, сенегальцы, нигерийцы, руандийцы, албанцы, сербы, хорваты будут приезжать и уезжать, как им вздумается. Это как Колизей, его на замок не закроешь. То, что позавчера нам удалось узнать адрес Каримы, — просто чудо, такое не каждый день случается.— Но ты все-таки попробуй.— Монтальбано? До меня дошло, что вы будто бы ловили похитителя школьных завтраков. Он что, маньяк?— Да нет, господин начальник полиции, просто мальчишка, который с голоду отнимал завтраки у таких же ребятишек, как он сам. Вот и все.— Как это все? Я отлично знаю, что вас частенько, так сказать, заносит, однако на сей раз, по правде говоря, мне кажется, что…— Господин начальник полиции, клянусь, это больше не повторится. Его надо было поймать во что бы то ни стало.— Так вы его схватили?— Да.— И что вы с ним сделали?— Привез домой, с ним сейчас Ливия возится.— Монтальбано, вы рехнулись! Немедленно верните его родителям!— У него их нет, возможно, он сирота.— Что значит «возможно»? Узнайте точно, господи боже мой!— Я пытаюсь, но Франсуа…— Господи, а это кто?— Так зовут мальчика.— Он не итальянец?— Нет, тунисец.— Послушайте, Монтальбано, не будем пока говорить об этом, я вконец запутался. Но завтра вы приедете ко мне в Монтелузу и все расскажете.— Я не могу, мне нужно отлучиться из Вигаты. Поверьте, это очень важно, я не увиливаю.— Тогда встретимся во второй половине дня. Только не забудьте. И подготовьте линию обороны, потому что депутат Пеннакио…— Которого обвиняют в связях с мафией?— Он самый. Намерен обратиться к министру с запросом. Жаждет вашей крови.Еще бы, ведь именно Монтальбано проводил расследование по его делу.— Николо? Это Монтальбано. Можешь оказать мне услугу?— Зачем ты спрашиваешь? Я слушаю.— Ты еще долго пробудешь на «Свободном канале»?— В полночь у меня новости, потом поеду домой.— Сейчас десять. Если в течение получаса я подъеду и привезу тебе фотографию, поставите ее в последний выпуск?— Конечно, приезжай.Так он и знал, что не стоит ввязываться в историю с «Сантопадре». Но теперь ему не отвертеться, его ткнули в это дело носом, как котенка, которого учат не гадить на ковер. Вернись Ливия и Франсуа чуть позже, парнишка не увидел бы по телевизору своего дядю, они бы спокойно поужинали, и все шло бы своим чередом. Будь проклято его безошибочное чутье! На его месте другой бы сказал:— Мальчишка узнал своего дядю? Надо же, какой любопытный случай!И отправил бы в рот первый кусок. А ему надо было сразу нестись сломя голову. Охотничий инстинкт — так называл это Хаммет, а он понимал в таких делах.— Где фотография? — спросил Дзито, едва завидев комиссара.На снимке была Карима с сыном.— Дать целиком или только часть?— Все как есть.Николо Дзито вышел и вскоре вернулся без фотографии. Он устроился поудобнее:— Ну давай рассказывай. Что это за история с похитителем школьных завтраков? Пиппо Рагонезе считает ее бредом, но я так не думаю.— Николо, поверь, мне некогда.— Нет, я тебе не верю. Только один вопрос: парнишка, который крал завтраки, — тот, что на фотографии?Николо слишком умен. Лучше ему подыграть.— Да, это он.— А кто его мать?— Она наверняка замешана в позавчерашнем убийстве в лифте. Но больше никаких вопросов. Обещаю, что как только сам во всем разберусь — ты первый об этом узнаешь.— Может, хотя бы скажешь, как мне прокомментировать фотографию?— Ах да. Твой голос должен дрожать от боли и волнения.— Пробуешь себя в роли режиссера?— Скажешь, что к тебе пришла старушка туниска и умоляла показать фотографию по телевизору. Вот уже три дня, как она не получала весточки ни о женщине, ни о ребенке. Их зовут Карима и Франсуа. Кто видел их, пусть позвонит в комиссариат, анонимность гарантируется, и так далее.— С «так далее» я и сам как-нибудь разберусь, — сказал Николо Дзито.Дома Ливия сразу пошла спать и взяла с собой Франсуа. Монтальбано дождался полночных новостей. Николо свое дело знал, и фотографию показывали так долго, как только могли. Когда выпуск закончился, комиссар позвонил ему, чтобы поблагодарить:— Сделаешь мне еще одно одолжение?— Может, тебе стоит купить абонемент? Чем могу помочь?— Дашь завтра повтор в часовых новостях? Боюсь, сегодня мало кто это видел.— Будет сделано.Он отправился в спальню, извлек Франсуа из объятий Ливии, взял на руки и отнес в столовую на диван, где Ливия ему постелила. Принял душ и забрался в постель. Ливия уже спала, но почувствовала его и всем телом прильнула к нему сзади. Ей всегда нравилось заниматься этим в полудреме, на полпути между страной сна и городом яви. Но на сей раз, как только Монтальбано начал ее ласкать, она отодвинулась:— Нет, Франсуа может проснуться.На мгновение Монтальбано окаменел, к такому обороту семейных радостей он готов не был.Сон как рукой сняло. По дороге домой он старался не забыть об одном деле. И вот теперь вспомнил о нем.— Валенте? Говорит Монтальбано. Прости, что звоню в такой час, да еще домой. Мне срочно надо с тобой увидеться. Тебя устроит, если завтра около десяти я подъеду к тебе в Мазару?— Разумеется. О чем пойдет речь?— Это очень запутанная история. Пока у меня одни догадки. Тут замешан и застреленный тунисец.— Бен Дхааб.— Начать с того, что его зовут Ахмед Муса.— Ерунда какая-то.— В самую точку.Глава 11— Еще не факт, что тут есть какая-то связь, — заметил заместитель начальника полиции Валенте, выслушав рассказ Монтальбано.— Если ты такого мнения, тем лучше. Займемся каждый своим делом: ты выясняй, почему тунисец жил под фальшивым именем, я буду расследовать причины убийства Лапекоры и исчезновения Каримы. Если наши дороги случайно пересекутся, притворимся, что не знаем друг друга, даже не поздороваемся. Договорились?— Ты только не горячись!Комиссар Анджело Томазино, тридцатилетний мужчина, похожий на банковского служащего, из тех, что трижды пересчитают пятьсот тысяч лир, прежде чем отдать их вам, решил лишний раз выслужиться перед начальством:— К тому же это еще не факт, понимаете?— Что не факт?— Что Бен Дхааб — ненастоящее имя. Может, его зовут Бен Ахмед Дхааб Муса. Поди разберись в этих арабских именах.— Ну, прошу прощения за беспокойство, — сказал Монтальбано, собираясь уходить.От обиды кровь ударила ему в голову. Валенте все понял, недаром они столько лет были знакомы.— По-твоему, что мы должны сделать? — спросил он без обиняков.— Выяснить, к примеру, кто знал его здесь, в Мазаре. Как он нанялся на рыболовецкое судно. Все ли у него было в порядке с документами. Провести обыск там, где он жил. Разве тебе нужно объяснять такие вещи?— Нет, — сказал Валенте, — но было приятно их от тебя услышать.Он взял на столе какой-то документ и протянул Монтальбано. Это был ордер на обыск квартиры Бена Дхааба, с печатью и подписью.— Сегодня я разбудил судью до первых петухов, — улыбнулся Валенте. — Прогуляешься со мной?Синьора Пипиа Эрнестина, вдова Лочичеро, уточнила, что вообще-то она комнаты не сдает. Покойный оставил ей в наследство комнатку на первом этаже, прежде там была цирюльня, вернее сказать, парикмахерская. Так-то оно так, только нынче там ничего нет, иначе синьоры сами бы видели, и к чему им эта бумажка, этот ордер, какая в нем надобность? Можно было прийти и представиться, сказать: синьора Пипия, так, мол, и так, она бы и словечка поперек не сказала. Поперек говорят те, кому есть что прятать, скрывать то есть, но она — любой приличный человек в Мазаре подтвердит, если он не мерзавец и не сукин сын, что ей-то скрывать нечего. Что за человек был этот бедняга тунисец? Пусть синьоры поверят, никогда бы она не сдала комнату африканцу, ни черному, как чернила каракатицы, ни такому, которого с виду не отличишь от мазарца. Ни за что, африканцы ей не по нраву. Почему же она сдала комнату Бену Дхаабу? Он, дорогие синьоры, был не такой, как все, благородный человек, таких и в Мазаре не найдешь. Да, синьоры, он говорил по-итальянски, по крайней мере мог объясниться. Он и паспорт показывал.— Секундочку, — прервал ее Монтальбано.— Минуточку, — в один голос с ним сказал Валенте.Да, синьоры, паспорт. Обычный. Там было написано так, как арабы пишут, и еще на каком-то иностранном языке. По-английски? По-французски? Поди разбери! На фотографии был он. И если синьорам угодно знать, она его зарегистрировала, как положено по закону.— Когда точно он приехал? — спросил Валенте.— Ровно десять дней тому назад.И за десять дней успел оглядеться, устроиться на работу и получить пулю в лоб.— Он говорил вам, сколько собирается здесь пробыть? — спросил Монтальбано.— Еще дней десять. Но…— Что но?— Но заплатил он за месяц вперед.— А вы как просили?— Я попросила сразу девятьсот тысяч. Но это я так, на всякий случай, знаете, как бывает с арабами, думала, все равно даст тысяч шестьсот-семьсот. А тут я и договорить не успела, как он вынул из-за пазухи пачку денег в руку толщиной, снял зажим и отсчитал девять бумажек по сто тысяч.— Дайте нам ключ и объясните, где эта комната, — попросил Монтальбано. Редкостное благородство тунисца, на взгляд вдовы Пипиа, выражалось именно в этой пачке денег толщиной в руку.— Сейчас соберусь и провожу синьоров.— Нет, синьора, оставайтесь. Ключ мы вам занесем.Ржавая железная кровать, хромой стол, платяной шкаф с куском фанеры вместо разбитого зеркала, три плетеных стула. Тут был и закуток с раковиной, унитазом и грязным полотенцем, на полочке бритва, жидкое мыло и расческа. Они вернулись в единственную комнату. На одном из стульев стояла голубая матерчатая сумка. Она оказалась пустой.В шкафу нашли пару новых брюк, четыре пары носков, четыре пары трусов, шесть платков, две майки, все новое и ни разу не надетое. В одном углу шкафа стояла пара крепких сандалий, в другом — пакет с грязным бельем. Они вывалили белье на пол: ничего необычного. Целый час они шарили повсюду. Уже было совсем отчаялись, когда Валенте наконец повезло. За железной спинкой кровати случайно застрял авиабилет Рим-Палермо десятидневной давности, на имя мистера Дхааба. Значит, Ахмед прилетел в Палермо в десять утра, оттуда за два часа он без труда добрался до Мазары. Кто же помог ему найти жилье?— Тебе вместе с телом прислали из Монтелузы личные вещи?— Конечно, — ответил Валенте. — Сто тысяч лир.— Паспорт?— Нет.— Это все деньги, какие у него были?— Если он что-то оставил здесь, то об этом уже позаботилась вдова Пипиа. Она же живет честно и открыто.— И что, даже ключей от дома в карманах не нашлось?— Нет. Как тебе лучше объяснить, может спеть? Только сто тысяч лир.Валенте вызвал профессора Рахмана, тот был официальным посредником между своими соплеменниками и мазарскими властями и преподавал в младшей школе. Он явился через десять минут: человек лет сорока, по виду настоящий сицилиец.С Монтальбано они познакомились год назад, комиссар тогда расследовал дело, впоследствии названное делом «собаки из терракоты».— У вас шел урок? — спросил Валенте.В необъяснимом приступе здравого смысла один директор школы в Мазаре без долгих и мучительных согласований выделил несколько классных комнат под школу для тунисских ребятишек.— Да, но я попросил меня подменить. Возникла проблема?— Нам нужны кое-какие сведения.— О чем?— Скорее о ком. О Бене Дхаабе.Валенте и Монтальбано решили, что для начала сообщат учителю половину того, что известно им самим, а потом, в зависимости от его реакции, подумают, стоит ли рассказывать остальное.Услышав, о ком пойдет речь, тот даже не пытался скрыть, что ему не по себе.— Спрашивайте.Монтальбано был здесь гостем, Валенте пришлось взять дело в свои руки.— Вы его знали?— Он явился ко мне дней десять назад. Знал, как меня зовут и чем я занимаюсь. Видите ли, в прошлом январе тунисская газета напечатала статью о нашей школе.— Что он вам сказал?— Что он журналист.Валенте и Монтальбано переглянулись.— Он хотел написать о жизни наших соотечественников в Мазаре. Но всем представлялся как простой рабочий. Хотел наняться на рыболовецкое судно. Я познакомил его со своим коллегой Эль Мадани. Это он направил Бена Дхааба к той синьоре, которая сдала ему жилье.— Вы видели его потом?— Конечно, несколько раз мы случайно сталкивались. Вместе оказались на празднике. Его здесь, как бы это сказать, очень хорошо приняли, как своего.— Это вы устроили его на судно?— Нет, не я. И не Эль Мадани.— Кто оплатил похороны?— Мы. На такой случай у нас отложено немного денег.— Кто предоставил телевидению фотографию Бена Дхааба и сведения о нем?— Я. Видите ли, на том празднике был фотограф. Бен Дхааб возражал, говорил, что не хочет фотографироваться. Но тот уже сделал снимок. Так что когда пришел репортер с телевидения, я отдал ему эту фотографию и рассказал то немногое, что узнал от самого Бена Дхааба.Рахман стер пот со лба. Ему все больше становилось не по себе. Валенте, знавший толк в своем деле, молчал, давая ему созреть.— Но вот что странно, — наконец решился Рахман.Монтальбано и Валенте словно и не слышали его, погрузившись в свои мысли. Но они были начеку, как коты, которые притворяются спящими, а на самом деле не спускают с вас глаз.— Вчера я звонил в Тунис, в газету, чтобы сообщить о его смерти и узнать, как распорядиться прахом. Главный редактор рассмеялся, когда я сказал, что Бен Дхааб погиб. Он сказал, что это глупая шутка, потому что Бен Дхааб в соседней комнате говорит по телефону. И бросил трубку.— Это не мог быть однофамилец? — подсказал Валенте.— Да нет же! Он мне ясно сказал, что его послала газета. Выходит, солгал.— Вы не знаете, у него были родственники на Сицилии? — впервые вмешался Монтальбано.— Не знаю, об этом речь не заходила. Если бы у него кто-то здесь был, он не пришел бы ко мне.Валенте и Монтальбано то и дело советовались друг с другом, обмениваясь взглядом. Комиссар, не нарушая молчания, подал приятелю знак «пли!».— Вам о чем-нибудь говорит имя Ахмед Муса?Результат превзошел все ожидания: выстрел произвел эффект разорвавшейся бомбы. Рахман вскочил со стула и снова упал на него, сраженный.— При… при… при чем тут Ахмед Муса? — запинаясь, выдавил из себя учитель.— Извините наше неведение, — продолжал Валенте невозмутимо. — Но кто этот господин и почему его имя приводит вас в ужас?— Это террорист. Он… убийца. Страшный человек. Но… при чем он тут?— У нас есть основания полагать, что настоящее имя Бена Дхааба — Ахмед Муса.— Мне дурно, — еле выговорил учитель слабым голосом.Из рассказа совершенно подавленного Рахмана они узнали, что имя Ахмеда Мусы произносится шепотом, а внешность практически неизвестна. Некоторое время назад он создал вооруженную группу отчаянных головорезов. Их дебют состоялся три года назад и был незабываем — они взорвали кинозал, где показывали французские мультики для детей. Больше всех повезло тем зрителям, которые скончались на месте: десятки на всю жизнь остались слепыми, безрукими калеками. Национализм, который исповедовали террористы, был настолько абсолютным, что казался чистой абстракцией. Даже самые непримиримые фундаменталисты поглядывали на Мусу и его людей с опаской. Он располагал почти неограниченным количеством денег, источник которых никому не был известен. Правительство назначило большую награду за голову Ахмеда Мусы. Больше ничего Рахман не знал. От одной мысли о том, что он так или иначе помог террористу, его трясло, как в жестоком приступе малярии.— Но вас ввели в заблуждение, — попытался утешить его Монтальбано.— Если вы опасаетесь последствий, — добавил Валенте, — мы можем засвидетельствовать вашу порядочность.Рахман повесил голову. Он объяснил, что это даже не страх, а ужас. Ужас оттого, что жизнь, пусть ненадолго, свела его с хладнокровным убийцей детей, невинных созданий.Его успокоили, как могли, и отпустили, предупредив, чтобы не проговорился об этом разговоре даже другу и коллеге Эль Мадани. Если он понадобится, ему позвонят.— Хоть ночью. Не стесняйтесь, — заверил учитель, от волнения с трудом справляясь с итальянским.Прежде чем обсудить все, что им удалось узнать, они попросили принести им кофе и выпили его не торопясь, в глубоком молчании.— Ясно, что он вышел в море не ради острых ощущений, — наконец заговорил Валенте.— И быть застреленным не входило в его планы.— Надо узнать, что говорит по этому поводу капитан судна.— Хочешь вызвать его сюда?— А почему бы нет?— Он повторит слово в слово то, что сказал Ауджелло. Лучше бы порасспрашивать, что люди об этом думают. Слово за слово, может, выясним что-то еще.— Поручу это Томазино.Монтальбано скривился. От заместителя Валенте его коробило, но конкретных оснований не доверять Томазино у него не было.— Он тебе не нравится?— Мне? Это тебе он должен нравиться. Это твои люди, ты их знаешь лучше, чем я.— Хватит, Монтальбано, не ломайся.— Ладно. По-моему, не очень-то он подходит. Он с таким видом будет с людьми говорить, будто пришел выбивать налоги. Кто станет с таким откровенничать?— Ты прав. Поручу это Триподи, он парень смышленый, расторопный, да и отец у него рыбак.— Вопрос в том, что именно произошло в ту ночь, когда их судно нарвалось на патрульный катер. Как ни крути, что-то здесь не сходится.— То есть?— О том, как он попал на борт, пока говорить не будем. Ахмед вышел в море с определенной целью, нам также пока не известной. И вот я думаю: знали ли о ней капитан и экипаж? И узнали ли они до того, как вышли из порта, или позже? Мне кажется, что он все с ними обговорил, — хотя я точно не знаю, когда. И все были согласны, иначе бы повернули обратно и высадили его на берег.— Он мог их принудить, угрожая оружием.— В таком случае или в Вигате, или уже в Мазаре они бы рассказали, что с ними произошло. Им бы нечего было терять.— Верно.— Дальше. Если исключить предположение, что Ахмед жаждал быть застреленным в родных территориальных водах, то у меня остаются две гипотезы. Во-первых, он, возможно, хотел ночью незаметно высадиться на тунисский берег в безлюдном месте. Во-вторых, он, может быть, отправился на какую-то явку в открытом море, хотел лично с кем-то встретиться.— Вторая кажется мне более убедительной.— Мне, пожалуй, тоже. А потом произошло что-то непредвиденное.— Кто-то вмешался.— Да. И здесь открывается большой простор для догадок. Предположим, тунисский патруль не знал, что на борту судна находится Ахмед. Тунисцы заметили судно, рыбачившее в их территориальных водах, приказали ему остановиться; судно пытается уйти, с катера стреляют и совершенно случайно попадают именно в Ахмеда Мусу. По крайней мере это нам все пытаются внушить.На сей раз поморщился Валенте.— Не убедительно?— Похоже на то, как сенатор Уоррен реконструировал убийство президента Кеннеди.— Другая версия. Допустим, Ахмед встретился не с тем, кого ждал. И был убит.— Или это был нужный человек, но они не поладили, поспорили, тот выстрелил и убил собеседника.— Из бортового пулемета? — усомнился Монтальбано.И тут до него дошло, что он сказал. Не спросив разрешения у Валенте, он вскочил, схватил телефонную трубку и набрал номер Якомуцци в Монтелузе. Ожидая ответа, уточнил у Валенте:— В отчете, который тебе прислали, был указан калибр оружия?— Там говорилось вообще об огнестрельных ранениях.— Алло? Кто это? — отозвался Якомуцци.— Послушай, Баудо…— Какой еще Баудо, это Якомуцци.— Ну тебе же хочется быть Пиппо Баудо[92]. Будь добр, скажи, из какого чертова оружия убили того тунисца на «Сантопадре»?— Из огнестрельного.— Скажите на милость, вот чудеса! А я-то думал, его придушили подушкой.— Меня от твоего остроумия уже тошнит.— Скажи, какое именно было оружие.— Пистолет-пулемет, возможно, «Скорпион». Я разве не указал в отчете?— Нет. Ты уверен, что это не бортовой пулемет?— Еще бы не уверен. Ты знаешь, что из бортового оружия, установленного на патрульном катере, можно сбить самолет?— Да ты что?! Я до глубины души поражен твоими научными познаниями, Якому.— А как мне разговаривать с таким невеждой, как ты?После того как Монтальбано положил трубку, на какое-то время воцарилась тишина. Валенте заговорил первым, но эта же мысль вертелась в голове у комиссара:— Мы уверены, что это был тунисский военный катер?Час был поздний, и Валенте пригласил коллегу пообедать к себе домой. Монтальбано уже имел случай познакомиться с отвратительной стряпней его супруги, поэтому отказался, сказав, что должен срочно вернуться в Вигату.Он сел в машину, но уже через несколько километров завидел ресторанчик у самого берега. Остановился, вышел и устроился за столиком. И не пожалел об этом.Глава 12Он пропадал несколько часов, и его мучили угрызения совести: Ливия, наверное, беспокоится. Предвкушая анисовый дижестив, чтобы переварить двойную порцию лавраков[93], он решил ей позвонить:— У вас все нормально?— Ты нас разбудил.Она и не думала беспокоиться!— Вы спали?— Да, мы очень долго купались, а море такое холодное.Они неплохо проводили время без него.— Ты ел? — спросила Ливия из чистой вежливости.— Бутерброд. Я уже на полдороги, максимум через час буду в Вигате.— Приедешь домой?— Нет, в комиссариат. Увидимся вечером.Наверное, у него всего лишь разыгралось воображение, но на том конце провода ему послышался вздох облегчения.Понадобилось больше часа, чтобы добраться до Вигаты. У самого города, в пяти минутах езды от комиссариата, машина неожиданно вышла из строя. Заставить ее сдвинуться с места никак не удавалось. Монтальбано вылез, открыл капот и посмотрел на двигатель. Это был чисто символический жест, нечто вроде обряда заклятия нечистой силы — в устройстве машины он ровно ничего не смыслил. Скажи ему кто-нибудь, что двигатель, как заводная игрушка, работает на пружине или от скрученной резинки, он бы, может, поверил. Появилась машина с двумя карабинерами, они проехали мимо, потом остановились и дали задний ход — им стало совестно. За рулем был карабинер, рядом сидел старший капрал. Комиссар их никогда не видел, они тоже его не знали.— Вам помощь нужна? — вежливо спросил капрал.— Спасибо. Никак не пойму, отчего машина вдруг встала.Они припарковались на обочине и вышли. Дневной рейсовый автобус Вигата-Фьякка остановился невдалеке, в него вошла пожилая пара.— Двигатель, кажется, в порядке, — решил карабинер. И добавил с улыбкой: — Не хотите проверить бензин?Даже заплатив чистым золотом, из бака не удалось бы выжать ни капли бензина.— Сделаем так, синьор…— Мартинес. Бухгалтер Мартинес. — ответил Монтальбано.Никто никогда не должен узнать, что комиссара Монтальбано выручили карабинеры.— Сделаем так, синьор. Вы подождете здесь, а мы доедем до ближайшей заправки и привезем вам канистру, чтобы вы могли добраться до Вигаты.— Очень любезно с вашей стороны.Они уехали, Монтальбано залез в машину, закурил сигарету и тут же услышал гудки у себя за спиной.Автобус Фьякка — Вигата требовал освободить проезд. Монтальбано вышел и жестами дал понять, что у него авария. Водитель дал себе труд его обогнуть и, проехав мимо машины комиссара, остановился там же, где недавно останавливался автобус, следующий в обратную сторону. Из этого автобуса вышло четыре человека.Монтальбано уставился на отъезжающий в Вигату автобус. Потом подъехали карабинеры.В четыре он добрался до комиссариата. Ауджелло не было на месте. Фацио сообщил, что он пропал с самого утра — зашел около девяти и больше не появлялся. Монтальбано бушевал:— Все тут что хотят, то и делают! Если не стоять у вас над душой, никто и работать не станет! Хотите всем доказать, что Рагонезе был прав?Новостей никаких. Да, звонила вдова Лапекора, просила передать комиссару, что похороны ее мужа состоятся в среду утром. Потом землемер Финоккьяро, он с двух сидит здесь и ждет.— Ты его знаешь?— В лицо. Он на пенсии, пожилой человек.— Чего ему надо?— Мне он ничего не сказал. Но, кажется, он взволнован.Фацио был прав, землемер выглядел озабоченным. Комиссар предложил ему сесть.— Можно мне воды? — спросил землемер. У него явно пересохло в горле.Отхлебнув воды, он представился: его зовут Джузеппе Финоккьяро, лет ему шестьдесят пять, холост, землемер на пенсии, проживает в доме 38 по улице Маркони. Судимостей нет, однажды только оштрафовали за неправильную езду.Он замолчал и допил воду, остававшуюся на дне стакана.— Сегодня в часовых новостях показали фотографию женщины с ребенком. Говорили, если кто их знает, надо обратиться к вам.— Да.Да — и все. Сейчас любой лишний слог может напугать свидетеля, заставить его замолчать.— Женщину я знаю, ее зовут Карима. Паренька никогда не видел, даже не подозревал, что у нее есть сын.— Откуда вы ее знаете?— Раз в неделю она приходит ко мне убираться.— По каким дням?— По вторникам. С утра, и работает четыре часа.— Позвольте узнать, сколько вы ей платите?— Пятьдесят тысяч. Но…— Да?— За сверхурочную работу я платил сто пятьдесят тысяч.— За минет?Точно рассчитанная грубость вопроса заставила землемера перемениться в лице.— Да.— Вы говорите, она приходила четыре раза в месяц. А сколько раз работала сверхурочно?— Один. Максимум два раза.— Как вы с ней познакомились?— Мне о ней рассказал друг, тоже пенсионер. Учитель Мандрино, он живет вместе со своей дочерью.— Значит, на него она не работала сверхурочно?— Работала. Дочь преподает, по утрам ее никогда не бывает дома.— По каким дням она приходила к учителю?— По субботам.— Синьор, если вам больше нечего мне рассказать, вы можете идти.— Спасибо за понимание.Он неловко поднялся со стула и взглянул на комиссара:— Завтра вторник.— И что же?— Вы думаете, она придет?У Монтальбано не хватило жестокости разочаровать старика:— Возможно. И если так, дайте мне знать.И тут началось. В сопровождении завывающей матери появился Антонио, мальчик, которого Монтальбано видел в Вилласете, тот, что не захотел отдать свой завтрак и получил в глаз. По фотографии, которую показали по телевизору, Антонио опознал похитителя, это точно был он! Мать Антонио сыпала проклятиями, требуя жестоко покарать преступников: тридцать лет каторги грабителю и пожизненное заключение его матери! Если же оплошает земное правосудие, то уж на небесах услышат ее молитвы и пошлют этой мерзавке скоротечную чахотку, а ее отродью — долгую и мучительную хворь.Сын, ничуть не испугавшись материнской истерики, отрицательно мотал головой.— А ты тоже хочешь, чтобы он сгнил в тюрьме? — поинтересовался комиссар.— Я — нет, — решительно ответил Антонио. — По телевизору он был совсем не злой. Теперь он мне даже нравится.Сверхурочная работа, которую Карима выполняла для профессора Паоло Гвидо Мандрино, шестидесятилетнего пенсионера, в прошлом преподавателя истории и географии, заключалась в том, что она мыла его в ванне. Каждую четвертую субботу Карима находила профессора в постели голым. Она заставляла его принять ванну, но он притворялся, что ни за что не пойдет.Тогда Карима сдергивала с постели простыни, так что он падал на пол на четвереньки, и шлепала его. Наконец, затащив профессора в ванну, она тщательно его намыливала и ополаскивала. Вот и все. За это он платил ей сто пятьдесят тысяч лир, а за уборку — пятьдесят тысяч.— Монтальбано? Послушайте, я обещал, но сегодня никак не смогу с вами встретиться. У меня совещание с префектом.— Назначьте мне другое время, господин начальник полиции.— Ну, дело не срочное. К тому же после заявлений доктора Ауджелло по телевидению…— Мими? — взвыл он громче, чем знаменитая певица в «Богеме».— Да. Вы разве не знали?— Нет. Я был в Мазаре.— Он выступил в часовом выпуске новостей. Дал четкое, твердое опровержение. Сказал, что Рагонезе ошибся: полиция преследовала не похитителя завтраков, а похитителя приемников. Опасного наркомана, который, когда его застигли на месте преступления, угрожал полицейским шприцем.Доктор Ауджелло потребовал извинений от имени всего комиссариата. Очень убедительно. Так что, думаю, депутат Пенаккио оставит вас в покое.— Мы уже встречались, — сказал синьор Витторио Пандольфо, входя в его кабинет.— Припоминаю, — ответил Монтальбано. — Я вас слушаю.Комиссар держался неприветливо и имел на то все основания: ведь если Пандольфо пришел из-за Каримы, значит, он лгал, утверждая, что не знаком с нею.— Я пришел, потому что увидел по телевизору…— Фотографию Каримы, с которой вы не были знакомы. Почему вы не признались сразу?— Комиссар, это дело деликатное, мне было стыдно. Видите ли, в моем возрасте…— Вы были ее клиентом по четвергам?— Да.— Сколько вы платили за уборку дома?— Пятьдесят тысяч.— А за остальное?— Сто пятьдесят тысяч.Единый тариф. Вот только Пандольфо платил ей сверхурочные дважды в месяц. Теперь уже ванну принимала Карима. Потом она голой ложилась в постель, и он подолгу ее обнюхивал. Иногда вылизывал.— Скажите мне вот что, синьор. Ведь вы, Лапекора, Мандрино и Финоккьяро вместе играли в карты?— Да.— И кто из вас первым рассказал о Кариме?— Бедняга Лапекора.— А как у него было с деньгами?— Прекрасно. Около миллиарда на счету в банке, и еще квартира и контора.В Вилласете у нее было еще три клиента — с ними она встречалась в те же дни после обеда. Все трое — пожилые мужчины, вдовцы или холостяки. Тариф тот же, что в Вигате. Мартино Дзаккариа, зеленщик, платил сверхурочные за то, что она покрывала поцелуями его голые подошвы. С Луиджи Пиньятаро, бывшим директором средней школы, Карима играла в жмурки. Директор раздевал ее догола, завязывал глаза, а сам прятался. Карима искала его, а когда находила, он сажал ее на стул и сосал ей грудь. Калоджеро Пипитоне, заслуженный агроном, сильно удивился, когда Монтальбано спросил, за что он платил сверхурочные Кариме.— Как это за что, комиссар? Она — снизу, я сверху.Монтальбано захотелось его обнять.Так как по понедельникам, средам и пятницам Карима с утра до вечера трудилась у Лапекоры, других клиентов она в эти дни не обслуживала. Странно, что отдыхала она по воскресеньям, а не по пятницам, — видно, успела приноровиться к местным обычаям. Интересно подсчитать, сколько она зарабатывала в месяц. Будучи не в ладу с арифметикой, комиссар выглянул из кабинета и громко спросил:— У кого-нибудь есть калькулятор?— Да, доктор.С этими словами Катарелла встал и гордо вытащил из сумки калькулятор размером не больше визитной карточки.— Что ты считаешь, Катаре?— Дни, доктор, — многозначительно ответил тот.— Можешь забрать его через пару минут.— Доктор, я должен вас всячески предупредить, что калькулятор нуждается в покрутке!— Это еще что такое?Катарелла решил, что начальник не понял слова, и обратился за советом к сослуживцам:— Как будет по-итальянски покрутка?— Заводка, — перевел кто-то с сицилийского.— А как прикажешь заводить калькулятор?— Это как с часами, если таковые, не дай бог, встали.Итак, не считая Лапекоры, Карима зарабатывала уборкой миллион двести тысяч в месяц. Плюс миллион двести сверхурочными. За все вместе Лапекора платил минимум еще миллион. Итого три миллиона четыреста тысяч без налогов. Сорок четыре миллиона двести тысяч в год.Карима занималась этим не меньше четырех лет, получается 176 миллионов 800 тысяч лир.А откуда на книжке появились остальные 323 миллиона?Калькулятор, кстати, отлично работал без всякой «покрутки».В соседних с его кабинетом комнатах послышались дружные аплодисменты. В чем дело? Он вышел и увидел, что виновником торжества был Мими Ауджелло. Комиссар чуть не захлебнулся слюной.— Прекратите! Шуты гороховые!Все обернулись к нему, сбитые с толку и оробевшие. Только Фацио рискнул объяснить, что происходит.— Может быть, вы не знаете, но доктор Ауджелло…— Я знаю! Мне звонил лично начальник полиции и требовал объяснений. Доктор Ауджелло по собственной инициативе, не согласовав со мной, — и это я подчеркнул в разговоре с начальником, — появился на телевидении и наплел чепухи.— Но позволь! — осмелился Ауджелло.— Не позволю! Ты нагородил кучу вранья!— Я это сделал, чтобы защитить всех нас…— Враньем не одолеть того, кто говорит правду!Довольный своим афоризмом, Монтальбано, человек твердых нравственных устоев, едва не задохнувшийся от злости при виде того, как все рукоплещут Мими Ауджелло, хлопнув дверью, удалился в свой кабинет.— Можно? — спросил Фацио, просунув голову в приоткрытую дверь. — Тут к вам отец Яннуццо пришел.— Пусть войдет.Дон Альфио Яннуццо никогда не носил рясу и был знаменит в Вигате своими благотворительными начинаниями. Это был высокий и крепкий мужчина лет сорока.— Я езжу на велосипеде, — начал он.— А я нет, — вставил Монтальбано, ужаснувшись при мысли, что святой отец пригласит его участвовать в благотворительных велогонках.— Я видел фотографию той женщины по телевизору.Между этими двумя фактами не было никакой видимой связи, однако комиссар смутился. Неужели сейчас выяснится, что Карима работала всю неделю и ее воскресным клиентом был святой отец?— В прошлый четверг, около девяти утра плюс-минус четверть часа, я проезжал через Вилласету, так как ехал на велосипеде из Монтелузы в Вигату. На другой стороне дороги стояла машина.— Вы не помните, какая?— Конечно, помню. БМВ цвета серый металлик.Монтальбано навострил уши.— В машине сидели двое: мужчина и женщина. Мне показалось, что они целуются. Но когда я поравнялся с ними, женщина с трудом вырвалась из его объятий, повернулась ко мне и открыла рот, как будто хотела что-то сказать. В этот момент мужчина притянул ее к себе и снова обнял. Мне это показалось подозрительным.— Почему?— Потому что это не было похоже на любовную игру. Когда женщина смотрела на меня, ее глаза выражали страх, даже ужас. Думаю, она хотела позвать на помощь.— И что вы сделали?— Ничего, потому что машина сразу уехала. Сегодня я увидел по телевизору фотографию той женщины. Могу поклясться, это она, у меня прекрасная память на лица, я их никогда не забываю, даже если вижу всего один миг.Фарид, лжеплемянник Лапекоры, и Карима.— Спасибо вам большое, святой отец…Яннуццо остановил его жестом руки:— Я еще не закончил. Я записал номер машины, потому что все это, как я сказал, показалось мне подозрительным.— Он у вас с собой?— Конечно.Он вытащил из сумки сложенный вчетверо тетрадный лист в клеточку и протянул его комиссару:— Вот здесь написано.Монтальбано взял его двумя пальцами, бережно, как бабочку.AM 237 GW.В американских фильмах полицейскому стоит только назвать номер машины, и уже через две минуты ему сообщают имя владельца, его семейное положение, количество детей, цвет кожи и точное количество волос в заднице.В Италии все иначе. Однажды комиссару пришлось прождать двадцать восемь дней, а тем временем мафия благополучно успела прикончить владельца средства передвижения (как написали в отчете) и сжечь тело. Когда пришел ответ на запрос, необходимость в нем уже отпала. Единственная возможность ускорить процесс — это обратиться к начальнику полиции: может, совещание с префектом уже закончилось.— Это Монтальбано, господин начальник полиции.— Я только что вошел. Слушаю вас.— Я по поводу той пропавшей женщины…— Какой женщины?— Ну, Каримы.— Кто это?Он вдруг понял, что это разговор глухого с немым — он так ничего и не доложил начальнику полиции об этой истории.— Господин начальник полиции, мне так неудобно перед вами…— Ничего страшного. Что вы хотели?— Мне необходимо как можно скорее выяснить имя и адрес владельца машины по ее номеру.— Назовите номер.— AM 237 GW.— Завтра утром я вам сообщу, что мне удалось узнать.Глава 13— Я тебе накрыла в кухне. В столовой стол занят. Мы уже поужинали.Только слепой бы не заметил, что стол занят: на нем была разложена огромная головоломка, изображающая статую Свободы чуть ли не в натуральную величину.— Представляешь, Сальво, он собрал ее всего за два часа!Благоговейное «он» отныне, конечно, могло относиться только к Франсуа, недавнему похитителю школьных завтраков и нынешней гордости семьи.— Это ты ему подарила?Ливия сделала вид, что не слышит.— Можешь выйти со мной на пляж?— Сейчас или когда ты поешь?— Сейчас.От луны на пляже было светло, как днем. Они шли молча. Подойдя к куче песка, Ливия печально вздохнула:— Ты бы видел, какой он построил замок! Потрясающий! Настоящий Гауди!— Построит другой — времени у него в избытке.Ей не удастся его растрогать — в нем сейчас говорит сыщик и к тому же ревнивый мужчина.— В каком магазине ты нашла эту головоломку?— Я ее не покупала. Сегодня днем заезжал Мими. Всего на одну минуту… Это головоломка его племянника, который…Монтальбано развернулся, сунул руки в карманы и зашагал в другую сторону. Перед его глазами стояли десятки несчастных племянников Мими, у которых дядя постоянно отбирал любимые игрушки.— Прекрати, Сальво, не будь идиотом! — крикнула, догоняя его, Ливия.Она попыталась его обнять, но он вырвался.— Иди ты к черту, — прошептала она и пошла к дому.И что теперь прикажете делать? Ливия отказалась участвовать в перепалке, так что выместить злобу не на ком. Он нервно расхаживал по берегу, набрал полные ботинки воды и выкурил одну за другой десять сигарет. Вдруг его осенило:«Какой же я осел! Естественно, что Мими нравится Ливия и ей он не противен. Кроме того, я заставляю Мими тратиться на подарки. Очевидно, он этим пользуется, чтобы вывести меня из себя. Он ведет против меня осаду, так же как и я против него. Пора подумать о контрнаступлении».Он вернулся домой. Ливия смотрела телевизор, уменьшив звук, чтобы не разбудить спящего в их кровати ребенка.— Ну прости меня, — сказал он, проходя в кухню.Из духовки доносился соблазнительный запах пирога с султанкой и картофелем. С первого же куска стало понятно, что вкус не уступает запаху. Ливия подошла, обхватила его со спины и потрепала по голове:— Нравится?— Потрясающе. Надо будет сказать Аделине…— Аделина утром зашла, увидела меня и сказала, что «не желает синьору беспокоить» — только ее и видели.— Ты хочешь сказать, что приготовила это сама?— Ну конечно.На секунду, всего на миг пирог встал ему поперек горла при одной мысли, что Ливия приготовила его, чтобы забылась история с Мими. Но голод развеял сомнения.Прежде чем усесться с Монтальбано перед телевизором, Ливия задержалась у стола, любуясь головоломкой. Теперь, когда Монтальбано выпустил пар, можно было спокойно поговорить об игре.— Он так быстро ее собрал! Нам бы с тобой понадобилось больше времени.— Или нам бы раньше надоело.— Вот-вот, и Франсуа говорит, что головоломки скучные, потому что в них все по правилам. Он говорит, каждый кусочек обрезан так, чтобы подходил только к одному другому кусочку. А было бы куда интереснее, если бы можно было складывать их по-разному!— Это он так сказал?!— Да. И он мне подробно объяснил, что имел в виду, когда я у него спросила.— И что он имел в виду?— Насколько я поняла, он говорил, что хорошо знает, как выглядит статуя Свободы, и поэтому, когда собирал голову, то уже ясно представлял себе, какой будет вся картинка. Но ему пришлось собирать дальше, потому что тот, кто придумал игру, хотел, чтобы все следовали его плану. Я понятно объясняю?— Достаточно понятно.— Он говорил, что было бы здорово собрать другую, свою головоломку из тех же самых кусочков. Тебе не кажется, что для такого малыша это необыкновенно оригинальная мысль?— Дети теперь рано взрослеют, — сказал Монтальбано и тут же пожалел, что у него вырвалась такая банальность. Ему никогда не приходилось говорить о детях, он мог лишь повторять чужие избитые фразы.Николо Дзито резюмировал официальное заявление тунисского правительства по поводу инцидента с рыболовецким судном. По результатам проведенного расследования тунисская сторона не может удовлетворить жалобу итальянских властей, поскольку не может позволить итальянским судам проникать в территориальные воды Туниса. Той ночью патрульный катер обнаружил рыболовецкое судно в нескольких километрах от Сфакса. Несмотря на требование остановиться, судно пыталось скрыться. Из бортового оружия была дана предупредительная очередь, которая, к сожалению, насмерть ранила тунисского моряка Бена Дхааба. Семье погибшего тунисские власти уже оказали значительную помощь. Пусть этот трагический инцидент послужит предостережением нарушителям.— Тебе удалось что-нибудь узнать о матери Франсуа?— Да, кое-какие следы я нашел. Но они не сулят ничего хорошего, — признался комиссар.— Если… если Карима больше не появится… что… что будет с Франсуа?— Честно говоря, не знаю.Ливия поднялась с дивана:— Я пойду спать.Монтальбано взял ее руку и поднес к губам:— Не привязывайся к нему слишком сильно.Он осторожно забрал Франсуа у Ливии и уложил на уже приготовленную на диване постель. Потом лег сам. Ливия прижалась к нему спиной и не противилась ласкам.— А если парнишка проснется? — прошептал Монтальбано, он всегда был порядочной язвой.— Проснется, я сумею его утешить, — прерывисто прошептала Ливия.Было семь утра. Он потихоньку встал и закрылся в ванной. Первым делом, как всегда, взглянул на себя в зеркало и поморщился. Ему не нравилась эта физиономия, не стоило на нее и смотреть.Тут раздался громкий крик Ливии. Распахнув дверь, он бросился в столовую, где Ливия в панике склонилась над пустым диваном:— Он сбежал!Одним прыжком комиссар очутился на веранде и тут же его увидел: черная точка двигалась по пляжу в сторону Вигаты. Не одеваясь, в одних трусах, кинулся вдогонку. Франсуа не бежал, он уверенно шагал. Услышав за спиной чьи-то шаги, он остановился, даже не оборачиваясь. Тяжело дыша, Монтальбано обогнал ребенка и преградил ему путь, ни о чем не спрашивая.Парнишка не плакал, он смотрел куда-то поверх головы Монтальбано.— Je veux maman[94], — сказал он.Ливия, накинув мужскую рубашку, задыхаясь, бежала к ним, но Монтальбано махнул рукой, прося ее вернуться в дом. Он взял ребенка за руку, и они медленно пошли дальше. За полчаса они не проронили ни слова. Рядом с вытащенной на берег лодкой Монтальбано сел на песок и положил руку на плечо малыша.— Моей мамы не стало, когда я был еще меньше тебя.Он говорил на родном сицилийском диалекте, как говорили у него в семье, а Франсуа отвечал по-арабски. Он вдруг стал рассказывать то, чего никому никогда не доверял, даже Ливии: как плакал ночи напролет, засунув голову под подушку, чтобы не услышал отец, какое отчаяние охватывало его по утрам от сознания, что мамы нет на кухне, она не накормит его завтраком и не соберет завтрак в школу. И эту пустоту, которую уже ничто не заполнит, ты будешь нести в себе до самой смерти. Франсуа спросил, может ли он вернуть маму. Нет, ответил Монтальбано, этого никто не в силах сделать. Надо смириться. Но у тебя был отец, сказал Франсуа (это был умный мальчик, Ливия не зря хвалила его). Да, у меня был отец. И что же, спросил Франсуа, мне придется жить в одном из таких мест, куда отправляют детей, у которых нет ни мамы, ни папы?— Нет. Я тебе обещаю, — сказал комиссар и протянул руку. Франсуа пожал ее, глядя Монтальбано прямо в глаза.Выйдя из ванной, он увидел, что Франсуа разобрал головоломку и ножницами пытается придать кусочкам другую форму. Он ни за что не хотел следовать готовому плану. Внезапно Монтальбано вздрогнул, словно его ударило током.— Господи! — прошептал он.Ливия заметила, как он судорожно таращит глаза, и перепугалась:— Сальво, ради всех святых, что с тобой?Вместо ответа комиссар подхватил мальчишку, подбросил его, обнял и расцеловал:— Франсуа, ты гений!У входа в комиссариат он столкнулся с Мими Ауджелло, который собрался уходить.— Эй, Мими, спасибо за головоломку.Ауджелло остановился и уставился на него, разинув рот.— Фацио, живо!— Слушаюсь, доктор!За минуту он объяснил, что надо делать.— Галлуццо, ко мне!— Есть!Галлуццо тоже в одну минуту получил инструкции.— Разрешите, доктор? — Торторелла придерживал дверь ногой, потому что руки у него были заняты кипой бумаг сантиметров в восемьдесят вышиной.— Доктор Дидио жалуется.Дидио, заведующего административным отделом полицейского управления Монтелузы, из-за его дотошности прозвали «бичом Божьим» и «гневом Божьим».— На что он жалуется?— Что вы затягиваете, доктор. С бумагами, которые должны подписать, — и он поставил на стол почти метровую стопку документов.— Наберитесь терпения, доктор.Час спустя, когда руку уже ломило от подписей, вернулся Фацио.— Доктор, вы правы. Едва выехав из Вигаты, автобус до Фьякки почти сразу останавливается в местечке Каннателло. А через пять минут туда же прибывает автобус, идущий в обратную сторону.— То есть теоретически человек может сесть в автобус, идущий во Фьякку, сойти в Каннателло и через пять минут вернуться в город на автобусе, следующем по обратному маршруту?— Конечно, доктор.— Спасибо, Фацио. Отличная работа.— Постойте, доктор. Я привел кондуктора с сегодняшнего рейса «Вигата-Фьякка». Его зовут Лопипаро. Сказать, чтобы вошел?— А как же!Лопипаро, худощавый неприветливый мужчина лет пятидесяти, тут же принялся объяснять, что он не просто кондуктор, а водитель, выполняющий функции кондуктора, так как билеты продаются в табачных ларьках, а ему остается только проверить их наличие у пассажиров.— Синьор Лопипаро, то, что будет сказано в этой комнате, должно остаться между нами.Водитель поднес руку к сердцу в знак нерушимой клятвы:— Я — могила.— Синьор Лопипаро, вы знаете вдову Лапекору, у которой недавно убили мужа?— А как же! Она у нас постоянная пассажирка. Уж по крайней мере три раза в неделю ездит во Фьякку и обратно навестить свою сестрицу, та хворает, а эта всю дорогу только о том и трещит.— Я должен попросить вас напрячь память.— Если синьор прикажет напрячься — я немедленно напрягусь.— В прошлый четверг вы видели синьору Лапекору?— Тут и напрягаться не надо. Конечно, видал. У нас с ней даже перебранка вышла.— Вы поругались с синьорой Лапекорой?— Ну да, синьор. Она — это все знают — женщина прижимистая, жадная. Так вот, в четверг утром она в половине седьмого села в автобус до Фьякки. Но в Каннателло сошла, сказала моему коллеге Канниццаро, что ей надо вернуться, потому что она забыла кое-что, что хотела отвезти сестре. Канниццаро ее ссадил. Он мне вечером того дня все это и рассказал. Через пять минут я прибыл туда из Фьякки, она проголосовала и села в мой автобус.— А из-за чего вы повздорили?— Да она не хотела платить за билет от Каннателло до Вигаты. Говорила, что не может два раза платить за одну свою промашку. А у меня ведь как: сколько народу в автобусе, столько должно быть билетов. Я не мог на это глаза закрыть, как ей хотелось.— Господи Иисусе! — сказал Монтальбано. — А вы мне еще вот что скажите. Предположим, за полчаса синьора нашла то, что позабыла дома. Как ей добраться до Фьякки?— Сесть в автобус Монтелуза-Трапани. Он уходит из Вигаты ровно в половине восьмого. И времени теряешь только час.— Гениально, — подвел итог Фацио, когда ушел Лопипаро. — Как вам это пришло в голову?— Понял, когда смотрел, как ребенок собирает головоломку.— Зачем она это сделала? Приревновала к горничной?— Нет, синьора Лапекора прижимистая, как сказал водитель. Ее злило, что муж тратится на эту девицу. К тому же кое-что развязало ей руки.— Что?— Потом расскажу. Слышал, как говорит Катарелла? Жадность — великий грех. Подумать только, из жадности она привлекла к себе внимание Лопипаро, приложив столько сил, чтобы вернуться незамеченной.— Сначала я полчаса потратил, чтобы найти ее дом, потом еще полчаса убил на уговоры: старуха напугана, всего боится. Она успокоилась, только когда я ее вывел на улицу и показал машину с надписью «полиция». Она собрала узелок и села в машину. Вы бы слышали, как мальчишка ревел, когда ее увидел! Он же не знал, что она приедет. Они обнимались крепко-крепко. Даже ваша синьора растрогалась.— Спасибо, Галлу.— Когда мне подъехать, чтобы отвезти ее обратно в Монтелузу?— Не беспокойся, я сам с этим разберусь.Семейство стремительно разрасталось. Теперь в доме была еще бабушка Айша.Он долго ждал у телефона, но никто так и не поднял трубку — вдовы Лапекоры не было дома. Скорее всего, пошла за покупками, но ее отсутствие можно объяснить и по-другому. Монтальбано набрал номер Косентино. Ответила охранника, симпатичная женщина с усиками. Она говорила шепотом.— Ваш муж спит?— Да, комиссар. Хотите, я разбужу его?— Не стоит. Передайте ему от меня привет. Послушайте, синьора, я звоню синьоре Лапекоре, но никто не отвечает. Вы случайно не знаете…— Сегодня до обеда вы ее не застанете, комиссар. Она поехала во Фьякку, навестить сестру. Поехала сегодня, потому что завтра утром у нее похороны бедного…— Спасибо, синьора.Он положил трубку. Что ж, так даже проще.— Фацио!— Слушаю, доктор!— Это ключи от конторы синьора Лапекоры, спуск Гранет, двадцать восемь. Ступай туда и возьми связку ключей из ящика письменного стола. На ней висит ярлычок «дом». Видимо, он в конторе держал запасную связку. Потом пойдешь в квартиру Лапекоры, дверь откроешь этими ключами.— Секундочку. А что, если вдова дома?— Нет, она уехала из города.— Что я должен там сделать?— В столовой стоит сервант. В нем хранятся тарелки, чашки, блюда и всякая другая посуда. Возьми что-нибудь, что тебе приглянется, и неси сюда. Смысл в том, чтобы вдова не могла отрицать, что это ее вещь. Лучше всего подошла бы чашка от сервиза. И ради бога, не забудь вернуть ключи в контору.— А если она, как вернется, заметит, что что-то пропало?— А нам плевать на это с высокой колокольни. Потом сделай вот что. Позвони Якомуцци и скажи, что мне сегодня же нужен нож, которым убили Лапекору. Если ему не с кем его прислать, заскочи к ним сам.— Монтальбано? Это Валенте. Можешь сегодня к четырем подъехать в Мазару?— Могу, если поеду прямо сейчас. А зачем?— Придет капитан «Сантопадре». Мне бы хотелось, чтобы ты присутствовал.— Спасибо. Твоему человеку удалось что-то выяснить?— Да, и сноровки особой не потребовалось. Он говорит, рыбаки открыто об этом судачат.— Что говорят?— Расскажу, когда приедешь.— Нет, расскажи сейчас, я тогда по дороге успею обдумать.— Так вот, мы уверены, что экипаж был почти или даже совсем не в курсе происходящего. Все они твердят, что едва вышли из наших территориальных вод. И что радар показывал судно прямо по курсу.— И почему они не остановились?— Потому что никому не пришло в голову, что это может быть тунисский катер или что там это было. Они уверяют, что находились в нейтральных водах.— А потом?— А потом внезапно раздался сигнал «стоп». На судне, по крайней мере экипаж, за капитана не могу ручаться, — решили, что это Финансовая гвардия. Они остановились, услышали арабскую речь. В этот момент тунисец вышел на палубу и закурил сигарету. И в него выстрелили. Только тогда «Сантопадре» обратился в бегство.— А потом?— А что потом, Монтальба? Сколько, по-твоему, может длиться телефонный разговор?Глава 14В отличие от большинства моряков, Анджело Престиа, капитан и владелец «Сантопадре», был человеком грузным и потливым. Но обливался потом он по природной склонности, а не из-за вопросов, которые ему задавал Валенте, — они его не пугали, а скорее даже немного раздражали.— Ума не приложу, с чего вдруг вам вздумалось ворошить эту старую историю. Что было, синьоры, то прошло.— Нам надо прояснить кое-какие детали, затем вы будете свободны, — заверил его Валенте.— Ну, говорите тогда, что вам надо.— Вы показали, что тунисский катер действовал незаконно, тогда как вы находились в нейтральных водах. Вы это подтверждаете?— Конечно, подтверждаю. Только вот никак не пойму, зачем вам это сдалось, портовые власти и сами разобрались.— Потом поймете.— Нечего тут понимать, вы уж, синьоры, простите меня! Тунисское правительство сделало заявление, разве нет? В этом заявлении говорится, что это они убили тунисца, так или не так? Чего ради копаться в этом старье?— Вот уже одно противоречие, — заметил Валенте.— Какое?— Вы утверждаете, что нападение было совершено в нейтральных водах, а они говорят, что ваше судно их покинуло. Не сходится. Как вы выражаетесь — так или не так?— Нет, синьор, нет здесь никакого противоречия. Это ошибка.— Чья?— Их. Видать, они ошиблись, когда определяли координаты.Монтальбано и Валенте переглянулись — это был сигнал переходить к следующей части допроса.— Синьор Престиа, ранее на вас накладывались штрафы?— Нет, синьор.— Однако вы были арестованы.— Любите вы давние истории! Меня арестовывали, да, синьор, потому что один прощелыга, один мерзавец хотел мне насолить и донес на меня. Но судья понял, что этот сукин сын клевещет, и отпустил меня.— И в чем вас обвиняли?— В контрабанде.— Сигарет или наркотиков?— Наркотиков, синьор.— Ваш экипаж тоже попал за решетку, так ведь?— Да, но их выпустили и оправдали всех до единого, как и меня.— Какой судья принял решение закрыть дело?— Не припомню.— Его звали случайно не Антонио Беллофьёре?— Ах да, кажется, так.— А вам известно, что в следующем году его посадили за взяточничество?— Нет, не известно, я в море провожу больше времени, чем на суше.Они еще раз переглянулись, и мяч перешел к Монтальбано.— Оставим старые истории. Вы входите в кооператив?— В Корымаз.— Как это расшифровывается?— Кооператив рыбаков Мазары.— Тунисских рыбаков, которых вы берете на борт, вы выбираете сами, или их назначает кооператив?— Кооператив назначает, — ответил Престиа, потея сильнее обычного.— Нам известно, что кооператив назначил на ваше судно другого человека, но вы предпочли Бена Дхааба.— Послушайте, я этого Дхааба не знал, я его прежде в жизни не видел. Когда он поднялся на борт за пять минут до отплытия, я думал, что это и есть тот, кого назначил кооператив.— То есть что это Ассан Тариф?— Да, кажется, его так звали.— Ладно. А почему кооператив не потребовал у вас объяснений?Капитан Престиа криво улыбался и обильно потел.— Да такое случается каждый день! Они вечно меняются между собой, главное, чтобы никто не жаловался.— А почему Ассан Тариф не жаловался? В конце концов, он потерял целый рабочий день.— А что вы у меня спрашиваете! Вы у него спросите!— Я спросил, — спокойно ответил Монтальбано.— И что же он вам сказал? — спросил Престиа с некоторым недоверием.— Что Бен Дхааб подошел к нему за день до отплытия, спросил, не он ли назначен на «Сантопадре», а когда тот ответил, что да, велел исчезнуть на три дня и заплатил за полную рабочую неделю.— Вот об этом я знать ничего не знаю.— Подождите, я еще не закончил. Значит, Дхааб вышел в море не потому, что ему нужна была работа. Денег ему хватало. Значит, была какая-то другая причина.Валенте внимательно следил за тем, как Монтальбано раскидывает сети. Ясно, что историю с Тарифом он придумал, оставалось понять, зачем понадобился весь этот блеф.— Вы знаете, кто был Бен Дхааб?— Тунисец, который искал работу.— Нет, приятель, он был не последний человек в наркоторговле.Увидев, что Престиа побледнел, Валенте понял, что настал его черед. Про себя он удовлетворенно улыбался — они с Монтальбано прекрасно играли в паре, как Тото и Пепино[95] в старых фильмах.— Вы попали в переделку, — начал Валенте сочувственно и даже покровительственно.— С чего вы взяли?!— Да разве вы сами не понимаете? Такой крупный наркоторговец, как Бен Дхааб, садится на ваше судно. А у вас далеко не безупречное прошлое. Сложите два эти факта, и что получится? Или предлагаю ответить на второй вопрос: что на самом деле произошло в ту ночь?— Вы смерти моей хотите! Сгубить меня задумали!— Да вы сами себя губите, своими руками.— Да нет же! Нет! Не так! — завопил Престиа. — Мне обещали, что…Он замолчал, вытирая со лба пот.— Что вам обещали? — в один голос спросили Валенте и Монтальбано.— …что я не попаду в передрягу.— Кто обещал?Капитан Престиа засунул руку в сумку, достал бумажник, извлек из него визитную карточку и кинул ее Валенте на стол.Отделавшись от Престиа, Валенте набрал номер, указанный на визитке. Он принадлежал префектуре Трапани.— Алло? Это Валенте, заместитель начальника полиции Мазары. Я хотел поговорить с командором Марио Спадаччей, главой администрации префекта.— Секундочку, пожалуйста.— Командор, я вас беспокою по поводу убийства тунисца на борту…— Разве все уже не выяснено? Власти Туниса…— Да, я знаю, командор, но…— Почему вы обращаетесь ко мне?— Потому что капитан судна…— Назвал вам мое имя?— Он дал нам вашу визитную карточку. Он ее считает чем-то вроде… гарантии.— Так оно и есть.— То есть?— Я сейчас объясню. Видите ли, недавно Его Превосходительство…«Разве этот титул не отменили полвека тому назад?» — промелькнуло в голове у Монтальбано, который слушал разговор по параллельному телефону.— …Его Превосходительство господин префект получил распоряжение. Речь шла о всемерной поддержке тунисского журналиста, который собирался провести не совсем обычное расследование о жизни своих земляков в Италии. Он хотел также выйти в море. Его Превосходительство поручил мне заняться этим. Мне порекомендовали капитана Престиа как вполне надежного человека. Однако Престиа боялся неприятностей с отделом трудоустройства. Поэтому я дал ему свою карточку. Вот и все.— Командор, благодарю вас за исчерпывающее объяснение, — сказал Валенте и положил трубку.Друзья молча смотрели друг на друга.— Или он и правда такой подлец, или притворяется, — заключил Монтальбано.— По-моему, вся эта история пахнет жареным, — задумчиво сказал Валенте.— Похоже на то.Они обдумывали следующий свой шаг, когда зазвонил телефон.— Я же сказал, меня ни для кого нет! — раздраженно крикнул Валенте. Он поднял трубку и, услышав ответ, передал ее Монтальбано.Перед отъездом в Мазару он оставил в комиссариате свой номер, чтобы в случае необходимости его могли разыскать.— Алло? Монтальбано слушает. Кто это? А, это вы, господин начальник полиции!— Да, это я. Где вас носит?Начальник полиции был в бешенстве.— Я у своего коллеги, заместителя начальника полиции Валенте.— Он вам не коллега, он заместитель начальника полиции, а вы нет.Монтальбано забеспокоился.— Что случилось, господин начальник?— Это я у вас спрашиваю, что, черт подери, случилось!«Черт подери»? Начальник полиции сказал «черт подери»?— Я вас не понимаю.— Что за говно полезло куда не следует?«Говно»? Начальник полиции заговорил о говне? Это конец света? Сейчас начнется Страшный суд?— Что я сделал не так?— Вы дали мне номер машины, помните?— Да. AM 237 GW.— Именно. Поскольку вы просили выяснить все как можно скорее, я вчера вечером попросил заняться этим своего друга в Риме. Так вот, он мне перезвонил, был очень недоволен. Ему ответили, что, чтобы узнать имя владельца автомобиля, надо составить письменный запрос с подробным обоснованием.— Нет проблем, господин начальник полиции. Я завтра вам все доложу, и в этом запросе…— Монтальбано, вы не понимаете или не хотите понимать. Это закрытый номер.— Как это?— Так. Значит, машина принадлежит спецслужбам. Еще вопросы?Нет, пахло не жареным. Несло настоящей гнилью. И вонь быстро распространялась.Пока Монтальбано рассказывал Валенте об убийстве Лапекоры, о Кариме, о Фариде и его машине, которая, как оказалось, принадлежала спецслужбам, ему в голову пришла тревожная мысль. Он позвонил начальнику полиции в Монтелузу.— Извините, а когда вы говорили со своим другом о номере машины, вы упоминали, зачем он понадобился?— Как я мог это сделать? Я о ваших делах ничего не знаю.Комиссар вздохнул с облегчением.— Я сказал, что речь идет о расследовании, которое ведете вы, Монтальбано, — продолжал начальник полиции.Вздох облегчения застрял у комиссара в глотке.— Алло, Галлуццо? Это Монтальбано. Я в Мазаре. Думаю, я здесь задержусь. Поэтому вместо того, что я тебе говорил, сделай-ка вот что. Поезжай ко мне домой, возьми старушку туниску и отвези ее обратно в Монтелузу. Понял? И не медли ни минуты.— Алло? Ливия, слушай меня внимательно, не спорь и делай то, что я скажу. Я в Мазаре. Надеюсь, наш телефон еще не прослушивается.— Господи, что ты такое говоришь?— Я говорю, у нас нет времени на споры, слушай меня лучше. Скоро приедет Галлуццо. Он заберет старуху и отвезет ее обратно в Монтелузу. Не тяните с прощанием, скажи Франсуа, что скоро они снова увидятся. Как только Галлуццо уедет, позвони в комиссариат и позови Мими Ауджелло. Где бы он ни был — обязательно, найди его и скажи, что тебе срочно надо его видеть.— А если он занят?— Ради тебя он все бросит и прилетит. Ты пока собери вещи Франсуа…— Так ты хочешь…— Ливия, слушай. Молчи и слушай. Объясни Мими, что я распорядился, чтобы пацан исчез на какое-то время с лица земли, испарился. Пусть он спрячет его в надежном месте. Ты даже не спрашивай, куда он его повезет. Понятно? Ты не должна знать, куда делся Франсуа. И не надо плакать, меня это только раздражает. Слушай дальше. Когда Мими с мальчишкой уедут, подожди часок и звони Фацио. Скажи ему, что малыш пропал, может быть, убежал за старушкой. Можешь рыдать в трубку — тут тебе даже не придется притворяться, ты уже вошла в роль. В общем, пусть Фацио поможет тебе его искать. Тем временем приеду я. И последнее: позвони в аэропорт Пунта-Раизи и закажи себе билет в Геную. На рейс около полудня, тогда я смогу найти кого-нибудь, чтобы тебя проводили. До скорого.Он поймал на себе обеспокоенный взгляд Валенте.— Думаешь, они могут зайти так далеко?— Если не дальше.— Теперь ты представляешь себе, что произошло? — спросил Монтальбано.— Кажется, я начинаю понимать, — ответил Валенте.— Я объясню яснее, — сказал комиссар. — В общих чертах, вероятно, все происходило так. Ахмед Муса для каких-то своих целей поручает своему человеку Фариду создать оперативную базу. Ему помогает — не знаю, добровольно или нет, — сестра Ахмеда Карима, которая уже несколько лет живет на Сицилии. С помощью шантажа они берут под свой контроль торговую фирму жителя Вигаты по имени Лапекора и используют ее как прикрытие. Понимаешь?— Вполне.— У Ахмеда намечена важная встреча — по поводу оружия или политического прикрытия для его движения, ради этого он приезжает в Италию с помощью кого-то из наших спецслужб. Встреча должна состояться в открытом море, велика вероятность того, что это ловушка. Но Ахмед и не догадывается, что наши службы сами ведут двойную игру и совместно с тунисцами планируют его убрать. Кроме того, думаю, Фарид тоже участвует в заговоре. Сестра — вряд ли.— Почему ты так боишься за ребенка?— Потому что он свидетель. Так же, как он узнал по телевизору своего дядю, он мог бы узнать Фарида. А Кариму уже убили, я уверен. Ее увезли на этой машине, которая, оказывается, принадлежит спецслужбам, и убили.— Что будем делать?— Ты пока погоди, Вале. Я задумал отвлекающий маневр.— Удачи.— И тебе, дружище.В комиссариат он приехал под вечер. Его ждал Фацио.— Нашли Франсуа?— Вы заезжали домой? — спросил Фацио вместо ответа.— Нет, я прямо из Мазары.— Доктор, пойдемте в ваш кабинет.Фацио вошел и закрыл за собой дверь.— Доктор, я кое-что соображаю. Не так хорошо, как вы, но соображаю. Откуда вы знаете, что мальчишка сбежал?— Фацио, какая муха тебя укусила? Мне в Мазару позвонила Ливия, и я сказал, чтобы она обратилась к тебе.— Видите ли, доктор, синьора мне сказала, что ей нужна моя помощь, потому что она не знает, где вы находитесь.— Подловил меня, — признал Монтальбано.— Но синьора плакала искренне, это да. Не потому, что паренек убежал, по какой-то другой причине, которой я не знаю. Вот я и догадался, чего вы от меня хотите, и так и сделал.— А чего я от тебя хотел?— Чтобы я поднял шум да гам. Я позвонил в каждую дверь, спросил каждого прохожего. Вы часом не видели паренька, такого-то и такого-то? Никто его не видел, но теперь все знают, что он сбежал. Вы разве не этого хотели?Монтальбано расчувствовался. Вот она, сицилийская дружба: не надо и просить, друг все поймет сам и поможет.— А теперь что я должен делать?— Продолжай поднимать шум. Звони карабинерам, во все отделения военной полиции, все комиссариаты провинции, в больницы — куда хочешь. Делай это в полуофициальной форме: только по телефону, никаких письменных запросов. Давай описание мальчишки, делай вид, что очень беспокоишься.— Доктор, мы уверены, что его не найдут?— Спокойно, Фацио. Он в надежных руках.Он вставил в машинку бланк и напечатал:«В Министерство транспорта.В связи с расследованием похищения и, возможно, убийства женщины по имени Карима Муса необходимо выяснить имя владельца автомобиля номер AM 237 GW Просьба ответить как можно скорее. Заранее благодарен, комиссар Сальво Монтальбано».Непонятно, почему, но всякий раз, когда приходилось писать факс, Монтальбано составлял его как телеграмму. Он перечитал текст: для затравки здесь было даже имя женщины. Теперь эти люди просто вынуждены будут себя обнаружить.— Галло!— Слушаюсь, доктор.— Найди номер факса Министерства транспорта и немедленно отправь это в Рим.— Галлуццо!— Есть!— Ну что?— Я отвез старуху в Монтелузу. Все в порядке.— Слушай, Галлу. Скажи своему шурину, чтобы завтра после похорон Лапекоры приходил сюда. Пусть приводит оператора.— Спасибо, доктор, от всего сердца.— Фацио!— Да.— У меня совсем из головы вылетело. Ты заходил в квартиру Лапекоры?— Конечно. Взял чашку из сервиза на двенадцать персон. Она у меня тут. Хотите посмотреть?— Да какого черта там смотреть? Завтра скажу тебе, что с ней делать, пока положи ее в целлофановый пакет. А Якомуцци прислал нож?— Да, доктор.Он никак не мог набраться храбрости вернуться домой: там его ждало самое тяжелое испытание, горе Ливии. Кстати, если Ливия уедет… он набрал номер Аделины.— Адели? Это Монтальбано. Слушай, завтра утром синьорина уезжает. Надо прибраться. И знаешь что? У меня сегодня маковой росинки во рту не было.Жить-то надо!Глава 15Ливия сидела на веранде совершенно неподвижно и, казалось, смотрела на море. Она не плакала: судя по красным опухшим векам, уже успела выплакать все глаза. Комиссар сел рядом, взял ее руку и сжал. Ему почудилась, что рука ледяная, как у мертвой, даже неприятно. Ему меньше всего хотелось посвящать Ливию во всю эту историю, но она задала прямой вопрос. Было видно, что она хорошо его обдумала:— Его хотят убрать?— Не думаю, чтобы убрать. Просто хотят, чтобы он исчез на какое-то время.— Как они намерены это сделать?— Не знаю. Может быть, засунут его в приют под чужим именем.— Почему?— Потому что он знает людей, которых не должен знать.Не отрывая глаз от моря, Ливия обдумывала его слова.— Не понимаю.— Чего?— Если эти люди, которых видел Франсуа, тунисцы, наверное, нелегалы, почему вы, полиция, не можете…— Это не только тунисцы.Ливия медленно, как бы с усилием, повернулась к Монтальбано.— Нет?— Нет. И больше я тебе не скажу ни слова.— Он мне нужен.— Кто?— Франсуа. Он мне нужен.— Но, Ливия…— Молчи. Он мне нужен. И никто не может вот так забрать его у меня, тем более ты. Знаешь, я за эти несколько часов столько всего передумала. Сальво, сколько тебе лет?Захваченный врасплох, Монтальбано сказал неуверенно:— Кажется, сорок четыре.— Сорок четыре и десять месяцев. Через два месяца тебе исполнится сорок пять. Мне полных тридцать три. Ты отдаешь себе отчет?— Нет. В чем?— Мы вместе шесть лет. Время от времени заговариваем о женитьбе, а потом забываем. По обоюдному, но молчаливому согласию мы оттягиваем решение. Нам хорошо так, как есть, и наша лень, наш эгоизм всегда берут верх, всегда.— Лень? Эгоизм? Зачем ты так говоришь? Существуют объективные трудности, которые…— …которые можешь засунуть себе в задницу, — грубо закончила Ливия.Монтальбано растерялся и замолчал. Только дважды за шесть лет Ливия была вульгарной, и это случалось только в крайне тяжелых, напряженных ситуациях.— Прости меня, — прошептала она, — иногда я не выношу твоего лицемерия. Твой цинизм хотя бы естествен.Монтальбано проглотил и это.— Не сбивай меня. Ты умный, это твоя работа. Скажи: когда ты думаешь жениться? Отвечай без обиняков.— Если бы все зависело от меня…Ливия вскочила:— Хватит! Я иду спать, я уже выпила две таблетки снотворного. Мой самолет улетает из Палермо в полдень. Если мы когда-нибудь поженимся, тебе к тому времени будет пятьдесят, а мне — тридцать восемь. Пожалуй, рожать детей будет слишком поздно. А мы не понимаем, что кто-то — Бог или назови его как хочешь — уже послал нам ребенка, и в самый подходящий момент.Она повернулась и ушла. Монтальбано остался на веранде. Он смотрел на море, но никак не мог сосредоточить на нем взгляд.За час до полуночи, убедившись, что Ливия крепко спит, он выключил в доме свет и телефон, собрал всю мелочь, какую удалось найти, и сел в машину. Он доехал до телефонного автомата на стоянке возле бара «У Маринеллы».— Николо? Это Монтальбано. У меня к тебе пара дел. Завтра около полудня пришли кого-нибудь с оператором к комиссариату. Есть новости.— Отлично, спасибо. Что еще?— А еще не найдется ли у вас маленькой, бесшумной, незаметной видеокамеры? Чем незаметнее, тем лучше.— Хочешь оставить потомкам свидетельство своих постельных подвигов?— Ты умеешь пользоваться такой камерой?— Конечно.— Тогда привези ее.— Когда?— Как только закончатся полночные новости. Не звони в дверь, Ливия спит.— Я говорю с господином префектом Трапани? Извините, что так поздно. Я Антонио Коррадо из «Вечернего курьера». Звоню из Милана. Мы получили информацию о крайне важном деле, касающемся вас лично, но прежде чем ее публиковать, хотели бы получить ваше подтверждение.— Крайне важном?! Я слушаю.— Правда ли, что на вас оказывают давление из-за убийства в Мазаре тунисского журналиста? В ваших интересах хорошенько подумать, прежде чем отвечать.— Тут и думать не о чем! — взвился префект — Не понимаю, о чем вы говорите.— Вы не помните? Это действительно странно, потому что все произошло не больше двадцати дней назад.— Того, о чем вы говорите, не происходило никогда! На меня не оказывалось никакого давления! Я не знаю никаких тунисских журналистов!— Господин префект, между тем у нас есть доказательства…— У вас не может быть доказательств того, чего не было! Соедините меня с вашим начальником!Монтальбано положил трубку. Префект Трапани говорил искренне, лжецом был глава его администрации.— Валенте? Это Монтальбано. Только что я, представившись журналистом, позвонил префекту Трапани. Он ничего не знает. Игру ведет наш друг командор Спадачча.— Откуда ты звонишь?— Не волнуйся, из автомата. Я тебе изложу свой план, если что, ты меня поправишь.На изложение плана ушли все монетки, кроме одной.— Мими? Это Монтальбано. Спишь?— Нет. Танцую. Что за дурацкий вопрос?— Ты на меня злишься?— Да, любезный комиссар, не без этого. После того, что мне по твоей милости пришлось провернуть!— По моей милости? Что ты имеешь в виду?— Мне пришлось забрать парня. Ливия на меня смотрела как на врага, я не мог его от нее оторвать. У меня до сих пор ком в горле стоит.— Куда ты отвез Франсуа?— В Калапьяно, к сестре.— Это надежное место?— Вполне надежное. У них с мужем просторный дом в пяти километрах от городка, уединенная ферма. У сестры два сына, один ровесник Франсуа, ему там будет очень хорошо. Я два с половиной часа ехал туда и столько же обратно.— Устал?— Очень. Завтра утром не приду в комиссариат.— Ладно, не приходи. Приезжай вместо этого к девяти часам ко мне.— Зачем еще?— Отвезешь Ливию в аэропорт в Палермо.— Обязательно.— Что, Мими, сразу полегчало?Ливия спала тревожно, изредка постанывая. Монтальбано закрыл дверь спальни и тихонько включил телевизор. По «Телевигате» шурин Галлуццо сообщил о заявлении Министерства иностранных дел Туниса, в котором говорилось о ложной информации по поводу несчастного случая на вышедшем за пределы нейтральных вод судне, приведшем к гибели тунисского моряка. В заявлении опровергались ложные слухи о том, что моряк якобы был довольно известным тунисским журналистом Беном Дхаабом. В каждом городе Туниса, как утверждало министерство, проживает по крайней мере два десятка людей по имени Бен Дхааб. Монтальбано выключил телевизор. Лед тронулся, пришло время вывести корабль на чистую воду.С улицы послышался шум подъезжающей машины. Комиссар бросился к двери. Это был Николо.— Я приехал даже быстрее, чем мог, — сказал он, входя в дом.— Спасибо тебе.— Ливия спит? — журналист оглянулся вокруг.— Да. Завтра утром она улетает обратно в Геную.— Очень жаль, я хотел с ней поздороваться.— Николо, ты привез камеру?Журналист достал из сумки штуковину размером с четыре склеенных вместе пачки сигарет.— Вот, держи. А я поеду спать.— Э, нет. Сначала ты должен спрятать ее в укромном месте.— Как я это сделаю, если там спит Ливия?— Николо, ты напрасно вбил себе в голову, будто я надумал увековечить себя в постели. Камеру нужно установить здесь, в комнате, где мы сейчас находимся.— Скажи, что ты хочешь снять?— Мой разговор с одним человеком, который будет сидеть там, где сейчас сидишь ты.Николо Дзито поднял глаза и улыбнулся:— По-моему, этот набитый книгами шкаф вполне подойдет.Он приставил к шкафу стул и забрался на него. Немного подвинув книги, приладил камеру, вернулся на прежнее место и посмотрел наверх.— Отсюда не видно, — удовлетворенно заметил он. — Проверь сам.Комиссар проверил.— Вроде нормально.— Сиди там, где сидишь, — сказал Николо, снова поднялся на стул, с чем-то повозился наверху и спустился.— Что происходит? — спросил Монтальбано.— Тебя уже снимают.— Правда? Не слышно ни шороха.— Я же говорил, это просто чудо.Николо снова залез на стул. На сей раз он вернулся с камерой и показал ее Монтальбано.— Гляди, Сальво, это делается так. Нажимаешь на кнопку — и пленка перематывается. А теперь смотришь в это отверстие и нажимаешь вот сюда. Попробуй сам.Монтальбано проделал нехитрую операцию, увидел крошечного себя, услышал свой комариный писк: «Что происходит?» — и такой же ответ Николо: «Тебя уже снимают».— Здорово, — сказал комиссар. — Одно только плохо — что, смотреть можно только так?— Да нет! — ответил Николо, вытаскивая из сумки кассету обычного размера. — Вот смотри. Вынимаю из камеры кассету, видишь — она маленькая, как в автоответчике. Вставляю ее в специальную кассету, и ты можешь смотреть ее на своем видеомагнитофоне.— Слушай, а как мне включить камеру?— Нажмешь вот на эту кнопку.На лице у Монтальбано отразилась скорее растерянность, чем понимание. Николо засомневался:— Ты справишься сам?— Ладно тебе! — обиделся Монтальбано.— Тогда почему у тебя такой вид?— Я не знаю, как мне ее включить при том, кого я буду снимать. Он может что-то заподозрить.— Попробуй, дотянешься ли ты до нее без стула.Да, получалось.— Ну тогда все просто. Когда он придет, сделаешь вид, что читаешь книгу, а потом поставишь ее на место и тем временем включишь камеру.Дорогая Ливия, я не могу дождаться, пока ты проснешься, потому что должен ехать в Монтелузу к начальнику полиции. В Палермо тебя отвезет Мими, я с ним договорился. Держись и ни о чем не тревожься. Я позвоню вечером. Целую.Сальво.Последний коммивояжер написал бы эту записку лучше, с большей теплотой и искренностью. Со второй попытки почему-то вышло то же самое. На самом деле ему вовсе не нужно было ехать к начальнику полиции, просто хотелось избежать тяжелой прощальной сцены. Он никогда не умел говорить откровенную ложь людям, которых уважал. А немного приврать был мастер. Как же без этого?В комиссариате его встретил взволнованный Фацио:— Доктор, я уже полчаса пытаюсь вам дозвониться. Вы, наверное, отключили телефон.— Что стряслось?— Тут звонил один, он нашел труп старухи. В Вилласете, на улице Гарибальди. В том самом доме, где мы подстерегали тогда паренька. Я поэтому вас и искал.Монтальбано будто током ударило.— Торторелла и Галлуццо уже там. Только что звонил Галлуццо, сказал, это та самая старуха, которую он отвозил к вам домой.Айша.Монтальбано с размаху ударил себя в лицо. Зубы, конечно, не выбил, но губу разбил до крови.— Да что на вас напало, доктор? — перепугался Фацио.Айша ведь такой же свидетель, как Франсуа. А у него хватило ума позаботиться только о мальчишке. Подонок, вот он кто. Фацио протянул ему носовой платок:— Нате, вытритесь.Айша, как перекрученный тюк с тряпьем, валялась у основания лестницы, ведущей в комнату, где жила Карима.— Вероятно, она упала и сломала себе шею, — сказал доктор Паскуано, приехавший по просьбе Тортореллы. — Точно могу сказать только после вскрытия. Знаете, чтобы такая старая женщина упала с лестницы, достаточно на нее подуть.— А где Галлуццо? — спросил Монтальбано у Тортореллы.— Поехал в Монтелузу расспросить женщину, у которой гостила покойная. Он хотел узнать, почему старуха решила вернуться сюда, может, ей кто-то позвонил.Пока отъезжала машина «скорой помощи», Монтальбано зашел в дом, вытащил кирпич возле очага, достал книжку на предъявителя, сдул с нее пыль и сунул к себе в карман.— Доктор!Это был Галлуццо. Нет, Айше никто не звонил. Она вбила себе в голову, что должна вернуться домой, выехала рано утром, села в автобус и поспешила на встречу с собственной смертью.В Вигате, прежде чем пойти в комиссариат, Монтальбано заехал к нотариусу Козентино, о котором всегда был высокого мнения.— Слушаю вас, доктор.Комиссар извлек на свет божий книжку на предъявителя и протянул ее нотариусу. Тот открыл ее, взглянул и спросил:— Так в чем дело?Монтальбано принялся путано объяснять, стараясь скрыть половину правды.— Насколько я понял, — подытожил нотариус Козентино, — эти деньги принадлежат женщине, которая, как вы считаете, мертва, и наследником является ее несовершеннолетний сын.— Совершенно верно.— И вы хотите, чтобы они были каким-то образом заморожены и переданы мальчику, когда тот достигнет совершеннолетия.— Именно так.— Извините, а почему бы вам не оставить книжку у себя и самому не отдать ее мальчику, когда придет время?— А с чего вы взяли, что к тому моменту я буду жив?— Ну да, — сказал нотариус. И продолжал: — Сделаем так, вы пока оставите книжку у себя, я подумаю, и через неделю мы встретимся опять. Возможно, лучше сейчас вложить эти деньги.— Вот вы и вложите, — Монтальбано собрался уходить.— Возьмите книжку.— Пусть она останется у вас. Вдруг я ее потеряю.— Постойте, я напишу расписку.— Вы меня очень одолжите.— И еще одно.— Слушаю вас, нотариус.— Необходимо свидетельство о смерти матери.Из комиссариата он позвонил домой. Ливия собиралась выходить. Она поздоровалась с ним холодно — по крайней мере, так ему показалось.Что тут поделаешь?— Мими приехал?— Конечно. Ждет меня в машине.— Счастливо тебе доехать. Я позвоню вечером.Сейчас он не имел права позволить Ливии выбить его из колеи.— Фацио!— Есть!— Отправляйся в церковь, похороны Лапекоры должны были уже начаться. На кладбище, когда все будут выражать соболезнования вдове, подойди к ней и скажи как можно мрачнее: «Синьора, вам придется проехать со мной в комиссариат». Если она станет разыгрывать трагедию, устроит представление, не смущайся, силой тащи ее в машину. А, и еще: на кладбище наверняка будет сын Лапекоры. Если он попытается защитить мать, надень на него наручники.«В МИНИСТЕРСТВО ТРАНСПОРТА — ОТДЕЛ АВТОИНСПЕКЦИИ.В ИНТЕРЕСАХ РАССЛЕДОВАНИЯ УБИЙСТВА ДВУХ ЖЕНЩИН ПО ИМЕНИ КАРИМА И АЙША СОВЕРШЕННО НЕОБХОДИМО ИМЯ ВЛАДЕЛЬЦА ТРАНСПОРТНОГО СРЕДСТВА НОМЕР AM 237 GW ТЧК ПРОШУ ОТВЕТИТЬ ЗАРАНЕЕ БЛАГОДАРЕН ТЧК ПОДПИСЬ КОМИССАР САЛЬВО МОНТАЛЬБАНО ВИГАТА ПРОВИНЦИЯ МОНТЕЛУЗЫ».Прежде чем переслать факс нужному человеку, в министерстве от души посмеются над придурком, составившим его как телеграмму. Но когда он дойдет до нужного человека, тот оценит скрытый вызов и будет вынужден сделать ответный ход. Именно на такой эффект и рассчитывал Монтальбано.Глава 16Окна кабинета Монтальбано выходили во двор комиссариата. Но и сюда с улицы донесся гул голосов, как только прибыла машина Фацио с вдовой Лапекорой. Журналистов и фотографов было не больше четырех человек, но вокруг столпились десятки прохожих и зевак.— Синьора, за что вас арестовали?— Посмотрите сюда, синьора!— Дайте пройти! Дайте пройти!Потом воцарилась относительная тишина, и в дверь постучали. Это был Фацио.— Как все прошло?— Она особенно не сопротивлялась. Разволновалась, только когда появились журналисты.— А сын?— С ней рядом на кладбище стоял какой-то мужчина, к нему все подходили с соболезнованиями. Я думал, это сын. Но когда я сказал вдове следовать за нами, он повернулся и отошел в сторону. Так что это не мог быть сын.— Нет, это он и был. Просто чересчур впечатлительный, чтобы присутствовать при аресте матери. Испугался, что придется оплачивать судебные издержки. Пригласи синьору.— Как с воровкой со мной обходитесь! Как с воровкой! — взорвалась вдова, как только увидела комиссара.Монтальбано удивленно приподнял брови:— Вы дурно обошлись с синьорой?Как и следовало по сценарию, Фацио принял смущенный вид:— Так как речь шла об аресте…— Да кто говорит об аресте! Присаживайтесь, синьора, и извините нас за это досадное недоразумение. Я задержу вас всего на несколько минут, для протокола вы должны ответить на пару вопросов. А потом вы вернетесь домой — и дело с концом.Фацио сел за пишущую машинку, Монтальбано за стол. Вдова как будто притихла, но видно было, что нервы не дают ей покоя, словно блохи бродячей собаке.— Синьора, поправьте меня, если я ошибусь. Если помните, вы говорили мне, что в то утро, когда был убит ваш муж, вы встали, пошли в ванную, оделись, взяли в столовой сумку и вышли. Верно?— Именно так.— Дома вы не заметили ничего необычного?— А что такое я должна была заметить?— Например, что дверь кабинета заперта, вопреки обыкновению?С виду вполне невинный вопрос. Однако краска сбежала с лица вдовы. Но голос не дрогнул.— По-моему, она была открыта, муж никогда ее не закрывал.— Вот и нет, синьора. Она была закрыта, когда мы с вами вошли в квартиру по вашему возвращению из Фьякки. Это я ее открыл.— Закрыта, открыта — какая разница?— Вы правы, это незначительная деталь.Синьора не сдержала вздох облегчения.— В то утро, когда был убит ваш муж, вы поехали во Фьякку навестить больную сестру. Так?— Да, именно так.— Но кое о чем вы забыли. На перекрестке в Каннателло вы вышли, дождались автобуса, идущего в обратную сторону, и вернулись в Вигату. Вы оставили что-то дома?Вдова улыбнулась, конечно, она была готова к этому вопросу.— В то утро я в Каннателло не выходила.— Синьора, у меня есть показания двух водителей.— Да, они правы. Только это произошло не тогда, а двумя днями раньше. Они перепутали дни.Она была хитра и отлично подготовилась. Пришлось пойти на блеф.Комиссар открыл ящик стола и извлек из него целлофановый пакет с кухонным ножом.— Это, синьора, нож, которым был убит ваш муж. Заколот одним ударом в спину.Выражение лица вдовы не изменилось, она не издала ни единого звука.— Вы никогда не видели его раньше?— Такие ножи встречаются на каждом шагу.Помедлив, комиссар снова погрузил руку в ящик и извлек еще один целлофановый пакет, на сей раз с чашкой.— Вы узнаете ее?— Так это вы ее взяли? Я из-за вас всю комнату вверх дном перевернула, пока ее искала.— Значит, она ваша. Вы это официально подтверждаете.— Конечно. И зачем вам понадобилась эта чашка?— Она мне понадобилась, чтобы засадить вас за решетку.Из всех возможных реакций вдова выбрала ту, которая вызвала у комиссара что-то вроде восхищения. Она повернулась к Фацио и учтиво, как будто пришла нанести визит вежливости, спросила:— Комиссар сошел с ума?Фацио очень хотелось ответить, что, по его мнению, комиссар таким уродился, однако он промолчал и уставился в окно.— А теперь я вам расскажу, как все было, — сказал Монтальбано. — Итак, в то утро вы проснулись, встали и пошли в ванную. Вы не могли не пройти мимо двери в кабинет — и вы заметили, что она закрыта. Сначала вы не придали этому значения, но потом сообразили и, выйдя из ванной, заглянули в кабинет. Не думаю, что вы вошли — постояли на пороге и снова закрыли дверь. Вы пошли на кухню, взяли нож, положили его в сумку и ушли. Сели в автобус, вышли в Каннателло и через пять минут на другом автобусе вернулись в Вигату. Когда вы пришли, ваш муж уже собрался уходить, вы повздорили, он направился к лифту, зашел в него — лифт стоял на вашем этаже, ведь вы только что на нем приехали. Вы зашли за ним в кабину, всадили ему в спину нож, он повернулся и упал на пол. Вы нажали кнопку лифта, вышли на первом этаже и уехали. Вас никто не видел — вам очень повезло.— Зачем мне было это делать? — спокойно спросила синьора. И добавила с невероятной в ее положении иронией: — Только потому, что мой муж закрыл дверь кабинета?Монтальбано, не вставая со стула, отвесил восхищенный поклон.— Нет, синьора, из-за того, что было за этой закрытой дверью.— И что же там было?— Карима. Любовница вашего мужа.— Но вы же сами сказали, что я не входила в эту комнату.— Не было необходимости входить: вы с порога почувствовали запах духов, которыми щедро душилась Карима. Они называются «Volupte». Сильный, навязчивый запах — им наверняка пропиталась одежда вашего мужа, и потому он вам был уже знаком. Он еще стоял в кабинете вечером, когда туда зашел я, хотя, вероятно, уже не такой насыщенный.Вдова Лапекора хранила молчание, она обдумывала сказанное комиссаром.— Можно задать вопрос? — спросила она наконец.— Какой будет угодно синьоре.— Почему, по-вашему, я не зашла в кабинет и не зарезала сначала эту женщину?— Потому что голова у вас работает точно, как швейцарские часы, и быстро, как компьютер. Карима, увидев открывающуюся дверь, была уже готова броситься на вас. Ваш муж прибежал бы на крик, и вместе они легко бы вас обезоружили. Притворившись, что ничего не заметили, вы хотели потом застать их врасплох.— А как, по вашему разумению, получилось, что убит был только мой муж?— Когда вы вернулись, Каримы уже не было.— Простите меня, комиссар, но вас не было там, кто же вам рассказал всю эту историю?— Отпечатки ваших пальцев на ноже и на чашке.— Не на ноже! — выпалила синьора.— Почему же не на ноже?Женщина закусила губу.— Чашка моя, но нож — нет.— Нож тоже ваш, на нем четкие отпечатки ваших пальцев.Фацио не отрывал глаз от своего начальника, он знал, что на ноже не было никаких отпечатков, и это было самое уязвимое место в их блефе.— Вы уверены, что на ноже нет отпечатков, потому что, когда вы всадили его в спину мужа, на вас были перчатки. Вы предусмотрительно надели их, собираясь уезжать. Но, видите ли, синьора, этот отпечаток был сделан не в то утро, а днем раньше, когда, разделав рыбу, вы вымыли нож и убрали в ящик. Он остался не на рукоятке, а на лезвии, у самой рукоятки. А теперь ступайте с Фацио, мы снимем у вас отпечатки и сравним.— Он был лжецом, — сказала синьора Лапекора, — и заслужил такую смерть. Он притащил в дом эту потаскуху, чтобы весь день провести с ней в постели, пока меня не было.— Вы хотите сказать, что сделали это из ревности?— А почему нет?— Разве вы уже не получили к тому моменту три анонимных письма? Вы могли застать их в конторе на спуске Гранет.— Я такими вещами не занимаюсь. Мне кровь ударила в голову, когда я поняла, что он привел свою девку в мой дом.— Мне кажется, синьора, кровь ударила вам в голову за несколько дней до этого.— Когда же?— Когда вы обнаружили, что ваш муж снял значительную сумму со своего счета в банке.Еще один выстрел наудачу. И опять точно в цель.— Двести миллионов! — воскликнула разгневанная вдова. — Двести миллионов этой потаскухе!Вот откуда часть денег на книжке на предъявителя.— Если бы я его не остановила, у него хватило бы ума промотать контору, квартиру и счет в банке!— Внесем это в протокол? Только еще один вопрос: что сказал вам муж, когда вы вернулись?— Он сказал: «Остынь, мне надо идти в контору». Может, повздорил со своей девкой, она ушла, а он бросился за ней.— Господин начальник полиции? Это Монтальбано. Я хотел сообщить вам, что синьора Лапекора только что призналась в убийстве мужа.— Поздравляю вас. Почему она это сделала?— Ссылается на ревность. Я должен попросить вас об одолжении. Можно мне провести небольшую пресс-конференцию?Ответа не последовало.— Господин начальник? Я говорю, можно ли мне провести…— Я прекрасно расслышал, Монтальбано. Но от удивления не мог слова вымолвить. Вы хотите провести пресс-конференцию? Я не верю своим ушам!— И все-таки.— Хорошо, проводите. Только потом объясните мне, что все это значит.— Вы утверждаете, что синьоре Лапекоре было давно известно о связи мужа с Каримой? — Вопрос задал корреспондент «Телевигаты», шурин Галлуццо.— Да, благодаря трем анонимным письмам, которые муж сам ей послал.Не слишком внятное объяснение.— По-вашему, синьор Лапекора сам на себя донес? — удивился корреспондент.— Да, потому что Карима начала шантажировать его. Он надеялся, что жена что-нибудь предпримет и это поможет ему выпутаться из создавшегося положения. Но она ничего не сделала. Так же как и сын.— Извините, а почему он не обратился в полицию?— Боялся, что разразится грандиозный скандал. Он надеялся, что с помощью жены эта история не выйдет за пределы семейного круга.— А где сейчас находится Карима?— Неизвестно. Она сбежала вместе со своим маленьким сыном. Ее подруга, обеспокоенная их исчезновением, попросила «Свободный канал» показать в эфире фотографию матери с ребенком. Но до сих пор никто не откликнулся.Журналисты поблагодарили комиссара и разошлись. Монтальбано удовлетворенно улыбался. Головоломка была безупречно сложена по навязанной схеме. Только за ее пределами остались Фарид, Ахмед и даже Айша. Теперь, если правильно их расположить, откроется совершенно другой рисунок.До встречи с Валенте еще оставалось время, поэтому по дороге он заехал в ресторанчик, где обедал в прошлый раз. Съел соте из черенков с тертыми сухарями, добрую порцию спагетти в белом соусе с черенками, запеченный с душицей и лимоном палтус. И наконец — шоколадное суфле в апельсиновом соусе. Отобедав, комиссар прошел на кухню и молча с чувством пожал повару руку. В машине, по пути к Валенте, он во все горло распевал: «Только глянь, только глянь, как я танцую твист!»Валенте проводил Монтальбано в комнату рядом со своим кабинетом.— Мы уже так делали, — сказал он. — Дверь оставим приоткрытой, а ты, если хочешь не только слышать, но и видеть, что происходит в моем кабинете, можешь смотреть в это зеркальце.— Будь внимателен, Валенте, счет на секунды.— Предоставь это нам.Командор Спадачча зашел в кабинет Валенте. Бросалось в глаза, что он нервничает.— Извините, доктор Валенте, я не понимаю. Вы могли бы спокойно приехать в префектуру и сэкономить мое время. Я очень занятой человек, понимаете?— Прошу прощения, командор, — сказал Валенте с подкупающей кротостью. — Вы совершенно правы. Но приступим немедленно, я задержу вас максимум на пять минут. Надо уточнить некоторые подробности.— Слушаю вас.— В прошлый раз вы сказали, что префект получил некое распоряжение…Командор властно поднял руку, мгновенно заставив Валенте умолкнуть.— Если я так сказал, то оговорился. Его Превосходительство не в курсе. Впрочем, это было необязательно: таких ерундовых дел у нас в день проходит добрая сотня. Из министерства, из Рима, звонили прямо мне, таким дерьмом Его Превосходительство не беспокоят.Понятно: после звонка журналиста из «Курьера» префект потребовал у главы своей администрации объяснений. Беседа, должно быть, была бурной — ее отголоски слышались в бранных словах, которые так и лезли Спадачче на язык.— Продолжайте, — предложил он.Валенте воздел руки к небу, вокруг его головы едва не засветился нимб:— Это все, — сказал он.Спадачча удивленно огляделся, словно не мог поверить в реальность происходящего.— Вы хотите сказать, что больше у вас ко мне нет вопросов?— Ни единого.Спадачча с такой силой стукнул по столу, что, наверное, даже Монтальбано подпрыгнул в соседней комнате.— Вы мне ответите за эту чертову выходку!И он вышел, разъяренный. Монтальбано в волнении кинулся к окну и увидел, как командор пулей вылетел из здания и направился к своей машине, к двери которой едва успел подлететь шофер. В тот самый момент к комиссариату подъехала полицейская машина, и из нее под руки вывели Анджело Престиа. Командор и капитан «Сантопадре» столкнулись практически лицом к лицу. Ни один не проронил ни слова, и они разошлись.Радостный гогот, который Монтальбано, случалось, издавал, когда все получалось так, как ему хотелось, напугал Валенте, и тот поспешил в соседнюю комнату.— Что с тобой стряслось?— Сработало! — ответил Монтальбано.За стеной раздалось: «Присядьте здесь», значит, привели Престиа.Валенте и Монтальбано не двинулись с места, зажгли и молча выкурили по сигарете: тем временем в кабинете капитан «Сантопадре» томился на медленном огне.Они вошли в кабинет с самым мрачным и скорбным видом. Валенте сел за стол, Монтальбано взял стул и расположился рядом.— Когда закончится этот бардак? — набросился на следователей капитан.Он и не подозревал, что своим агрессивным поведением открыл Валенте и Монтальбано свои карты: он решил, что командор Спадачча приезжал, чтобы подтвердить его показания. Поэтому чувствовал себя уверенно и мог изображать праведный гнев.На столе лежала пухлая папка, на ней огромными буквами было выведено имя: Анджело Престиа. Своим внушительным объемом папка была обязана старым циркулярам, но этого капитан не знал. Валенте открыл ее и извлек визитную карточку Спадаччи.— Это мы получили от тебя. Можешь подтвердить?В прошлый раз к нему обращались на «вы». Переход к презрительному «ты» насторожил Престиа.— Конечно, подтверждаю. Мне ее дал сам командор, сказал, если будут какие проблемы из-за того тунисца, чтобы я обращался к нему. Так я и сделал.— Ошибочка! — радостно оборвал его Монтальбано.— Но он так мне сказал!— Конечно, он так тебе и сказал, а ты, вместо того чтобы обратиться к нему, как только запахло жареным, карточку эту отдал нам. Вот и подвел достойного синьора, теперь у него будут неприятности!— Неприятности? Да какие неприятности?— Оказаться замешанным в преднамеренном убийстве ты не считаешь неприятностью?Престиа прикусил язык.— Мой коллега Монтальбано, — вмешался Валенте, — хотел объяснить тебе, почему все так вышло.— И как же оно вышло?— Да так, что если бы ты не давал нам визитку, а сразу обратился к Спадачче, он бы попробовал все уладить. А ты отдал ее нам — и теперь против закона не попрешь. Спадачче ничего не оставалось, как все отрицать.— Как это?— Все очень просто. Спадачча тебя не знает и никогда не слышал твоего имени. Он сделал заявление, и мы его уже внесли в протокол.— Вот сукин сын! — выругался Престиа и добавил: — А что он говорит — откуда у меня его визитка?Монтальбано усмехнулся:— Он и тут тебя подставил — принес нам копию заявления, поданного дней десять назад в управление полиции Трапани. Там сказано, что у него украли бумажник, в котором, помимо всего прочего, было четыре или пять визиток — точно он не помнит.— Он сбросил тебя за борт, — заключил Валенте.— В самом глубоком месте, — добавил Монтальбано.— И сколько ты сможешь барахтаться? — подлил масла в огонь Валенте.Под мышками у Престиа расплылись пятна пота. Кабинет наполнился мерзким запахом мускуса и чеснока, отдающим к тому же болотными испарениями. Престиа схватился за голову и застонал:— Они меня подставили! Я пропал.Так он причитал некоторое время, потом вдруг воспрянул духом:— Я могу увидеться с адвокатом?— С адвокатом?! — Валенте, казалось, искренне удивился.— Зачем тебе адвокат? — подхватил Монтальбано.— Мне показалось…— Что тебе показалось?— Что мы тебя арестуем?Дуэт играл необыкновенно слаженно.— Не арестуете?— Ты же ничего не сделал.— Можешь идти на все четыре стороны, если хочешь.В мгновение ока Престиа оторвал свой зад от стула и испарился.— И что теперь? — Валенте прекрасно понимал, какую игру они затеяли.— Теперь Престиа пойдет начистит Спадачче физиономию. Следующий ход за ними.Валенте нахмурился.— Что с тобой?— Сам не знаю… я не уверен… Сдается мне, они заставят Престиа замолчать. И виноваты будем мы.— Престиа уже слишком засветился. Убрать его — значило бы расписаться подо всей операцией. Хотя я тоже думаю, что они заткнут ему рот — просто хорошо заплатят.— Объясни мне кое-что.— Что именно?— Зачем ты полез в эту историю?— А ты почему от меня не отстаешь?— Во-первых, я такая же ищейка, как ты. А во-вторых, мне просто весело.— Тогда я вот что тебе скажу: первая причина у меня та же, что у тебя. К тому же я думаю извлечь из этого выгоду.— Какую?— Пока точно не знаю. Спорим, тебе тоже кое-что перепадет?Решив не поддаваться искушению, Монтальбано пролетел мимо давешнего ресторанчика на скорости 120 километров в час. Через два десятка метров его намерения изменились, и машина остановилась под отчаянный визг тормозов. Проезжавший мимо водитель испепелил Монтальбано взглядом и замахал руками. Комиссар сделал головокружительный и строго запрещенный на этом участке пути разворот. Он сразу прошел на кухню и, не здороваясь, набросился на повара:— А султанок вы как готовите?Глава 17На следующее утро ровно в восемь часов Монтальбано предстал перед начальником полиции, который, как всегда, уже с семи работал в кабинете под недовольное ворчание уборщиц.Монтальбано рассказал ему о признании вдовы Лапекоры, о том, как этот несчастный человек, словно предчувствуя свое будущее, писал анонимные письма собственной жене и открыто взывал к сыну, но те бросили его на произвол судьбы. Он умолчал о Фариде и о Мусе, как, впрочем, и обо всей большой картинке, в которую в конце концов сложилась головоломка. Не хотелось на закате карьеры начальника полиции впутывать его в сомнительную историю.Пока все шло как по маслу: не приходилось даже врать, только опускать некоторые факты и говорить лишь половину правды.— Но зачем вам понадобилось проводить пресс-конференцию, обычно вы от них бежите как от огня?Монтальбано ждал этого вопроса и приготовил ответ в стиле всего рассказа — не ложь, но и не вся правда.— Видите ли, эта Карима была проституткой особого типа. Лапекора не был ее единственным клиентом. Все остальные тоже пожилые люди, коммерсанты, учителя на пенсии. Я старался, чтобы расследование не бросило тень на их репутацию — в конце концов, они не сделали ничего предосудительного.Объяснение казалось ему вполне правдоподобным, и действительно, начальник полиции заметил только:— Странные у вас представления о морали, Монтальбано. А эта Карима действительно исчезла? — добавил он.— Бесследно. Она узнала об убийстве любовника и сбежала вместе с ребенком, боясь оказаться замешанной в преступлении.— Кстати, — спросил начальник полиции, — а чем закончилась та история с машиной?— С какой машиной?— Перестаньте, Монтальбано, с той, которая, как выяснилось, принадлежит спецслужбам. Эти люди опасны, вы же знаете.Монтальбано усмехнулся. Вчера он долго репетировал перед зеркалом, пока усмешка ему не удалась. Однако теперь вопреки всем ожиданиям она вышла натянутой и неестественной. Но если уж он решил не втягивать в эту историю прекрасного человека, пусть и начальника, то придется лгать под пристальным взглядом всех святых.— Почему вы смеетесь?— Ну, мне неловко. Дело в том, что человек, который дал мне этот номер, перезвонил на следующий день и сказал, что ошибся. Буквы были те же, а цифры — не 237, а 837. Простите меня, я, конечно, полный болван.Начальник полиции посмотрел ему прямо в глаза и не отводил взгляда, казалось, целую вечность. Потом он тихо произнес:— Если вы хотите, чтобы я это проглотил, — что ж, я проглочу. Но эти люди не шутят. Они способны на все и, если наделают бед, — сваливают вину на подставных лиц. Это у них в крови — они всегда выходят сухими из воды.Монтальбано не знал, что сказать. Начальник сам переменил тему.— Приходите сегодня вечером ко мне на ужин. Отказы и оправдания не принимаются. Правда, на сей раз спагетти в чернилах каракатицы не обещаю. У меня есть для вас две новости. На работе я их вам сообщать не стану, чтобы не придавать им привкус протокола.Погода стояла чудесная, на небе ни облачка, но Монтальбано почудилось, что солнце заслонила плотная грозовая туча, отчего вокруг внезапно похолодало.На столе в комиссариате лежало письмо, адресованное Монтальбано. Он, как обычно, принялся разглядывать марку и штамп, чтобы понять, откуда оно пришло. Но на сей раз ничего разобрать не удалось. Тогда он открыл письмо и прочитал его.Доктор Монтальбано, вы меня не знаете, да и я не имею удовольствия быть с вами лично знакомым. Меня зовут Престифилиппо Арканджело, я совладелец винодельческого предприятия вашего отца, которое, с божьей помощью, благоденствует и процветает. Отец ваш никогда о вас не упоминает, но случайно я обнаружил у него дома множество вырезок из газет, где пишут о вас, и заметил, что он не пропускает ни одного выпуска новостей по телевизору, и если вы появляетесь на экране — он каждый раз прячет слезы.Дорогой доктор, сердце мое разрывается на части, потому что я пишу вам, чтобы сообщить печальную новость. С тех пор как отдала Богу душу синьора Джулия, вторая жена вашего отца, — а было это четыре года назад, так вот с той поры мой друг и компаньон стал совсем не так бодр, как прежде. Потом, в прошлом году, он почувствовал себя совсем худо, частенько задыхался, а стоило ему спуститься на один лестничный пролет, как у него кружилась голова. К врачу идти он отказывался наотрез. Когда из Милана приехал мой сын — а он прекрасный врач, — я привел его в дом к вашему отцу. Сын его посмотрел, а потом потребовал, чтобы он немедленно ехал в больницу. И так настаивал, что ваш отец поехал с ним в больницу, прежде чем сын вернулся в Милан. Десять дней я каждый вечер навещал его, а потом главный врач сказал мне, что они его полностью обследовали и теперь ясно, что у него эта страшная болезнь в легких. И так начались постоянные переезды в больницу и обратно. Ваш отец перенес разные курсы лечения, отчего голова у него стала лысой, как коленка. Он мне строго-настрого запретил говорить вам об этом, не хочет лишний раз вас волновать. Но вчера вечером мне позвонил врач и сказал, что ваш отец совсем плох и ему остался какой-нибудь месяц, может, днем больше или меньше. И я, наперекор запрету вашего отца, решил, что должен вам сообщить, как у нас тут обстоят дела. Отца вашего положили в больницу Портичелли, его номер телефона — 341234, аппарат стоит у него в палате. Но лучше будет, наверное, если вы сами к нему приедете и сделаете вид, что о болезни вам ничего не известно. Мой номер вы уже знаете — это телефон винодельни, где я и работаю день-деньской.Всего вам наилучшего, и примите мои сожаления.Престифилиппо Арканджело.Чувствуя слабость и дрожь в руках, он засунул письмо обратно в конверт и положил в карман. Вдруг его охватила невероятная усталость, он закрыл глаза и откинулся на спинку стула. Казалось, что в комнате душно и нечем дышать. Он с трудом встал и дошел до кабинета Ауджелло.— Что случилось? — спросил Мими, едва увидев его лицо.— Ничего. Слушай, у меня серьезное дело, мне нужны тишина и покой, и чтобы меня никто не дергал.— Я могу тебе помочь?— Да. Возьми на себя все текущие дела. Увидимся завтра. Пусть домой мне никто не звонит.По дороге он купил в лавке, торговавшей бобами и семечками, солидный кулек и отправился на свою обычную прогулку вдоль мола. В голове у него проносилось множество мыслей, но ни за одну из них не удавалось зацепиться. Он дошел до самого маяка, но не остановился. Чуть пониже маяка был большой камень, покрытый зеленой слизью. Каждую секунду рискуя свалиться в море, Монтальбано забрался на него и сел, сжимая в руке свой кулек. Но так его и не открыл. По всему телу словно прошла волна, в груди она сгустилась и докатилась до горла, встала там комом, не давая вздохнуть. Он чувствовал, что ему хочется, что просто необходимо заплакать, но ничего не выходит. Потом из круговорота мыслей все отчетливее стали проступать отдельные слова, пока не сложились в строчку:«Отец, умираешь ты с каждым днем понемногу…»[96]Что это такое? Стихотворение? Чье? И когда он читал его? Он повторил шепотом:«Отец, умираешь ты с каждым днем понемногу…»И тут из сдавленного до этой секунды горла вырвался крик, даже не крик, а стон раненого животного, за которым последовал безудержный поток животворных слез.Когда год назад он был ранен в перестрелке и лежал в больнице, Ливия говорила, что отец звонил каждый день. Дело пошло на поправку, и он однажды сам приехал навестить сына. Значит, тогда он уже был болен. Но Монтальбано показалось только, что он немного похудел. Он выглядел даже элегантнее обычного, хотя всегда заботился о своей внешности. Спросил, не нужно ли чего-нибудь, сказал, что может помочь.Когда возникло между ними это молчаливое отчуждение? Монтальбано не на что было пожаловаться — отец всегда был внимателен и заботлив. Он, как мог, старался восполнить отсутствие матери. В те, к счастью, редкие дни, когда маленький Сальво болел, отец не ходил на работу, чтобы не оставлять ребенка дома одного. Что же пошло не так? Может быть, все оттого, что они не умели объясниться, никогда не находили нужных слов, чтобы выразить свои чувства. В юности Монтальбано частенько думал: «Мой отец — замкнутый человек». И вот теперь, сидя на отвесной скале у маяка, он понял, что то же самое о нем, наверное, думал и отец. Оберегая чувства сына, он дождался, пока тот закончит университет и получит место, прежде чем жениться второй раз. И все-таки, когда в доме появилась другая женщина, Монтальбано глупо и беспричинно обиделся на отца. Между ними выросла стена; стеклянная, но все же непробиваемая. И постепенно отношения свелись к одной-двум встречам в год. Обычно отец приезжал с ящиком собственного вина, гостил полдня и уезжал. Вино всегда нравилось Монтальбано, и он угощал им друзей, с гордостью говоря, что его сделал отец. А отцу, самому-то отцу он хвалил вино? Он покопался в памяти и понял: ни разу. Вот и отец собирал вырезки из газет, плакал всякий раз, увидев сына по телевизору. А чтобы позвонить, спросить, поговорить — этого он сделать не мог.Он просидел под маяком два часа, и когда собрался возвращаться в город, принял твердое решение: не ехать навещать отца. Если поедет, то сразу поймет, как серьезна болезнь, и будет только хуже. Неизвестно еще, доставит ли его присутствие удовольствие отцу. К тому же смертельно больные вызывали у Монтальбано трепет, он не знал, сможет ли перенести ужас, который испытает, видя, как умирает его родной отец, или убежит прочь без оглядки.Домой он приехал, чувствуя себя смертельно усталым. Разделся, надел плавки и спустился к пляжу. Он плавал, пока не стало сводить ноги от холода. Вернувшись с пляжа, комиссар понял, что не в состоянии ехать на ужин к начальнику полиции.— Алло. Это Монтальбано. Мне очень жаль, но…— Вы не можете приехать?— Нет. У меня нет сил.— Работа?Почему бы не сказать правду?— Нет, господин начальник полиции. Я получил письмо, в котором мне сообщили, что мой отец умирает.Начальник полиции ответил не сразу, так что был отчетливо слышен его продолжительный вздох.— Послушайте, Монтальбано, если вы хотите его навестить, провести с ним какое-то время, — поезжайте, ни о чем не беспокойтесь. Я придумаю, как вас подменить.— Нет, я не поеду. Спасибо за предложение.Начальник полиции опять промолчал. Конечно, ответ Монтальбано его поразил, но, будучи человеком старой закалки, он больше не обмолвился об этом ни словом.— Монтальбано, мне неловко.— Из-за меня? Не стоит, синьор.— Вы помните, что за ужином я должен был сообщить вам две новости?— Конечно.— Я сделаю это по телефону, хотя, как я и говорил, мне неловко. Может быть, сейчас не самый подходящий момент, но я не хочу, чтобы вы узнали об этом от других или из газет… Вы, конечно, не в курсе, но год назад я подал прошение об отставке.— Господи, только не говорите, что…— Да, мне дали согласие.— Но почему вы хотите уйти?— Потому, что я отстал от времени, и потому, что я устал. Тот тотализатор, в котором делаются ставки на футбольные матчи, я до сих пор называю Сизалом.Комиссар не понял.— Простите, я не уловил вашу мысль.— Вот вы как его называете?— Тотокальчо.— Видите? В этом вся разница. Недавно один журналист назвал Монтанелли несовременным и в доказательство упомянул, что тот называет футбольный тотализатор Сизалом, как тридцать лет назад.— Но это же ничего не значит! Это шутка!— Значит, Монтальбано, значит. Значит, что я застрял в прошлом, не хочу, даже отказываюсь видеть, как меняется мир. К тому же мне остается всего год до пенсии. В Ла-Специи меня ждет родительский дом, я постепенно привожу его в порядок. Если вам захочется, вы можете заехать к нам, когда будете навещать синьорину Ливию.— А когда вы…— Когда я уйду? Сегодня какое число?— Двенадцатое мая.— Официально я покидаю пост двенадцатого августа.С этого момента начальник полиции стал говорить медленнее и отчетливее. Монтальбано понял, что он собирается сказать вторую важную новость и выговорить ее ему еще сложнее.— Что касается второго дела…Он явно не решался продолжить. Монтальбано поспешил ему помочь:— Хуже того, что вы сказали, быть уже не может.— Это касается вашего продвижения по службе.— Нет!— Послушайте, Монтальбано. Вы сейчас оказались не в лучшем положении. И я теперь, когда моя отставка принята, мало что могу для вас сделать. Я должен предложить повысить вас в должности — так будет лучше для нас обоих.— Меня переведут?— Почти наверняка. Имейте в виду, что, если я не предложу вашу кандидатуру, несмотря на все ваши заслуги, в министерстве могут это неправильно понять и в конце концов перевести вас без повышения. Разве вам не нужно продвижение по службе?Мозг Монтальбано лихорадочно работал, почти дымился в поисках выхода. Удалось найти только одно решение, и он тотчас его выпалил.— А что, если я больше не сумею никого арестовать?— Я вас не понимаю.— Я говорю: а что, если я притворюсь, что больше не в силах раскрыть ни одного преступления, буду вести расследования спустя рукава, сделаю вид…— …очень глупый вид, просто идиотский. Я не понимаю, почему каждый раз, когда я заговариваю о вашем продвижении, ваш мозг отключается и вы издаете детский лепет.Час напролет Монтальбано слонялся по дому, ставил книги на место, протирал стекла на пяти висящих в доме гравюрах — Ливия этого никогда не делала. Телевизор он не включал. Потом, взглянув на часы, обнаружил, что уже почти десять часов вечера. Он сел в машину и направился в Монтелузу. В городе было три кинотеатра: в одном шло «Избирательное сродство» братьев Тавинани, в другом — «Ускользающая красота» Бертолуччи, в третьем — мультик «Путешествие с Пиппо». Не колеблясь ни секунды, Монтальбано выбрал мультик. В зале никого не было. Он вернулся к кассе.— Там нет ни души!— Есть вы. Вам что, нужна компания? Уже поздно, все малыши спят. Остались только вы.Было так весело, что он, сидя в пустом зале, не мог удержаться от хохота.Наступает момент, думал Монтальбано, и ты понимаешь, отдаешь себе отчет в том, что твоя жизнь изменилась. Да когда это случилось — спрашиваешь ты себя. И не находишь определенного ответа — просто ты не замечаешь, как постепенно накапливаются мелочи и в конце концов меняют ход твоей жизни. Или даже замечаешь — но не предвидишь последствий. И вот ты думаешь, думаешь, но не можешь понять — так когда же это произошло? Да и какая разница! Но он, Монтальбано, мог бы дать на такой вопрос четкий ответ. Он сказал бы: моя жизнь бесповоротно изменилась двенадцатого мая.На входной двери Монтальбано повесил лампу, которая автоматически зажигалась с наступлением темноты. Подъезжая к дому, Монтальбано при свете этой лампы увидел машину, припаркованную перед входом. Он въехал на подъездную дорожку и остановился в нескольких сантиметрах от машины. Как и следовало ожидать, это оказался БМВ цвета серый металлик с номерами AM 237 GW. Но вокруг не было ни души, водитель, видимо, притаился где-то неподалеку. Монтальбано решил, что лучше всего вести себя как ни в чем не бывало. Насвистывая, он вылез из машины, закрыл дверцу и тут увидел, что его ждут. Он не заметил мужчину раньше, потому что тот стоял за машиной и был такого низкого роста, что она полностью его скрывала. Человечек казался не выше карлика. Хорошо одет, крохотные очки в золотой оправе.— Вы заставили себя ждать, — сказал человечек, подходя поближе.Монтальбано с ключами в руках шел к своей двери. Гость остановил его, протягивая какое-то удостоверение.— Вот мои документы, — сказал он.Комиссар отстранил протягивающую удостоверение ручонку, открыл дверь и вошел в дом. Карлик последовал за ним.— Я полковник Лоэнгрин Пера, — представился он.Комиссар внезапно остановился, будто ему выстрелили в спину. Он медленно развернулся и оглядел полковника. Остроумные родители дали этому человечку подходящее имя — такое же смешное и несуразное, как и он сам. Особенно притягивали взор его ботинки — наверное, они были сшиты на заказ, потому что не походили даже на детские. И все-таки он достиг высокого поста, а значит, плечи его были достаточно широкими для погон. Глаза поблескивали под очками, это были живые глаза осторожного и опасного человека. Монтальбано был уверен, что перед ним мозговой центр операции по уничтожению Ахмеда Мусы. Полковник прошел на кухню вслед за Монтальбано. Тот поставил разогреваться султанок в подливке, приготовленных Аделиной, и, не проронив ни слова, накрыл на стол. На столе лежала толстая книга, которую он купил на развале и так ни разу и не открыл, ему показалось любопытным название: «Метафизика пристрастности»[97]. Он взял ее, поднялся на цыпочки, поставил на верхнюю полку книжного шкафа и включил камеру. Будто подчиняясь полученному сигналу, полковник сел на нужный стул.Глава 18Монтальбано ел не торопясь, на султанок у него ушло добрых полчаса. Может быть, они действительно того стоили, а может, он просто хотел показать полковнику, что не горит желанием выслушать его, что бы тот ни сказал. Комиссар не предложил полковнику даже бокал вина и вел себя так, будто ужинал в полном одиночестве. Лоэнгрин Пера в свою очередь сидел молча, не проронил ни слова и только не сводил с комиссара своих змеиных глазок. Дождавшись, когда Монтальбано допьет кофе, он заговорил:— Вы, конечно, понимаете, почему я приехал к вам.Комиссар встал, отнес чашку на кухню и вернулся на свое место.— Я играю в открытую, — продолжал полковник, — мне кажется, с вами по-другому нельзя. Поэтому я решил приехать на этой машине. Вы дважды посылали запрос, чтобы узнать имя ее владельца.Он достал из сумки два листа, Монтальбано тут же узнал факсы, которые сам посылал в Министерство транспорта.— Впрочем, вы ведь уже знали, кому она принадлежит. Ваш начальник полиции, конечно, сообщил вам, что речь идет о номерах спецслужб. В таком случае эти факсы — не просто неосторожные запросы, они значат больше. Потому я уверен, поправьте меня, если я не прав, что вы из каких-то своих соображений хотели, чтобы мы появились, сделали ответный ход. И вот мы выполнили ваше пожелание.— Извините меня, я выйду на минуту? — спросил Монтальбано, не дожидаясь ответа, отправился на кухню и вернулся с тарелкой сицилийского сливочного мороженого с цукатами. Полковник с ангельским терпением приготовился ждать, когда его собеседник закончит трапезу.— Пожалуйста, продолжайте, — любезно сказал комиссар. — Я все равно не могу его так есть, подожду, пока подтает.— Прежде чем продолжить, — с нервами у полковника, видимо, все было в порядке, — позвольте мне кое-что уточнить. Во втором факсе вы упоминаете об убийстве женщины по имени Айша. К этой смерти мы не имеем никакого отношения. Произошло досадное недоразумение. Если бы была необходимость ее устранить, мы бы это сделали не откладывая.— Не сомневаюсь. Я так и понял.— Тогда почему в факсе вы написали иначе?— Чтобы вам захотелось спросить об этом у меня.— Ах вот как. Вы читали сочинения и речи Муссолини?— Они не относятся к моему любимому чтению.— В одном из последних сочинений Муссолини утверждает, что народом следует управлять, как ослом, — с помощью кнута и пряника.— Муссолини, как всегда, оригинален! Знаете что?— Да? Я вас слушаю.— То же самое говаривал мой дед, крестьянин. Только вот он не был Муссолини, а потому имел в виду ишаков, ослов, а не людей.— Могу я немного развить этот образ?— Да бога ради!— Ваши факсы, то, что вы убедили Валенте, своего коллегу из Мазары, допросить капитана рыболовецкого судна и главу администрации префекта, — все эти и другие ваши поступки были ударами кнута. Вы хотели выкурить нас из укрытия.— А как же пряник?— Это ваши заявления на пресс-конференции после ареста вдовы Лапекоры по обвинению в убийстве мужа. Вы действительно могли бы нас втянуть в эту историю силой, за волосы, но не захотели. В качестве мотива преступления вы предусмотрительно выдвинули супружескую ревность и жадность. Но мы поняли, что в этом заключалась угроза, этот пряник говорил, что…— Полковник, я бы на вашем месте отказался от этого образа, вы уже договорились до говорящего пряника.— Хорошо. Этими заявлениями вы хотели дать нам понять, что вам известно больше, чем кажется. Так?Комиссар протянул ложку, наполнил ее мороженым и поднес ко рту.— Еще не растаяло, — сообщил он Лоэнгрину Пера.— Вы постоянно сбиваете меня с мысли, — заметил полковник, но продолжил: — Если вы готовы играть в открытую, то откройте ваши карты и скажите, что именно вам известно об этом деле?— Каком деле?— Убийстве Ахмеда Мусы.Удалось заставить его назвать имя, теперь оно останется на пленке.— Не скажу.— Почему?— Потому что мне нравится ваш голос, нравится слушать, как вы говорите.— Можно мне стакан воды?С виду Лоэнгрин Пера сохранял непоколебимое спокойствие, но в действительности готов был взорваться. Попросив воды, он практически признался в этом.— Возьмите сами на кухне.Пока полковник наливал себе воды из-под крана, Монтальбано разглядел, что у него под пиджаком на уровне правой ягодицы висело что-то громоздкое. Неужели карлик вооружен пушкой в два раза больше пистолета Монтальбано? Решив подстраховаться, комиссар положил поближе остро заточенный нож, которым обычно резал хлеб.— Постараюсь выражаться коротко и ясно, — продолжал Лоэнгрин Пера, усаживаясь на стул и вытирая губы вышитым платочком. — Чуть меньше двух лет тому назад наши тунисские коллеги предложили нам провести совместную операцию по обезвреживанию опасного террориста, имя которого я вам только что назвал.— Прошу прощения, — сказал Монтальбано, — мой словарный запас крайне беден. Под «обезвреживанием» вы имеете в виду физическое уничтожение?— Называйте как хотите. Мы доложили об этом нашему начальству, и нам было приказано отказаться от сотрудничества. Однако, не далее как через месяц, мы сами оказались в крайне сложной ситуации и были вынуждены просить помощи у наших коллег в Тунисе.— Какое совпадение! — воскликнул Монтальбано.— Они не раздумывая оказали нам необходимую помощь, и, таким образом, мы чувствовали моральный долг…— Ну нет! — воскликнул Монтальбано.Лоэнгрин Пера подскочил на стуле:— В чем дело?— Вы сказали — моральный долг, — ответил комиссар.— Как вам угодно, скажем просто «долг», без всяких прилагательных, так лучше? Простите, совсем забыл, прежде чем продолжить, я должен сделать один телефонный звонок.— Пожалуйста, — сказал комиссар, указывая на телефонный аппарат.— Спасибо, у меня есть мобильный.Лоэнгрин Пера не был вооружен, пиджак у него топорщился, потому что в заднем кармане брюк лежал телефон. Он набрал номер так, чтобы Монтальбано не мог его видеть.— Алло? Это Пера. Все в порядке, мы разговариваем.Он выключил мобильный и положил его на стол.— Наши тунисские коллеги узнали, что родная сестра Ахмеда, Карима, вот уже несколько лет живет на Сицилии и по роду деятельности имеет довольно широкий круг знакомств.— Не широкий, — поправил его Монтальбано, — но избранный. Это была проститутка высокого класса, ей доверяли.— Правая рука Ахмеда, Фарид, предложил создать на Сицилии оперативную сеть, воспользовавшись услугами именно Каримы. Ахмед вполне доверял Фариду и не знал, что тот был подкуплен тунисскими спецслужбами. При нашей тайной поддержке Фарид прибыл на Сицилию и вошел в контакт с Каримой, которая, перебрав всех своих клиентов, остановилась на Лапекоре. Возможно, угрожая сообщить жене Лапекоры об их связи, Карима заставила его вновь открыть свою фирму, которая стала прекрасным прикрытием для них с Фаридом. Фарид мог вести переписку с Ахмедом, посылая деловые письма на адрес несуществующей фирмы в Тунисе. Кстати, на пресс-конференции вы говорили, что в какой-то момент Лапекора писал жене анонимные письма о собственной измене. Почему?— Чувствовал, что попал в переделку.— Вы думаете, он подозревал, что происходит на самом деле?— Ну что вы! Он думал, в худшем случае речь идет о торговле наркотиками. Если бы бедняга узнал, что замешан в международном скандале, его тут же хватил бы удар.— Я тоже так думаю. Некоторое время нашей главной задачей было сдерживать нетерпение тунисской стороны, мы хотели быть уверены, что когда удочка наконец будет заброшена, рыба точно клюнет.— Простите, а кто тот молодой блондин, с которым несколько раз видели Фарида?Полковник посмотрел на Монтальбано с восхищением:— Вы и это знаете? Наш человек, который время от времени проверял, как идут дела.— Только об этом не знала Карима.— Такое случается. Наконец Фарид убедил Ахмеда приехать в Италию, говоря, что появилась возможность закупить крупную партию оружия. Следуя инструкциям Фарида и на самом деле находясь под нашим тайным наблюдением, Ахмед Муса прибыл в Мазару. Капитан рыболовецкого судна по просьбе главы администрации префекта взял его на борт, так как встреча с торговцем оружием должна была произойти в открытом море. Муса проглотил наживку и ничего не заподозрил: как ему и было сказано, он закурил на палубе сигарету, думая, что таков условный сигнал. Но командор Спадачча, глава администрации префектуры, допустил одну большую ошибку.— Он не предупредил капитана корабля, что речь идет не о тайной встрече, а о ловушке, — сказал Монтальбано.— Можно сказать и так. Капитан, как ему и приказали, выбросил документы убитого в воду. Потом он разделил между всеми членами экипажа семьдесят миллионов лир, которые нашли в кармане у Ахмеда. И, вместо того чтобы вернуться в Мазару, он сменил курс, потому что испугался нас.— То есть?— Видите ли, мы отвели оттуда все свои патрульные катера, и капитан знал об этом. Насколько я понимаю, он боялся встретить что-нибудь на обратном пути: мину, торпеду или просто патруль, который выстрелит в него, чтобы замести следы операции. Поэтому он направился в Вигату и спутал нам карты.— Он не зря боялся?— В каком смысле?— Кто-то или что-то ожидало судно на обратном пути?— Помилуйте, Монтальбано! Нам не нужны бессмысленные бойни!— Вам нужны только осмысленные бойни, так? А как вы рассчитывали заставить молчать экипаж?— С помощью кнута и пряника, цитируя не любимого вами автора. Как бы то ни было, я сказал вам все, что намерен был сказать.— Вот и нет, — сказал Монтальбано.— Что значит нет?— Значит, не все. Вы умело вывели меня в открытое море, но я не забыл о тех, кто остался на суше. Например, Фарид. Он узнает по своим каналам, что Ахмеда убили, но по необъяснимым для него причинам судно пришло в порт Вигаты. Он озадачен, но все же приступает ко второй части вашего плана. То есть, как вы выражаетесь, к обезвреживанию Лапекоры. Он приходит к дому старика и с ужасом и недоумением обнаруживает, что кто-то уже выполнил его работу. Фарид испуган, он ничего больше не понимает. Как и капитан судна, он боится, что все это ваших рук дело. Он решает, что вы начали постепенно убирать каждого, кто замешан в этой истории. Может быть, в какой-то момент он решает, что это Карима отправила Лапекору к праотцам. Не знаю, известно ли вам, но всю ту ночь женщина по приказу Фарида тайком провела в квартире старика, чтобы не дать ему что-нибудь выкинуть в эти решающие часы. Фарид не знал, что Карима, выполнив приказ, уже вернулась домой. В любом случае в то утро эти двое встретились и сильно повздорили, причем Фарид рассказал Кариме о смерти брата. Та пыталась бежать, но ничего не вышло, и Фарид убил ее. Это все равно бы произошло, только чуть позже, когда все бы поулеглось.— Как я и предполагал, — сказал Лоэнгрин Пера, — вы все поняли. А теперь я прошу вас серьезно задуматься: вы, так же как и я, верно и преданно служите нашему государству. Потому…— Засуньте его себе в задницу, — тихо сказал Монтальбано.— Я не понял.— Повторяю: наше с вами общее государство вы можете засунуть себе в задницу. У нас с вами диаметрально противоположные взгляды на то, что значит служить государству, мы практически служим двум разным государствам. Посему попрошу вас не смешивать вашу работу с моей.— Монтальбано, не стройте из себя Дон-Кихота. Любое общество нуждается в том, чтобы кто-то мыл сортиры. Но это не значит, что тот, кто моет сортиры, не принадлежит к этому обществу.Монтальбано чувствовал, что внутри него закипает дикая злость. Боясь сказать что-нибудь не то, он протянул руку к мороженому, придвинул тарелку и принялся есть. Лоэнгрин Пера, уже привычный к такому обхождению, не проронил ни слова, пока Монтальбано не расправился с мороженым.— Карима была убита, вы признаете это? — спросил Монтальбано, оторвавшись от еды.— К сожалению, да. Фарид испугался, что…— Меня не интересует, почему. Меня интересует то, что она была убита с согласия одного из таких слуг государства, как вы. Вы как квалифицируете этот случай: как обезвреживание или как преднамеренное убийство?— Монтальбано, мерки обычной морали не применимы…— Полковник, я вас уже предупреждал: не используйте в моем присутствии слово «мораль».— Я имел в виду, что иногда государственные интересы…— Довольно! — Монтальбано от злости уничтожил мороженое четырьмя глотками. А потом вдруг хлопнул рукой по лбу: — Который час?Полковник посмотрел на золотые наручные часы, они были такими малюсенькими, что походили на дорогую детскую игрушку.— Два часа.— Почему же Фацио до сих пор нет? — спросил Монтальбано сам себя, стараясь казаться обеспокоенным. И добавил: — Мне надо позвонить.Он встал, подошел к телефону, который стоял на письменном столе в двух метрах от Лоэнгрина Пера, и заговорил во весь голос, чтобы тот расслышал каждое слово.— Алло, Фацио? Это Монтальбано.Фацио спросонья с трудом мог говорить:— Что стряслось, доктор?— Как, ты забыл об аресте?— Каком таком аресте, доктор? — спросил Фацио в полной растерянности.— Об аресте Симоне Филеччи.Симоне Филеччу Фацио собственноручно арестовал днем раньше. Но он прекрасно понял, что от него требуется.— Что я должен делать?— Заезжай за мной, и поедем на задержание.— Взять свою машину?— Нет, лучше казенную.— Сейчас буду.— Подожди секунду.Монтальбано закрыл рукой трубку и обратился к полковнику:— Насколько вы еще меня задержите?— Все зависит от вас, — сказал Лоэнгрин Пера.— Приезжай, скажем, минут через двадцать, — сказал комиссар Фацио, — не раньше, мне надо договорить с приятелем.Он положил трубку и снова сел за стол. Полковник улыбнулся.— Поскольку у нас остается так мало времени, назовите свою цену. Не стесняйтесь в выражениях.— Я стою мало, совсем мало, — сказал Монтальбано.— Говорите.— Всего два условия. Я хочу, чтобы в течение недели был обнаружен труп Каримы, пригодный для опознания.Эти слова произвели на Лоэнгрина Пера больший эффект, чем крепкая оплеуха. Он открыл и снова захлопнул свой маленький ротик и оперся ручонками о стол, как будто с трудом держался на стуле.— Но зачем? — выговорил он тихим медоточивым голосом.Монтальбано ответил грубо и твердо:— Это мое дело.Полковник покачал головкой, как китайский болванчик.— Это невозможно.— Почему?— Мы не знаем, где ее… похоронили.— А кто знает?— Фарид.— А Фарид был обезврежен? Знаете, мне даже понравилось это слово.— Нет, он вернулся в Тунис.— Тогда в чем проблема? Свяжитесь со своими дорогими тунисскими коллегами.— Нет, — набрался храбрости карлик. — Эта операция закрыта, мы не можем возобновить переговоры, только чтобы узнать местонахождение трупа. Нет, это невозможно. Просите что угодно, но этого мы не можем выполнить. К тому же я не вижу в этом смысла.— Подождите, — сказал Монтальбано и поднялся со стула. Лоэнгрин Пера мгновенно последовал его примеру и вскочил на ноги. Он тоже не привык сдаваться.— А позвольте узнать, каково ваше второе требование?— Конечно. Начальник полиции Вигаты вынес предложение о моем повышении…— Нам ничего не стоит сделать так, чтобы его утвердили, — обрадовался полковник.— А чтобы его отклонили?Монтальбано буквально услышал, как голова Лоэнгрина Пера затрещала от напряжения и стала с грохотом разлетаться на части, как будто взорвалась изнутри.— Вы абсолютно сумасшедший, — пробормотал полковник с искренним ужасом.— Наконец-то до вас дошло.— Послушайте, делайте что хотите, но я не могу выполнить вашу просьбу и найти труп. Никак не могу.— Посмотрим, как прошла запись? — любезно предложил Монтальбано.— Какая запись? — Лоэнгрин Пера был уже вне себя.Монтальбано подошел к книжному шкафу, поднялся на цыпочки, достал телекамеру и показал ее полковнику.— Господи! — прошептал тот, бессильно опускаясь на стул. С него ручьями тек пот.— Монтальбано, ради вашего же блага, умоляю вас…Но его змеиная натура не дремала: пока он умолял комиссара не делать глупостей, его рука незаметно тянулась к мобильному телефону. Поняв, что одному ему не справиться, он решил вызвать подкрепление. Дождавшись, когда рука окажется в сантиметре от телефона, Монтальбано кинулся на него. Одной рукой он забросил в угол телефон, другой со всей силы заехал полковнику по лицу. Лоэнгрин Пера пролетел через всю комнату, ударился о стену и сполз на пол. Монтальбано медленно подошел к нему и, вспомнив бесчисленные фильмы про нацистов, раздавил упавшие на пол малюсенькие очки полковника.Глава 19Монтальбано подобрал мобильный телефон и колотил им о край стола, пока не расколол пополам. В довершение он достал из ящика с инструментами молоток и прикончил аппарат. Полковник сидел на полу у стены и чуть слышно причитал. Увидев перед собой Монтальбано, он закрылся руками, как ребенок, которого хотят отшлепать.— Умоляю вас, хватит! — взмолился он.Кем надо быть, чтобы тебя так развезло от одного удара и струйки крови из разбитой губы? Комиссар взял его за лацканы пиджака, поднял с пола и усадил на стул. Дрожащими руками полковник поднес вышитый платочек ко рту, но как только увидел красное пятно, закрыл глаза и обмяк, словно вот-вот потеряет сознание.— Просто… кровь… наводит на меня ужас, — пролепетал он.— Своя или чужая? — поинтересовался Монтальбано.Он пошел на кухню, вернулся с полупустой бутылкой виски и стаканом и поставил их перед полковником.— Я не пью.Монтальбано, выпустив пар, чувствовал себя спокойнее. Он рассудил, что если полковник звонил, чтобы вызвать своих людей, то эти самые люди должны быть где-то совсем рядом, минутах в двух езды от дома. Вот это настоящая опасность.Раздался звонок в дверь.— Доктор! Это Фацио.Комиссар приоткрыл дверь:— Послушай, Фацио, мне тут нужно договорить с человеком, про которого я тебе говорил. Посиди в машине, когда понадобишься, я тебя сам позову. Только осторожно: здесь поблизости могут оказаться опасные люди. Задерживай любого, кто подойдет к дому.Он закрыл дверь и вернулся за стол. Лоэнгрин Пера, казалось, впал в забытье.— Постарайся понять меня, пока совсем не отключился.— Что вы хотите со мной сделать? — очнулся полковник.— Не бойся, крови не будет. Ты попался, надеюсь, это уже понятно. Ты оказался таким ослом, что наболтал все на камеру. Если я пущу по рукам эту пленку, будет международный скандал и полный бардак, а ты можешь собирать свои манатки и отправляться торговать пончиками. Если же твои люди найдут труп Каримы и сделают так, чтобы отклонили мое повышение, — обрати внимание, только если ты сделаешь и то, и другое, — то даю тебе слово, что уничтожу пленку. Тебе придется мне поверить, у тебя нет выбора. Я понятно объяснил?Лоэнгрин Пера кивнул крошечной головкой, и тут Монтальбано заметил, что со стола пропал кухонный нож. Должно быть, полковник прибрал его к рукам, когда пришел Фацио.— Скажи, пожалуйста, — сказал Монтальбано, — как ты считаешь, существуют дождевые черви, такие же ядовитые, как змеи?Пера посмотрел на него вопросительно.— Тебе же самому будет лучше, если ты вытащишь из-за пазухи нож.Полковник молча подчинился и положил нож на стол.Монтальбано взял стакан, до краев наполнил его виски и протянул Лоэнгрину Пера. Тот отвернулся, с отвращением сморщившись.— Я вам уже сказал, что не пью.— Пей.— Я не могу, честное слово.Сжав одной рукой физиономию карлика, другой Монтальбано влил виски в его крохотный рот.Фацио сорок пять минут просидел в машине и уже еле боролся со сном, когда комиссар наконец позвал его. Он вошел в дом и сразу же увидел пьяного вдрызг карлика, которого то выворачивало наизнанку, то тянуло горланить песни, хотя на ногах он совсем не держался. На полу валялись разбитые очки и мобильный телефон, на столе стояла пустая бутылка из-под виски, пустой стакан, валялись какие-то бумаги и документы.— Слушай внимательно, Фацио, — сказал комиссар. — Я сейчас тебе в точности расскажу, что здесь произошло, а ты хорошенько запомни. Вчера вечером, около полуночи, я приехал домой, но обнаружил, что въезд в дом загородила машина, БМВ. В ней сидел вот этот синьор, в стельку пьяный. Я его привел домой, потому что за руль ему нельзя было садиться. В карманах у него не нашлось никаких документов. Я его попытался привести в чувства, но ничего не вышло, и я позвал тебя на помощь.— Понятно, доктор, — сказал Фацио.— А теперь сделаем так. Ты его возьмешь — благо, весит он немного, — и отнесешь в этот БМВ, сам сядешь за руль и отвезешь его в обезьянник. Я поеду за тобой на служебной машине.— А как вы вернетесь домой, синьор?— Придется тебе меня подвезти, не обессудь. А завтра, как только у него голова прояснится, отпустишь его.Вернувшись домой, Монтальбано достал пистолет из бардачка, где обычно его хранил, и сунул за пояс. Потом замел веником разбитые на куски очки и телефон, завернул их в газету. Он взял совочек, который Мими подарил Франсуа, и вырыл им две ямки почти у самой веранды. В одну он высыпал содержимое газеты и закопал. В другую положил изорванные на клочки бумаги и документы, налил бензина и бросил зажженную спичку. Когда остался один пепел, он засыпал землей и эту ямку. Светало. Комиссар пошел на кухню, сварил себе крепкий кофе и выпил. Потом он побрился и забрался под душ. Ему хотелось успокоиться и отдохнуть, прежде чем смотреть записанную накануне пленку. Он вставил маленькую кассету в большую, как учил его Николо, включил телевизор и видеомагнитофон. Прошло несколько секунд, но экран оставался темным. Тогда Монтальбано поднялся с кресла и попробовал еще раз настроить аппаратуру, уверенный, что где-то отошел контакт. В подобных вещах он ничего не смыслил, а уж компьютеров и вовсе боялся. Но все осталось по-прежнему. Тогда он достал большую кассету и повертел в руках. Решив, что маленькая плохо вставлена, он попробовал вдавить ее сильнее и снова поставил в видеомагнитофон. И на этот раз на экране ничего не появилось. В чем же дело, в конце концов? Подумав, он вдруг остолбенел — в голову закралось сомнение. И он кинулся к телефону.— Алло! — на другом конце провода раздался голос, выговаривавший каждый звук с неимоверным усилием.— Николо? Это Монтальбано.— Ну конечно, кто же еще, елки-палки.— У меня к тебе вопрос.— Да ты, чтоб тебе пусто было, знаешь, сколько времени?— Прости меня, прости. Помнишь, ты одолжил мне камеру?— Ну?— Чтобы она начала записывать, какую нужно кнопку нажимать — верхнюю или нижнюю?— Верхнюю, чтоб тебя.Он ошибся кнопкой.Комиссар снова разделся, надел плавки, отважно бросился в ледяную воду и поплыл. Когда на него навалилась смертельная усталость, он вдруг сообразил: не беда, что запись не вышла. Главное — что в это поверил полковник и чтобы он продолжал верить. Монтальбано выплыл на берег, вернулся в дом и мокрым заснул.Проснулся после девяти в полной уверенности, что он не в состоянии ехать в комиссариат и заниматься повседневной работой. Надо было предупредить Мими.— Алло! Слушаю вас! Кто имеет честь говорить?— Это Монтальбано, Катаре.— Собственной персоной?— Собственной. Соедини меня с доктором Ауджелло.— Алло, Сальво, ты где?— Дома. Слушай, Мими, я не могу сегодня приехать.— Нездоровится?— Да. И до завтра лучше не станет. Мне нужен отпуск дней на четыре-пять. Можешь меня подменить?— Конечно.— Спасибо.— Подожди, не клади трубку.— Что еще?— Я волнуюсь, Сальво. Вот уже два дня ты какой-то чудной. Что случилось?— Мне надо отдохнуть. Вот и все.— Куда поедешь?— Пока не знаю. Я тебе потом перезвоню.На самом деле он отлично знал, куда ехать. Чемоданы были собраны за пять минут, больше времени ушло на выбор книг в дорогу. Он оставил на столе записку, в которой крупными буквами сообщил Аделине, что вернется через недельку. В ресторанчике в Мазаре его встретили как родного.— В прошлый раз мне показалось, что вы сдаете комнаты.— Да, у нас их пять наверху. Но нынче не сезон, синьор, занята только одна.Его проводили в просторную, светлую комнату с видом на море.Он тут же растянулся на кровати. В голове не осталось ни единой мысли, грудь наполнилась счастливой печалью. Он чувствовал, как медленно уплывает в «страну деревенского сна», когда в дверь постучали.— Войдите, открыто.На пороге появился повар. Это был тучный высокий человек лет сорока, кареглазый и смуглый.— Чем же вы заняты? Почему не спускаетесь? Я только узнал, что вы приехали, приготовил вам такое…Что именно приготовил повар, Монтальбано уже не услышал, потому что сладостные звуки райской музыки затопили его слух.Целый час он наблюдал, как к берегу медленно приближается лодка. Гребец энергично и размеренно работал веслами. Лодку, видимо, заметил и хозяин трактира, Монтальбано услышал его крик:— Луичи, кавальер возвращается!Комиссар увидел, как Луичино, семнадцатилетний сын хозяина, вошел в воду и вытащил лодку на песок, чтобы гребец не замочил ноги. Кавальер, чьего имени Монтальбано еще не знал, был одет с иголочки, даже при галстуке. На голове у него была белая панама с классической черной лентой.— Поймали что-нибудь, кавальер? — спросил у него хозяин.— Какая тут рыбалка!Это был худощавый нервный мужчина лет шестидесяти. Чуть позже Монтальбано услышал, как он чертыхается в соседней комнате.— Сюда, пожалуйста, — сказал хозяин, едва увидев спускающегося к ужину Монтальбано, и проводил его в комнатушку, где помещалось только два столика. Комиссар был ему благодарен, потому что в общем зале раздавались громкие голоса и смех собравшейся там шумной компании.— Я накрыл на двоих, — продолжал хозяин. — Вы не будете против, если кавальер Пинтакуда отужинает с вами?Вообще-то он был против, опасаясь, что придется говорить за едой.Вскоре худощавый старик приветствовал его полупоклоном:— Либорио Пинтакуда, и вовсе не кавальер.Едва усевшись за стол, не кавальер сказал:— Я должен вас кое о чем предупредить, хотя это может показаться невежливым. Когда я говорю, я не ем. Следовательно, когда я ем, я не говорю.— Рад встретить единомышленника, — ответил Монтальбано, с облегчением вздохнув. Паста с морскими крабами оказалась прекраснее классического балета, но фаршированный лаврак с шафраном наполнил его благоговейным трепетом.— Как вы думаете, такое чудо может повториться? — спросил он Пинтакуду, указывая на пустую тарелку. Трапеза была окончена, и к нему вернулся дар речи.— Повторится, не беспокойтесь. И еще не раз, как каждый год в Неаполе закипает кровь святого Януария, — сказал Пинтакуда. — Я не первый год приезжаю сюда и ни разу, говорю вам — ни разу мне не пришлось разочароваться в кухне Танино.— В каком-нибудь шикарном ресторане такого повара, как Танино, золотом бы осыпали, — заметил Монтальбано.— О да. В прошлом году приезжал один француз, владелец знаменитого ресторана в Париже, так он на коленях умолял Танино поехать с ним. Но тщетно. Танино говорит, что здесь он родился и здесь должен умереть.— Но кто-то должен был научить его готовить, с таким мастерством не рождаются.— Видите ли, прежде Танино был мошенником, мелким преступником. То и дело попадал за решетку. А потом, десять лет назад, ему явилась Мадонна.— Вы шутите?— Вовсе нет. Он сам говорит, что Святая Дева взяла его за руку, глянула ему прямо в глаза и сказала, что отныне он будет великим поваром.— Не может быть!— Вы вот ничего не знали о явлении Мадонны, а для фаршированного лаврака подобрали правильное слово: чудо. Однако вы, видимо, не верите в сверхъестественные силы, поэтому поговорим о чем-нибудь другом. Что вы делаете в этих краях, комиссар?Монтальбано вздрогнул. Он здесь никому не говорил о своей работе.— Я видел по телевизору пресс-конференцию, когда вы арестовали женщину, убившую своего мужа, — объяснил Пинтакуда.— Сделайте одолжение, никому не говорите, кто я.— Да здесь все знают, кто вы, комиссар. Они поняли, что вам хочется оставаться не узнанным, вот и притворяются, что понятия об этом не имеют.— А каким делом занимаетесь вы?— Я преподавал философию, если философию вообще можно назвать делом.— Разве нет?— Ничуть. Молодым она скучна, они знать не хотят, что там думали Гегель и Кант. Следовало бы заменить философию на дисциплину под названием, ну, например, «руководство к применению». Тогда, может, и вышло бы что-то путное.— К применению чего?— Жизни, уважаемый. Знаете, что писал Бенедетто Кроче в своих «Мемуарах»? Что опыт научил его воспринимать жизнь всерьез, как задачу, требующую решения. Это кажется очевидным, не правда ли? На самом деле все не так очевидно. Надо объяснять молодым, что значит с точки зрения философии, если они в субботу вечером врежутся на своей машине в чужую. Объяснять им, как этого можно избежать. Но у нас с вами еще будет время поговорить, мне сказали, вы пробудете здесь несколько дней.— Да. Вы живете один?— Те две недели, которые я провожу здесь, — совершенно один. В Трапани я живу с женой, четырьмя замужними дочерьми и восьмью внуками, с которыми сижу весь день, если они не ходят в школу. А по крайней мере раз в три месяца я сбегаю сюда и не оставляю ни адреса, ни телефона. Здесь я провожу время в одиночестве и погружаюсь в воды забвения. Для меня это как клиника, где организм полностью очищают от избытка эмоций. Вы играете в шахматы?На следующий день после обеда, когда Монтальбано, развалившись на кровати, в который раз перечитывал «Египетский совет» Леонардо Шаши, ему пришло в голову, что он не предупредил Валенте о своем договоре с полковником. Если Валенте продолжит расследование, это может оказаться опасным. Комиссар спустился на первый этаж, где стоял телефон.— Валенте? Говорит Монтальбано.— Сальво? Где тебя носит? Я тебя искал, звонил в комиссариат, мне там сказали, что ничего не знают.— Зачем ты меня искал? Есть новости?— Да. Сегодня утром мне позвонил начальник полиции и сказал, что ни с того ни с сего было удовлетворено мое прошение о переводе. Меня переводят в Сестри.Джулия, жена Валенте, была родом из Сестри, там остались ее родители. До сих пор каждый раз, когда заместитель начальника полиции просил о переводе в Лигурию, ему отвечали отказом.— Ну, говорил я тебе, что от этой истории будет прок? — напомнил ему Монтальбано.— Ты думаешь, что?…— Конечно, они хотят тебя отстранить от дела, да так, чтобы ты не противился. К тому же, скажи, когда именно тебя переводят?— Немедленно.— Вот видишь! Я заеду попрощаться до твоего отъезда.Лоэнгрин Пера со товарищи не теряли времени даром. Однако надо бы выяснить, хороший это знак или дурной. И Монтальбано решил сделать еще один контрольный звонок. Если эти ребята с таким рвением взялись за работу, то успели добраться и до его дела. А уж итальянская бюрократия, обычно вялая и медлительная, действует молниеносно, когда надо дать гражданину оплеуху. Исходя из таких предпосылок, он набрал номер начальника полиции.— Монтальбано! Господи, куда же вы запропастились?— Извините, что не предупредил вас, я взял отпуск на несколько дней.— Понимаю. Вы поехали навестить…— Нет. Вы меня искали? Я вам нужен?— Искал, но вы мне не нужны. Отдыхайте. Помните, я собирался предложить вашу кандидатуру на повышение?— А как же.— Ну так вот, сегодня мне звонил командор Рагуза из министерства. Он мой добрый приятель. Он мне сообщил, что против вашего повышения… одним словом, кажется, появились неожиданные препятствия, какого рода — не знаю. Рагуза не захотел или не смог мне объяснить. Он сказал еще, что настаивать бесполезно и даже нежелательно. Поверьте, я сам раздосадован, даже уязвлен.— А я нет.— Еще бы! Я думаю, вы рады.— Вдвойне рад, господин начальник полиции!— Вдвойне?— Я вам объясню при встрече.Он успокоился. Все шло своим чередом.На следующее утро, еще затемно, Либорио Пинтакуда пришел разбудить Монтальбано с чашкой дымящегося ароматного кофе.— Я буду ждать вас в лодке.Комиссар получил приглашение посвятить полдня бесплодной рыбалке. Он надел джинсы и рубашку с длинным рукавом — было бы неловко сидеть в плавках рядом с элегантно одетым господином.Рыбалка, как оказалось, была для профессора занятием сродни еде, он сидел не открывая рта, только иногда бранился, что не клюет рыба.Около девяти утра, когда солнце стояло уже высоко, Монтальбано не выдержал.— Я теряю отца, — сказал он.Профессор ответил, не отрывая глаз от поплавка:— Мои соболезнования.Комиссару ответ показался неуместным.— Он еще не умер, он умирает, — уточнил он.— Не важно. Для вас отец умер в тот самый момент, когда вы узнали, что он умирает. Остальное, как говорится, — простая формальность. И не более. Он живет с вами?— Нет, в другом городе.— Один?— Да. Я не могу набраться смелости и навестить его, пока он там испускает дух. Не могу. Даже думать об этом страшно. У меня ни за что не хватит сил поехать к нему в больницу.Старик не сказал ни слова и только обновил наживку — прежнюю благодарные рыбы сожрали, причмокивая. Потом он решился заговорить:— Знаете, мне как-то довелось ознакомиться с одним вашим расследованием. Его потом еще прозвали делом «собаки из терракоты». Тогда вы бросили дело о торговле оружием и занялись преступлением пятидесятилетней давности, раскрытие которого не имело для вас практического смысла. Знаете, почему вы так поступили?— Из любопытства? — предположил Монтальбано.— Нет, дорогой мой. Для вас это был утонченный способ укрыться от реальности, погрузившись в свое не самое приятное ремесло. Очевидно, эта реальность, эта рутина порой тяготит вас. И вы от нее бежите. Так и я прячусь здесь от всего мира. Только я возвращаюсь домой и тут же теряю половину того, что обрел. То, что ваш отец умирает, — часть реальности, но вы отказываетесь ее признать, лично засвидетельствовать. Вы как ребенок, который зажмурился и думает, что теперь все вокруг исчезло.Профессор Либорио посмотрел на комиссара в упор:— Когда вы решитесь повзрослеть, Монтальбано?Глава 20Спускаясь к ужину, Монтальбано решил, что на следующее утро вернется в Вигату, отлучка и так длилась уже пять дней. Луичино, как всегда, накрыл им в маленькой комнате; Пинтакуда уже сидел на своем месте и ждал.— Завтра я уезжаю, — заявил Монтальбано.— А я останусь, мне нужна еще неделька чистки.Тут Луичино подал первое, и рты собеседников теперь были заняты только едой. Когда подоспело второе, оба удивились.— Котлеты! — оскорбился профессор. — Котлетами кормят только дворовых псов!Комиссар не поддался — он учуял исходящий от блюда богатый, насыщенный аромат.— Танино не заболел? — взволнованно спросил Пинтакуда.— Нет, синьор, он на кухне, — ответил Луичино.Только тогда профессор вилкой разломил одну котлету и поднес кусочек к губам. Монтальбано не успел еще снять пробу. Пинтакуда медленно прожевал, закрыл глаза и издал что-то похожее на вздох.— Попробовав это блюдо, умирающий испытает в этой жизни достаточно удовольствия, чтобы спокойно отправиться в ад, — тихо сказал он.Монтальбано отправил в рот половинку котлеты, и его язык и небо принялись за научную экспертизу, какая и не снилась Якомуцци. Итак, рыба и, несомненно, лук, красный перец, взбитое яйцо, соль, черный перец, тертые сухари. Не удалось опознать еще два вкуса, скрытые маслом, на котором жарился этот кулинарный шедевр. Второй кусок позволил опознать и их: тмин и кориандр.— Кофтас! — воскликнул изумленный Монтальбано.— Что вы сказали? — переспросил Пинтакуда.— Мы с вами едим индийское блюдо в превосходном исполнении.— А мне совершенно безразлично его происхождение, — ответил профессор, — главное, что это просто мечта. И я попрошу вас ни слова мне больше не говорить до окончания ужина.Пинтакуда попросил убрать со стола и, как обычно, предложил партию в шахматы, в которые Монтальбано обычно проигрывал.— Извините, я прежде хотел поблагодарить Танино.— Я составлю вам компанию.Повар между тем задавал своему помощнику нагоняй за то, что тот плохо вымыл сковороды.— От этого, синьоры, они на следующий день пахнут тем, что готовилось вчера, так что уже не разобрать, что ешь, — объяснил он посетителям.— Послушайте, — спросил Монтальбано, — а это правда, что вы никогда не покидали Сицилию?Видно, по привычке он заговорил как сыщик, потому что Танино вдруг вспомнил о прежних временах, когда был мошенником, и запротестовал:— Ни разу, клянусь вам, у меня и свидетели есть!Значит, он не мог научиться готовить это блюдо в каком-нибудь ресторане с заморской кухней.— А вы когда-нибудь водили знакомство с индийцами?— С теми, что в кино? Краснокожими?— Ладно, забудьте, — сказал Монтальбано и в благодарность крепко обнял чудесного повара.За прошедшие пять дней, доложил Фацио, ничего важного не произошло. Кармело Арноне, тот, что держит табачную лавку возле станции, пустил четыре пули в Аньело Канниццаро, владельца галантереи, — не поделили женщину. Мими Ауджелло, случайно оказавшийся поблизости, отважно противостоял преступнику и обезоружил его.— Значит, — заключил комиссар, — Канниццаро отделался легким испугом.Как известно всем и каждому, с пистолетом Кармело Арноне управиться не мог, он не попал бы и в корову на расстоянии десяти сантиметров.— Да нет.— Его задело? — удивился Монтальбано.Нет, Арноне, конечно, промахнулся, объяснил Фацио, но пуля попала в фонарный столб, а затем рикошетом угодила Канниццаро между лопаток. Она была уже на излете и искорежена. Но по всему городку мгновенно распространилась весть, что Кармело Арноне подло выстрелил Аньело Канниццаро в спину. Тогда кузен его, Паскуалино, тот, что торгует бобами и носит линзы в два пальца толщиной, взял пистолет, нашел Кармело Арноне и выстрелил в него. Оказалось, что он промахнулся дважды: не просто не попал, но и мишенью ошибся. На самом деле он принял за Кармело Арноне его брата Филиппо, зеленщика, обманувшись некоторым внешним сходством. Что же касается промахов, так первая пуля улетела куда-то, ищи свищи, а вторая поранила мизинец на левой руке торговца, по делу прибывшего в Вигату из Каникатти. И тут пистолет заклинило, а не то бы Паскуалино Арноне учинил бы еще одно избиение младенцев. Да, еще два ограбления, четыре карманные кражи, и три машины сожгли. Все как обычно.В дверь постучали, и она распахнулась от удара ногой. На пороге стоял Торторелла с трехкилограммовой кипой бумаг в руках.— Изволите посмотреть, пока вы здесь?— Торторе, ты так говоришь, будто меня лет сто не было!Монтальбано никогда не подписывал документ, сперва тщательно не изучив его; поэтому к часу дня он разделался только с одним килограммом. К этому времени у него уже бурчало в желудке, но он решил не идти в ресторанчик Сан-Калоджеро: не хотелось так скоро изменять памяти о божественном даре Танино. Пусть предательство будет оправдано хотя бы полным упадком сил.К шести вечера, когда с подписями было наконец покончено, болели не только пальцы, но и вся рука.Домой он приехал, когда желудок уже свело от голода. И что прикажете делать? Открыть духовку и холодильник, посмотреть, что ему приготовила Аделина? Поразмыслив, Монтальбано решил, что переход от одного ресторатора к другому технически следует считать изменой, а переход от Танино к Аделине можно рассматривать как возвращение в лоно семьи после нарушения супружеской верности. В духовке не нашлось ничего, в холодильнике — десяток оливок, три сардины и немного лампедузского тунца в стеклянной баночке. Сверток с хлебом лежал на столе, рядом с запиской от горничной:Вот вы не сказали мне, когда воротитесь, так я и стряпаю, и стряпаю, а потом должна выкидывать в корзину милость Божью. Больше стряпать не стану.Она не хотела бросать деньги на ветер — это понятно, а вернее, еще и обиделась, что ее не предупредили, куда уезжают («Ну и бог с ним, что я, вишь, горничная, но вы, синьор, порой и обращаетесь со мной как с горничной!»).Он неохотно съел две оливки с хлебом и подумал, хорошо бы запить их отцовским вином. Потом включил «Свободный канал», по которому в это время обычно шли новости.Николо Дзито заканчивал репортаж об аресте члена городской управы Фелы за спекуляцию и взяточничество. Потом началась хроника происшествий. На окраине Сомматино, городка между Кальтаниссеттой и Энной, был обнаружен сильно разложившийся труп женщины.Монтальбано мгновенно выпрямился в кресле.Женщина была задушена, ее тело засунули в мешок и бросили в глубокий пересохший колодец. Рядом обнаружен чемоданчик, содержимое которого позволило опознать жертву: это Карима Муса, тридцати четырех лет, уроженка Туниса, вот уже несколько лет проживавшая на Сицилии.На экране появилась та фотография Каримы и Франсуа, которую комиссар дал Николо.Помнят ли телезрители, что «Свободный канал» сообщал о розыске пропавших? О ребенке до сих пор ничего не известно. Комиссар Дилиберто, занимающийся расследованием этого дела, считает, что убийца мог быть неизвестным следствию покровителем девушки. Так или иначе, предстоит еще многое прояснить в этой темной истории.Монтальбано выключил телевизор и улыбнулся. Лоэнгрин Пера сдержал слово. Комиссар поднялся, походил по комнате, снова сел в кресло и мгновенно заснул глубоким животным сном. Ему ничего не снилось.На следующее утро он позвонил с работы начальнику полиции, чтобы напроситься к нему на ужин. Потом позвонил в комиссариат Сомматино.— Дилиберто? Это Монтальбано. Звоню из Вигаты.— Привет, коллега. Слушаю тебя.— Я по поводу той женщины, которую нашли в колодце.— Карима Муса.— Вы уверены, что правильно опознали ее?— Ни тени сомнения. В чемодане, кроме всего прочего, нашли карточку Монтелузского сельскохозяйственного банка.— Извини, что я тебя прерываю, но кто угодно мог подложить…— Дай договорить. Три года назад с этой женщиной произошел несчастный случай, и ей в больнице в Монтелузе наложили на левую руку двенадцать швов. Все сходится. Рубцы видны, несмотря на сильное разложение тканей.— Слушай, Дилиберто, я вернулся в Вигату только сегодня утром — был несколько дней в отпуске, совсем отстал от жизни и о том, что обнаружен труп, узнал только из новостей по местному телевидению. Там упоминалось, что у тебя еще остаются сомнения.— Это не касается опознания. Я уверен, что эту женщину убили где-то в другом месте и похоронили, но не в том колодце, где мы ее нашли по анонимному доносу. Вот я и думаю: почему труп откопали и перенесли в другое место? Зачем это могло понадобиться?— Почему ты в этом уверен?— Понимаешь, сначала чемодан Каримы лежал рядом с трупом, на нем остались частицы органической материи. И когда его переносили — обернули в газету, которую мы и нашли в колодце.— И что?— Газета трехдневной давности. Женщина же была убита минимум за десять дней до того. За нашего патологоанатома я ручаюсь. Вот я и пытаюсь понять: зачем ее перенесли? И ничего в голову не приходит, ни мысли, ни полмысли. Представления не имею.Монтальбано представление имел, только не мог рассказать о нем коллеге. Он думал, сколько таких представлений постоянно устраивают эти сволочи из спецслужб! Как тогда, в 1980 году, когда им надо было заставить всех поверить, что на Силу упал ливийский самолет, — и уж они устроили фейерверк. А потом вскрытие показало, что пилот умер за две недели до катастрофы. Летающий мертвец.После скромного, но изысканного ужина Монтальбано и его начальник закрылись в кабинете. Жена начальника полиции тактично пошла смотреть телевизор.Монтальбано говорил долго, обстоятельно, не упуская ни одной подробности, даже того, как хрустели под ногой очки Лоэнгрина Пера. В какой-то момент отчет превратился в исповедь. Но отпускать ему грехи начальник не спешил. Он был раздосадован, что его оставили в стороне.— Монтальбано, у меня теперь на вас зуб. Вы лишили меня возможности немного поразвлечься перед пенсией.Ливия, дорогая моя, это письмо удивит тебя по крайней мере по двум причинам. Во-первых, уже тем, что оно написано и отправлено. Хотя постоянно, почти каждый день, я мысленно посылал тебе ненаписанные письма. Я осознал, что за все эти годы ты только иногда получала от меня записки с поздравлениями «по всем бюрократическим правилам», как ты говоришь.Во-вторых, само содержание письма будет для тебя неожиданным.С тех пор как ты уехала, ровно пятьдесят пять дней назад (видишь, я веду им счет), произошло многое, в том числе и касающееся нас с тобой. Правильнее будет сказать, не само произошло, а я сделал так, чтобы произошло.Ты когда-то обвиняла меня в том, что я мню себя Богом и считаю, что вправе менять ход чужих жизней: вольно или невольно, я ловко подстраиваю обстоятельства, а иногда препятствую их стечению. Может быть, ты права, но подумай: разве это не часть моей работы?Но сейчас я хочу поговорить с тобой о другом моем, так сказать, проступке, который, однако, повернул ход событий не против или за кого-то, а в нашу с тобой пользу. Прежде всего, о Франсуа.Это имя мы не упоминали — ни ты, ни я — с той ночи у меня дома, когда ты сказала, что я не понял, что этот ребенок мог бы заменить нам сына, которого у нас никогда не было. К тому же тебя ранило то, как я его у тебя отнял. Но послушай: я боялся за него и был прав. Он стал опасным свидетелем, и его запросто могли убить (как они выражаются, «обезвредить»).С исчезновением имени Франсуа из наших телефонных разговоров сами эти разговоры стали уклончивыми и холодными. Теперь я хочу открыто сказать, что не упоминал его, потому что боялся поддерживать в тебе беспочвенные надежды. Сейчас поводов для этого страха не осталось.Помнишь то утро у меня дома, когда Франсуа сбежал искать свою мать? Так вот, когда я вел его домой, он сказал мне, что не хочет в конце концов попасть в приют. И я ответил, что этому не бывать. Я дал ему слово, и мы пожали друг другу руки. Свое обещание я сдержу при любых обстоятельствах.За последние пятьдесят пять дней я три раза просил Мими Ауджелло позвонить сестре и справиться о Франсуа. Каждый раз я получал утешительный ответ.Позавчера все с тем же Мими мы поехали навестить его (кстати, ты бы должна написать Мими и поблагодарить за преданную дружбу). Я подглядывал за Франсуа, когда он играл с племянником Мими, мальчишкой его же возраста. Он был веселый и беспечный. Он узнал меня, как только увидел, и выражение его лица изменилось, как будто по нему пробежала тень. Память у детей устроена так же, как у стариков: кажется, они легко забывают, но мысль о матери обязательно возвращается к ним. Он меня крепко обнял, и я заметил, что глаза у него влажные, — но он не расплакался, этот ребенок, я думаю, не привык хныкать. Больше всего я боялся, что он спросит меня о Кариме. Но он сказал тихо-тихо: «Отвези меня к Ливии». Не к матери, к тебе. Он, должно быть, уже уверен, что Кариму больше никогда не увидит. И, к сожалению, он прав.Ты знаешь, что, умудренный печальным опытом, я был уверен, что Кариму убили. Чтобы осуществить задуманное, мне пришлось пойти на большой риск и заставить убийц себя обнаружить. Следующим шагом я запланировал заставить их сделать так, чтобы труп был найден в узнаваемом состоянии. И у меня вышло. Теперь, когда Франсуа официально признан сиротой, я могу действовать. Мне очень помог начальник полиции, он задействовал все свои знакомства. Если бы тело Каримы не было найдено, все наши старания погрязли бы в бездонных болотах бюрократии, и решение нашей проблемы затянулось бы на долгие годы.Я понимаю, что письмо и так вышло слишком длинным, так что дальше буду предельно краток:1. Франсуа, с точки зрения и нашего, и тунисского закона, находится в парадоксальном положении. Он по сути дела — несуществующий сирота, потому что факт его рождения не был зарегистрирован ни на Сицилии, ни в Тунисе.2. Монтелузский судья, который занимается такими делами, кое-как определил статус Франсуа, но только на время разбирательства. Пока что ребенок передан на поруки сестре Мими.3. Тот же судья сказал мне, что теоретически сейчас в Италии незамужняя женщина может усыновить ребенка, но добавил, что на самом деле это пустая болтовня. И привел в пример одну актрису, которая годами с переменным успехом билась с распоряжениями, рекомендациями и процедурами.4. Лучший способ сберечь время, считает судья, — это нам с тобой пожениться.5. Так что готовь документы.Обнимаю и целую. Салъво.P.S. Нотариус в Вигате открыл на Франсуа счет, на котором до его совершеннолетия будут лежать полмиллиарда лир. Я думаю, что «наш» сын официально должен родиться на свет в тот момент, когда перешагнет порог нашего дома, но будет еще справедливее, если в жизни он получит поддержку от той женщины, которая была его родной матерью и которой принадлежали эти деньги.«ВАШ ОТЕЦ СОВСЕМ ПЛОХ ЕСЛИ ХОТИТЕ УВИДЕТЬ ЕГО ЖИВЫМ НЕ ТЕРЯЙТЕ ВРЕМЕНИ. ПРЕСТИФИЛИППО АРКАНДЖЕЛО».Монтальбано ждал этих слов, но когда прочитал их, к нему вернулась глухая боль, как в первый раз. Она усугублялась предчувствием того, что ему предстояло сделать: склониться над постелью отца, поцеловать его в лоб, почувствовать сухое дыхание умирающего, посмотреть ему в глаза, произнести слова поддержки. Выдержит ли он? Он решил, что такое испытание неизбежно, если профессор Пинтакуда прав и ему придется взрослеть.«Я научу Франсуа не бояться моей смерти», — подумал он. И от этой мысли, поразительной уже тем, что она пришла ему в голову, внезапно успокоился.У самого въезда в Вальмонтату, в четырех часах езды от Вигаты, висел указатель на больницу Понтичелли.Монтальбано припарковал машину на муниципальной стоянке и вошел в больницу. Он чувствовал биение сердца у самого кадыка.— Меня зовут Монтальбано. Мой отец лежит у вас, я хотел бы его увидеть.Человек за стойкой помешкал и указал ему на кресло.— Присаживайтесь. Я позову доктора Бранкато.Он сел и взял со столика один из журналов, но сразу положил его обратно: руки были такими влажными, что намокла обложка.Вошел профессор, мужчина лет пятидесяти в белом халате, с серьезным выражением лица.— Синьор Монтальбано? Я искренне сожалею, но должен сообщить вам, что ваш отец скончался во сне два часа тому назад.— Спасибо, — сказал Монтальбано.Профессор посмотрел на него немного удивленно. На самом деле комиссар благодарил не его.Примечание автораОдин критик в рецензии на «Собаку из терракоты» назвал Вигату, не существующий в реальности город, в котором разворачиваются события всех моих романов, «самым воображаемым местом самой типичной Сицилии». Я привожу эти слова, чтобы в лишний раз убедить читателя в том, что все имена, географические названия и ситуации — плод моего воображения. Даже номер автомобиля.Если мои фантазии нечаянно совпали с реальностью — винить, я думаю, стоит только саму реальность. Роман посвящаю Флему: ему нравились такие истории.

Книга IV. ГОЛОС СКРИПКИНа своей вилле в Вигате найдена убитой красивая молодая женщина, Микела Ликальци. Причем обнаруживает ее при несанкционированном проникновении в дом не кто иной, как комиссар Монтальбано. Подозрение падает на умственно неполноценного Маурицио Ди Блази, безнадежно влюбленного в Микелу. Комиссар Монтальбано не верит в виновность Маурицио, но его отстраняют от расследования. Вскоре Маурицио погибает от пули полицейского при попытке задержания. Казалось бы, дело можно закрывать, но правдолюбивый комиссар продолжает искать настоящего преступника.Глава 1Что сегодня не его день, комиссар Сальво Монтальбано понял сразу, как только открыл жалюзи в спальне. Была еще ночь, до восхода оставался по крайней мере час, но темнота рассеялась и уже достаточно рассвело, чтобы можно было разглядеть небо, насупившееся тяжелыми от воды тучами. Там, за белесой полосой песка, — море, похожее на собачку пекинеса. С того дня, когда микроскопический представитель этой породы, весь в бантиках, прохрюкал что-то, что ему самому, видимо, представлялось лаем, и пребольно цапнул комиссара за лодыжку, Монтальбано всегда сравнивал с ним море, вот такое, взбудораженное короткими порывами холодного ветра, покрытое мириадами мелких волн, оседланных смешными барашками пены. Комиссар помрачнел еще больше, когда вспомнил о малоприятном деле, которое ожидало его сегодня утром: похороны.Накануне вечером, обнаружив в холодильнике свеженькие килечки (горничная Аделина постаралась!), он с чувством и со вкусом состряпал из них салат, заправил его изрядной толикой лимонного сока, добавил оливковое масло и молотый черный перец (однако это потом, перед самой едой). Устроился было поудобнее, но все испортил телефонный звонок.— Алё, синьор дохтур, это вы собственной персоной будете на телефоне?— Да, я это, я, собственной моей персоной, Катаре. Говори, не сомневайся!Катареллу в комиссариате посадили отвечать на телефонные звонки, ошибочно предположив, что там он сможет напортачить меньше, чем где-нибудь еще. И Монтальбано, доведенный несколько раз до белого каления, выбрал единственно правильный, как ему казалось, способ общения с Катареллой — разговаривать с ним на его же языке, стараясь не выходить при этом за рамки допустимого безумия.— Прошу прощеньица и понятия, синьор дохтур.Ага! Просит прощения и понимания! Монтальбано насторожился: если так называемый итальянский Катареллы становится церемонно-усложненным, понимай — дело будет не из приятных.— Да не сомневайся ты, говори, Катаре.— Вот три дня тому вас непосредственно искали, синьор дохтур. Не было вас. А я, однако, забыл вовсе доложить.— Откуда звонили-то?— Из Флориды, синьор дохтур.Монтальбано так и сел. Короткой вспышкой промелькнуло: вот он трусит в спортивном костюме, рядом — отважные, атлетически сложенные агенты из отдела по борьбе с наркотиками. И все они вместе участвуют в жутко запутанном расследовании, ловят международных наркоторговцев.— А скажи-ка ты мне, как же вы объяснялись?— Как же еще-то? На итальянском, синьор дохтур!— Сказали, чего хотели?— Ну да-к! Все до последней малости сказывали. Сказывали, что померла жена заместителя начальника полиции Тамбуррано.Монтальбано облегченно вздохнул. Не из Флориды звонили, а из комиссариата Флоридии, той, что недалеко от Сиракуз. Катерина Тамбуррано давно уже сильно болела, так что он и не удивился.— Синьор дохтур! Это вы все еще лично на телефоне?— Все я, Катаре, не сменился.— А еще сказывали, что похоронный процесс сделают утром в четверг, в девять.— В четверг? Это что, завтра утром?— Ну да, синьор дохтур!Слишком они были дружны с Микеле Тамбуррано — не мог Монтальбано не поехать на похороны.От Вигаты до Флоридии не меньше трех с половиной часов езды.— Слушай, Катаре, моя машина на ремонте. Завтра утром ровно в пять пусть подгонят служебную ко мне в Маринеллу. Предупреди доктора Ауджелло, что меня завтра утром не будет и что вернусь сразу после обеда. Ты хорошо все понял?Из душа он вышел красный как рак: от долгого созерцания холодного моря, похоже, и в самом деле продрог. И чтобы согреться, слегка переборщил с горячей водой. Начал было бриться и тут же услышал шум подъехавшей служебной машины. Да и кто бы не услышал по крайней мере на десять километров в округе? Машина подлетела на сверхзвуковой скорости, затормозила с пронзительным визгом, стреляя во все стороны очередями из гальки, потом послышалось отчаянное рычание мотора, работающего на максимальных оборотах, последовал душераздирающий скрежет коробки передач; затем машина резко рванула с места — еще одна очередь гальки из-под колес, и водитель развернул автомобиль, изготовившись к старту.Выйдя из дома, Монтальбано увидел Галло, водителя комиссариата. Тот места себе не находил от возбуждения.— Гляньте, доктор! Посмотрите на след! Какой маневр! Она у меня аж вокруг себя развернулась!— Поздравляю! — мрачно отреагировал Монтальбано.— Поставим «мигалку»? — вкрадчиво спросил Галло, когда машина тронулась.— Да! В задницу! — свирепо откликнулся Монтальбано.И закрыл глаза. Разговаривать не хотелось.Ну кто сказал, что настоящие гонщики — только в Индианаполисе? Вот Галло — чем он хуже? Едва увидел, что начальник закрыл глаза, как начал набирать скорость в полной уверенности, что справится с управлением. И четверти часа не прошло, как от ощутимого удара Монтальбано открыл глаза, но так ничего и не увидел. Услышал только пронзительный визг тормозов; голова сильно дернулась вперед, но сейчас же ремень безопасности притянул комиссара к спинке сиденья. Последовал резкий скрежет металла — и тишина! Как по колдовству, лишь птичий щебет да лай собак.— Ушибся? — поинтересовался он у Галло, который усиленно тер себе грудь.— Нет. А вы?— Да нет, все в порядке. А что случилось-то?— Курица дорогу перебежала!— Чего?! Что-то я не видел, чтобы куры под машины бросались. Ну, глянем, что там.Вышли из машины. Вокруг ни живой души. На асфальте — длинный след от шин отчаянно тормозившей машины. И как раз в начале тормозной дорожки заметили что-то маленькое, темное. Галло, увидев, что это было, не удержался, торжествующе воскликнул:— Ну что я говорил?! И впрямь курица!Ну и ну! Куриное самоубийство!Автомобиль, в который они врезались, порядочно помяв ему багажник, был, как и положено, припаркован на обочине. Ударом его развернуло почти поперек дороги. Темно-зеленый «рено-твинго» стоял как раз на въезде на грунтовку, в конце которой, метрах в тридцати, виднелся двухэтажный коттедж. Дверь и окна забраны железными решетками.У них же была разбита передняя фара и покорежен брызговик.— Что ж теперь делать? — уныло спросил Галло.— Что делать, что делать… Поехали. Сможешь завести?— Попробую.Дав задний ход, машина с лязгом освободилась от «рено». Несмотря на оглушительный шум, в доме по-прежнему не заметно никакого движения. Ну и крепко же спят хозяева! Монтальбано был уверен, что в доме кто-то есть: иначе чей же это «твинго», рядом других построек не видно. Галло, пыхтя от натуги, обеими руками тянул вверх брызговик, чтобы освободить заклинившее колесо. Монтальбано тем временем черкнул на листке бумаги номер телефона комиссариата и засунул его под «дворник».Ну вот! Уж если не везет, так не везет. И полчаса не прошло, как отъехали, а Галло опять принялся тереть грудь, кривясь от боли.— Давай махнёмся! Я поведу.Галло не возражал.Когда подъехали к Феле, Монтальбано свернул с шоссе на боковую дорогу и направился прямо в центр города. Галло сидел, прислонившись лбом к стеклу, и даже не открыл глаз.— Где мы? — очнулся он, только когда машина остановилась.— Отведу тебя в местную больницу, здесь, в Феле. Выходи!— Да нет у меня ничего, комиссар!— Выходи! Хочу, чтоб тебя глянули как следует.— Тогда вы поезжайте, а я останусь. Заберете меня на обратном пути.— Чепуху-то не городи! Давай пошевеливайся!«Глядели» Галло часа два: выслушивали и выстукивали, три раза измеряли давление, сделали рентген, а также подвергли множеству других процедур. В конце концов выяснилось, что у него ничего не сломано, а больно потому, что ударился о руль. Слабость же — следствие испуга.— Что будем делать? — опять заканючил Галло со все возрастающим унынием.— А что ты хочешь делать? Поехали дальше. Но за руль сяду я.Монтальбано уже раза два-три бывал во Флоридии, даже помнил, где жил Тамбуррано. Поэтому сразу же направился к церкви Мадонны делле Грацие, почти вплотную к которой стоял дом коллеги. Прибыв на место, увидел, что церковь убрана к похоронам. Многочисленные посетители спешили на отпевание. Видимо, с началом службы запаздывали: не только у него случаются накладки!— Я, пожалуй, отгоню машину в местный комиссариат, пусть посмотрят, а потом за вами вернусь, — предложил Галло.Монтальбано вошел в переполненную церковь. Служба только что началась. Осмотрелся. Никого из знакомых не заметил. Видимо, сам Тамбуррано стоял в первом ряду, у центрального алтаря. Комиссар решил остаться у входа: пожмет Тамбуррано руку, когда тело будут выносить. Началась месса. При первых же словах священника Монтальбано чуть не подскочил от удивления. Однако ошибиться он не мог: слышно было прекрасно.Священник начал так:— Наш дорогой Никола покинул эту юдоль слез…Набравшись храбрости, комиссар спросил у старушки, стоявшей впереди:— Прошу прощения, синьора, а кого отпевают?— Несчастного бухгалтера Пекораро. А что?— Я думал, синьору Тамбуррано…— Ах вот что! Да нет, ее в церкви Святой Анны отпевали.Почти бегом бросился в церковь Святой Анны, на что ушло минут пятнадцать. Церковь была пуста. Все еще задыхаясь, весь в поту, Монтальбано обратился к священнику:— Прошу прощения, а что, похороны синьоры Тамбуррано?…— Служба уже закончилась. Часа два как закончилась, — сурово ответил священник и посмотрел на Монтальбано с укором.— А похоронили на здешнем кладбище? — поинтересовался комиссар, избегая смотреть на священника.— Да нет! После отпевания тело повезли в Вибо Валентию. Там и предадут земле в семейной могиле. Супруг ее, вдовец, пожелал сопровождать тело на своей машине.Ну вот, все напрасно!Еще раньше, на площади Пресвятой Девы Марии перед церковью, комиссар заметил небольшое кафе со столиками перед входом. Было уже почти два часа дня, когда вернулся Галло. Машину кое-как подлатали. Монтальбано поведал о случившемся.— Что будем делать-то? — в третий раз за утро спросил совсем приунывший Галло.— Съешь рогалик с гранитой[98] — ее здесь замечательно готовят — и поедем обратно. С божьей помощью и благодаря Деве Марии часов в шесть будем дома, в Вигате.Как видно, молитва помогла. Поездка прошла, что называется, без сучка без задоринки. Вдали уже показалась Вигата.— Машина-то все еще стоит, — заметил Галло.«Твинго» стоял все там же и в том положении, как они его оставили утром: почти поперек дороги, в начале грунтовки.— Да наверно, уже позвонили в комиссариат, — предположил Монтальбано.Ерунду, конечно, сказал! При виде машины и коттеджа с решетками на окнах ему стало не по себе.— Ну-ка, давай назад, — приказал вдруг Монтальбано.Галло произвел рискованный подковообразный поворот, спровоцировав бурю негодующих сигналов, возле «твинго» развернулся еще более залихватски и затормозил позади разбитого автомобиля.Монтальбано торопливо вышел из машины. Значит, он не ошибся, правильно увидел в зеркале заднего вида: листок с номером телефона был еще под «дворником», никто его не убрал.— Тут что-то не так, — сказал комиссар, повернувшись к Галло, который неотвязно торчал у него за спиной. Пошел по дорожке к дому. Коттедж, должно быть, построен недавно: трава перед дверью сожжена известкой, на краю лужайки как попало свалена черепица. Комиссар внимательно посмотрел на окна: ни проблеска света.Подошел к двери, позвонил. Немного погодя позвонил снова.— Ты не знаешь, чей это дом? — спросил он у Галло.— Никак нет, комиссар.Что делать? Приближался вечер, усталость давала о себе знать, бестолковый трудный день тяжким грузом навалился на плечи.— Едем, — сказал Монтальбано.И добавил в тщетной попытке убедить самого себя:— Конечно, уже позвонили.Галло с сомнением посмотрел на него, но промолчал.Комиссар не позволил Галло даже войти в кабинет, отправил его домой отдыхать. Заместителя, Мими Ауджелло, не было на месте, его вызвали с докладом к новому начальнику полиции Монтелузы Луке Бонетти-Альдериги, молодому и проворному уроженцу Бергамо, сумевшему за месяц повсюду нажить себе смертельных врагов.— Начальник полиции очень разнервничался, когда не застал вас в Вигате. Поэтому пришлось ехать доктору Ауджелло, — проинформировал комиссара Фацио, бригадир, с которым у Монтальбано сложились доверительные отношения.— «Пришлось»! — усмехнулся комиссар. — Могу себе представить, как он обрадовался такому случаю выслужиться.Рассказал Фацио об утреннем происшествии и спросил, не знает ли он, кто владелец особнячка. Фацио был не в курсе, но заверил начальника, что к завтрашнему утру обязательно осведомится в муниципалитете.— Ах да, ваша машина в служебном гараже.Прежде чем отправиться домой, комиссар устроил допрос Катарелле.— Слушай, постарайся припомнить. Случайно никто не звонил по поводу разбитой машины?Никто.— Ну-ка объясни мне еще раз, — Ливия повысила голос. Она звонила ему из Боккадассе в Генуе.— Ну что тут объяснять, Ливия? Я тебе уже говорил и снова повторяю. Документы на усыновление Франсуа еще не готовы, возникли кое-какие непредвиденные трудности, да и прежний начальник полиции, который всегда был готов уладить любую неприятность, помочь нам уже не может. Тут нужно иметь терпение.— Я не имела в виду усыновление, — сказала Ливия ледяным тоном.— Нет? А что тогда?— Нашу свадьбу, вот что. Мы можем пожениться и не дожидаясь усыновления. Эти два предмета никак не связаны между собой.— Конечно, нет, — ответил Монтальбано, чувствуя, что его вот-вот загонят в угол и обложат со всех сторон.— Я хочу получить четкий ответ на вопрос, который я тебе сейчас задам, — неумолимо продолжала Ливия. — Допустим, что усыновление окажется невозможным. И как по-твоему, мы поженимся или нет?Внезапный, неимоверной силы раскат грома подсказал ответ.— Что это было? — спросила Ливия.— Гром. Тут у нас гроза страш…Он положил трубку и отключил телефон.Никак не мог уснуть. Все ворочался и ворочался на скомканных простынях. Было около двух часов, когда он понял, что сон уже не придет. Встал, оделся, взял кожаную сумку, которую ему много лет назад подарил один домушник, ставший впоследствии его другом, сел в машину, отъехал от дома. Гроза бушевала вовсю, от вспышек молнии было светло как днем.Он поставил машину под деревьями, возле «твинго», погасил фары. Из бардачка достал пистолет, перчатки и карманный фонарик. Подождал, пока дождь поутихнет, одним броском пересек дорогу, пробежал по грунтовке, которая вела к дому, прижался к входной двери. Долго звонил. Никто не ответил. Надел перчатки, из кожаной сумки достал внушительную связку различной формы отмычек. С третьей попытки английский замок поддался: дверь была лишь захлопнута. Вошел, прикрыл за собой дверь. В темноте, не зажигая света, нагнулся, расшнуровал мокрые ботинки, снял их, оставшись в носках. Зажег фонарик, направил луч света на пол. Увидел, что находится в просторной столовой, к которой примыкает гостиная. Мебель пахла лаком, все было новеньким, чистым и в безупречном порядке. Одна дверь вела в кухню, сверкающую чистотой, словно на рекламной картинке; другая — в ванную, также девственно чистую. Осторожно поднялся по лестнице на второй этаж. Увидел три закрытые двери. Открыв первую, попал в небольшую гостевую комнату, вторая привела его в ванную, побольше, чем та, что на первом этаже; здесь царил полный хаос. Банный махровый халат брошен на пол, будто в спешке. За третьей дверью оказалась хозяйская спальня. И видимо, именно светловолосой хозяйке принадлежало обнаженное безжизненное тело с раскинутыми руками, лицом зарывшееся в простыни, которые она в агонии разорвала в клочья. Монтальбано приблизился к трупу, потрогал его, предварительно сняв перчатку: ледяной, окоченевший. Должно быть, она была очень красива. Комиссар спустился вниз, надел ботинки, вытер бумажной салфеткой оставленные им на полу мокрые следы, вышел из дома, отъехал.Всю дорогу до Маринеллы мысль лихорадочно работала. Как сделать так, чтобы преступление обнаружили? Естественно, он не мог пойти к судье и рассказать о том, что он тут натворил. Судья, преемник доктора Ло Бьянко, взявшего годичный отпуск за свой счет, чтобы заниматься нескончаемыми поисками своих мнимых предков, был родом из Венеции, по имени Николо и по фамилии Томмазео, и при каждом удобном случае напоминал о своих «чрезвычайных полномочиях». У него было ссохшееся личико изможденного ребенка, заросшее бородой и усами мученика из Бельфьоре. Когда Монтальбано открывал дверь своего дома, его наконец-то осенило. И только после этого он смог заснуть и спал крепко-крепко.Глава 2В комиссариат он приехал в восемь тридцать, отдохнувший и при полном параде. Не успел войти, как Мими Ауджелло огорошил его вопросом:— Ты знал, что начальник полиции — аристократ?— Это в смысле моральном или геральдическом?— В геральдическом.— Да я уже сообразил по черточке в фамилии. Ну и как ты с ним, Мими? Называл его графом, бароном, маркизом? Облизал с ног до головы?— Зря ты так, Сальво! Завидуешь, что ли?— Я?! Фацио рассказывал тут, как ты вилял хвостом, когда говорил с ним по телефону, а потом помчался в управление сломя голову.— Слушай, начальник полиции сказал мне буквально следующее: «Если комиссара Монтальбано найти нельзя, тогда должны приехать вы, и немедленно». Что мне было делать? Ответить, что не могу, потому что мой начальник рассердится?— Ну и чего он хотел?— Я был там не один. Собралось полпровинции. Начальник полиции сообщил о своем намерении обновить и омолодить. И добавил, что тот, кто не в состоянии поспевать за ним в этом ускорении, может отправляться на свалку. Так и сказал: на свалку. Всем было ясно, что он имел в виду тебя и Сандро Турри из Калашибетты.— Объясни-ка мне, почему же это «всем было ясно»?— Потому что, когда он сказал «на свалку», то пристально посмотрел сначала на Турри, а потом на меня.— А может быть, он намекал именно на тебя?— Брось, Сальво! Все знают, что он тебя недолюбливает.— Ну и чего же желали синьор принц?— Объявил, что через несколько дней прибудут новейшие компьютеры, всем комиссариатам будет выделено по одному. Каждому из присутствующих пришлось назвать сотрудника своего комиссариата, способного к информатике. Я и назвал.— Ты что, псих?! У нас тут никто ни хрена не смыслит в этих делах. Кого назвал-то?— Катареллу, — серьезно и безмятежно заявил Мими Ауджелло.Вот что значит прирожденный саботажник! Монтальбано вдруг вскочил и бросился обнимать своего заместителя.— Разузнал все о доме, который вас интересует, — сказал Фацио, усаживаясь перед комиссаром. — Я разговаривал с секретарем мэрии. Ему известна вся подноготная каждого жителя Вигаты.— Ну и что ты узнал?— Значит, так. Земельный участок, на котором стоит дом, принадлежал доктору Розарио Ликальци.— А он доктор чего?— Настоящий доктор, врач. Умер лет пятнадцать назад, оставил дом своему старшему сыну Эмануэле. Он тоже медик.— Живет в Вигате?— Никак нет. Живет и работает в Болонье. Два года назад этот самый Эмануэле Ликальци женился на одной тамошней девице. Они провели на Сицилии медовый месяц. Девица увидела участок и вбила себе в голову построить там особнячок. Это все.— Не знаешь, где сейчас семья Ликальци?— Муж в Болонье, а ее три дня назад видели в городе — колесила в поисках мебели. У нее темно-зеленый «твинго».— Как раз тот, в который врезался Галло!— Ну да. Секретарь сказал, что эту мадам трудно не заметить. В том смысле, что очень красивая.— Не понимаю, почему синьора до сих пор не позвонила, — задумчиво произнес Монтальбано.При желании он мог быть потрясающим актером.— Тут у меня есть свое мнение. Секретарь сказал, что синьора очень, так сказать, общительная, друзей у нее много— Подруг?— И друзей, — многозначительно подчеркнул Фацио. — Вполне возможно, что синьора у кого-нибудь гостит. Может, они сами приезжали за ней на своей машине. Вот вернется и увидит, что произошло.— Ну что ж, звучит вполне правдоподобно, — заключил Монтальбано, продолжая разыгрывать свой спектакль.Как только Фацио вышел, комиссар позвонил синьоре Клементине Вазиле Коццо.— Дорогая синьора, как поживаете?— Комиссар! Вот так сюрприз! Живу, с божьей помощью.— Можно зайти к вам на минутку?— Вам я всегда рада.Синьора Клементина Вазиле Коццо, бывшая учительница начальной школы, была женщиной преклонных лет, частично парализованной, одаренной умом и врожденным спокойным чувством собственного достоинства. Комиссар имел честь познакомиться с ней три месяца назад в ходе одного сложного расследования и сохранил к ней самые теплые чувства.Он не признался бы даже самому себе, но именно эту женщину он выбрал бы в качестве матери. Свою он потерял в раннем детстве, и в памяти от нее осталось только какое-то золотое сияние.— Мама была светлая? — спросил он однажды у отца, пытаясь как-то объяснить себе это видение.— Как пшеница, и снизу и сверху, — коротко ответил тот.Монтальбано начал навещать синьору Клементину по крайней мере раз в неделю. Рассказывал ей о своем очередном расследовании. Синьора Клементина в благодарность за разнообразие, которое он вносил в ее жизнь, угощала его обедом. Пина, ее горничная, очень нелюбезная особа, едва терпевшая Монтальбано, умела, однако, замечательно готовить обезоруживающе простые блюда.Элегантно одетая, в шелковой индийской шали на плечах, синьора Клементина приняла его в маленькой гостиной.— Сегодня концерт, — прошептала она, — уже заканчивается.Четыре года назад синьора Клементина узнала от горничной, которой, в свою очередь, сообщила об этом Иоланда, экономка маэстро Катальдо Барберы, проживающего этажом выше, что у знаменитого скрипача возникли серьезные проблемы с налогами. Тогда она поговорила со своим сыном, служащим налоговой полиции Монтелузы, и проблема, оказавшаяся простым недоразумением, была разрешена. Через десять дней экономка Иоланда принесла ей записку следующего содержания: «Уважаемая синьора! Чтобы хоть отчасти отблагодарить Вас за Вашу любезность, каждую пятницу с девяти тридцати до десяти тридцати я буду играть для Вас. Глубоко Вам преданный Катальдо Барбера».И с тех пор каждую пятницу утром синьора в знак уважения к виртуозной игре маэстро наряжалась и устраивалась в маленькой гостиной, где было слышно лучше всего. А маэстро ровно в девять тридцать на своем этаже брался за скрипку!В Вигате все знали о существовании маэстро Катальдо Барберы, но мало кто его видел. Сын железнодорожника, будущий маэстро впервые увидел белый свет шестьдесят пять лет тому назад здесь, в Вигате, но уже в возрасте десяти лет покинул город, потому что отец его был переведен в Катанью. Жители Вигаты следили за его карьерой по газетам: закончив консерваторию по классу скрипки, Катальдо Барбера стал концертировать и в короткое время заслужил мировую известность. Необъяснимым, однако, было то, что в зените славы он уединился в Вигате, купив здесь квартиру, и жил добровольным затворником.— Что он играет сегодня? — поинтересовался Монтальбано.Синьора Клементина протянула ему листок бумаги в клеточку. Маэстро имел обыкновение накануне концерта отправлять синьоре программу, написанную карандашом. Сегодня он исполнял «Испанский танец» Сарасате и Скерцо-тарантеллу № 16 Венявского. Когда концерт закончился, синьора Вазиле Коццо включила телефон, набрала номер, положила трубку на тумбочку и начала аплодировать. Монтальбано от всего сердца к ней присоединился. Он ничего не смыслил в музыке, но в одном был уверен твердо: Катальдо Барбера — великий музыкант.— Синьора, — начал комиссар, — мой визит небескорыстен. Я хочу попросить вас об одном одолжении.И рассказал ей, что с ним случилось накануне: про аварию, про путаницу с похоронами, про свой тайный ночной визит в коттедж и обнаруженный там труп. В конце комиссар поколебался немного, потому что не знал, как сформулировать свою просьбу.Синьора Клементина, которая на всем протяжении рассказа то веселилась, то огорчалась, ободрила его:— Продолжайте, комиссар, не стесняйтесь. В чем заключается ваша просьба?— Я бы хотел, чтобы вы сделали анонимный звонок, — набрав воздуху, выпалил Монтальбано.Не прошло и десяти минут после его возвращения в комиссариат, как Катарелла соединил его с доктором Латтесом, заведующим канцелярией начальника полиции.— Дорогой Монтальбано, как дела?— Хорошо, — коротко ответил Монтальбано.— Рад, что вы в полном здравии, — продолжал заведующий канцелярией, которого не зря кто-то прозвал Lattes е mieles[99] за опасную льстивость.— Я к вашим услугам, — подбодрил его Монтальбано.— Дело вот в чем. Четверть часа назад в диспетчерскую управления полиции позвонила неизвестная женщина и попросила соединить ее лично с начальником полиции. Очень настаивала. Начальник полиции, однако, был занят и поручил мне выслушать гражданку. Женщина была просто в истерике. Кричала, что в доме по улице Тре Фонтане совершено преступление. И потом сразу повесила трубку. Начальник полиции просит вас туда поехать и на всякий случай проверить, в чем там дело. Синьора сказала также, что коттедж легко узнать, потому что перед домом припаркован темно-зеленый «твинго».— О Боже! — воскликнул Монтальбано, приступая к исполнению второго акта собственной пьесы.Очевидно, синьора Клементина Вазиле Коццо превосходно сыграла первый акт.— Что такое? — всполошился доктор Латтес.— Странное совпадение! — ответил Монтальбано, стараясь казаться ошеломленным. — Я вам потом обо всем доложу.— Алло! Комиссар Монтальбано у телефона. Я говорю с судьей Томмазео?— Да. Здравствуйте. Я вас слушаю.— Доктор Томмазео, заведующий канцелярией начальника полиции только что сообщил мне, что к ним поступил анонимный звонок о преступлении в доме на территории Вигаты. По его приказу я выезжаю на место предполагаемого преступления для проверки.— А если это только глупый розыгрыш?— Все может быть. Я хотел поставить вас в известность в соответствии с вашими чрезвычайными полномочиями.— Ну разумеется, — ответил явно польщенный судья Томмазео.— Разрешите действовать?— Действуйте. И если речь действительно идет о преступлении, немедленно сообщите и дождитесь моего приезда.Монтальбано вызвал Фацио, Галло и Галлуццо, и вчетвером они отправились на улицу Тре Фонтане разбираться в происшедшем.— Это тот самый дом, о котором вы меня спрашивали? — удивился Фацио.— Тот самый, где мы помяли «твинго»? — подлил масла в огонь Галло, удивленно уставившись на начальника.— Да, — с самым невинным видом отвечал комиссар им обоим.— Ну и нюх у вас! — восхитился Фацио.Не успели они отъехать от комиссариата, как Монтальбано стало тошно. Не хотелось разыгрывать спектакль, изображая удивление при виде трупа, терять время, дожидаясь судью, судмедэксперта и криминалистов: пока они приедут, может пройти не один час. Он решил ускорить события.— Дай-ка мобильник, — сказал он, обращаясь к сидевшему впереди Галлуццо.За рулем, разумеется, был Галло. Монтальбано набрал номер судьи Томмазео.— Монтальбано у телефона. Господин судья, анонимный звонок не был шуткой. К сожалению, в особняке мы обнаружили труп женщины.Каждый из сидящих в машине отреагировал по-своему. Галло вильнул рулем, выехал на встречную полосу, задел грузовик, груженный арматурой, выругался, выправил машину. Галлуццо подпрыгнул, вытаращил глаза, повернулся, рискуя сломать шею, и, разинув рот, уставился на начальника. Фацио заметно напрягся и сидел, глядя прямо перед собой, с ничего не выражающим лицом.— Выезжаю немедленно, — сказал судья Томмазео. — Сообщите мне точный адрес дома.Все больше раздражаясь, Монтальбано передал мобильник Галло.— Объясни ему, куда ехать. Потом предупреди доктора Паскуано и криминалистов.Фацио подал голос, только когда машина остановилась позади темно-зеленого «твинго».— Вы хоть перчатки надевали?— Да, — ответил Монтальбано.— В любом случае, для верности сейчас, когда войдем, постарайтесь оставить побольше отпечатков.— Не учи ученого, — буркнул комиссар.От записки, засунутой под «дворник», после ночной грозы мало что осталось: цифры размыло водой. Монтальбано ее не тронул.— Вы вдвоем осмотритесь здесь внизу, — сказал комиссар, обращаясь к Галло и Галлуццо.Сам, а следом за ним и Фацио, поднялся на второй этаж. При ярком электрическом свете тело погибшей не произвело на него такого впечатления, как накануне ночью, когда он едва разглядел его при свете фонарика: сейчас оно казалось не то чтобы искусственным, но и не совсем настоящим. Иссиня-бледный окоченевший труп напоминал гипсовые слепки жертв извержения в Помпее. Лица не было видно, но женщина, судя по всему, отчаянно сопротивлялась. Пряди белокурых волос разметались по изорванным простыням; на плечах и шее, как раз пониже затылка, выделялись синеватые подтеки: убийца, по всей видимости, с трудом удерживал ее, вжимая лицо в матрас, чтобы перекрыть доступ воздуха.С первого этажа подали голос Галло и Галлуццо.— Внизу, кажется, все в порядке, — сказал Галло.Хотя труп и походил на гипсовый слепок, но все же это было тело молодой обнаженной женщины в позе, которая вдруг показалась ему оскорбительно непристойной — оскверненная интимность, распахнутая навстречу четырем парам глаз полицейских. Как будто желая вернуть ей хоть немного человеческого достоинства, он спросил у Фацио:— Узнал, как ее звали?— Да. Синьора Ликальци, имя Микела.Комиссар зашел в ванную, поднял с пола розовый халат, принес его в спальню и прикрыл тело.Спустился на первый этаж. Если бы Микела Ликальци осталась в живых, ей бы еще немало пришлось потрудиться, чтобы обставить коттедж.В гостиной в углу стояли два свернутых ковра, диван и кресло, еще в фабричной упаковке, перевернутый вверх ножками столик взгроможден на большую нераспакованную коробку. Только стеклянная витрина была приведена в порядок: два старинных веера, несколько керамических статуэток, закрытый футляр для скрипки, очень красивые коллекционные морские раковины — обычные безделушки — все было расставлено с большим вкусом.Первыми прибыли криминалисты. Прежний их начальник Якомуцци по решению начальника полиции Бонетти-Альдериги был заменен молодым доктором Аркуа, переведенным из Флоренции. Якомуцци прежде всего слыл неисправимым выскочкой (должность начальника экспертно-криминалистического отдела была у него на втором плане) и всегда норовил покрасоваться перед фотографами, операторами, журналистами. Монтальбано часто в шутку называл его «Пиппо Баудо».[100] В глубине души Якомуцци мало верил в ценность научной экспертизы, полагая, что интуиция и здравый смысл рано или поздно позволят разгадать тайну без помощи микроскопов и анализов. Чистой воды ересь, с точки зрения Бонетти-Альдериги: вот он и поспешил от него избавиться. Ванни Аркуа был точной копией Гарольда Ллойда — волосы вечно взлохмачены, одет на манер рассеянных ученых из фильмов тридцатых годов, благоговеет перед наукой. Монтальбано его не жаловал, и Аркуа отвечал ему такой же искренней неприязнью.Криминалисты приехали в полном составе на двух машинах с включенными сиренами, как в Техасе. Их было восемь человек, все в штатском. Первым делом выгрузили многочисленные чемоданы и чемоданчики, так что казалось, будто на место преступления явилась съемочная группа. Когда Аркуа вошел в гостиную, Монтальбано даже не поздоровался с ним, только пальцем показал — то, что их интересует, находится наверху.Еще не все собрались, когда Монтальбано услышал голос Аркуа:— Извините, комиссар, вы можете подняться сюда, наверх?Комиссар не торопился. Войдя в спальню, почувствовал на себе пронзительный взгляд начальника криминалистического отдела.— Когда вы обнаружили труп, он был в таком положении?— Нет, — ответил Монтальбано, не моргнув глазом. — Он был голым.— А где вы взяли этот халат?— В ванной.— Положите все на место, черт возьми! Вы нарушили целостность картины преступления! Это грубая ошибка!Монтальбано, не говоря ни слова, подошел к телу, сдернул с него халат, повесил себе на руку.— Ну и задница, ребята!Реплика принадлежала фотографу криминалистов, из породы грязных папарацци в рубашке навыпуск.— Она к твоим услугам, если желаешь, — спокойно заметил комиссар. — Уже в нужной позе.Фацио, хорошо знавший, какая опасность частенько таится в кажущемся спокойствии Монтальбано, на всякий случай сделал шаг в его сторону. Комиссар посмотрел Аркуа прямо в глаза:— Теперь ты понял, козел, почему я это сделал?И вышел из комнаты. В ванной наскоро ополоснул лицо, бросил халат на пол, приблизительно там, где его нашел, вернулся в спальню.— Я должен буду доложить начальнику полиции, — холодно произнес Аркуа.Голос Монтальбано прозвучал еще на десять градусов холоднее:— Уж вы-то друг друга поймете.— Доктор, мы с Галло и Галлуццо пойдем покурим тут во дворе. А то мы этим, из экспертизы, мешаем.Монтальбано даже не ответил, глубоко задумавшись. Из гостиной опять поднялся наверх. Проверил гостевую комнату и ванную.Он уже осмотрел внимательнейшим образом первый этаж и не нашел того, что искал. Чтобы быть совсем уверенным, снова заглянул в спальню, полную полицейских, перевернутую вверх дном экспертами, и еще раз убедился в том, что, как ему показалось, он заметил раньше.Во дворе закурил. Фацио как раз закончил разговаривать по мобильнику.— Я попросил номер телефона и адрес ее мужа в Болонье, — объяснил он.— Доктор, — начал Галлуццо. — Мы тут обсудили… втроем… одну странную штуку…— Шкаф-то в спальне все еще запакован. Так я тут под кроватью на всякий случай посмотрел, — добавил Галло.— А я и в других комнатах проверил. Но…Фацио хотел было закончить мысль, но остановился, повинуясь жесту руки начальника.— …но одежду синьоры не нашли, — заключил Монтальбано.Глава 3Приехала «скорая», за ней — машина доктора Паскуано, судебного врача.— Иди-ка посмотри, закончили уже криминалисты в спальне? — велел Монтальбано Галлуццо.— Спасибо, — сказал доктор Паскуано.У него было правило: либо я, либо они. Под «ними» подразумевались криминалисты. Если уж судмедэксперт на дух не переносил Якомуцци и его нахальную команду, можно себе представить, с каким трудом он терпел доктора Аркуа и его хорошо подкованных сотрудников.— Много работы? — поинтересовался комиссар.— Да ну, ерунда. Пять трупов за неделю. Когда еще такое было? Затишье.Вернулся Галлуццо и доложил, что криминалисты переместились в ванную и гостевую комнату, так что дорога свободна.— Проводи доктора и снова спускайся, — сказал Монтальбано, на сей раз обращаясь к Галлуццо.Паскуано посмотрел на него с благодарностью, он действительно любил работать один.Добрых полчаса спустя появилась машина судьи со следами многочисленных столкновений. Судья надумал затормозить только после того, как «поцеловался» со служебными машинами, на которых приехали криминалисты.Николо Томмазео, весь красный, вышел из машины, крутя сморщенной, тощей, индюшачьей шеей, похожей на шею висельника.— Какая ужасная дорога! Я попал в две аварии! — заявил он во всеуслышание.Всем было известно, что судья водит машину не лучше, чем собака в наркотическом угаре.Монтальбано нашел предлог, чтобы задержать его и тем самым спасти Паскуано от немедленного растерзания.— Господин судья, я хочу вам рассказать одну любопытную историю.И он поведал кое-что из того, что с ним приключилось накануне, показал следы столкновения с «твинго» и то, что осталось от записки под «дворником», объяснил, отчего у него зародились подозрения. Анонимный телефонный звонок в управление полиции Монтелузы явился манной небесной.— Какое любопытное совпадение! — воскликнул судья Томмазео, сохраняя, однако, полное спокойствие.Увидев нагое тело убитой, судья буквально остолбенел. Даже комиссар остановился как вкопанный. Доктор Паскуано сумел повернуть ей голову, так что стало видно лицо. Вылезшие из орбит глаза выражали невыносимую боль и ужас, на подбородке запеклась струйка крови: по-видимому, задыхаясь, женщина прикусила себе язык.Доктор Паскуано предупредил вопрос, который комиссар терпеть не мог задавать:— Точно установлено, что смерть наступила в ночь со среды на четверг. Час удастся уточнить после вскрытия.— От чего наступила смерть? — спросил Томмазео.— Разве не видно? Убийца прижал ее лицом к матрасу и держал так до наступления смерти.— Должно быть, он был необыкновенно сильным.— Необязательно.— Следы полового акта до или после смерти присутствуют?— Не могу сказать.Что-то в тоне судьи заставило комиссара поднять на него глаза. Тот вспотел!— Мог иметь место анальный коитус, — настаивал судья.Монтальбано не мог не заметить блеск в его глазах. Его осенило: доктор Томмазео, по всей видимости, скрытно наслаждался! Комиссару пришла в голову одна фраза Мандзони, посвященная более знаменитому однофамильцу судьи, филологу Николо Томмазео:«Этот Томмазео одной ногой стоит в ризнице, а другой — в борделе». Должно быть, фамильная черта.— Я вам доложу. До свидания, — сказал доктор Паскуано, поспешно ретируясь во избежание других вопросов.— По-моему, это преступление маньяка, который застал синьору, когда она ложилась спать, — твердо сказал доктор Томмазео, не спуская глаз с убитой.— Видите ли, синьор Томмазео, нет никаких следов взлома. Вам не кажется странным, что голая женщина сама открывает маньяку дверь и принимает его в спальне.— Странно вы рассуждаете! Возможно, она поняла, что этот человек — маньяк, только когда… Понятно?— Я бы предложил версию преступления по страсти, — сказал Монтальбано, внутренне веселясь.— Почему бы и нет, почему бы и нет? — согласился легко попавшийся на крючок Томмазео, почесывая бороду. — Мы не должны забывать, что анонимный звонок сделала женщина. Обманутая жена. Кстати, вы знаете, как найти мужа погибшей?— Да. У бригадира Фацио есть номер телефона, — ответил комиссар, чувствуя, как сжимается сердце. Он ненавидел сообщать плохие известия.— Дайте-ка его мне. Я сам позвоню, — сказал судья.Ну на все горазд судья Томмазео! Даже роль ворона-могильщика ему по плечу.— Можно уносить тело? — спросили вошедшие в комнату люди из «скорой».Только через час криминалисты закончили осмотр места преступления и уехали.— А теперь что будем делать? — спросил Галло, которого, как видно, заклинило на этом вопросе.— Закрой на ключ дверь. Возвращаемся в Вигату. У меня от голода живот подвело, — сказал комиссар.Горничная Аделина оставила ему в холодильнике вкуснейший розовый соус из икры лангуста и морских ежей, чтобы заправить спагетти. Монтальбано поставил воду на огонь и, пока она нагревалась, решил позвонить своему другу Николо Дзито, репортеру «Свободного канала», одного из двух частных телеканалов Монтелузы. Другой канал, «Телевигата», в котором ответственным за программу новостей был шурин Галлуццо, поддерживал правящую администрацию. Так что с нынешним правительством и по причине левизны «Свободного канала» обе станции были бы до скуки похожи одна на другую, если бы не ясный и ироничный ум «красного изнутри и снаружи» Николо Дзито.— Николо? Говорит Монтальбано. Тут убийство произошло, но…— …я не должен говорить, что это ты мне сообщил.— Анонимный звонок. Какая-то женщина позвонила сегодня утром в управление полиции Монтелузы и сообщила, что в доме по улице Тре Фонтане было совершено убийство. Оказалось, правда. Погибшая — молодая красивая женщина. И совершенно голая.— Ни хрена себе!— Ее звали Микела Ликальци.— У тебя фото есть?— Нет. Убийца унес с собой сумку и всю одежду.— Зачем?— А я откуда знаю?— Тогда почему решили, что это именно Микела Ликальци? Ее кто-нибудь опознал?— Нет. Ищут мужа, который живет в Болонье.Дзито хотелось выяснить еще кое-какие детали. Монтальбано охотно отвечал.Вода закипела, он бросил в нее спагетти. Зазвонил телефон. Минуту он колебался, не зная, отвечать или нет. Комиссар боялся, что если разговор затянется и нельзя будет его прервать, он не успеет вовремя снять с огня спагетти. Это была бы настоящая катастрофа: ведь немыслимо расходовать понапрасну розовый соус на переваренную пасту. Лучше не брать трубку. Более того, во избежание звонков, способных нарушить душевный покой, в котором только и можно наслаждаться таким замечательным соусом, он отключил телефон.Через час, довольный и готовый к борьбе с внешним врагом, он снова включил телефон. Тот немедленно зазвонил.— Алло!— Алё, синьор дохтур? Это вы пирсонально будете?— Персонально, Катаре. Что там?— А то, что звонил судья Толомео.— Томмазео, Катаре! Ну да все равно. Что он хотел?— Хотел поговорить с вашей персоной пирсонально. Вот аж четыре раза звонил. Говорил, что вы должны лично ему позвонить.— Хорошо.— А вот еще, синьор дохтур. Докладываю одну вещь наивысшей важности. Мне позвонил из управления полиции Монтелузы комиссар по имени Тонтона.— Тортона.— Ну как зовут, так и зовут. В общем, этот самый. Он говорит, что я должен ходить на конкурс информатики. Вы что по этому поводу думаете?— Рад за тебя, Катаре. Давай посещай этот курс, получишь специализацию. Ты как раз человек, подходящий для информатики.— Вот спасибо, синьор дохтур.— Алло, доктор Томмазео? Монтальбано у телефона.— Комиссар! А я вас искал.— Извините, но я был очень занят. Помните расследование по поводу трупа, найденного в море на прошлой неделе? Мне кажется, я вам докладывал, как положено.— Удалось продвинуться?— Пока нет.На другом конце провода Монтальбано почувствовал неловкое молчание: диалог не имел никакого смысла. Как он и предполагал, судья собирался говорить не об этом.— Я хотел вам сказать, что связался с вдовцом в Болонье, доктором Ликальци, и сообщил ему, тактично конечно, печальное известие.— Как он отреагировал?— Ну, как бы это сказать — странно. Даже не спросил, как погибла его жена. А она ведь была очень молода. Видно, с крепкими нервами тип: никаких эмоций не выказал.Доктор Ликальци лишил ворона-могильщика Томмазео любимого развлечения. Он так и не получил законной добычи — душераздирающей сцены со стенаниями и плачем, хотя бы по телефону.— Во всяком случае, он сказал, что сегодня никак не может оставить больницу. На сегодня у него назначены операции, а его заместитель заболел. Завтра утром в 7.05 он вылетит в Палермо. Таким образом, предполагаю, он будет у вас в комиссариате около двенадцати. Вот об этом я и хотел поставить вас в известность.— Благодарю вас, господин судья.Галло, отвозя его в контору на служебной машине, сообщил, что Джермана по распоряжению Фацио съездил за разбитым «твинго» и поставил его в гараж комиссариата.— И правильно сделал.Первым, кто вошел в его кабинет, был Мими Ауджелло.— Я не по работе. Послезавтра, то есть в воскресенье, рано утром поеду к сестре. Не хочешь присоединиться? Повидаешь Франсуа. А вечером вернемся.— Если получится.— Уж постарайся. Сестра дала мне понять, что ей нужно с тобой поговорить.— О Франсуа?— Да.Монтальбано встревожился. А что, если сестра Ауджелло и ее муж откажутся и дальше держать у себя мальца?— Сделаю все возможное, Мими. Спасибо.— Алло! Комиссар Монтальбано? Это Клементина Вазиле Коццо.— Приятно слышать вас, синьора!— Отвечайте «да» или «нет». Я справилась?— Отлично справились.— Только «да» или «нет». Придете ко мне сегодня вечером ужинать часов в девять?— Да.Фацио вошел в кабинет комиссара с торжествующим видом.— Знаете, доктор, я тут подумал. Раз коттедж в таком нежилом состоянии, то где ночевала синьора Ликальци, когда приезжала из Болоньи? Я позвонил коллеге из управления полиции Монтелузы, тому, что ведает гостиницами, и получил ответ. Синьора Микела Ликальци всегда останавливалась в отеле «Джолли» в Монтелузе. Последний раз зарегистрировалась семь дней назад.Фацио застал его врасплох. Он сам себе пообещал позвонить в Болонью доктору Ликальци, как только придет в контору. И отвлекся — упоминание Мими Ауджелло о Франсуа выбило его из колеи.— Сейчас поедем? — спросил Фацио.— Погоди.Ни с того ни с сего в голове у него вспыхнула мысль, оставив после себя неуловимый запашок серы, которой обычно душится дьявол. Он попросил у Фацио телефон Ликальци, записал на клочке бумаги и положил в карман. Потом набрал номер.— Алло! Центральная больница? Комиссар Монтальбано из Вигаты на телефоне. Я бы хотел поговорить с профессором Эмануэле Ликальци.— Подождите, пожалуйста.Монтальбано проявил дисциплинированность и долготерпение. Когда это последнее качество было уже на исходе, телефонистка объявилась снова:— Профессор Ликальци на операции. Перезвоните через полчаса.— Позвоню ему по дороге, — сказал он Фацио. — Смотри не забудь, возьми с собой мобильник.По телефону сообщил судье Томмазео, что удалось разузнать Фацио.— Да, вот еще я вам не сказал, — вспомнил Томмазео. — Я спросил у него номер телефона его жены здесь, у нас. Но он его не знал. Сказал, что она всегда звонила сама.Комиссар попросил приготовить ордер на обыск, за которым он немедленно пошлет Галло.— Фацио, ты узнал, какая специализация у доктора Ликальци?— Так точно, доктор. Он ортопед.На полпути между Вигатой и Монтелузой комиссар снова позвонил в Центральную больницу Болоньи. Прождал недолго. Затем услышал решительный, однако вполне нормальный человеческий голос:— Это Ликальци. Кто говорит?— Извините за беспокойство, профессор. Я комиссар Сальво Монтальбано из Вигаты. Занимаюсь известным вам преступлением. Прошу вас прежде всего принять мои самые искренние соболезнования.— Благодарю.Больше ни слова. Комиссар понял, что теперь очередь за ним.— Так вот, доктор, сегодня вы сказали господину судье, что вам неизвестно, где останавливалась ваша супруга, когда приезжала сюда.— Да, это так.— Мы никак не можем это выяснить.— Ну не тысяча же гостиниц в Монтелузе и Вигате.Нечего сказать, профессор Ликальци готов к сотрудничеству.— Прошу простить мне мою настойчивость. На случай крайней необходимости у вас не было предусмотрено…— Не думаю, что такая необходимость могла возникнуть. В любом случае, там, в Вигате, живет один мой дальний родственник, с которым бедная Микела установила контакт.— Не могли бы вы сказать…— Его зовут Аурелио Ди Блази. А сейчас прошу меня извинить, я должен вернуться в операционную. Завтра около полудня буду в комиссариате.— Последний вопрос. Вы этому вашему родственнику сообщили о случившемся?— Нет. А что, должен был?Глава 4— Восхитительная синьора, такая элегантная и красивая, — сказал Клаудио Пиццотта, изысканно учтивый синьор лет шестидесяти, директор гостиницы «Джолли» в Монтелузе. — С ней что-то случилось?— Честно говоря, еще не знаем. Нам позвонил из Болоньи ее муж, немного встревоженный.— Ну да. Синьора Ликальци действительно, насколько я знаю, ушла из гостиницы в среду вечером, и до сих пор мы ее не видели.— И это вас не обеспокоило? Сегодня как-никак вечер пятницы.— Ну да.— Она вас предупредила, что не вернется?— Нет. Но видите ли, комиссар, синьора уже второй год останавливается у нас. Так что у нас было достаточно времени, чтобы познакомиться с ее жизненным распорядком. А он у нее, по правде говоря, не совсем обычный. Синьора Микела — женщина, которую трудно не заметить, понимаете? А что касается меня лично, у меня есть особая причина для волнения.— Неужели? И какая же?— Ну, у синьоры много очень дорогих украшений. Цепочки, браслеты, серьги, кольца… Сколько раз я просил ее положить все это в наш сейф, но она всегда отказывалась. Носит их в каком-то рюкзаке, сумок не признает. Твердит, чтобы я не беспокоился, все равно она их не оставит в номере, а будет носить с собой. Я опасался уличного ограбления. А она знай себе улыбается, и ничего с ней не поделаешь.— Вы тут упомянули об особом распорядке жизни синьоры. Не могли бы объяснить подробнее?— Естественно. Синьора любит задерживаться допоздна. Часто возвращается лишь с первыми лучами солнца.— Одна?— Всегда.— Выпившая? Сильно под градусом?— Никогда. По крайней мере, если верить ночному портье.— А скажите-ка мне на милость, с какой стати вы обсуждаете поведение синьоры Ликальци с ночным портье?Клаудио Пиццотта зарделся. Как видно, в отношении синьоры Микелы его посещали какие-то особые фантазии.— Комиссар, вы же понимаете… Такая красивая женщина, одна… Понятно, что она вызывает любопытство.— Продолжайте. Расскажите-ка мне о ее привычках.— Синьора спит крепким сном до полудня и категорически запрещает ее беспокоить. Потом ее будят. Она заказывает обильный завтрак в номер и говорит по телефону — звонит сама, и ей звонят.— Что, много звонков?— Вот посмотрите ее счет за телефон, он просто бесконечный.— А вы знаете, кому она звонила?— Можно узнать. Но это потребует времени. Достаточно у себя в номере набрать ноль, и можно звонить хоть в Новую Зеландию.— А входящие звонки?— Ну что вам сказать? Телефонистка, когда кто-то звонит, соединяет его с номером. Тут только одна возможность.— А именно?— Если кто-то позвонит, когда синьоры нет в гостинице, и назовет себя. В этом случае портье получает специальный бланк, который он кладет в ячейку для ключей.— Синьора обедает в гостинице?— Редко. Оно и понятно! Такой плотный завтрак, к тому же поздно… Впрочем, такое случалось. Старший официант однажды рассказал мне, как синьора ведет себя за столом.— Извините, я что-то не совсем понял.— Ресторан гостиницы очень популярен. Сюда приходят деловые люди, политики, предприниматели. И все они пытаются с ней заигрывать. Взгляды, улыбочки, приглашения, более или менее откровенные. Самое замечательное, по словам старшего официанта, то, что она не строит из себя оскорбленную невинность, а наоборот, отвечает на авансы… Но когда доходит до сути, этим все и ограничивается. Им остается лишь облизываться.— В котором часу она обычно выходит после обеда?— Около четырех. И возвращается за полночь.— Наверное, у нее в Монтелузе и Вигате много друзей?— Да уж.— А прежде случалось, чтобы она не ночевала по нескольку дней?— Не думаю. Портье бы мне сообщил.Появились Галло и Галлуццо, размахивая ордером на обыск.— Какой номер у синьоры Ликальци?— Сто восемнадцатый.— У меня ордер.Директор Пиццотта принял обиженный вид.— Ну, комиссар! Зачем такие формальности! Достаточно было попросить… Я вас провожу.— Нет, спасибо, — сухо отрезал Монтальбано.Физиономия директора Пиццотты из просто обиженной превратилась в смертельно обиженную.— Сейчас принесу ключи, — сказал он сдержанно.Вернулся он быстро с ключами и пачкой листков: все предупреждения о поступивших звонках.— Вот, — сказал он, неизвестно почему протягивая ключи Фацио, а листки — Галло. Резко, по-военному, кивнул головой, повернулся и удалился, прямой, как оловянный солдатик.В сто восемнадцатом номере стоял неувядаемый аромат «Шанели № 5», на платяном сундуке лежали два чемодана и рюкзак фирмы «Вуиттон». Монтальбано открыл шкаф: пять дорогих платьев, три пары художественно обтрепанных джинсов; в обувном отделении пять пар туфель фирмы «Мальи» на шпильке, три пары спортивных на низком каблуке. Блузки, тоже очень дорогие, аккуратно сложены; нижнее белье, разделенное по цвету, каждый в своем отделении, состояло исключительно из тончайших трусиков.— Здесь ничего нет, — сказал Фацио, осмотрев оба чемодана и рюкзак.Галло и Галлуццо, перевернув кровать и матрас, тоже отрицательно покачали головой и начали приводить все в порядок, очевидно, поддавшись общей атмосфере, царившей в номере.На письменном столике лежали письма, листки с записями, еженедельник и пачка предупреждений о звонках, гораздо более толстая, чем та, которую дал им директор Галло.— Это все берем с собой, — сказал комиссар, обращаясь к Фацио. — Посмотри еще в ящиках стола, собери все бумаги.Фацио вытащил из кармана целлофановый пакет, который всегда носил про запас, стал складывать в него бумаги.Монтальбано пошел в ванную. Все блестит и сверкает, порядок безупречный. На полке губная помада «Идоле», крем-пудра «Шисейдо», большой флакон «Шанели № 5» и все в том же духе. Розовый банный халат, определенно более мягкий и дорогой, чем тот, что на вилле, аккуратно висел на крючке.Вернулся в спальню, вызвал по телефону дежурную по этажу. Некоторое время спустя в номер постучали, Монтальбано предложил войти. Дверь открылась, и показалась женщина лет сорока, тощая как щепка, которая, завидев четырех мужчин, напряглась, побледнела и еле слышным голосом произнесла:— Легавые будете?Комиссару стало смешно. Сколько понадобилось веков полицейских злоупотреблений, чтобы у сицилийской женщины выработался такой безошибочный нюх на легавых?— Да, они самые, — сказал он, улыбаясь.Дежурная покраснела, опустила глаза.— Прошу прощения.— Вы знали синьору Ликальци?— А в чем дело, случилось что-нибудь?— Вот уже несколько дней, как она пропала. Мы ее ищем.— И чтоб ее искать, вы ее документы уносите?Да, тетка не так проста. Монтальбано решил немного пооткровенничать:— Есть опасение, что с ней что-то нехорошее приключилось.— Я ей всегда говорила быть поосторожнее, — сказала дежурная, — а она разгуливала с полмиллиардом в сумке!— Носила с собой много денег? — удивился Монтальбано.— Да не про деньги я, про драгоценности — вот про что. Да еще жизнь, которую она ведет! Возвращается поздно, встает поздно…— Об этом мы слышали. Вы давно ее знаете?— Конечно. С тех пор как она первый раз приезжала сюда с мужем.— А что вы можете сказать о ее характере?— Вообще-то она совсем не вредная. Только у нее один бзик: порядок. Когда убирают номер, так и стоит над душой и проверяет, чтобы все положили на место. Уборщицы утренней смены, не помолившись, к работе в сто восемнадцатом не приступают.— Последний вопрос: ваши коллеги из утренней смены никогда вам не говорили, что синьора принимала мужчин в номере?— Никогда. Уж что-что, а на это у нас глаз наметан.По дороге в Вигату Монтальбано мучил один вопрос: если синьора так следила за порядком, почему тогда ванная в доме на улице Тре Фонтане была не прибрана, даже розовый халат брошен на пол как попало?За ужином (свежая мерлуза, отваренная с двумя листочками лаврового листа и заправленная перед подачей на стол солью, перцем, превосходным оливковым маслом, да еще тарелочка свежей зелени, такой полезной для желудка и кишечника) комиссар рассказал синьоре все, что случилось за день.— Я так понимаю, — начала синьора Клементина, — что самый главный вопрос заключается в том, почему убийца унес с собой одежду, трусики, обувь и рюкзак бедняжки?— Вот именно, — отозвался Монтальбано и замолчал. Не хотел прерывать ход мыслей синьоры, которая, едва успев открыть рот, уже ухватила самую суть проблемы.— Я о таких вещах, — продолжала старушка, — могу судить только по тому, что вижу по телевизору.— А детективов вы разве не читаете?— Редко. И потом, что значит — детектив? Что значит «полицейский роман»?— Ну, это род литературы…— Конечно-конечно. Но мне не нравится навешивать ярлыки. Хотите, я вам расскажу замечательную детективную историю? Представьте себе, один тип после долгих приключений получил во владение город. Однако со временем его подданные один за другим становятся жертвами какой-то странной болезни, вроде чумы. Тогда этот человек начинает искать причину бедствия. Расследует, а в конце концов выясняет, что корень зла в нем самом, и карает себя.— Эдип, — почти самому себе сказал Монтальбано.— Замечательная детективная история, вам не кажется? Вернемся к нашему разговору. Почему убийца уносит одежду жертвы? Первая версия: чтобы ее нельзя было опознать.— Здесь не тот случай, — возразил комиссар.— Правильно. Однако мне кажется, что, рассуждая таким образом, мы идем по пути, который навязывает нам убийца.— Не понял.— Попробую объяснить. Тот, кто унес все вещи, хотел, чтобы мы подумали, будто каждый из этих предметов одинаково важен для него. Хотел, чтобы мы воспринимали все вещи как одно целое. Но это не так.— Вот именно, — снова сказал Монтальбано, все больше приходя в восхищение и в то же время опасаясь прервать неуместным замечанием нить ее рассуждений.— Ведь рюкзак с драгоценностями сам по себе стоит полмиллиарда. Для обычного вора украсть его уже означало бы сорвать куш. Правильно?— Правильно.— Но какой интерес обычному вору уносить одежду? Никакого. Значит, если он унес с собой одежду, трусики и обувь, мы должны подумать, будто речь идет не об обычном воре. А вдруг это именно простой вор, который хочет, чтобы мы подумали, будто он не простой? Почему? Может быть, потому, что хотел спутать нам карты? Хотел украсть рюкзак, стоивший полмиллиарда, но совершил убийство и попытался скрыть свою настоящую цель?— Правильно, — подтвердил Монтальбано, хотя его никто ни о чем не спрашивал.— Идем дальше. Очень может быть, что тот же вор украл из коттеджа и другие вещи, только мы об этом не знаем.— Можно позвонить? — неожиданно у комиссара возникла идея.Набрал номер отеля «Джолли» в Монтелузе, попросил Клаудио Пиццотту, директора.— Ах, комиссар, какой ужас! Кошмар! Мы только что услышали по «Свободному каналу», что несчастная синьора Ликальци…Николо Дзито сообщил об убийстве в программе новостей, а он совсем забыл посмотреть, как журналист прокомментировал эту историю.— «Телевигата» тоже показала, — добавил притворно огорченный (а на самом деле довольный) директор Пиццотта.Галлуццо выполнил свой долг перед шурином.— Что же мне теперь делать, доктор? — обеспокоенно спросил директор.— Не понял.— С этими журналистами. Они мне проходу не дают. Хотят взять интервью. Узнали, что бедная синьора у нас остановилась…От кого же они могли узнать, если не от самого директора? Комиссар представил, как Пиццотта обзванивал журналистов, объясняя, что мог бы рассказать много интересного об убитой женщине, красивой, молодой, к тому же найденной голой…— Делайте что хотите. Послушайте, синьора Микела обычно носила какие-нибудь драгоценности из тех, что у нее были? Например, часы?— Конечно, носила, хотя в меру. Иначе зачем она их возила из Болоньи в Вигату? Что касается часов, то на ней всегда были великолепные «Пьяже», тонкие, как бумага.Монтальбано поблагодарил, положил трубку и сообщил синьоре Клементине то, что узнал. Синьора на минуту задумалась.— Нужно теперь установить, идет ли речь о воре, ставшем убийцей по стечению обстоятельств, или об убийце, который выдает себя за вора.— Чисто интуитивно мне не верится, что это был вор.— Нельзя доверять интуиции.— Но, синьора Клементина, Микела Ликальци была голой, она только что вышла из душа, вор услышал бы шум и не стал входить в дом.— А с чего вы взяли, что вор уже не находился в доме, когда вернулась синьора? Она входит, и вор прячется. Когда синьора идет в душ, вор думает, что настал подходящий момент. Выходит из укрытия, забирает свою добычу, но тут она его застукала. Реакция вора нам известна. Вполне возможно, он и не собирался ее убивать.— А как же он проник в дом?— Так же, как и вы, комиссар.В яблочко. Монтальбано не ответил.— Перейдем к одежде, — продолжала синьора Клементина. — Если ее унесли, чтобы разыграть спектакль, все понятно. Но если убийца действительно хотел, чтобы ее не нашли, дело другое. Что такого важного могло там быть?— Одежда представляла для него опасность, из-за нее его могли опознать, — предположил комиссар.— Тут вы правы, комиссар. Но, без всякого сомнения, та же одежда не представляла никакой опасности, когда синьора была одета. Это потом она стала опасной. Каким же образом?— Может быть, запачкалась, — предположил Монтальбано. — Возможно, кровью убийцы. Поскольку…— Поскольку?— Поскольку в спальне не было обнаружено следов крови. Только немного на постельном белье, той, что вытекла изо рта у синьоры Микелы. А может быть, речь идет о пятнах другого рода. Следах рвоты, к примеру.— Или, тоже к примеру, спермы, — сказала синьора Вазиле Коццо, густо покраснев.Домой в Маринеллу ехать было рано, и Монтальбано решил заскочить в комиссариат, узнать, есть ли новости.— А, синьор дохтур! Синьор дохтур! — возбужденно закричал Катарелла, как только его увидел. — А вы что, здесь?! По крайности с десяток человек звонило! Все как один вашу Пирсону пирсональную искали! А я не знал, что вы возвернетесь, всем и говорил звонить завтра утречком! Что я, напортачил чего или как, синьор дохтур?— Или как, Катаре, или как, не волнуйся. Не знаешь, чего хотели?— Все как один говорили, что они есть те, кто синьору покойницу знали.На столе в кабинете Фацио оставил ему целлофановый пакет с реквизированными из номера сто восемнадцать бумагами. Рядом лежали записи о телефонных звонках, которые дал Галло директор Пиццотта. Комиссар сел за стол, достал из пакета еженедельник, полистал. Микела Ликальци держала его в полном порядке, как и свой номер в гостинице: назначенные встречи, намеченные звонки, предстоящие визиты — все было записано ясно и точно.Доктор Паскуано говорил, и Монтальбано был с ним полностью согласен, что женщину убили в ночь со среды на четверг. Поэтому он сразу открыл еженедельник на среде, последнем дне жизни Микелы Ликальци. 16.00 — позвонить Ротондо, мебельщику; 16.30 — позвонить Эмануэле; 17.00 — встр. Тодаро, цветочный магазин; 18.00 — Анна; 20.00 — ужин у Вассалло.Кроме того, синьора наметила дела и на четверг, пятницу и субботу, не подозревая, что кто-то помешает ей их выполнить. В четверг она собиралась, также после обеда, встретиться с Анной и поехать с ней к Локонте (в скобках: шторы), а вечером был назначен ужин с неким Маурицио. В пятницу она хотела увидеться с Ригуччо, электриком, снова встретиться с Анной и потом поехать на ужин к синьорам Канджалози. На субботу, судя по еженедельнику, было назначено только одно дело: 16.30 — полет из аэропорта Пунта-Раизи в Болонью.Еженедельник был большого формата, в телефонном разделе по три страницы на каждую букву алфавита, причем номеров так много, что синьора вписывала в некоторые строки по два имени.Монтальбано отложил еженедельник, достал из пакета остальные бумаги. Ничего интересного, только счета и квитанции: не забыта ни одна лира, потраченная на строительство и обстановку виллы. В тетрадке в клеточку синьора Микела заносила в колонки все расходы, как будто ожидала визита налоговой полиции. Здесь была также чековая книжка Народного банка Болоньи с одними корешками. Монтальбано нашел посадочный талон на рейс Болонья-Рим-Палермо шестидневной давности и обратный билет Палермо-Рим-Болонья на субботу, 16.30.Ничего похожего на личное письмо или записку. Он решил продолжить работу дома.Глава 5Ничего не оставалось, как просмотреть записи о телефонных звонках. Комиссар начал с тех, которые Микела сложила на столике в своем гостиничном номере. Их было около сорока, и Монтальбано разложил их по именам звонивших. Три стопки оказались самыми высокими. Некая Анна звонила днем и, как правило, оставляла для Микелы сообщение с просьбой перезвонить, как только та проснется или вернется. Два или три раза утром звонил мужчина по имени Маурицио, но обычно он предпочитал поздний вечер и всегда просил перезвонить. Третий тоже был мужчина, по имени Гвидо, он звонил из Болоньи также по вечерам, однако в отличие от Маурицио не оставлял никаких сообщений.Бланков, которые директор Пиццотта передал Галло, было двадцать: все извещали о телефонных звонках с момента, когда Микела поселилась в гостинице во второй половине дня в среду, и до объявления о ее смерти. В среду утром около половины одиннадцатого, то есть в то время, которое синьора Ликальци посвящала сну, ее спрашивали все тот же Маурицио и позже Анна. В тот же день около девяти вечера Микелу искала синьора Вассалло, перезвонившая через час. Анна перезвонила немного за полночь.В три утра в четверг звонил Гвидо из Болоньи. В десять тридцать позвонила Анна (которая, очевидно, не знала, что Микела не ночевала в гостинице), в одиннадцать некий Локонте подтвердил встречу после обеда. В полдень, все в тот же четверг, позвонил синьор Аурелио Ди Блази и продолжал звонить каждые три часа до семи часов вечера пятницы. Гвидо из Болоньи звонил в два часа ночи в пятницу. Звонки от Анны начиная с утра четверга следовали один за другим: они прерывались в пятницу вечером, за пять минут до того, как «Свободный канал» сообщил о ее гибели.Тут было что-то не так, но Монтальбано никак не мог понять, что именно, и поэтому чувствовал себя не в своей тарелке. Встал и через веранду, выходящую прямо на пляж, сбросив по дороге ботинки, по песку подошел к самой воде. Закатал штаны и стал расхаживать по берегу, время от времени оступаясь в воду. Убаюкивающий шум волн помог привести в порядок мысли. И он внезапно понял, что его так беспокоило. Вернулся в дом, взял еженедельник, открыл на среде. Согласно записи, в 20.00 Микела должна была ужинать у Вассалло. Но почему же тогда синьора Вассалло искала ее в гостинице в полдесятого вечера? Микела к ним так и не поехала? Или звонившая не имела ничего общего с синьорами Вассалло, пригласившими Микелу на ужин?Он взглянул на часы: уже за полночь. Решил, что дело слишком важное, чтобы соблюдать правила приличия. В телефонном справочнике оказалось трое Вассалло. Набрал первый номер и…— Извините. Комиссар Монтальбано у телефона.— Комиссар! Это Эрнесто Вассалло. Я бы сам к вам завтра пришел. Моей жене стало плохо, я должен был вызвать врача. Есть новости?— Никаких. Я хотел кое-что у вас спросить.— Я в вашем распоряжении, комиссар. Ради бедной Микелы…Монтальбано прервал его:— Я прочитал в записной книжке синьоры Ликальци, что в среду вечером она должна была ужинать…На этот раз Эрнесто Вассалло сам прервал его:— Она не пришла, комиссар! Мы ее долго ждали. И ничего. Даже не позвонила! Это она-то! С ее точностью! Мы беспокоились, думали, она заболела, позвонили пару раз в гостиницу, даже у ее подруги Анны Тропеано ее искали. Но Анна ничего не знала. Она видела Микелу около шести, они провели вместе полчаса, потом Микела распрощалась, сказав, что ей нужно в гостиницу переодеться для ужина с нами.— Послушайте, я вам действительно очень благодарен. Не приезжайте завтра утром в комиссариат, у меня назначено много встреч, а приезжайте лучше после обеда, когда вам удобно. Спокойной ночи.Коль повезло один раз, должно повезти снова. В телефонном справочнике Монтальбано нашел фамилию Аурелио Ди Блази, набрал номер. Еще не стих первый гудок, как на другом конце провода отозвались:— Алло! Алло! Это ты? Ты?!Голос мужчины средних лет, задыхающийся, встревоженный.— Комиссар Монтальбано у телефона.— А-а…Монтальбано услышал в голосе мужчины горькое разочарование. Чьего звонка он ждал с таким нетерпением?— Синьор Ди Блази, вы, конечно, уже знаете о несчастной…— Знаю, знаю. Я слышал по телевизору.К разочарованию присоединилось нескрываемое раздражение.— Так вот, я хотел узнать, почему вы с двенадцати часов четверга по вечер пятницы настоятельно искали синьору Ликальци в гостинице.— А что тут особенного? Я дальний родственник мужа Микелы. Она, когда приезжала сюда из-за дома, обращалась ко мне за советом и помощью. Я инженер-строитель. В четверг я звонил, чтобы пригласить ее к нам на ужин, но портье сказал мне, что синьора не ночевала в гостинице: с портье у меня доверительные отношения. И я начал беспокоиться. Вы находите во всем этом что-то из ряда вон выходящее?Теперь инженер Ди Блази стал ироничным и агрессивным. У комиссара сложилось впечатление, что у этого человека сдают нервы.— Нет, — ответил он и положил трубку.Бесполезно звонить Анне Тропеано, он уже знал, что она могла ему рассказать. Лучше он вызовет ее в комиссариат. Но одно ясно: Микела Ликальци пропала из поля зрения в среду после семи вечера; в гостиницу она так и не вернулась, хотя, по словам подруги, и собиралась.Спать не хотелось, и он улегся с книжкой, романом Деневи, аргентинского писателя, который ему очень нравился.Когда глаза начали слипаться от усталости, закрыл книгу, выключил свет. Как обычно перед сном, подумал о Ливии. И подскочил на кровати будто ошпаренный, мгновенно проснувшись. Господи, Ливия! Он же ей не звонил с той грозовой ночи, когда притворился, будто связь прервалась. Ливия, конечно же, не поверила, вот почему она больше не звонила. Нужно срочно исправить положение.— Алло? Кто это говорит? — услышал он сонный голос Ливии.— Это я, Сальво, любимая.— Дай мне поспать!В телефоне щелкнуло. Монтальбано еще долго сидел с трубкой в руке.Было восемь тридцать утра, когда он вошел в комиссариат с бумагами Микелы. После того как Ливия не захотела с ним говорить, он так разнервничался, что и глаз не сомкнул. Вызывать Анну Тропеано не пришлось. Фацио доложил, что молодая женщина уже дожидается его с восьми часов.— Слушай, я хочу знать все об инженере-строителе из Вигаты, его зовут Аурелио Ди Блази.— Все-все? — спросил Фацио.— Все-все.— «Все-все» для меня значит и разговоры всякие, пересуды…— И для меня, представь себе, то же самое значит.— Сколько у меня времени?— Фацио, ты что, вздумал играть в профсоюзного деятеля? Два часа тебе на все про все. И то много.Фацио обиженно посмотрел на начальника, повернулся и вышел, даже не попрощавшись.При других обстоятельствах Анна Тропеано, видимо, была бы привлекательной тридцатилетней женщиной, смуглой, с иссиня-черными волосами, большими блестящими глазами, высокой и полной. Но сейчас она стояла перед ним поникшая, с красными опухшими глазами и посеревшим лицом.— Можно курить? — спросила она, едва усевшись.— Конечно.Закурила, руки у нее дрожали. Попробовала улыбнуться, но вышло лишь жалкое подобие улыбки.— Я бросила две недели назад. А со вчерашнего дня выкурила, наверное, три пачки.— Благодарю вас за то, что пришли сюда по своей инициативе. Мне очень нужно с вами поговорить.— И вот я здесь.Внутренне комиссар облегченно вздохнул. Анна оказалась женщиной сильной, слез и обмороков не предвиделось. И потом, она ему сразу очень приглянулась.— Я прошу вас вот о чем. Если мои вопросы покажутся вам странными, вы все равно отвечайте.— Конечно.— Замужем?— Кто?— Вы.— Нет, не замужем. И не в разводе. И даже жениха нет, если уж на то пошло. Я живу одна.— А что так?Несмотря на то что Монтальбано ее предупредил, Анна не сразу нашлась, что ответить на такой личный вопрос.— Думаю, у меня было недостаточно времени подумать о себе самой. Комиссар, за год до окончания университета умер мой отец. Инфаркт. Он был еще молод. Через год после окончания я потеряла маму. И должна была заботиться о младшей сестренке, Марии, которой сейчас 29 лет. Она замужем, живет в Милане. На мне был также брат, Джузеппе. Ему сейчас 27 лет, работает в Риме, в банке. Мне 31 год. Но самое главное, мне просто человек подходящий не встретился.Она вовсе не нервничала, скорее даже казалась успокоившейся: то, что Монтальбано не сразу заговорил о деле, дало ей небольшую передышку. Монтальбано подумал, что лучше еще повременить.— Вы здесь, в Вигате, живете в доме родителей?— Да. Еще папа его построил. Что-то вроде коттеджа на окраине Маринеллы. Он стал слишком большим для меня одной.— Тот, что за мостом справа?— Да.— Я проезжаю мимо по крайней мере два раза в день. Я тоже живу в Маринелле.Анна Тропеано смотрела на него с некоторым недоумением. Какой странный легавый!— Работаете?— Да, преподаю в математических классах в Монтелузе.— А что преподаете?— Физику.Монтальбано посмотрел на нее с уважением. В школе по физике у него всегда было между двойкой и тройкой: вот если бы у него в свое время такая училка была, может, он бы до уровня Энштейна дотянул.— Вы знаете, кто ее убил?Анна Тропеано вздрогнула, взглянула на комиссара умоляющими глазами: нам было так хорошо вместе, зачем ты надеваешь маску легавого, хуже сыскной собаки?«Хватку никогда не ослабляешь?» — казалось, спрашивала она.Монтальбано понял молчаливый вопрос женщины, улыбнулся, развел сокрушенно руками, как бы говоря: «Такая у меня работа».— Нет, — ответила Анна Тропеано твердо.— Какие-нибудь подозрения?— Нет.— Синьора Ликальци имела обыкновение возвращаться в гостиницу под утро. Я хотел бы у вас спросить…— Она приходила ко мне. Ко мне домой. Почти каждый вечер мы вместе ужинали. Если ее приглашали на ужин куда-нибудь еще, то потом она заезжала ко мне.— А что вы делали?— А что делают подруги? Разговаривали, смотрели телевизор, слушали музыку. Или же ничего не делали. Просто наслаждались обществом друг друга.— У нее были друзья-мужчины?— Да, кое-кто был. Но все не так, как может показаться. Микела была очень серьезным человеком. Ее непринужденность, раскованность часто вводила мужчин в заблуждение, и всякий раз непременно их постигало разочарование.— А был кто-нибудь особенно настойчивый?— Да.— Имя?— Я вам не скажу. Вы и сами легко узнаете.— Другими словами, синьора Ликальци хранила верность мужу?— Я этого не говорила.— И это может означать?…— Означает то, что я вам только что сказала.— Вы давно знакомы?— Нет.Монтальбано взглянул на нее, поднялся, подошел к окну. Анна почти зло закурила четвертую сигарету.— Мне не понравился этот последний поворот нашего разговора, — сказал комиссар, не оборачиваясь.— И мне тоже.— Мир?— Мир.Монтальбано повернулся и улыбнулся ей. Анна улыбнулась в ответ. Но мгновенье спустя подняла палец, как школьница, которая хочет задать вопрос.— Можете сказать, если это не секрет, как она была убита?— По телевизору не сказали?— Нет, ни «Свободный канал», ни «Телевигата». Сообщили только, что обнаружено тело, и все.— Я не должен говорить. Но для вас сделаю исключение. Ее задушили.— Подушкой?— Нет, прижимая лицо к матрасу.Анна начала раскачиваться, как деревья под порывами ветра. Комиссар вышел и сразу же вернулся с бутылкой воды и стаканом. Анна пила так, как будто только что вернулась из пустыни.— Господи, и зачем она поехала в коттедж! — сказала она почти про себя.— Вам приходилось бывать в коттедже?— Конечно. Почти каждый день, с Микелой.— Синьора раньше там ночевала?— Насколько я знаю, нет.— Но в ванной был банный халат, полотенца, кремы.— Знаю. Микела специально оставила. Когда она приезжала приводить виллу в порядок, как правило, пачкалась в пыли, цементе. Поэтому перед отъездом принимала душ.Монтальбано решил, что пришло время нанести удар ниже пояса, но сделал это безо всякой охоты: ему не хотелось ее ранить.— Она была совершенно голая.Анну словно пронзил электрический ток высокого напряжения, она вытаращила глаза, пытаясь что-то сказать, но у нее не получилось. Монтальбано налил ей воды.— Ее… ее изнасиловали?— Не знаю. Судебный врач мне пока не звонил.— Ну почему, вместо того чтобы ехать в гостиницу, она отправилась на эту чертову виллу? — в отчаянии спрашивала себя Анна.— Тот, кто ее убил, унес с собой одежду, трусики, обувь.Анна посмотрела на него с недоверием, как будто комиссар сказал ей заведомую ложь.— Зачем?Монтальбано не ответил, продолжал:— Он также унес рюкзачок со всем его содержимым.— Это как раз объяснимо. Микела в рюкзачке держала все свои драгоценности, причем очень дорогие. Если тот, кто ее задушил, был вором, застигнутым…— Подождите. По словам синьора Вассалло, видя, что синьора не приезжает на ужин, он забеспокоился и позвонил вам.— Верно. Я же думала, что она у них. После того как мы попрощались, Микела сказала, что заедет в гостиницу переодеться.— Кстати, как она была одета?— В джинсы, джинсовую куртку, кроссовки.— Но до гостиницы она так и не доехала. Кто-то или что-то заставило ее изменить планы. У нее был мобильный телефон?— Да, она держала его в рюкзаке.— Тогда можно предположить, что по дороге в гостиницу кто-то ей позвонил. И поэтому синьора поехала в коттедж.— Может, это была ловушка.— Чья? Конечно, не вора. Вы когда-нибудь слышали о воре, назначающем встречу с владельцем дома, который он собирается обокрасть?— Вы проверили, из дома что-то пропало?— «Пьяже» синьоры — точно. Что касается остального, не знаю. Мне ведь не известно, какие ценности хранились в доме. На вид все в порядке, не считая ванной.Анна казалась удивленной.— Ванной?— Да, представьте, розовый халат был брошен на пол. Как будто она только что приняла душ.— Комиссар, вы тут нарисовали картину, которая мне кажется неубедительной.— А что такое?— По-вашему, Микела поехала на виллу, чтобы встретиться с мужчиной, и ее так разбирала страсть, что она сбросила второпях халат, оставив его где придется?— По-моему, вполне достоверно, разве нет?— Если речь идет о какой-то другой женщине, то да, если о Микеле — ни в коем случае.— Вы знаете, кто такой Гвидо, который каждую ночь звонил ей из Болоньи?Стрелял наугад, а попал в самую точку. Анна Тропеано смущенно отвела взгляд.— Вы мне только что говорили, что синьора была верна.— Да.— Своей единственной измене?Анна кивнула.— Можете назвать его имя? Слушайте, вы мне только одолжение сделаете, сэкономлю время. Узнать я все равно узнаю, не сомневайтесь. Итак?— Его зовут Гвидо Серравалле, он антиквар. Ни телефона, ни адреса не знаю.— Спасибо, этого достаточно. Около полудня сюда приедет ее муж. Хотите с ним встретиться?— Я?! Зачем? Я с ним и не знакома.Комиссару больше не пришлось задавать вопросов. Анна продолжала уже сама:— Микела вышла замуж за доктора Ликальци два с половиной года назад. Это она захотела поехать в свадебное путешествие на Сицилию. Но познакомились мы не тогда. Это случилось позже, когда она вернулась одна с намерением построить коттедж. Однажды я ехала на машине в Монтелузу, мне навстречу ехал «твинго». Мы обе задумались и чуть не столкнулись. Вышли обе из машины, чтобы извиниться, и сразу же почувствовали взаимную симпатию. Потом Микела приезжала всякий раз одна.Анна устала. Монтальбано было ее жаль.— Вы мне очень помогли. Спасибо.— Я могу идти?— Конечно.И протянул ей руку. Анна Тропеано задержала его руку в своей.Комиссар почувствовал, как его бросило в жар.— Спасибо, — сказала Анна.— За что?— За то, что вы дали мне возможность поговорить о Микеле. Мне не с кем… Спасибо. Теперь мне легче.Глава 6Не успела Анна Тропеано выйти, как дверь распахнулась, громко стукнувшись о стену, и в кабинет стрелой влетел Катарелла.— В следующий раз так вломишься, пристрелю. И ты знаешь, что я говорю серьезно, — спокойно произнес Монтальбано.Но Катарелла был слишком возбужден, чтобы вдумываться в его слова.— Синьор дохтур, нужно сказать, что мне позвонили из полицейского управления Монтелузы. Помните, я говорил вам про конкурс информатики? Ну вот, в понедельник утром начинается, и я обязан явиться. Как же вы без меня с телефоном-то?— Выживем, Катаре.— Ах, синьор дохтур! Вы мне приказывали не волновать вас, пока вы говорили с синьорой, я и не волновал! Однако тыща звонков была! Я все записал вот на листике.— Давай сюда и можешь идти.На кое-как вырванном тетрадном листке было написано: «Званили Виццалло Гуито Сера фалле Лосконте ваш друг Дзито Ротоно Тотано Фикуччо Канджалози апять по новай Сера фалле из балонии Чиполлина Пинисси Какомо».У Монтальбано все тело зачесалось. Наверное, речь шла о какой-то загадочной аллергии, но каждый раз, когда приходилось читать что-нибудь, написанное Катареллой, у него начинался страшный зуд. С ангельским терпением переписал: Вассалло, Гвидо Серравалле, любовник Микелы из Болоньи, Локонте, который продает драпировки, мой друг Николо Дзито, Ротондо, мебельщик, Тодаро, владелец магазина «Растения и сады», Ригуччо, электрик, Канджалози, которые приглашали Микелу на ужин, снова Серравалле. Чиполлина, Пинисси и Какомо, если предположить, хотя это еще бабушка надвое сказала, что их звали именно так, ему незнакомы, хотя, скорее всего, они были либо друзьями, либо знакомыми жертвы.— Разрешите? — В кабинет заглянул Фацио.— Входи. Принес сведения об инженере Ди Блази?— Конечно. А то бы не приходил.Фацио, как видно, ожидал похвалы за то, что так быстро справился с заданием.— Вот видишь, смог же за час управиться! — только и сказал комиссар.Фацио надулся:— И это, значит, вместо благодарности?— А тебя что, благодарить надо за то, что ты свой долг выполняешь?— Комиссар, разрешите со всем уважением? Вы сегодня утром прямо как с цепи сорвались.— Кстати, почему я до сих пор не имел чести, так сказать, видеть на рабочем месте доктора Ауджелло?— Они с Джермана и Галлуццо поехали насчет цементного завода.— Это еще что такое?— А вы разве не в курсе? Вчера тридцати пяти рабочим цементного пришло извещение о назначении пособия по временной безработице. Сегодня утром они начали бузу, кричали, камни бросали, ну и все такое. Директор струсил и позвонил нам.— И зачем Мими Ауджелло туда поехал?— Но ведь директор на помощь позвал!— Черт побери! Я же сто раз говорил! Запрещаю кому-либо из комиссариата лезть в эти дела!— А что было делать бедному доктору Ауджелло?— Переслать сигнал карабинерам, это их хлеб! Ведь синьору директору цементного завода другое место найдут. А если кто останется ни с чем, так это рабочие. И мы их дубинками?— Доктор, еще раз прошу прощения, но вы прямо коммунист какой-то. Воинствующий коммунист.— Фацио, тебя, как видно, заклинило на коммунистах. Да не коммунист я, не коммунист. Можешь ты это понять?— Хорошо-хорошо, а говорите и рассуждаете, как они.— Может, оставим политику в покое?— Слушаюсь. Значит, так: Ди Блази Аурелио, сын Джакомо и Карлентины Марии Антуанетты, родился в Вигате 3 апреля 1937 года.— Когда ты так говоришь, меня с души воротит. Ни дать ни взять бюрократ из адресного стола.— Вам не нравится, доктор? Предпочитаете, чтоб я спел? Или стихами переложил?— Сегодня утром что-то и ты как с цепи сорвался.Зазвонил телефон.— Кончится тем, что мы здесь и заночуем, — вздохнул Фацио.— Алё, синьор дохтур? Здеся на телефоне тот самый синьор Каконо, который звонили уже. Какие будут распоряжения?— Давай соединяй.— Комиссар Монтальбано? Это Джилло Яконо, я имел удовольствие познакомиться с вами в доме синьоры Вазиле Коццо. Я ее бывший ученик.Где-то в отдалении в трубке раздавался женский голос, объявляющий об окончании посадки на рейс в Рим.— Прекрасно помню. Слушаю вас.— Я в аэропорту, у меня всего несколько секунд, извините за краткость.Что-что, а краткость комиссар всегда и везде готов был извинить.— Я звоню по поводу убитой синьоры.— Вы были знакомы?— Нет. Видите ли, в среду вечером, ближе к полуночи, я выехал из Монтелузы в Вигату на машине. Мотор, однако, закапризничал, и я был вынужден ехать очень медленно. На улице Тре Фонтане меня обогнал темный «твинго», который вскоре остановился перед какой-то виллой. Из машины вышли мужчина и женщина и направились по аллее к дому. Больше я ничего не видел, но в том, что видел, вполне уверен.— Когда вы вернетесь в Вигату?— В следующий четверг.— Зайдите ко мне, пожалуйста. Спасибо.Монтальбано где-то витал. В том смысле, что сам он продолжал сидеть в своем кабинете, но мысленно был в другом месте.— Мне прийти попозже? — обреченно спросил Фацио.— Нет, нет, говори.— Значит, так. На чем мы остановились? Ах да. Инженер-строитель, но работает по найму. Проживает в Вигате, улица Лапорта, восемь, женат на Далли Кардилло Терезе, домашней хозяйке, но домашней хозяйке зажиточной. Владелец большого земельного участка в Раффадали, провинция Монтелуза, где имеет сельский дом, превращенный им в жилой. Имеет два автомобиля, «мерседес» и «темпру». У него двое детей, сын и дочь. Дочь зовут Мануэла, 30 лет, замужем за голландским коммерсантом. У них два сына: Джулиано, три года, и Доменико, один год. Проживают…— Сейчас я тебе морду-то набью, — сказал Монтальбано.— За что? Что я такого сделал? — с притворно невинным видом спросил Фацио. — Вы ж сами сказали, что хотите знать всю его подноготную!Зазвонил телефон. Фацио только застонал и возвел глаза к потолку.— Комиссар? Это Эмануэле Ликальци. Звоню из Рима. Самолет из Болоньи вылетел с двухчасовым опозданием, и я не успел на рейс Рим-Палермо. Буду там около трех.— Не волнуйтесь. Я вас подожду.Взглянул на Фацио, а Фацио — на него.— У тебя еще надолго этой муры?— Я почти закончил. А сына звать Маурицио.Монтальбано выпрямился, навострил уши.— Ему тридцать один год. Студент университета.— В тридцать-то один год?!— Именно так. Как будто на голову слаб. Проживает с родителями. Вот и все.— Нет, я уверен, что это совсем не все. Валяй дальше.— Ну, тут разговоры всякие…— А ты не стесняйся.Было ясно, что Фацио развлекается вовсю, в этой игре с начальником все козыри выпали ему.— Итак. Инженер Ди Блази приходится доктору Эмануэле Ликальци троюродным братом. Синьора Микела стала часто бывать в доме Ди Блази, и Маурицио потерял из-за нее голову. Для местных это был прямо бесплатный цирк: синьора Ликальци ходит по Вигате, а он таскается за ней как приклеенный и облизывается.Значит, имя Маурицио не хотела называть ему Анна Тропеано.— Все наперебой утверждают, — продолжал Фацио, — что он славный парень. Добряк, хоть и немного того.— Хорошо. Спасибо.— Тут еще такое дело, — сказал Фацио, и было видно, что он готов выложить свой главный козырь. — Похоже, этот парень пропал в среду вечером. Теперь понятно?— Алло, доктор Паскуано? Говорит Монтальбано. Для меня есть новости?— Кое-что. Как раз собирался вам звонить.— Слушаю вас.— Погибшая не ужинала. Или, по крайней мере, съела очень мало, булку с чем-нибудь. Тело у нее было прекрасное внутри и снаружи. Здоровье отличное, идеальный механизм. Она ничего не пила, наркотиков не употребляла. Смерть наступила от удушения.— И это все? — Монтальбано не скрывал разочарования.— Нет. Несомненно, у нее были интимные отношения.— Ее изнасиловали?— Не думаю. Имело место очень сильное вагинальное проникновение, как бы это сказать, интенсивное. Но следов спермы нет. Потом у нее был анальный акт, также очень сильный и без следов спермы.— Но как вы можете утверждать, что не было применения силы?— Очень просто. Для анального проникновения был использован смягчающий крем, возможно, один из тех увлажняющих кремов, которые женщины обычно держат в ванной. Вы когда-нибудь слышали о насильнике, который заботится о том, чтобы не причинить боль своей жертве? Нет, поверьте мне: синьора была согласна. А сейчас я с вами прощаюсь. Скоро сообщу другие детали.У комиссара была исключительная фотографическая память. Он закрыл глаза, обхватил голову руками, сосредоточился. И через мгновенье ясно увидел последнюю справа на полке в ванной баночку с увлажняющим кремом, рядом крышку от нее.На улице Лапорта, восемь, табличка у домофона гласила: «Инж. Аурелио Ди Блази», и только. Монтальбано позвонил, ему ответил женский голос:— Кто там?Лучше не пугать ее, в этом доме и так, похоже, все накалено.— Синьор инженер дома?— Нет. Но скоро вернется. Кто это?— Я друг Маурицио. Откройте, пожалуйста.На секунду почувствовал себя последним дерьмом, но работа есть работа.— Последний этаж, — сказал женский голос. Дверь лифта открыла женщина лет шестидесяти, непричесанная, с измученным лицом.— Вы друг Маурицио? — спросила обеспокоенно женщина.— И да и нет, — ответил Монтальбано, чувствуя, как погружается в дерьмо по самую шею.— Проходите.Она провела его в большую, со вкусом обставленную гостиную. Указав на кресло, пригласила сесть. Сама же присела на стул и сидела раскачиваясь взад-вперед, молчаливая и отчаявшаяся. Ставни были наглухо закрыты, скупой свет пробивался между планками. И Монтальбано показалось, будто он явился с траурным визитом. Подумал, что, возможно, покойник есть и звать его Маурицио. На столике в беспорядке лежало с десяток фотографий, на которых было снято одно и то же лицо, но в полумраке комнаты черты не различишь. Комиссар глубоко вздохнул, как перед погружением в воду без акваланга, и действительно, он собирался нырнуть в ту пучину страданий, в которую превратилась душа синьоры Ди Блази.— У вас есть новости от вашего сына?Совершенно ясно, что дела обстоят именно так, как рассказывал ему Фацио.— Нет. Его ищут везде. Мой муж, его друзья… Все.Начала тихо всхлипывать, слезы катились по лицу, падая на юбку.— При нем было много денег?— Наверное, с полмиллиона. И потом у него была карточка, ну эта, как ее, для банкомата.— Я принесу вам воды, — сказал Монтальбано, вставая.— Не волнуйтесь, я сама схожу, — ответила женщина, тоже вставая и выходя из комнаты. Монтальбано поспешно схватил со стола одну из фотографий, посмотрел на нее секунду — парень с лошадиным лицом, глаза безо всякого выражения — и сунул в карман. Видно, инженер Ди Блази приготовил их, чтобы раздать. Вернулась синьора, однако не села, а осталась в дверях. У нее возникли подозрения.— Вы гораздо старше моего сына. Как, вы сказали, ваше имя?— По правде говоря, Маурицио друг моего младшего брата, Джузеппе.Выбрал одно из самых распространенных на Сицилии имен. Но синьора уже все забыла, села на стул и снова принялась качаться вперед-назад.— Значит, вы ничего о нем не слышали с вечера пятницы?— Ничегошеньки. В ту ночь он не пришел домой. Такое с ним первый раз случилось. Он парень-то простой, добрый, если кто ему расскажет, что собаки летают, — поверит. На следующее утро мой муж вдруг забеспокоился, стал всех обзванивать. Один из его друзей, Паскуале Корсо, видел, как Маурицио шел в бар «Италия». Было где-то около девяти вечера.— У него был мобильный? Портативный телефон?— Да. А вы кто?— Ну хорошо, — сказал комиссар, поднимаясь. — Не буду вас больше тревожить.Он торопливо направился к двери, открыл ее, обернулся.— Когда в последний раз к вам заходила Микела Ликальци?Синьора прямо-таки взвилась.— Не упоминайте при мне имя этой дряни! — сказала она.И захлопнула дверь у него за спиной.Бар «Италия» был в двух шагах от комиссариата, все, включая Монтальбано, чувствовали себя здесь как дома. Владелец сидел за кассой: это был крупный мужчина, чей свирепый взгляд совершенно не соответствовал врожденной приветливости. Звали его Джельсомино Патти.— Чего вам налить, комиссар?— Ничего, Джельсоми. Мне нужна информация. Ты знаешь Маурицио Ди Блази?— Нашли его?— Нет еще.— Отец его, бедняга, заходил сюда уже раз десять. Спрашивал, есть ли новости. Ну какие же тут, в баре, могут быть новости? Если и вернется, то пойдет к себе домой, не в бар же.— Так ведь Паскуале Корсо…— Комиссар, отец сказал мне то же самое: мол, Маурицио около девяти вечера приходил сюда. Да только он остановился перед баром, вон там. Я его из кассы хорошо видел. Собирался было зайти, но потом остановился, достал мобильник, набрал номер и стал говорить. А после я его здесь не видел. В бар он в среду вечером не заходил. Это точно. С какой стати я буду врать?— Спасибо, Джельсоми. Будь здоров.— Синьор дохтур! Тут из Монтелузы, значит, синьор дохтур Латте звонили.— Латтес, Катаре, с буквой «с» на конце.— Синьор дохтур, одной «с» больше, одной меньше, дела не меняет. Ну и говорил, чтобы вы ему сей момент звонили. А еще звонил тоже Гуито Серафалле. Оставил тут телефон в Болони. Я его на энтом вот листике записал.Самое время пойти пообедать, но один звонок сделать он успеет.— Алло? Кто говорит?— Комиссар Монтальбано. Звоню из Вигаты. Вы синьор Гвидо Серравалле?— Да. Комиссар, сегодня утром я вас так искал, так искал. Я позвонил в «Джолли», чтобы поговорить с Микелой, и узнал…Голос низкий, густой, как у исполнителя задушевных романсов.— Вы ее родственник?Всегда полезно делать вид, будто не знаешь о личных отношениях между причастными к расследованию людьми.— Нет. Вообще-то я…— Друг?— Да, друг.— В какой степени?— Извините, я не понял.— В какой степени вы друг?Гвидо Серравалле замешкался. Монтальбано решил ему помочь:— Близкий?— Ну да.— В таком случае я вас слушаю.Опять замешательство. Видимо, приемы комиссара сбивали его с толку.— Ну в общем, я хотел вам сказать… я к вашим услугам. У меня в Болонье свой антикварный магазин, закрыть его на какое-то время нет проблем. Если буду вам нужен, сяду в самолет и прилечу. Я хотел… я был очень привязан к Микеле.— Понимаю. Если вы мне понадобитесь, вас вызовут.Он положил трубку. Комиссар не выносил людей, которые звонят без всякого дела. Что мог ему сообщить Гвидо Серравалле такого, что он еще не знает?Пешком он направился в ресторанчик «Сан Калоджеро», где всегда подавали свежую рыбу. Вдруг остановился, выругавшись. Совсем забыл, что ресторан уже шесть дней как закрыт, в кухне обновляют оборудование. Монтальбано вернулся, взял свою машину и отправился в Маринеллу. Как только проехал мост, посмотрел на дом, который, как он теперь знал, принадлежал Анне Тропеано. Не смог удержаться, остановился, вышел.Коттедж был в два этажа, очень ухоженный, окруженный садиком. Комиссар подошел к калитке, нажал кнопку домофона.— Кто там?— Это комиссар Монтальбано. Я вас побеспокоил?— Нет, заходите.Калитка открылась автоматически, и одновременно открылась дверь коттеджа. Анна уже переоделась, к ней вернулись природные краски.— А знаете, доктор Монтальбано, я была уверена, что еще увижу вас сегодня.Глава 7— Собираетесь обедать?— Нет, не хочется. И потом, так, одна… Почти каждый день Микела приезжала ко мне обедать. Редко когда обедала в гостинице.— Если разрешите, у меня есть предложение.— Сначала войдите.— Хотите поехать ко мне домой? Это здесь в двух шагах, у самого моря.— Что скажет ваша жена, вот так, без предупреждения…— Я живу один.Анна Тропеано больше не раздумывала.— Подождите меня в машине.Ехали молча: Монтальбано еще не оправился от удивления, оттого что пригласил ее, Анна — оттого что согласилась.Субботу горничная Аделина посвящала генеральной уборке, и комиссар, увидев, как все блестит и сверкает, вздохнул с облегчением: один раз он пригласил в субботу друзей, а Аделина в тот день не пришла. Закончилось тем, что жена друга, чтобы накрыть на стол, должна была сначала освободить его от кучи грязных носков и трусов.Анна, как будто уже много раз бывала здесь, без колебаний отправилась на веранду, уселась на скамейку и стала смотреть на плескавшееся в двух шагах море. Монтальбано поставил перед скамейкой раскладной столик и на него — пепельницу. Пошел в кухню. В духовке Аделина оставила внушительную порцию мерлузы, в холодильнике ждал своего часа соус из килек и уксус для заправки.Вернулся на веранду. Анна курила и, казалось, с каждой минутой все больше успокаивалась.— Как здесь красиво.— Слушайте, хотите запеченную в духовке мерлузу?— Комиссар, не обижайтесь, но у меня ничего в рот не лезет. Сделаем так: вы обедайте, а я выпью бокал вина.И полчаса не прошло, как Монтальбано умял тройную порцию мерлузы, а Анна выпила два бокала вина.— Действительно, хорошее, — сказала Анна, снова наполняя бокал.— Его делает… делал мой отец. Хотите кофе?— От кофе не откажусь.Комиссар открыл банку «Яуконо», заправил неаполитанскую кофеварку, поставил на огонь. Вернулся на веранду.— Уберите эту бутылку с глаз долой. А не то напьюсь, — попросила Анна.Монтальбано послушался. Когда кофе был готов, разлил по чашечкам. Анна пила с удовольствием, маленькими глотками.— Крепкий и очень вкусный. Где вы его покупаете?— А я не покупаю. Друг один присылает из Порто-Рико банку-другую.Анна отодвинула чашку, закурила уже двадцатую сигарету.— Что вы хотели мне сообщить?— Есть новости.— Какие?— Маурицио Ди Блази.— Видите? Я вам сегодня утром не назвала его имени, потому что была уверена, что вы сами легко узнаете, все в городке потешались над ним.— Он голову потерял?— Более того. Для него Микела стала наваждением. Не знаю, говорили ли вам уже, но дело в том, что Маурицио не совсем нормальный. На грани легкого помешательства. Помню два случая, которые…— Расскажите.— Однажды мы с Микелой пошли в ресторан. Через какое-то время входит Маурицио, здоровается с нами и садится рядом за столик. Почти ничего не ест, с Микелы глаз не сводит. Вдруг у него изо рта потекла слюна, меня чуть не стошнило. Поверьте мне, струйка слюны стекала из уголка рта. Нам пришлось уйти.— А другой случай?— Я поехала на виллу, чтобы помочь Микеле. Вечером, закончив работу, она пошла в душ и потом спустилась вниз совершенно голая. Было очень жарко. Ей нравилось разгуливать по дому раздетой. Она села в кресло, мы болтали. Вдруг слышу какой-то стон с улицы. Я повернулась, чтобы посмотреть. Это был Маурицио, он буквально прилип лицом к стеклу. Прежде чем я смогла произнести хоть слово, отпрянул назад в согнутом положении. И тогда я поняла, что он мастурбировал.Анна вдруг замолчала, глядя на море и вздыхая.— Бедный мальчик, — произнесла она вполголоса.Монтальбано на какую-то секунду растрогался. Широкие бедра Венеры. Эта необыкновенная женская способность глубоко понимать, проникаться чужими чувствами, быть одновременно и матерью и любовницей, и дочерью и супругой. Он накрыл своей рукой руку Анны, она не сопротивлялась.— Вы знаете, что он пропал?— Да, знаю. В тот же самый вечер, что и Микела. Но…— Но?— Комиссар, могу я быть с вами откровенной?— А что, до сих пор мы как с вами говорили? И сделайте мне, пожалуйста, одолжение, зовите меня Сальво.— Если вы будете звать меня Анной.— Согласен.— Ты ошибаешься, если думаешь, что Маурицио мог убить Микелу.— Дайте мне хоть один повод думать иначе.— Речь не о поводе. Видите ли, люди с вами, с полицейскими, разговаривают неохотно. Но если вы, Сальво, проведете, как говорится, опрос общественного мнения, то вся Вигата вам скажет, что не верит, будто Маурицио убийца.— Анна, есть еще одна новость, о которой я вам не говорил.Анна закрыла глаза. Догадалась: то, что комиссар собирается ей сказать, трудно выговорить и трудно слушать.— Я готова.— Доктор Паскуано, судмедэксперт, пришел к некоторым выводам, о которых я вам сейчас сообщу.Говорил он, не глядя ей в лицо, уставившись на море. Не скрыл ни одной подробности.Анна выслушала, пряча лицо в ладони, упершись локтями в столик. Когда комиссар закончил, встала, бледная как полотно.— Мне нужно в ванную.— Я вас провожу.— Сама найду.Прошло немного времени, Монтальбано слышал, как ее рвало. Взглянул на часы, у него оставался еще час до прихода в участок Эмануэле Ликальци. А вообще-то синьор ортопед может и подождать.Вернулась Анна, с решительным видом села рядом с Монтальбано.— Сальво, что значат для этого врача слова «быть согласной»?— То же самое, что для тебя и для меня: «не возражать».— Но в некоторых случаях можно выглядеть согласным только потому, что нет возможности сопротивляться.— Правильно.— И тогда я тебя спрашиваю: то, что убийца сделал с Микелой, могло произойти помимо ее воли?— Но ведь существуют некоторые детали…— Забудь сейчас о них. Прежде всего, мы даже не знаем, изнасиловал ли убийца живую женщину или труп. И в любом случае у него было достаточно времени, он мог устроить все таким образом, чтобы запутать полицию.Они даже не заметили, как перешли на «ты».— Ты что-то скрываешь.— Могу сказать прямо, — ответил Монтальбано. — На данный момент все против Маурицио. В последний раз его видели в девять вечера перед баром «Италия». Он звонил по мобильному.— Мне, — сказала Анна.Комиссар подскочил как ужаленный.— Чего он хотел?— Хотел узнать о Микеле. Я ему сказала, что мы расстались около семи, что она должна была заскочить в «Джолли» и потом поехать на ужин к Вассалло.— А он?— Отключился, даже не попрощавшись.— Возможно, это очко в его пользу. Конечно, он позвонил также Вассалло. Ее там нет, но он догадывается, где может быть Микела, и едет туда.— На виллу.— Нет. На виллу они приезжают немного за полночь.Теперь пришла очередь Анны удивляться.— Мне сообщил об этом один свидетель, — продолжал Монтальбано.— Он узнал Маурицио?— Было темно. Он увидел только, как мужчина и женщина выходят из «твинго» и идут к дому. Маурицио и Микела заходят в дом, занимаются любовью. И внезапно у Маурицио, который был, как утверждаете вы все, в какой-то мере психически неуравновешенным, случился припадок.— Да Микела никогда бы…— Как реагировала твоя подруга на преследования Маурицио?— Ее это раздражало, а иногда ей было его так жалко, что…Внезапно она умолкла, вдруг осознав, что хотел сказать Монтальбано. Ее лицо мгновенно утратило свежесть, по краям рта залегли морщины.— Однако кое-что здесь не стыкуется, — продолжал Монтальбано, которому больно было видеть страдания. — Например, был ли способен Маурицио сразу же после убийства хладнокровно запутать следы, унеся одежду и рюкзак?— Даже представить себе невозможно!— Настоящая загадка не столько в том, как произошло убийство, сколько в том, где была и что делала Микела с того момента, как вы расстались, до момента, когда ее видел свидетель. Почти пять часов, а это немало. А теперь нам пора, потому что сейчас в комиссариат явится доктор Эмануэле Ликальци.Садясь в машину, Монтальбано, как каракатица, выпустил наружу чернила:— Я сомневаюсь, что результаты твоего опроса общественного мнения подтвердили бы общую уверенность в невиновности Маурицио. По крайней мере у одного из опрошенных возникли бы серьезные сомнения.— И кто же это?— Его отец, инженер Ди Блази. В противном случае он бы сразу кинулся искать сына.— Но это же естественно, что ему приходят в голову разные мысли. Я вспомнила еще кое-что. Когда Маурицио спрашивал меня о Микеле, я ему посоветовала позвонить прямо ей на мобильный. Он ответил, что уже звонил, но аппарат был отключен.В дверях комиссариата он едва не налетел на Галлуццо.— Ну что, вернулись из героического похода?Фацио, должно быть, уже поведал ему об утренней головомойке.— Так точно, — ответил тот смущенно.— Доктор Ауджелло у себя?— Никак нет.Смущение заметно возросло.— А где он? Еще каких-нибудь забастовщиков лупит?— Да в больнице он.— Как?! Что случилось? — всполошился Монтальбано.— Камнем в голову угодили. В больнице наложили три шва и оставили его для наблюдения. Велели вернуться за ним в восемь вечера. Если будет все в порядке, отвезу его домой.Катарелла прервал пулеметную очередь ругательств, которой разразился комиссар.— Синьор дохтур, а синьор дохтур! Перво-наперво, звонил два раза дохтур Латте с буквой «с» на конце. Говорит, что вы должны пирсонально ему сразу же звонить. Потом есть другие звонки. Я тут вот на этом листке пометил.— Ну и вытри им задницу.Доктор Эмануэле Ликальци оказался шестидесятилетним субтильным мужчиной в очках в золотой оправе, одетым во все серое. Он выглядел свежевыстиранным, причесанным и наманикюренным, не придерешься.— Как вы сюда добрались?— Вы имеете в виду, из аэропорта? Я взял напрокат машину. Ехал целых три часа.— Вы уже заезжали в гостиницу?— Нет. Багаж в машине. Поеду потом.Как только ему удалось не помять брюк?— Поедем в коттедж? По дороге и поговорим, так вы сэкономите время.— Как хотите, комиссар.Сели в машину доктора.— Ее убил какой-нибудь ее любовник?Да уж, Эмануэле Ликальци не церемонился.— Мы пока не можем ничего утверждать. Единственное, что мы знаем точно, — то, что она имела неоднократные половые контакты.Доктор не смутился, спокойно продолжал вести машину, как будто погибшая была не его женой.— Почему вы думаете, что у нее был любовник?— Потому что у нее уже был один в Болонье.— Вот как…— Да, Микела мне и имя назвала. Кажется, Серравалле, антиквар.— Довольно необычно.— Она мне все рассказывала, комиссар. Она мне доверяла.— А вы ей тоже все рассказывали?— Конечно.— Образцовый брак, — с иронией заметил комиссар.Монтальбано чувствовал, что необратимо отстал от современных взглядов на жизнь. Сам он придерживался традиционных взглядов. «Открытый брак» для него значил только одно: муж и жена наставляют друг другу рога, и им хватает бесстыдства рассказывать потом друг другу о своих постельных приключениях.— Да нет, не образцовый, — поправил как ни в чем не бывало доктор Ликальци, — а выгодный.— Для Микелы? Для вас?— Для нас обоих.— Поясните, пожалуйста.— Пожалуйста.Он свернул направо.— Куда вы едете? — спросил комиссар. — По этой дороге не доехать до Тре Фонтане.— Извините, — сказал доктор, начав сложный обратный маневр. — Я в этих краях не был уже два с половиной года, с тех пор как женился. Строительством занималась Микела. Я дом видел только на фотографиях. Кстати о фотографиях. В чемодане у меня есть несколько фото Микелы — возможно, вам пригодятся.— А знаете, убитая женщина может оказаться вовсе не вашей женой.— Вы шутите?— Нет. Никто официально не опознал ее, и никто из тех, кто ее видел убитой, не знал ее живой. Когда мы здесь закончим, я договорюсь с судмедэкспертом об опознании. Вы надолго задержитесь?— Два-три дня, не больше. Потом отвезу Микелу в Болонью.— Доктор, у меня к вам лишь один вопрос, и больше я к этой теме не вернусь. Где вы были и что делали в среду вечером?— В среду? Допоздна оперировал в больнице.— Вы мне рассказывали о вашем браке.— Ах да. Я познакомился с Микелой три года назад. Она привезла в больницу своего брата, который сейчас живет в Нью-Йорке. У него был довольно сложный перелом правой стопы. Микела мне сразу понравилась. Она ведь очень красива, но особенно меня поразил ее характер. Она во всем видела положительную сторону. Потеряв обоих родителей, когда ей не было еще и пятнадцати лет, воспитывалась у дяди, который в один прекрасный день просто так, от нечего делать, ее изнасиловал. Короче говоря, она отчаянно билась, чтобы как-нибудь устроиться в жизни. Долго была любовницей одного промышленника, потом он избавился от нее, откупившись крупной суммой, на которую она и жила. Кое-как. Микела могла получить любого мужчину, какого хотела, но, в сущности, ее унижала роль содержанки.— Вы предложили ей стать вашей любовницей, и она отказалась?Впервые на невозмутимом лице Эмануэле Ликальци мелькнуло подобие улыбки.— Вы на совершенно неверном пути, комиссар. Да, кстати, Микела говорила, что купила здесь темно-зеленый «твинго». Что с ним случилось?— Авария.— Микела плохо водила машину.— На этот раз это произошло не по вине синьоры. Машина была по всем правилам припаркована перед домом.— А вы откуда знаете?— Потому что это мы в нее врезались. Однако все еще не знаем…— Какая любопытная история!— Я расскажу ее вам в другой раз. Именно в результате этого происшествия мы обнаружили труп.— Вы думаете, мне ее отдадут?— Не думаю, что этому что-то может помешать.— Могу я продать машину в Вигате какому-нибудь торговцу подержанными автомобилями? Как вы считаете?Монтальбано не ответил, ему было абсолютно наплевать, что станется с «твинго» цвета бутылочного стекла.— Коттедж вон тот слева, не так ли? Мне кажется, я узнаю его по фотографиям.— Да, тот.Доктор Ликальци элегантно развернул машину, остановился перед аллеей, ведущей к дому, вышел и стал обозревать сооружение с отрешенным любопытством заезжего туриста.— Симпатичный. А зачем мы сюда приехали?— Я и сам не знаю, — сказал Монтальбано раздраженно.Доктор Ликальци обладал способностью действовать ему на нервы. Комиссару захотелось проучить его как следует.— Знаете, кое-кто думает, что вашу жену сначала изнасиловал, а потом убил Маурицио Ди Блази, сын вашего родственника, инженера.— Да что вы? Я с ним не знаком. Когда я приезжал сюда два с половиной года назад, он учился в Палермо. Мне говорили, что он несчастный идиот.Зря Монтальбано старался.— Войдем?— Погодите, а то забуду.Он открыл багажник, достал элегантный чемодан, вынул большой пакет.— Фото Микелы.Монтальбано сунул пакет в карман. Одновременно доктор вытащил из кармана связку ключей.— От виллы? — спросил Монтальбано.— Да. Я знал, где держала их Микела у нас дома. Это запасные.«Сейчас как врежу ему по морде», — подумал комиссар.— Вы мне так и не рассказали, почему ваш брак был выгодным как для вас, так и для синьоры.— Ну, для Микелы потому, что она выходила замуж за состоятельного мужчину, пусть и на тридцать лет старше ее, а мне хотелось положить конец пересудам, которые могли мне навредить. В тот момент я готовился к значительному продвижению по службе. Пошли разговоры, будто я стал гомосексуалистом, потому что уже лет десять как не ухаживал за женщинами.— И вы в самом деле за ними не ухаживали?— А зачем мне было за ними ухаживать, комиссар? В пятьдесят я стал импотентом. Неизлечимым.Глава 8— Красиво тут, — сказал доктор Ликальци, обводя глазами гостиную.Неужели ему больше нечего сказать?— Вот кухня, — произнес комиссар и добавил: — жилая.И тут же сам на себя разозлился. Ну зачем он сказал «жилая»? К чему? Как будто он агент по продаже недвижимости и показывает квартиру потенциальному покупателю.— Рядом ванная. Идите посмотрите, — буркнул он чуть ли не грубо.Доктор не заметил или сделал вид, что не заметил его тон, открыл дверь в ванную, бросил взгляд и сразу закрыл.— Красиво тут.Монтальбано почувствовал, как у него зачесались руки. Ясно увидел газетный заголовок: «КОМИССАР ПОЛИЦИИ, ВНЕЗАПНО ПОТЕРЯВШИЙ РАССУДОК, НАПАДАЕТ НА МУЖА ЖЕРТВЫ».— На втором этаже маленькая гостевая комната, большая ванная и спальня. Ступайте туда.Доктор послушно поплелся наверх, а Монтальбано остался в гостиной, закурил сигарету, вытащил из кармана пакет с фотографиями Микелы. Она была очаровательна. Улыбчивое, открытое лицо, которое он видел только искаженным от боли и ужаса.Сигарета догорела, а доктор все не спускался.— Доктор Ликальци!Никакого ответа. Бегом он поднялся на второй этаж. Доктор стоял в углу комнаты, уткнувшись лицом в ладони, плечи его вздрагивали от рыданий.Комиссар растерялся: он ждал чего угодно, но только не этого. Подошел к нему, дотронулся до плеча.— Мужайтесь.Доктор как-то по-детски дернул плечом и продолжал плакать, закрыв лицо руками.— Бедная Микела! Бедная Микела!Он и не думал притворяться: слезы, полный страдания голос — все было правдой.Монтальбано решительно взял его под руку.— Пойдемте вниз.Доктор повиновался, не оглянувшись на кровать, на разорванную, испачканную кровью простыню. Ведь он был врачом и сразу понял, что должна была пережить Микела в последние минуты своей жизни. Но если Ликальци врач, то Монтальбано полицейский: увидев его в слезах, он сразу же понял, что маска равнодушия, надетая, по всей видимости, взамен утерянной мужской силы, развалились на куски.— Простите меня, — сказал Ликальци, усаживаясь в кресло. — Я не предполагал… Ужасно умереть таким образом. Убийца держал ее лицо прижатым к матрасу, правда?— Да.— Я любил Микелу, очень. Знаете, она стала мне как дочь.Слезы снова полились у него из глаз, он кое-как вытер их платком.— Почему она решила строить дом именно здесь?— Да она уже давно, даже еще не зная ее, создала себе миф о Сицилии. Когда приехала сюда в первый раз, была очарована. Думаю, хотела найти здесь убежище. Видите эту витрину? Там внутри все безделушки, которые она привезла с собой из Болоньи. Это говорит о том, каковы были ее намерения, не так ли?— Не могли бы вы посмотреть, все ли на месте?Доктор поднялся, подошел к витрине.— Можно открыть?— Конечно.Он долго смотрел, потом взял старый футляр для скрипки, показал комиссару инструмент внутри, положил на место, закрыл витрину.— Вот так, на первый взгляд, как будто все на месте.— Синьора играла на скрипке?— Нет. Ни на скрипке, ни на каком другом инструменте. Это вещь ее деда по материнской линии, кремонца, он был скрипичных дел мастером. А теперь, комиссар, если не возражаете, расскажите мне все.Монтальбано рассказал ему все, начиная с дорожного происшествия утром в четверг и кончая тем, что ему сообщил доктор Паскуано.Когда рассказ был окончен, Эмануэле Ликальци долго молчал, потом произнес только два слова:— Генетический fingerprinting.[101]— Я не говорю по-английски.— Извините. Я думал об исчезновении одежды и туфель.— Возможно, это понадобилось, чтобы ввести в заблуждение следствие.— Возможно. А могло случиться и так, что убийца был вынужден их скрыть.— Потому что он их запачкал? — спросил Монтальбано, вспомнив о предположении синьоры Клементины.— Судмедэксперт сказал, что следов спермы не найдено, ведь так?— Так.— И это подтверждает мою гипотезу: убийца не хотел оставлять никакого следа своих биологических образцов, которые позволили бы сделать, скажем так, его генетический отпечаток, то есть анализ ДНК. Отпечатки пальцев можно стереть, а что делать со спермой, волосами, волосяным покровом кожи? Вот убийца и решил все простерилизовать.— Вот именно.— Извините, но если вам больше нечего мне сказать, я бы хотел уехать отсюда. Начинаю испытывать усталость.Доктор закрыл дверь на ключ, Монтальбано снова наложил печати. Они отъехали от дома.— У вас есть мобильный?Комиссар позвонил Паскуано, договорился об опознании завтра в десять утра.— Вы тоже будете?— Должен бы, да не могу. Мне придется уехать из Вигаты. Я пришлю за вами моего человека, он вас отвезет.Комиссар попросил высадить его на окраине города. Ему хотелось пройтись.— А, синьор дохтур, синьор дохтур! Синьор дохтур Латте с буквой «с» на конце звонил три раза и каждый раз все больше сердился, при всем уважении конечно. Вы должны перезвонить ему пирсонально собственной персоной сей момент.— Алло, доктор Латтес? Монтальбано у телефона.— Ну слава Богу! Приезжайте немедленно в Монтелузу, с вами хочет говорить начальник полиции.И положил трубку. Должно быть, стряслось что-то серьезное, потому что из молока исчез весь мед.Он уже заводил мотор, когда увидел, что подъезжает машина с Галлуццо.— Есть новости о докторе Ауджелло?— Да, позвонили из больницы, его выписывают. Я ездил за ним, а потом отвез его домой.К черту начальника полиции и его неотложные дела. Сначала надо проведать Мими.— Как ты себя чувствуешь, неподкупный защитник капитала?— Голова прямо раскалывается.— Наперед будет тебе урок.Мими Ауджелло сидел в кресле, голова перевязана, бледный как полотно.— Однажды один мужик врезал мне по голове железкой. Пришлось наложить семь швов, и то меня не развезло, как тебя.— Видно, врезали тебе за дело, и ты это знал. Поэтому чувствовал себя хоть и побитым, но морально удовлетворенным.— Мими, ты, когда постараешься, можешь быть настоящим гадом.— И ты тоже, Сальво. Я собирался тебе позвонить сегодня вечером, завтра не смогу сесть за руль.— Поедем к твоей сестре в другой раз.— Нет, Сальво, все равно поезжай. Они очень хотели тебя видеть.— А почему, не знаешь?— Понятия не имею.— Слушай, сделаем так. Я поеду, а ты завтра утром в девять тридцать должен быть в Монтелузе, в «Джолли». Возьмешь доктора Ликальци — он уже приехал — и отвезешь его в морг. Договорились?— Как поживаете? Как поживаете, дорогой мой? У вас немного расстроенный вид. Мужайтесь. Sursum corda! Именно так говорили во времена «Католического действия».[102]Опасный мед доктора Латтеса переливался через край. Монтальбано насторожился.— Пойду предупрежу господина начальника полиции.Исчез и снова появился:— Господин начальник полиции в настоящий момент занят. Прошу, я провожу вас в приемную. Хотите кофе, еще что-нибудь?— Нет, спасибо.Доктор Латтес снова исчез, предварительно одарив его широкой покровительственной улыбкой. Монтальбано был уверен, что начальник полиции приговорил его к медленной и мучительной смерти. Возможно, к удавке.На столике в убогой приемной лежали еженедельник «Христианская семья» и газета «Римский обозреватель»,[103] очевидный знак присутствия в управлении полиции доктора Латтеса. Взяв в руки журнал, комиссар начал читать статью Тамаро.— Комиссар! Комиссар!Кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза, перед ним стоял полицейский.— Господин начальник полиции вас ждет.О Господи! Он глубоко заснул. Посмотрел на часы, было восемь. Эта сволочь продержала его в приемной два часа.— Добрый вечер, господин начальник полиции.Аристократ Лука Бонетти-Альдериги не ответил. Не подавая признаков жизни, сидел, уставившись в монитор своего компьютера. Комиссар обозрел непокорную шевелюру своего начальника, густую-прегустую, со здоровым вихром на макушке, закрученным наподобие сухих коровьих лепешек на полях. Точная копия того сумасшедшего психиатра, который организовал этнические чистки в Боснии.— Как его звали?Осознал, хотя и с опозданием, что, не вполне проснувшись, говорит вслух.— Как звали кого? — спросил начальник полиции, соизволив наконец-то оторвать глаза от компьютера и посмотреть на комиссара.— Не обращайте внимания, — сказал Монтальбано.Начальник полиции продолжал смотреть на него со смешанным выражением презрения и жалости, видимо, подметив в комиссаре недвусмысленные признаки старческого слабоумия.— Я буду с вами предельно откровенен, Монтальбано. Я о вас невысокого мнения.— И я о вас тоже, — сказал комиссар не моргнув глазом.— Ну вот и хорошо. Теперь между нами все ясно. Я вызвал вас, чтобы объявить, что отстраняю вас от расследования убийства синьоры Ликальци. Вместо вас его будет вести доктор Панцакки, начальник оперотдела, который, между прочим, по долгу службы и должен заниматься этим делом.Эрнесто Панцакки был ближайшим соратником Бонетти-Альдериги, которого тот перетащил за собой в Монтелузу.— Могу я узнать, почему, даже если мне на это наплевать?— Вы совершили недопустимую небрежность, которая создала серьезные трудности для доктора Аркуа.— Это он в рапорте написал?— Нет, в рапорте не написал, не захотел по своему великодушию вам вредить. Но потом раскаялся и все мне рассказал.— Ох уж мне эти раскаявшиеся! — не сдержался комиссар.— Вы имеете что-то против раскаявшихся?[104]— Да ладно!И вышел не попрощавшись.— Я приму меры! — крикнул ему вслед Бонетти-Альдериги.Экспертно-криминалистический отдел располагался в подвальном помещении.— Доктор Аркуа на месте?— В своем кабинете.Вошел без стука.— Добрый вечер, Аркуа. Меня тут начальник полиции вызвал. Вот по дороге решил зайти к вам, узнать, есть ли новости.Ванни Аркуа было явно не по себе. Но он подумал, что Монтальбано еще ничего не знает о своем отстранении от дела, и решил сделать вид, будто ничего не произошло.— Убийца тщательно уничтожил все следы. Но мы все же нашли много отпечатков. Хотя они наверняка не имеют ничего общего с убийством.— Почему?— Потому что все они принадлежат вам, комиссар. Вы, как всегда, чрезвычайно неосторожны.— Кстати, Аркуа, вы знаете, что донос — это грех? Спросите у доктора Латтеса. Опять вам придется каяться.— А, синьор дохтур! Вот опять снова звонил синьор Каконо! Говорит, что вспомнил одну вещь, очень может быть важную. Номер я записал вот на энтом листке.Монтальбано глянул на четвертушку бумаги и почувствовал, как все у него зачесалось. Катарелла написал цифры так, что тройка казалась пятеркой или девяткой — двойка четверкой, пятерка — шестеркой, и так далее в том же духе.— Катаре, да какой это номер-то?— Ну тот самый, синьор дохтур. Номер Каконо. Какой написан, такой и есть.Прежде чем дозвониться до Джилло Яконо, Монтальбано попал в бар, пообщался с семьей Якопетти, с доктором Бальцани.Четвертую попытку предпринял уже от отчаяния.— Алло? С кем я говорю? Я комиссар Монтальбано.— А, комиссар! Хорошо, что вы мне позвонили, я как раз выходил из дома.— Вы меня искали?— Я вспомнил одну деталь, не знаю, пригодится или нет. Мужчина, который вышел из «твинго» и направлялся к коттеджу вместе с женщиной, нес чемодан.— Вы уверены?— Абсолютно.— Типа кейса?— Нет, комиссар, довольно большой. Однако…— Да?— Однако у меня сложилось впечатление, что мужчина нес его как-то легко, словно внутри почти ничего не было.— Благодарю вас, синьор Яконо. Когда вернетесь, дайте о себе знать.Поискал по справочнику и набрал номер супругов Вассалло.— Комиссар! Сегодня после обеда, как мы договаривались, я приходил к вам в комиссариат, но вас не застал. Ждал довольно долго, но потом мне пришлось уйти.— Прошу меня извинить. Послушайте, синьор Вассалло, вечером в прошлую среду, когда вы ждали синьору Ликальци на ужин, кто вам звонил?— Ну, один мой друг из Венеции и дочь, которая живет в Катанье, но это вам не интересно. Ах да, именно это я и хотел сказать вам сегодня: два раза звонил Маурицио Ди Блази. Незадолго до девяти и сразу после двадцати двух. Искал Микелу.Неприятный осадок после встречи с начальником полиции следовало прогнать вкусной едой. Ресторанчик «Сан Калоджеро» был закрыт, но он вспомнил, что, по словам одного знакомого, прямо при въезде в Йопполо-Джанкаксио, поселок в двадцати километрах от Вигаты, если ехать в глубь острова, была недурная харчевня. Монтальбано сел в машину. Ему повезло, он сразу нашел харчевню, называлась она «Привал охотника». Естественно, никакой дичи там не подавали. Хозяин, кассир и официант в одном лице, с закрученными вверх усами, немного похожий на короля Виктора Эммануила II, первым делом поставил перед ним внушительную порцию капонаты[105] — просто объедение. «Доброе начало ведет к хорошему концу», — писал Боярдо, и Монтальбано решил положиться на волю судьбы.— Что заказывать будете?— Несите по вашему выбору.Виктор Эммануил улыбнулся, оценив доверие.На первое подал восхитительные макароны под соусом «живой огонь» (соль, оливковое масло, чеснок, сушеный красный перец в изрядном количестве), который комиссару пришлось залить белым вином. На второе — хорошая порция баранины по-охотничьи с чудесным ароматом лука и душицы. И наконец, десерт из овечьего творога со стаканчиком анисового ликера, улучшающего пищеварение. Заплатил по счету сущую ерунду, обменялся с Виктором Эммануилом рукопожатием и улыбкой:— Прошу прощения, а повар у вас кто?— Супружница моя.— Передайте ей мои комплименты.— Непременно.На обратном пути, вместо того чтобы взять курс на Монтелузу, он поехал по дороге на Фьякку, поэтому добрался до Маринеллы не с той стороны, как обычно, когда ехал через Вигату. Потратил лишних полчаса, зато не пришлось проезжать мимо дома Анны Тропеано. Как пить дать, остановился бы, не удержался и выставил себя дураком перед молодой женщиной. Позвонил Мими Ауджелло.— Тебе лучше?— Какое там.— Слушай, завтра утром оставайся дома. Мы этим делом больше не занимаемся, так что я пошлю Фацио, пусть проводит доктора Ликальци.— Как это «мы не занимаемся делом»?— Начальник полиции отстранил меня от расследования. И передал его начальнику оперотдела.— Почему?— Потому что потому кончается на «у». Передать что-нибудь твоей сестре?— Ради Бога, не говори ей, что мне проломили голову! А то она точно подумает, что я при смерти.— Поправляйся, Мими.— Алло, Фацио? Это Монтальбано.— Слушаю, доктор!Он приказал переключать все телефонные звонки, относящиеся к делу Ликальци, на оперотдел Монтелузы, а также объяснил Фацио, куда он должен проводить доктора.— Алло, Ливия? Это Сальво. Как ты там?— Нормально.— А почему такой тон, позволь спросить? Прошлой ночью трубку бросила, даже разговаривать со мной не захотела.— А зачем ты звонишь в такое время?— У меня наконец выдался спокойный момент!— Бедняжка! Позволь тебе заметить, что в среду вечером, ссылаясь на грозу, перестрелки и бандитские разборки, ты избежал ответа на мой прямой и конкретный вопрос.— Я хотел сказать, что завтра еду повидаться с Франсуа.— Вместе с Мими?— Нет, Мими не может, его ранили.— Боже мой! Тяжело?Ну что ты будешь делать, нравились они с Мими друг другу.— Дай мне закончить! Булыжником его ранило в голову. Ерунда, наложили три шва. Поэтому еду один. Сестра Мими хочет со мной поговорить.— О Франсуа?— О ком же еще?— Боже! Наверно, он заболел. Сейчас я ей позвоню!— Брось, не надо, они ложатся спать с заходом солнца! Завтра вечером, как только вернусь, я сам тебе позвоню.— Смотри не забудь. Сегодня ночью глаз не сомкну.Глава 9Любому здравомыслящему человеку, хотя бы немного знакомому с состоянием сицилийских дорог, чтобы попасть из Вигаты в Калапьяно, всего-то и нужно поехать по скоростному шоссе на Катанью, свернуть на дорогу, ведущую в глубь острова к тысяча сто двадцатиметровой реке Тройне, спуститься к шестьсот пятидесятиметровой речке Гальяно по окольной дороге, которая пятьдесят лет назад, на заре региональной независимости, в первый и последний раз познакомилась с асфальтом, и наконец добраться до Калапьяно по областной трассе, очевидно, только и мечтавшей о том, чтобы вновь вернуться в исходное состояние раздолбанной сельской дороги. И это еще не все. Ферма сестры Мими Ауджелло и ее мужа находилась в четырех километрах от поселка, и туда можно было добраться только по извилистой каменистой полоске, которая даже у коз вызывала некоторое сомнение — стоит ли ставить на нее хоть одно из четырех дарованных им Богом копыт. Но это был, скажем так, оптимальный маршрут, именно тот, который всегда выбирал Мими Ауджелло и где все трудности и неудобства приходились на последний отрезок пути.Естественно, Монтальбано выбрал другой путь, решив пересечь остров поперек, поэтому с самого начала ему пришлось ехать по каким-то жутким колдобинам, и чудом уцелевшие в здешних краях крестьяне прерывали свой труд, чтобы в полном недоумении обозреть чокнутую заезжую машину. Дома они расскажут детям:— А знаете, чего утром-то было? Автомобиль проезжал!Но именно эта Сицилия была по душе комиссару, выжженная, лишенная растительности земля, на которой, казалось (и недаром), невозможно выжить, и все же кто-то здесь еще встречался, хотя все реже и реже, и приветствовал его, покачиваясь на муле, прикасаясь двумя пальцами к козырьку, в гамашах, кепке и с ружьем на плече.Спокойное, безоблачное небо ясно давало понять, что останется таковым до самого вечера. Было почти жарко. Воздух, врывавшийся в машину, не выдувал из салона вкусный запах от кульков и кулечков, которыми было завалено практически все заднее сиденье. Перед отъездом Монтальбано заехал в Албанское кафе, где делали лучшие в Вигате сладости, и купил двадцать свежих канноли,[106] десять килограммов всевозможного печенья, цукаты и, в довершение всего, разноцветную пятикилограммовую кассату.[107]До фермы он добрался уже после полудня. Подсчитал, что на дорогу ушло больше четырех часов. Большой деревенский дом выглядел пустым. Только дымящаяся каминная труба говорила о том, что в доме кто-то есть. Посигналил, и вскоре в дверях появилась Франка, сестра Мими. Это была светловолосая сорокалетняя сицилийка, сильная, высокая: она смотрела на незнакомую машину, вытирая руки о фартук.— Монтальбано, — представился комиссар, открывая дверцу и выходя из машины.С радушной улыбкой Франка бросилась ему навстречу. Крепко обняла.— А Мими?— В последний момент не смог поехать. Очень расстроился.Франка пристально всмотрелась ему в лицо. Монтальбано совсем не умел врать людям, которых уважал: запинался, краснел, отводил взгляд.— Пойду позвоню Мими, — решительно сказала она и вернулась в дом.Чудом не уронив свои кульки и кулечки, Монтальбано побрел за ней. Франка как раз закончила говорить по телефону.— У него еще болит голова.— Успокоилась? Поверь, с ним ничего страшного, — сказал комиссар, сгружая кульки на стол.— А это что такое? — удивилась Франка — Хочешь открыть тут кондитерскую?Она положила сладости в холодильник.— Как жизнь, Сальво?— Хорошо. А у вас?— У нас все слава богу. А уж о Франсуа и говорить нечего. Подрос, повзрослел.— Где все?— Да в поле. Но когда звоню в колокол, все собираются на обед. Останешься ночевать? Я тебе комнату приготовила.— Спасибо, Франка, но я не могу, ты же знаешь. Самое позднее в пять уеду. Я ведь не как твой брат, это он ездит сломя голову.— Ну, пойди помойся!Когда через четверть часа он вернулся, Франка накрывала стол человек эдак на десять. Комиссар подумал, что лучшего времени для разговора не найти.— Мими сказал мне, что ты хотела поговорить.— Потом, потом, — торопливо отозвалась Франка. — Нагулял аппетит?— Вообще-то да.— Хочешь свежего хлебушка? Только час как испекла. Отрезать ломоть?Не дожидаясь ответа, отрезала два куска, полила оливковым маслом, посыпала черным и красным перцем, положила один на другой и протянула гостю.Монтальбано вышел во двор, уселся на скамейку рядом с дверью и с первым же куском почувствовал, как помолодел лет на сорок, словно вернулся в детство: его бабушка тоже давала ему такой хлеб.Его нужно было есть под этим солнцем, ни о чем не думая, только наслаждаясь гармонией с собственным телом, с землей, с запахом травы. Наконец послышались голоса, и Монтальбано увидел трех ребятишек, которые наперегонки бежали к дому, толкаясь, подставляя друг другу ножку. Это были девятилетний Джузеппе, его брат Доменико, ровесник Франсуа, названный так в честь своего дяди Мими, и сам Франсуа.Комиссар с изумлением смотрел на него: он стал выше всех, всех подвижней и задиристей. Черт возьми, как он умудрился так преобразиться всего за два месяца, что он его не видел?Бросился ему навстречу, раскинув руки. Франсуа узнал его и остановился как вкопанный, в то время как его товарищи продолжали бежать к дому. Монтальбано присел на корточки со все еще раскрытыми объятиями:— Привет, Франсуа.Мальчишка отскочил в сторону, минуя его:— Привет.Комиссар видел, как он скрылся в доме. Что происходит? Почему он не увидел в глазах парнишки ни капли радости? Успокоил себя: может, все дело в детской обиде; вероятно, Франсуа не ощущал достаточного внимания с его стороны.На противоположных концах стола уселись комиссар и Альдо Гальярдо, муж Франки, на редкость немногословный человек, силач и по фамилии и в жизни. Справа от Монтальбано сидела Франка, потом трое мальчишек, Франсуа расположился дальше всех, рядом с Альдо. Слева — трое парней, Марио, Джакомо и Эрнст. Первые двое — студенты университета, которые в деревне зарабатывали себе на учебу. Третьим оказался проезжий немец. Он сказал Монтальбано, что рассчитывает пожить здесь еще месяца три. Обед — паста с соусом из свиных колбасок, а на второе — колбаски, поджаренные на углях, — был непродолжительным. Альдо и трое его помощников спешили вернуться к работе. Все набросились на сладости, привезенные Монтальбано. Потом по кивку Альдо встали и вышли из дома.— Я тебе еще кофе сделаю, — предложила Франка. Монтальбано забеспокоился: он видел, как Альдо, выходя, обменялся с женой быстрым заговорщицким взглядом. Франка принесла кофе и села напротив.— Это серьезный разговор, — начала она.В этот момент вернулся Франсуа: вид решительный, кулаки прижаты к бокам. Он остановился перед Монтальбано, твердо посмотрел на него и сказал дрожащим голосом:— Ты не увезешь меня от моих братьев.Повернулся и выбежал. Удар под дых. У Монтальбано мгновенно пересохло во рту. Он произнес первое, что пришло ему в голову, — к сожалению, страшную глупость:— Как же хорошо он говорит по-итальянски!— То, что я хотела тебе сказать, уже сказал сам малец, — заговорила Франка. — И имей в виду — мы с Альдо только и делали, что толковали ему о вас с Ливией, да как он будет жить с вами, как вы будете его любить. Но ничего не помогло. Эта мысль пришла ему внезапно с месяц назад, ночью. Я спала, вдруг чувствую, кто-то трогает меня за плечо. Это был он.«Тебе плохо?»«Нет».«А что тогда?»«Мне страшно».«Отчего?»«Что Сальво приедет и увезет меня».— Иной раз, когда он играет или ест, эта мысль приходит снова, и тогда он хмурится, даже злится.Франка продолжала говорить, но Монтальбано уже не слушал. Он потерялся в лабиринте своих воспоминаний: тогда он был таким же, как Франсуа, нет, даже на год младше. Бабушка медленно умирала, мать тяжело заболела (но все это он осознал гораздо позже), и отец отвез его к своей сестре, Кармеле, она была замужем за лавочником, тихим и приветливым человеком по имени Пиппо Шортино. Детей у них не было. Наконец отец приехал за ним, в черном галстуке и с широкой траурной повязкой на левой руке, это он хорошо помнил. Но он отказался возвращаться: «Я с тобой не поеду. Останусь с Кармелой и Пиппо. Я теперь Шортино».Он навсегда запомнил искаженное болью лицо отца, смущенные взгляды Пиппо и Кармелы.— …потому что дети — это не почтовые посылки, которые можно посылать туда-сюда, — заключила Франка.На обратном пути он поехал по короткой дороге и около девяти вечера уже был в Вигате. Решил заехать к Мими Ауджелло.— Я вижу, тебе лучше.— Сегодня после обеда сумел поспать. А Франку нам провести не удалось. Она мне звонила, ужасно беспокоилась.— Она очень, очень умная женщина.— О чем она хотела с тобой поговорить?— О Франсуа. С ним не все ладно.— Парень к ним привязался.— Откуда ты знаешь? Тебе сестра сказала?— Со мной она ни о чем не говорила. Да ведь тут и догадываться не о чем. Я предполагал, что этим все кончится.У Монтальбано потемнело лицо.— Я понимаю, почему тебе так больно, — продолжал Мими, — но с чего ты взял, что это не к лучшему?— Для Франсуа?— И для него тоже. Но особенно для тебя, Сальво. Ты в отцы не годишься, даже в приемные.Миновав мост, он увидел, что в окнах у Анны горит свет. Припарковался, вышел из машины.— Кто там?— Сальво.Анна открыла дверь, впустила его в столовую. Она смотрела фильм, но тут же выключила телевизор.— Выпьешь виски?— Да. Безо льда.— У тебя скверное настроение?— Есть немного.— Такое непросто проглотить.— Ну да.Поразмыслил над тем, что сказала Анна: такое непросто проглотить. Но как она могла узнать о Франсуа?— Извини, Анна, но как ты об этом узнала?— По телевизору в восемь передавали.Да о чем это она?— По какому еще телевизору?— На «Телевигате». Сказали, что начальник полиции поручил расследование убийства Ликальци начальнику оперотдела.Монтальбано стало смешно.— Если бы ты знала, как мне на это наплевать! Я говорил совсем о другом!— Тогда скажи мне, что тебя так гнетет.— В другой раз, извини.— Так ты встречался с мужем Микелы?— Да, вчера после обеда.— Он тебе рассказал, что их брак был фиктивным?— Ты знала?— Да, она мне сказала. Знаешь, Микела была к нему очень привязана. При таких обстоятельствах завести любовника — это не измена. Доктор был в курсе.В другой комнате зазвонил телефон. Анна пошла отвечать и вернулась взволнованная.— Мне позвонила одна знакомая. Кажется, полчаса назад этот самый начальник оперотдела явился в дом инженера Ди Блази и забрал его в полицейское управление Монтелузы. Чего от него хотят?— Все просто: узнать, куда девался Маурицио.— Выходит, его подозревают!— Яснее ясного, Анна. Доктор Эрнесто Панцакки, начальник оперотдела, человек абсолютно ясный. Ну, спасибо за виски, и спокойной ночи.— Что же, ты так и уйдешь?— Извини, я очень устал. Увидимся завтра.На него внезапно навалилось дурное настроение, тяжелое и вязкое.Ударом ноги он распахнул дверь и бросился к звонящему телефону.— Сальво! Какого черта! Друг называется!Он узнал голос Николо Дзито, репортера со «Свободного канала», с которым его связывали искренние дружеские отношения.— Это правда, что тебя отстранили от дела? Я не дал новость в эфир, хотел сначала услышать твое подтверждение. Но если это правда, почему ты мне ничего не сказал?— Извини, Николо, это случилось вчера поздно вечером. А сегодня утром я должен был уехать, навестить Франсуа.— Хочешь, чтобы я что-нибудь предпринял на телевидении?— Нет, ничего не надо, спасибо. Но я сообщу тебе одну новость, которую ты, конечно, еще не знаешь, и так расплачусь с тобой. Доктор Панцакки увез в управление полиции для допроса инженера-строителя Аурелио Ди Блази из Вигаты.— Это он ее убил?— Да нет, подозревают его сына Маурицио, который исчез в ту же ночь, когда убили Ликальци. Парень был по уши в нее влюблен. И еще. Муж жертвы сейчас в Монтелузе, в гостинице «Джолли».— Сальво, если тебя выкинут из полиции, переходи ко мне на телевидение. В полночь смотри выпуск новостей. И большое тебе спасибо.Монтальбано даже трубку не успел положить, а дурное настроение как рукой сняло.Доктор Эрнесто Панцакки был обслужен по первому разряду: в полночь все его действия станут достоянием общественности.У Монтальбано совсем пропал аппетит. Он разделся, принял душ. Долго стоял под струей воды. Надел чистое белье. Сейчас предстояло самое трудное.— Ливия?— Сальво, а я все жду, когда ты наконец позвонишь! Как там Франсуа?— Отлично. Подрос.— Слышал, какие он сделал успехи? С каждой неделей, когда я ему звоню, он говорит по-итальянски все лучше и лучше. Он уже здорово объясняется, да?— Даже слишком.Ливия пропустила его слова мимо ушей, ей не терпелось спросить о другом.— Чего хотела Франка?— Хотела поговорить со мной о Франсуа.— Слишком непоседливый? Не слушается?— Ливия, тут дело в другом. Мы, похоже, неправильно поступили, когда оставили его так надолго с Франкой и ее мужем. Мальчик привязался к ним, он мне сказал, что не хочет уезжать.— Он тебе сам сказал?— Да, по своей инициативе.— «По своей инициативе»! Какой же ты дурак!— Почему?— Да потому что это они подучили его так говорить! Они хотят забрать его у нас! Им бесплатная рабочая сила нужна на ферме, этим подонкам!— Ливия, что ты несешь?— Нет, все так и есть, как я говорю! Они хотят, чтобы он у них остался! А ты и рад!— Ливия, успокойся.— Да я спокойна, дорогой мой, совершенно спокойна! И я тебе это докажу, тебе и этим двум похитителям детей!Она бросила трубку. Комиссар в чем был вышел на веранду, закурил и после долгих часов, когда он держал себя в руках, наконец дал волю печали. Франсуа все равно потерян, даже если Франка и оставила решение за ним и Ливией. Вот она, голая правда без прикрас, та, что сказала ему сестра Мими: дети не посылки, чтобы их пересылать с места на место. Нельзя не считаться с их чувствами. Адвокат Раписарда, который занимался от его имени процедурой усыновления, говорил ему, что потребуется по крайней мере еще полгода. И у Франсуа будет достаточно времени, чтобы пустить крепкие корни в семье Гальярдо. Ливия бредила, воображая, будто Франка подучила пацана, что ему говорить. Монтальбано видел, как Франсуа смотрел на него, когда он бросился навстречу, чтобы обнять мальчишку. И сейчас у него перед глазами был его взгляд, полный детского страха и ненависти. С другой стороны, он понимал чувства парнишки: тот уже потерял мать и боялся потерять свою новую семью. Если уж говорить начистоту, то они с Ливией слишком мало времени провели с мальчиком, их образ очень быстро улетучился у него из памяти. Монтальбано сознавал, что ни за что на свете не смог бы нанести Франсуа новую травму. У него не было на это права. И у Ливии тоже не было. Он для них потерян навсегда. Со своей стороны, Монтальбано согласился бы на то, чтобы мальчик остался у Альдо и Франки, тем более что они будут счастливы его усыновить. Комиссар почувствовал, что замерз, поднялся, вошел в дом.— Доктор, я вас разбудил? Это Фацио. Я хотел сообщить вам, что мы сегодня после обеда провели собрание. Написали начальнику полиции письмо протеста. Все подписались, во главе с доктором Ауджелло. Я вам зачитаю: «Мы, нижеподписавшиеся, сотрудники комиссариата охраны порядка города Вигаты, осуждаем…»— Подожди, вы его уже отправили?— Да, доктор.— Какие же вы паскуды! Могли сообщить мне и раньше, прежде чем посылать!— А какая разница, до или после?— А то, что я убедил бы вас не заниматься фигней.Бросил трубку, всерьез разозлившись.Сон долго не шел. Но через час комиссар вдруг проснулся, зажег свет, приподнялся на кровати. Его вдруг осенило. Вчера, когда он осматривал коттедж в присутствии доктора Ликальци, было что-то — слово, звук, — что прозвучало диссонансом. Но что? Тут же он рассердился сам на себя: «Да какое тебе дело? Расследование уже не твое».Выключил свет, улегся…— Как и Франсуа, — подумал он с горечью.Глава 10На следующий день сотрудники комиссариата почти в полном составе явились на службу: Ауджелло, Фацио, Джермана, Галло, Галлуццо, Джалломбардо, Торторелла и Грассо. Отсутствовал только Катарелла, но и то по уважительной причине: он отправился в Монтелузу на первый урок информатики. Все слонялись с вытянутыми физиономиями, словно на второе ноября,[108] Монтальбано избегали будто прокаженного, в глаза ему не смотрели. Они чувствовали себя обиженными вдвойне — сначала начальник полиции из чистой вредности отстранил их комиссара от расследования, затем сам комиссар разозлился, узнав об их письме. «Спасибо» они не дождались, ну и ладно, так уж устроен комиссар, но он вдобавок назвал их паскудами, если верить Фацио.Все присутствовали, и все подыхали со скуки, потому что, не считая убийства Микелы Ликальци, уже два месяца как в Вигате, считай, ничего не случалось. Даже семьи Куффаро и Синагра, два клана, которые в борьбе за территорию с завидной регулярностью каждый месяц истребляли двоих — одного Куффаро и одного Синагру, — и те, казалось, в последнее время подрастеряли свой боевой задор. Все началось с того, что арестовали Джосуе Куффаро, а он тут же раскаялся в своих преступлениях и отправил за решетку Пеппуччо Синагру; тот тоже немедля раскаялся да и заложил Антонио Змекку, родича Куффаро, который, в свою очередь раскаявшись в своих злодеяниях, засадил Чикко Ло Кармине из клана Синагра, а уж он…Единственные выстрелы прозвучали в Вигате месяц назад, на праздник святого Джерландо, да и то это был фейерверк.— Все преступники номер один сидят в тюрьме! — торжественно заявил на многолюдной пресс-конференции начальник полиции Бонетти-Альдериги.«А те, у кого на погонах пять звезд, заняли их место», — подумал тогда комиссар.Итак, в то утро Грассо, сменивший Катареллу за коммутатором, решал кроссворды, Галло и Галлуццо резались в карты, Джалломбардо и Торторелла играли в шашки, остальные читали или созерцали стены. Одним словом, работа кипела.На своем столе Монтальбано обнаружил гору документов на подпись и залежавшиеся дела. Не иначе как тонкая вендетта со стороны его подчиненных.Нежданный взрыв прогремел в час дня, когда комиссар, у которого едва не отсохла рука, подписывая бумаги, раздумывал, идти или не идти обедать.— Доктор, тут одна синьора, Анна Тропеано, вас спрашивает. Очень нервничает, — доложил Грассо, утренний дежурный.— Сальво! Боже мой! В анонсе теленовостей сказали, что Маурицио убит!В комиссариате не было телевизора. Монтальбано выбежал из кабинета и помчался что было сил в бар «Италия».Фацио перехватил его:— Доктор, что стряслось?— Убили Маурицио Ди Блази.Джельсомино, хозяин бара, и два посетителя разинув рот смотрели телевизор, где репортер «Телевигаты» делал сообщение о случившемся.«…и во время этого продолжительного ночного допроса инженера Аурелио Ди Блази начальник оперотдела Монтелузы доктор Эрнесто Панцакки предположил, что его сын Маурицио, на которого падает серьезное подозрение в убийстве Микелы Ликальци, может скрываться в загородном доме в Раффадали, принадлежащем семье Ди Блази. Однако инженер утверждал, что его сына там нет, так как он и сам накануне искал его в тех местах.Сегодня около десяти утра доктор Панцакки в сопровождении подразделения полицейских направился в Раффадали и приступил к тщательному обыску довольно большого дома. Неожиданно один из полицейских заметил человека, бегущего по лишенному растительности склону, расположенному неподалеку от дома. Преследуя беглеца, доктор Панцакки и его подчиненные обнаружили нечто вроде пещеры или грота, в котором нашел убежище Ди Блази. Доктор Панцакки приказал полицейским окружить грот и предложил подозреваемому выйти наружу с поднятыми руками. Внезапно Ди Блази выскочил с криком «Покарайте меня! Покарайте меня!», угрожающе размахивая оружием. Один из полицейских тут же открыл огонь, и молодой Ди Блази упал, сраженный очередью в грудь. Его призыв, почти в духе Достоевского, «Покарайте меня!», очевидно, следует считать признанием вины. Инженеру Аурелио Ди Блази было предложено обратиться к адвокату. На нем лежит подозрение в пособничестве побегу сына, закончившемуся так трагически».Когда на экране появилось лошадиное лицо бедного парня, Монтальбано вышел из бара и вернулся в комиссариат.— Если бы начальник полиции не забрал у тебя дело, несчастный наверняка был бы еще жив! — зло бросил Мими.Монтальбано не ответил и вошел в кабинет, закрыв за собой дверь. В рассказе репортера было одно противоречие ростом со слона. Если Маурицио Ди Блази хотел, чтобы его покарали, если он так страстно жаждал этого наказания, зачем тогда он взялся за оружие и угрожал полицейским? Вооруженный человек, который целится в тех, кто намерен его арестовать, вовсе не жаждет наказания, — напротив, он пытается избежать ареста, убежать.— Это Фацио. Можно войти, доктор?С изумлением комиссар наблюдал, как вместе с Фацио в кабинет входят Ауджелло, Джермана, Галло, Галлуццо, Джалломбардо, Торторелла и даже Грассо.— Фацио разговаривал со своим другом из оперотдела Монтелузы, — начал Мими Ауджелло. И кивком предложил Фацио продолжать.— Знаете, каким оружием парнишка угрожал доктору Панцакки и его людям?— Нет.— Ботинком. Ботинком со своей правой ноги. Прежде чем упасть, он успел наставить его на Панцакки.— Анна? Это Монтальбано. Я слышал, что сказали в новостях.— Не может быть, чтобы это был он, Сальво! Я уверена! Это трагическая ошибка! Ты должен что-то сделать!— Послушай, я тебе не затем звоню. Ты знакома с синьорой Ди Блази?— Да. Мы несколько раз разговаривали.— Поезжай к ней, немедленно. Я очень беспокоюсь. Не хочу, чтобы она оставалась одна, когда муж в тюрьме и сын только что убит.— Я поеду немедленно.— Доктор, можно одну вещь сказать? Снова позвонил тот мой друг из оперотдела Монтелузы.— И сказал, что насчет ботинка он пошутил, хотел тебя разыграть.— Точно. Значит, все правда?— Слушай, сейчас я поеду домой. Думаю, что сегодня после обеда буду в Маринелле. Если возникнет необходимость, звоните мне туда.— Доктор, вы должны что-то предпринять.— Да пошли вы все на фиг!По мосту он ехал быстро, не останавливаясь: не было никакого желания выслушивать еще и от Анны, что он обязан вмешаться. С какой стати? Нашли себе рыцаря без страха и упрека! Сальво Монтальбано — Робин Гуд, Зорро и Бэтман в одном лице!Разыгравшийся было аппетит бесследно исчез. Монтальбано наполнил блюдце маслинами, отрезал ломоть хлеба и набрал номер Дзито.— Николо? Монтальбано. Можешь мне сказать, собирает ли начальник полиции пресс-конференцию?— Она назначена сегодня на пять.— Ты идешь?— Естественно.— Сделай мне одолжение. Спроси у Панцакки, каким именно оружием угрожал ему Маурицио Ди Блази. И когда он ответит, поинтересуйся, можно ли увидеть это оружие.— Что ты скрываешь?— Узнаешь, когда время придет.— Сальво, можно тебе кое-что сказать? Мы все тут уверены, что, если бы расследование вел ты, Маурицио Ди Блази был бы жив.Теперь еще и Николо туда же, заодно с Мими.— Да идите вы знаете куда?!— Как не знать, мне как раз туда и нужно. Со вчерашнего дня животом маюсь. Не забудь, конференцию будут передавать в прямом эфире.Он расположился на веранде с книгой Деневи. Но не прочитал ни строчки. Одна мысль не давала ему покоя, та же, что и накануне ночью: что такого странного он видел или слышал, когда осматривал дом вместе с доктором?Пресс-конференция началась ровно в пять, Бонетти-Альдериги был маньяком пунктуальности («это вежливость королей», повторял он при всяком удобном случае: не иначе как аристократическая четвертушка крови ударяла ему в голову, и он уже воображал себя увенчанным короной).Втроем они сидели за накрытым зеленым сукном столиком: начальник полиции посередине, по правую руку от него — Панцакки, по левую — доктор Латтес. За спиной стояли шестеро полицейских, которые участвовали в операции. У подчиненных лица были серьезные и натянутые, зато физиономии трех начальников выражали умеренное удовольствие — умеренное, поскольку без трупа все же не обошлось.Начальник полиции взял слово первым, ограничившись похвальной речью в честь Эрнесто Панцакки, назвав его «человеком, которого ждет блестящее будущее», и кратким гимном самому себе за решение поручить расследование начальнику опергруппы, который «сумел раскрыть преступление в двадцать четыре часа, в то время как кое-кто другой со своими давно устаревшими методами потратил бы бог знает сколько времени».Монтальбано бестрепетно проглотил пилюлю, даже внутри ничего не дрогнуло.Затем слово взял Эрнесто Панцакки, который повторил в точности то же самое, что комиссар уже слышал из уст репортера «Телевигаты». Правда, без особых подробностей, словно ему не терпелось уйти.— У кого-нибудь есть вопросы? — спросил доктор Латтес.Поднялся один палец.— Это точно, что юноша крикнул «Покарайте меня!»?— Абсолютно. Два раза. Все слышали.И повернувшись, посмотрел на шестерых полицейских, которые тотчас согласно закивали головами, как куклы на веревочке.— И каким голосом! — добавил Панцакки. — Полным отчаяния.— В чем обвиняется его отец? — спросил второй журналист.— В пособничестве, — ответил начальник полиции.— И не только, — добавил Панцакки, напустив на себя таинственность.— Соучастие в убийстве? — предположил третий.— Я этого не говорил, — сухо ответил Панцакки.Наконец, Николо Дзито сделал знак, что хочет задать вопрос.— Каким оружием угрожал вам Маурицио Ди Блази?Конечно, журналисты, которые не знали подробностей, ничего не заметили, но комиссар ясно увидел, как напряглись шестеро полицейских, а с лица начальника оперотдела сползла легкая улыбка. Только начальник полиции и заведующий канцелярией никак не отреагировали.— Гранатой, — ответил Панцакки.— И где же он взял эту гранату? — настаивал Дзито.— Видите ли, это граната времен войны, но действующая. У нас есть некоторые соображения, где он мог ее найти, но мы должны еще кое-что проверить.— Можете нам ее показать?— Она находится у криминалистов.На этом пресс-конференция завершилась.В половине седьмого он позвонил Ливии. Долго слушал длинные звонки. Монтальбано уже начал волноваться. А вдруг ей стало плохо? Позвонил Джованне, подруге и коллеге Ливии, — у него был ее номер. Джованна ему сообщила, что Ливия приходила на работу как обычно, но была, как ей показалось, очень бледной и нервной. И предупредила, что вечером отключит телефон, не хочет, чтобы ее беспокоили.— У вас с ней все хорошо? — спросила его Джованна.— Не особенно, — дипломатично ответил Монтальбано.Чем бы он ни занимался, пытался читать или, покуривая, смотрел на море, постоянно его мучил четкий и неотвязный вопрос: что такое он видел или слышал на вилле, что не укладывалось в общую картину?— Алло, Сальво? Это Анна. Я только что от синьоры Ди Блази. Ты хорошо сделал, что послал меня к ней. Родственники и друзья, как и следовало ожидать, держатся на расстоянии, подальше от семьи, в которой отец арестован, а сын — убийца. Сволочи.— Как себя чувствует синьора?— Да как она себя может чувствовать? У нее был приступ, мне пришлось вызвать врача. Сейчас ей немного лучше, еще и потому, что адвокат, к которому обратился ее муж, позвонил ей и заверил, что инженер скоро будет освобожден.— А как же обвинение в сообщничестве?— Сама не знаю. Кажется, обвинение ему предъявят в любом случае, но из-под ареста отпустят. Заедешь?— Не знаю, посмотрим.— Сальво, ты должен что-то сделать. Маурицио был невиновен. Я уверена, его убили.— Анна, ты только глупостей не выдумывай.— Алё, синьор дохтур? Это вы пирсонально собственной персоной будете? Катарелла это. Звонил муж жертвенницы, спрашивал, не можете ли вы пирсонально ему позвонить в «Чолли» вечером сиводни, к примеру, часов в десять.— Спасибо. Как прошел первый день на курсах?— Да хорошо, синьор дохтур, хорошо. Я все-все понял. Инструктёр хвалил. Катарелла, говорит, таких людей, как вы, трудно найти.Озарение наступило незадолго до восьми, и он не стал терять времени. Сел в машину, поехал в сторону Монтелузы.— Николо на передаче, — сказала ему секретарша, — но скоро будет.Не прошло и пяти минут, как явился запыхавшийся Дзито.— Я все сделал, как обещал. Ты видел пресс-конференцию?— Да, Николо, и похоже, мы попали в точку.— Ты можешь объяснить, почему эта граната так важна?— А по-твоему, граната — это дерьмо собачье?— Да ладно тебе, объясни лучше, в чем тут дело.— Пока не могу. Да ты и сам, может, скоро поймешь, но я тут ни при чем, ничего тебе не говорил.— Ну хорошо, тогда выкладывай, что я должен делать или говорить в новостях. Ты ведь за этим сюда приехал? Теперь ты — мой тайный режиссер.— Только сделай, получишь подарок.Он вытащил из кармана фотографию Микелы из тех, что ему дал доктор Ликальци, протянул Николо.— Теперь ты единственный журналист, который знает, как выглядела синьора при жизни. В управлении полиции Монтелузы фотографий нет: удостоверение личности, водительские права, паспорт если и были, то их забрал преступник вместе с рюкзаком. Можешь показать ее телезрителям, если хочешь.Николо Дзито явно пригорюнился.— О каком же тогда одолжении ты хочешь меня попросить?Монтальбано поднялся, пошел к двери и закрыл ее на ключ.— Нет, — сказал Николо.— Что «нет»?— Нет, о чем бы ты ни попросил. Если ты запер дверь, я вмешиваться не хочу.— Если ты мне поможешь, потом я дам тебе все, что нужно для скандала на государственном уровне.Дзито не ответил, очевидно, борясь с собой: в его душе то пересиливала отвага, то брали верх опасения.— Что я должен делать? — спросил он наконец вполголоса.— Сказать, что тебе позвонили два свидетеля.— Они существуют?— Один — да, другой — нет.— Скажи мне только то, что говорил реальный свидетель.— Нет, оба. Или всё, или ничего.— Ты хоть понимаешь — если откроется, что одного свидетеля я выдумал, меня могут выгнать из ассоциации тележурналистов?— Еще бы. В этом случае можешь сказать, что это я тебя заставил. Тогда нас вместе прогонят взашей, и пойдем мы с тобой выращивать бобы.— Сделаем так. Сначала расскажи мне про выдуманного свидетеля. Если в него можно поверить, расскажешь про настоящего.— Согласен. Сегодня после пресс-конференции позвонил тебе один человек, который охотился вблизи от того места, где застрелили Маурицио Ди Блази. И сказал, что все было не так, как заявил Панцакки. Потом повесил трубку, не назвав ни своего имени, ни фамилии. Явно был испуган. Преподнеси это как проходной эпизод, скажи, что не считаешь его важным, так как речь идет об анонимном звонке, а профессиональная этика журналиста не позволяет тебе придавать значения всяким анонимным инсинуациям.— А между тем я уже все выложил.— Извини, Николо, а разве это не ваша обычная тактика? Бросить камень и убрать руку за пазуху.— На этот счет я тебе после скажу кое-что. Давай дальше, теперь о настоящем свидетеле.— Зовут его Джилло Яконо, но ты назовешь только инициалы, Дж. Я., и все. Этот синьор в среду сразу после полуночи видел у коттеджа «твинго», из которого вышла Микела с неизвестным мужчиной, и они преспокойно направились в дом. У мужчины был чемодан. Чемодан, не портфель. Так что возникает вопрос: почему Маурицио Ди Блази отправился насиловать синьору Ликальци с чемоданом? Держал в нем сменное белье на случай, если запачкает постель? И еще: оперативники где-нибудь нашли чемодан? В коттедже его точно не было.— Это все?— Все.Николо теперь держался холодно: скорее всего, его вывело из себя замечание Монтальбано об обычной тактике журналистов.— Кстати, о моей профессиональной этике. Сегодня после обеда мне позвонил один охотник и заявил, что все было не так, как сообщалось на пресс-конференции. Но так как он не захотел назвать себя, я в выпуске новостей ничего об этом не сказал.— Ты что, смеешься надо мной?— Сейчас я позову секретаршу и дам тебе послушать запись этого телефонного разговора, — сказал журналист, вставая.— Извини, Николо. В этом нет необходимости.Глава 11Всю ночь он проворочался в постели, но так и не смог уснуть. Перед глазами стояла картина убийства Маурицио, который успел бросить ботинок в своих преследователей: комический и в то же время отчаянный жест несчастного человека, загнанного в угол. «Покарайте меня», — крикнул бедняга, и все поняли его мольбу так, как было удобно им: покарайте, мол, меня, потому что я ее изнасиловал и убил, накажите меня за мой грех. А что, если он-то имел в виду совсем другое? О чем он думал на самом деле? Накажите меня, потому что я другой, покарайте за то, что любил слишком сильно, за то, что родился на белый свет, можно продолжать до бесконечности; и тут комиссар остановился, потому что не терпел пустого философствования и потому что вдруг понял — он мог избавиться от этого мучительного видения, от этого вопля отчаяния одним-единственным способом: не задаваться общими вопросами, а противопоставить им факты.И только после этого ему удалось на два часа забыться сном.— Всех ко мне, — сказал он Мими Ауджелло, входя в комиссариат.Через пять минут все собрались у него в кабинете.— Присаживайтесь, — сказал Монтальбано. — Это не официальное собрание, а дружеский разговор.Мими и еще двое-трое сели, остальные остались стоять. Грассо, который заменял Катареллу, прислонился к косяку двери, одним ухом прислушиваясь к телефону.— Вчера после телевизионного сообщения об убийстве Ди Блази доктор Ауджелло сделал заявление, глубоко меня задевшее. Доктор Ауджелло сказал мне примерно следующее: если бы расследование вел ты, бедняга остался бы в живых. Я бы мог ответить, что был отстранен от расследования начальником полиции, а значит, не несу никакой ответственности за случившееся. Формально все правильно. Но доктор Ауджелло прав. Когда начальник полиции вызвал меня, чтобы отстранить от расследования убийства Ликальци, во мне взыграла гордость. Я не возражал, не спорил, я дал ему понять, что мне плевать. И таким образом решил судьбу человека. Потому что я уверен: никто из вас не стал бы стрелять в несчастного, у которого с головой не все в порядке.Они сроду не слышали, чтобы комиссар говорил так, как сейчас, и теперь уставились на него в полной растерянности, затаив дыхание.— Всю ночь я размышлял над этим и принял решение. Я верну себе дело.Кто первым начал аплодировать? Монтальбано удалось скрыть свое волнение под маской иронии.— Я уже говорил вам, что вы засранцы, не вынуждайте меня повторяться.— Расследование, — продолжал он, — считай, закрыто. Поэтому, если все согласны, мы должны залечь на дно и продолжать вести его тайно, подняв лишь один перископ. Я должен вас предупредить: если в Монтелузе что-то пронюхают, нас всех ждут большие неприятности.— Комиссар Монтальбано? Это Эмануэле Ликальци.Монтальбано вспомнил, что Катарелла накануне вечером говорил ему о звонке доктора. А он и забыл.— Извините, но вчера вечером я был…— Не стоит извинений. Кроме того, со вчерашнего дня все изменилось.— В каком смысле?— В том смысле, что вчера вечером меня заверяли, что утром в среду я смогу вернуться в Болонью с бедной Микелой. А сегодня утром мне позвонили из управления полиции и сказали, что придется отложить отъезд, похороны могут состояться не ранее пятницы. Таким образом, я решил уехать и вернуться в четверг вечером.— Доктор, вы, конечно, знаете, что расследование…— Да, конечно, но я не имел в виду расследование. Помните, машина, «твинго»? Я могу уже с кем-то поговорить о ее продаже?— Доктор, давайте сделаем так. Я прикажу отогнать машину к нашему механику. Мы ее повредили, мы и должны оплатить ремонт. Если хотите, могу попросить механика найти покупателя.— Вы замечательный человек, комиссар.— А разрешите полюбопытствовать: как вы намерены поступить с виллой?— Выставлю и ее на продажу.— Это Николо. Что и требовалось доказать.— Ты о чем?— Меня вызвал к себе судья Томмазео, сегодня в четыре я должен быть у него.— И чего ему от тебя надо?— Ну ты вообще обнаглел! Впутал меня в грязную историю, а потом у тебя фантазии не хватает, чтобы догадаться, чего ему надо? Обвинит меня в утаивании ценных сведений от полиции. А если пронюхает, что один из свидетелей мне неизвестен, тут-то мне и крышка, он способен засадить меня в каталажку.— Сообщишь тогда.— А как же! Будешь навещать меня раз в неделю, апельсины и сигареты приносить.— Слушай, Галлуццо, мне нужно встретиться с твоим шурином, репортером «Телевигаты».— Я его немедленно предупрежу, комиссар.Он уже было вышел из кабинета, да любопытство взяло верх:— А все-таки можно мне что-нибудь узнать заранее…— Галлу, не только можно, но и должно. Мне нужно, чтобы твой шурин пособил нам в деле Ликальци. Поскольку мы не можем вести расследование при свете дня, придется прибегнуть к помощи, которую могут нам оказать частные телекомпании, делая, однако, вид, что действуют по собственной инициативе. Я понятно объясняю?— Куда понятнее.— Ты думаешь, твой шурин согласится нам помочь?Галлуццо засмеялся.— Доктор, да он, если вы ему прикажете сказать по телевизору, будто луна сделана из творога, и то скажет. Вы хоть знаете, что его зависть гложет?— К кому?— Так к Николо Дзито, доктор. Он говорит, у вас к Дзито особое отношение.— И то верно. Вчера вот Дзито мне одолжение сделал и попал в переделку по моей милости.— И теперь вы хотите так же обойтись с моим шурином?— Если он не против.— Скажите, что вам нужно, он только обрадуется.— Тогда передай ему, чего мне от него нужно. Вот возьми. Это фотография Микелы Ликальци.— Матерь Божья, ну и красотка!— В редакции у твоего шурина должно быть фото Маурицио Ди Блази, кажется, я видел, когда они сообщали о его гибели. В выпуске новостей в час дня, а может, еще и в вечернем твой шурин должен показать обе фотографии вместе, в одном кадре. И сказать, что так как есть пробел во времени в пять часов между половиной восьмого, когда жертва рассталась со своей подругой, и двенадцатью часами ночи, когда ее видели в компании какого-то мужчины возле виллы, твой шурин хотел бы знать, не может ли кто-нибудь сообщить новые сведения о местонахождении Микелы Ликальци в указанные часы. А еще лучше так: видел ли кто ее в эти часы в компании Маурицио и где именно. Понятно?— Еще бы.— Ты с этого момента откомандирован в «Телевигату».— В каком смысле?— А в том, что сиди там безвылазно, будто редактор какой-нибудь. И если кто объявится с новой информацией, говорить с ним будешь ты. А потом звони мне.— Сальво? Это Николо Дзито. Я вынужден опять тебя побеспокоить.— Есть новости? За тобой послали карабинеров?Очевидно, Николо было не до шуток:— Можешь сейчас же приехать в редакцию?Монтальбано страшно удивился, увидев в кабинете Николо адвоката Горация Гуттадауро, специалиста по уголовному праву с весьма подмоченной репутацией, защитника всех мафиози в провинции, а также за ее пределами.— Комиссар Монтальбано собственной персоной! — воскликнул адвокат, едва завидев Монтальбано. Николо выглядел слегка смущенным.Комиссар вопросительно посмотрел на журналиста: что все это значит? Дзито объяснил:— Адвокат — именно тот человек, который звонил вчера. Тот самый охотник.— Ага! — отозвался комиссар.С Гуттадауро лучше не иметь дел, не тот он человек, с которым стоит знаться.— Слова, которые глубокоуважаемый синьор журналист, здесь присутствующий, использовал в телевизионной передаче для определения моей персоны, — начал адвокат голосом, каким произносят речи в суде, — заставили меня почувствовать себя подонком!— О Господи! Да что я такого сказал? — встревожился Николо.— Вы употребили буквально следующие выражения: неизвестный охотник и анонимный собеседник.— Ну да. И что тут обидного? Ведь был же Неизвестный солдат…— И «львиные пасти» для анонимных доносов в Венеции, — добавил Монтальбано, порядком развеселившись.— Как же так?! — продолжал адвокат, как будто не слыша их. — Гораций Гуттадауро открыто обвинен в трусости? Я не стерпел, и вот я здесь.— А почему вы к нам-то пришли? Ваш долг был обратиться в Монтелузу к доктору Панцакки и сказать ему…— Вы что, друзья, шутите? Панцакки, стоя от меня в двадцати метрах, рассказывал совсем другую историю! Если будут выбирать между мной и им, поверят ему! Вы же знаете, сколько моих подопечных, людей ничем не запятнанных, пострадали от ложных показаний полицейских или карабинеров? Сотни!— Слушайте, адвокат, а чем отличается ваша версия от версии доктора Панцакки? — спросил Дзито, который места себе не находил от любопытства.— Одной лишь весьма примечательной деталью.— Какой?— А такой, что парнишка Ди Блази не был вооружен.— Э-э, нет! Я вам не верю. Вы утверждаете, что сотрудники оперотдела хладнокровно открыли огонь только ради удовольствия убить человека?— Я всего лишь сказал, что Ди Блази не был вооружен, однако они-то подумали, что он вооружен, у него в руках что-то было. Произошло ужасное недоразумение.— А что такое он держал в руках?Голос Николо Дзито дрожал от нетерпения.— Свой ботинок, друг мой.Репортер беспомощно опустился на стул, а адвокат продолжал:— Я посчитал себя обязанным довести этот факт до сведения общественности. Думаю, что мой высокий гражданский долг…И тут Монтальбано понял, что за игру затеял Гуттадауро. Это убийство не связано с мафией, так что своим свидетельством он не причинит вреда никому из своих клиентов, зато приобретет репутацию примерного гражданина и к тому же разоблачит злоупотребления полиции.— Накануне я его тоже видел, — продолжал адвокат.— Кого? — спросили озадаченные Дзито и Монтальбано в один голос.— Парнишку Ди Блази, кого же еще? В тех местах отличная охота. Я его еще издалека заметил, хотя бинокля у меня не было. Он прихрамывал. Потом подошел к пещере, уселся у входа на солнышке и принялся за еду.— Одну минуту, — перебил его Дзито. — Если я правильно понял, вы утверждаете, что молодой человек прятался там, а не в доме? Он же был от него в двух шагах!— Что мне вам сказать, дорогой Дзито? За два дня до событий я тоже проходил мимо дома семьи Ди Блази и видел, что дверь была забрана здоровенной цепью. Я уверен, что в дом он вовсе не входил, возможно, чтобы не компрометировать семью.Как убедился Монтальбано, адвокат был готов опровергнуть начальника оперотдела также и в том, что касалось укрытия Маурицио Ди Блази, а значит, обвинения против его отца, инженера, будут сняты с самыми неприятными для Панцакки последствиями. Он также убедился кое в чем другом, но это еще следовало доказать.— Удовлетворите мое любопытство, адвокат?— Слушаю вас, комиссар.— Вы постоянно охотитесь, в суд, верно, и заглянуть некогда?Гуттадауро улыбнулся, Монтальбано ответил ему тем же. Они друг друга поняли. Очень может быть, что адвокат в жизни не бывал на охоте. Те, кто действительно все видел и теперь прибег к его помощи, по всей видимости, были друзьями тех, кого Гуттадауро называл своими подопечными, а цель их заключалась в том, чтобы раздуть скандал в управлении полиции Монтелузы. Тут надо вести тонкую игру: ни к чему ему такие союзнички.— Это адвокат сказал, чтобы ты позвонил мне? — спросил комиссар у Николо.— Да.Значит, им все известно. Они знали, что его обидели, думали, что он горит желанием отомстить, и были готовы его использовать.— Адвокат, вы, конечно, знаете, что я больше не занимаюсь расследованием, которое к тому же можно считать закрытым.— Да, но…— Никаких «но», адвокат. Если вы действительно хотите выполнить свой гражданский долг, идите к судье Томмазео и изложите ему вашу версию событий. До свидания.Он повернулся и вышел. Николо бросился за ним следом, схватил за руку.— Ты знал! Ты знал всю эту историю с ботинком! Вот почему ты велел мне спросить у Панцакки про оружие!— Да, Николо, знал. Но я не советую тебе использовать эти сведения в выпуске новостей. Нет никаких доказательств, что все произошло так, как рассказывает Гуттадауро, хотя, вероятно, так все и было. Будь осторожен.— Но ты же сам говоришь, что это правда!— Постарайся понять, Николо. Я готов поспорить, что адвокат понятия не имеет, даже где находится пещера, в которой прятался Маурицио. Он — кукла, которую мафия дергает за веревочки. Его друзья что-то прознали и решили, что им выгодно разыграть эту карту. Бросают в море сеть и надеются, что в нее попадутся Панцакки, начальник полиции и судья Томмазео. Потрясающий улов. Однако сеть из воды должен вытягивать кто-то сильный, то есть я, ослепленный, как им кажется, жаждой мести. Ну что, теперь до тебя дошло?— Да. Как мне вести себя с адвокатом?— Повтори ему мои же слова. Посоветуй идти к судье. Увидишь, он откажется. Но то, что сказал Гуттадауро, передай слово в слово Томмазео. Если он не дурак — а он не дурак, — то поймет, что и он под ударом.— Но он-то не виновен в убийстве Ди Блази.— Зато он подписал обвинение против его отца-инженера. А те готовы засвидетельствовать, что Маурицио не прятался в загородном доме. Томмазео, если хочет спасти свою шкуру, должен обезвредить Гуттадауро и его дружков.— А как?— Откуда мне знать, как?Раз уж он все равно оказался в Монтелузе, то решил зайти в управление полиции, искренне надеясь, что не встретится с Панцакки. Бегом спустился в подвальное помещение, где находился экспертно-криминалистический отдел, прошел прямо в кабинет начальника.— Добрый день, Аркуа.— Добрый день, — ответил тот ледяным голосом. — Чем могу служить?— Я тут мимо проходил, и меня любопытство взяло.— Я очень занят.— Понимаю, но я займу у вас одну минуту. Я желал бы получить кое-какую информацию по поводу той гранаты, которую Ди Блази пытался бросить в полицейских.Аркуа и бровью не повел.— Я не обязан вам ее предоставлять.Просто невероятно, как он умел себя контролировать!— Да ладно, коллега, будьте так любезны. Меня интересуют только ее цвет, размер и модель.Аркуа не притворялся, он действительно был сбит с толку. В его глазах появился откровенный вопрос: а не рехнулся ли Монтальбано?— Что за ерунду вы несете?— Я вам помогу. Черная? Коричневая? Сорок третьего? Сорок четвертого? «Мокассино»? «Суперга»? «Варезе»?— Успокойтесь, — сказал Аркуа, потому что так принято обращаться с сумасшедшими. — Ступайте за мной.Монтальбано последовал за ним, они вошли в комнату с большим белым столом посредине, вокруг которого суетились трое мужчин в белых халатах.— Каруана, — обратился Аркуа к одному из них, — покажи коллеге Монтальбано гранату.И пока тот открывал железный шкаф, Аркуа продолжал:— Вы увидите ее в разобранном виде, но когда нам ее принесли, она была в боевом состоянии.Аркуа взял целлофановый пакет, который ему протягивал Каруана, показал комиссару.— Старая «ОТО», бывшая на вооружении нашей армии в сороковом.Монтальбано потерял дар речи, только пялился на разобранную гранату, как мог бы смотреть на разбитую вдребезги вазу эпохи Мин ее несчастный владелец.— На ней нашли отпечатки пальцев?— Много неясных, но два отпечатка молодого Ди Блази — большой и указательный пальцы правой руки — вполне четкие.Аркуа, оставив пакет на столе и положив руку на плечо комиссара, попытался подтолкнуть его к выходу.— Вы должны меня простить, все произошло по моей вине. Я ведь не думал, что начальник полиции отстранит вас от дела.Очевидно, временное помутнение рассудка Монтальбано он приписал шоку от перенесенной обиды. В конечном счете доктор Аркуа не так уж и плох.Начальник криминалистического отдела, несомненно, говорил искренне, думал Монтальбано по дороге в Вигату. Если, конечно, он не великий актер. Но как можно бросить гранату, держа ее большим и указательным пальцами? В лучшем случае лишишься своего мужского достоинства. Аркуа должен был обнаружить отпечаток большей части ладони правой руки. Судя по всему, оперативники получили отпечатки, с силой прижав к гранате пальцы уже мертвого Маурицио. Но где это произошло? Едва сформулировав вопрос, он развернул машину и поехал обратно в Монтелузу.Глава 12— Чего вы хотите? — спросил Паскуано, завидев Монтальбано, входящего в его кабинет.— Хочу воззвать к нашей дружбе, — начал Монтальбано.— Дружбе? А мы что, друзья? Ужинаем вместе? Делимся тайнами?Так уж устроен доктор Паскуано, и комиссара его слова ничуть не смутили. Нужно только найти к нему правильный подход.— Ну, если не к дружбе, то к взаимному уважению.— Тут вы правы, — согласился Паскуано.Клюнул. Теперь все просто.— Доктор, что еще вы должны сделать по делу Микелы Ликальци? Есть новости?— Какие новости? Я уже давно доложил о результатах вскрытия судье и начальнику полиции. Считаю, что тело можно отдать мужу.— Вот как? Потому что, видите ли, именно муж сообщил мне, что ему позвонили из управления полиции и сказали, что похороны могут состояться не ранее чем в пятницу.— Это не ко мне.— Простите, доктор, что злоупотребляю вашим терпением. А с телом Маурицио Ди Блази все ясно?— В каком смысле?— Ну, причина смерти…— Что за идиотский вопрос? Автоматная очередь, только что пополам его не перерезало, а то бюст на колонну можно было бы ставить.— А правая нога?Доктор Паскуано прищурил и без того крохотные глазки.— Почему вы спрашиваете именно про правую ногу?— Потому что левая меня не интересует.— Ну да. Зашиб — наверное, подвернул или что-нибудь в этом роде. Он и ботинок не мог надеть. Но ногу он повредил за несколько дней до смерти. И на лице был обширный кровоподтек.Монтальбано подскочил на месте.— Его избили?— Не знаю. Или ему здорово врезали по физиономии, или он ударился сам. Но это не полицейских рук дело. Удар также был нанесен еще при жизни.— Тогда же, когда он повредил ногу?— Думаю, что да.Монтальбано поднялся, протянул доктору руку:— Благодарю вас и не смею больше задерживать. И последнее. Вас сразу предупредили?— О чем?— О том, что застрелили Ди Блази?Доктор Паскуано так крепко зажмурил свои малюсенькие глазки, что казалось, внезапно уснул. Ответил он не сразу:— Вы что, все это во сне видите? Или сорока на хвосте приносит? А может, беседуете с духами? Нет, парнишку застрелили в шесть утра. Мне же сообщили около десяти. Сказали, что сначала хотели закончить обыск в доме.— Последний вопрос.— Да я тут заночую из-за ваших последних вопросов!— После того как вам доставили тело Ди Блази, кто-нибудь из оперативного отдела просил у вас разрешения осмотреть тело наедине?Доктор Паскуано изумился:— Нет. А зачем им это?Он вернулся на «Свободный канал», чтобы сообщить Николо Дзито о развитии событий. Монтальбано был уверен, что адвокат Гуттадауро уже ушел.— Есть новости?— Потом расскажу, Николо. Чем закончился разговор с адвокатом?— Я все сделал, как ты велел. Посоветовал ему обратиться к судье. Он мне ответил, что подумает. Потом, правда, добавил кое-что, не связанное с делом. Или, по крайней мере, на вид не связанное, пойди разбери, что там у него на уме. «Счастливый вы человек, живете в мире образов! Сейчас имеет значение образ, а не слово». Так и сказал. К чему бы это?— Понятия не имею. Знаешь, Николо, граната-то у них есть.— Боже мой! Выходит, то, что рассказал Гуттадауро, ложь!— Нет, все правда. Панцакки ведь хитрый, он очень ловко подстраховался. Криминалисты изучают гранату, которую им предоставил Панцакки, с отпечатками пальцев Ди Блази.— Пресвятая Богородица, во дела-то! Панцакки теперь как за каменной стеной! А что же я расскажу Томмазео?— Как мы и договаривались. Только не показывай, что сомневаешься насчет гранаты. Понял?Из Монтелузы до Вигаты можно добраться и по заброшенной дороге, которая очень нравилась комиссару. По ней-то он и поехал и, доехав до моста через некогда бурный поток, который давно уже превратился в нагромождение камней, остановил машину, вышел, направился к зеленому пятну зарослей, в центре которых возвышалась огромная сарацинская олива, из тех, что змеями стелются по земле, прежде чем взмыть к небу. Уселся на сук, закурил, задумавшись о том, что случилось утром.— Мими, входи, закрой дверь и садись. Мне нужна кое-какая информация.— Слушаю.— Если я конфискую оружие, ну, скажем, револьвер, автомат, что мне делать потом?— Отдашь его тому, кто ближе стоит.— Сегодня утром мы проснулись с чувством юмора?— Ты хочешь знать, какие на этот счет существуют распоряжения? Конфискованное оружие должно быть немедленно доставлено в соответствующее подразделение управления полиции Монтелузы, где его регистрируют и потом запирают на складе, который находится напротив экспертно-криминалистического отдела, если мы говорим о Монтелузе. Достаточно?— Да. Мими, я хочу выстроить одну гипотезу. Если буду говорить ерунду, прерывай. Итак, Панцакки и его люди обыскивают загородный дом инженера Ди Блази. Заметь, что главный вход закрыт на здоровенную цепь.— Откуда ты знаешь?— Мими, не злоупотребляй моим разрешением. Цепь — это не предположение. Знаю, и все тут. Однако все думают, что ее повесили для виду, что инженер, после того как отнес сыну еду, закрыл его снаружи и накинул цепь, чтобы думали, будто в доме никого нет, с тем чтобы освободить его, как только все успокоится. Вдруг один из людей Панцакки видит, как Маурицио пытается спрятаться в пещере. Полицейские окружают пещеру, Маурицио выскакивает с какой-то штуковиной в руках; полицейскому, самому нервному, мерещится, будто это оружие, он стреляет и убивает парня. Когда понимают, что бедняга держал в руках свой правый башмак, в который не мог всунуть больную ногу…— Откуда ты знаешь?— Мими, придержи язык, а то я тебе не стану рассказывать сказку. Когда они замечают, что это ботинок, то понимают, что увязли в дерьме по самые уши. Блестящая операция Эрнесто Панцакки и его «грязной дюжины» того и гляди завоняет, как отхожее место. Думали-думали и придумали, что единственный выход — сказать, будто Маурицио действительно был вооружен. Ну ладно. Но чем? И тут начальнику оперативной группы приходит гениальная мысль: гранатой.— А почему не пистолетом, еще проще?— Ты не дотягиваешь до уровня Панцакки, Мими, смирись. Начальник опергруппы знает, что инженер Ди Блази не имеет разрешения на ношение оружия, а также не заявлял ни о каком незарегистрированном оружии в своих владениях. Но память о войне уже не воспринимается как оружие, если ты видишь его изо дня в день. Или его убирают на чердак и забывают.— Можно мне сказать? В сороковых годах инженеру Ди Блази было не больше пяти лет и воевал он разве что игрушечным пистолетом.— А его папаша, Мими? Его дядя? Его кузен? Его дед? Его прадед? Его…— Да ладно, ладно.— Проблема заключается в том, где найти гранату, которая могла бы быть памятью о войне.— На складе полицейского управления, — спокойно ответил Мими Ауджелло.— Правильно. И время сходится, потому что доктора Паскуано вызвали через четыре часа после того, как погиб Маурицио.— Откуда ты знаешь? Ну ладно, извини.— Ты знаком с ответственным за склад?— Да. И ты тоже. Это Нене Лофаро. В свое время служил у нас.— Лофаро? Если не ошибаюсь, он не тот человек, которому можно сказать: дай мне ключи, я должен взять гранату.— Нужно выяснить, как все было.— Поезжай-ка ты в Монтелузу. Мне нельзя, я под прицелом.— Хорошо. Ах да, Сальво, можно я завтра возьму отгул?— Какая-нибудь шалава подвернулась?— Она не шалава, а знакомая.— А ты что, с ней вечером не можешь, после работы?— Она завтра после обеда уезжает.— Иностранка, что ли? Ну ладно, давай. Но сначала проверни дельце с гранатой.— Будь спокоен. Сегодня вечерком поеду в управление полиции.Ему хотелось увидеться с Анной, но, миновав мост, он поехал прямо домой.В почтовом ящике был толстый пакет, который почтальон сложил вдвое, чтобы пропихнуть в щель. Имя отправителя не указано. У Монтальбано разыгрался аппетит, он открыл холодильник: морские полипы алла Лучана и простенький соус из свежих помидоров. Видно, у горничной Аделины не хватило времени. Или желания. Пока ждал, когда закипит вода для спагетти, вскрыл пакет. Внутри оказался цветной каталог фирмы «Эросервис»: полный перечень порнографических видеофильмов на любой или на особый вкус. Разорвал его, бросил в мусорное ведро. Поел, пошел в уборную. Но не успел войти — и тут же выскочил обратно, брюки расстегнуты, как у героя комиксов. Как он раньше не додумался? Дожидался, чтобы ему каталог порнофильмов принесли? Отыскал нужный номер в телефонном справочнике Монтелузы.— Алло, адвокат Гуттадауро? Комиссар Монтальбано у телефона. Чем вы занимались? Наверное, обедали? Извините.— Я вас слушаю, комиссар.— Тут друг один, знаете, как бывает, слово за слово, рассказал мне, что у вас замечательная коллекция видеофильмов, которые вы сами и сняли, когда ходили на охоту.Последовала долгая пауза. Мозг адвоката, видимо, лихорадочно работал.— Так и есть.— А вы не согласились бы мне что-нибудь показать?— Знаете, я очень ревностно отношусь к своим фильмам. Но мы можем договориться.— Именно это я и хотел от вас услышать.Попрощались как закадычные дружки. Теперь ясно, как все произошло. Друзья Гуттадауро стали случайными свидетелями убиения Маурицио. Сразу после случившегося они увидели, как один из полицейских спешно отъезжает от места происшествия, и сообразили, что Панцакки нашел способ спасти свой мундир и карьеру. Один из дружков бежит за телекамерой. И возвращается как раз вовремя, чтобы заснять полицейских, прижимающих гранату к пальцам убитого. Теперь и у дружков Гуттадауро есть граната, хоть и другого типа, и они намерены ее использовать. Гнусная и опасная ситуация, из которой нужно непременно найти выход.— Инженер Ди Блази? Комиссар Монтальбано у телефона. Мне срочно нужно с вами поговорить.— Зачем?— А затем, что у меня есть серьезные основания сомневаться в виновности вашего сына.— Его уже не вернешь.— Вы правы, инженер. Но память о нем осталась.— Делайте что хотите.Совсем руки опустил, настоящий живой труп.— Самое большее через полчаса я буду у вас.К его удивлению, дверь ему открыла Анна.— Говори тихо. Синьора наконец уснула.— А ты что тут делаешь?— Ты же сам меня в это дело впутал. И потом, я не могла оставить ее одну.— Как — одну? Они что, даже медсестру не вызвали?— Конечно, вызвали. Но она хочет быть со мной. Входи.В гостиной было еще темнее, чем в тот раз, когда комиссар разговаривал с хозяйкой дома. У Монтальбано больно сжалось сердце при виде Аурелио Ди Блази, с отрешенным видом сидящего в глубоком кресле. Глаза плотно закрыты, но, как бы почувствовав присутствие комиссара, старик заговорил.— Чего вы хотите? — спросил он жутким мертвым голосом.Монтальбано объяснил. Прошло полчаса, и пока он говорил, инженер выпрямился, открыл глаза, стал смотреть на него, слушать с интересом. Комиссар понял, что выигрывает.— Ключи от дома у оперативников?— Да, — ответил инженер уже другим, более сильным голосом. — Но я велел сделать третий ключ, Маурицио держал его в ящике тумбочки. Пойду принесу.Он не мог встать с кресла сам, Монтальбано пришлось ему помочь.В комиссариат он примчался сломя голову.— Фацио, Галло, Джалломбардо, за мной.— Возьмем служебную машину?— Нет, поедем на моей. Мими Ауджелло вернулся?Оказалось, еще не вернулся. Монтальбано рванул с места в карьер, Фацио никогда не видел, чтобы он так гнал машину. И забеспокоился, не очень-то доверяя водительским способностям Монтальбано.— Хотите, я поведу? — предложил Галло, который, очевидно, питал те же самые сомнения, что и Фацио.— Не действуйте мне на нервы. У нас мало времени.От Вигаты до Раффадали ехали минут двадцать. Выехали из поселка, свернули на проселочную дорогу. Инженер хорошо объяснил ему, как проехать к дому. Дом узнали сразу: сто раз видели его по телевизору.— Сейчас войдем, у меня ключи есть, — предупредил Монтальбано, — и обыщем все сверху донизу. У нас есть еще несколько часов, пока не стемнеет, нужно этим воспользоваться. То, что мы ищем, нужно найти до темноты, потому что мы не сможем зажечь свет, могут увидеть снаружи. Понятно?— Да уж, — ответил Фацио, — но что мы ищем?Комиссар объяснил и добавил:— Надеюсь, что ошибаюсь, от всей души надеюсь.— Оставим отпечатки, мы же перчатки с собой не привезли, — забеспокоился Джалломбардо.— Наплевать.К сожалению, он не ошибался. Через час из кухни раздался торжествующий голос Галло. Все бросились к нему. Галло спускался со стула с кожаным футляром в руках.— На этом вот буфете лежал.Комиссар открыл футляр: внутри была точно такая же граната, какую он видел у криминалистов, и офицерский пистолет времен войны.— Откуда вы? Что это у вас в футляре? — приставал любопытный Мими.— А ты мне что расскажешь?— Лофаро взял месяц по болезни. Уже две недели его заменяет некто Куликкья.— Да я его хорошо знаю, — вмешался Джалломбардо.— Что за человек?— Человек, которому не нравится тихо сидеть за столом и заполнять журналы. Душу бы продал, чтобы вернуться в оперотдел, хочет карьеру делать.— Душу он уже продал, — сказал Монтальбано.— Можно узнать, что внутри? — спросил нетерпеливый Мими.— Глазированный миндаль, Мими. Теперь слушайте. Во сколько заканчивает дежурство Куликкья? Я полагаю, в восемь?— Да, — подтвердил Фацио.— Фацио, Джалломбардо, вы, когда Куликкья выйдет из управления полиции, сделайте так, чтобы он сел в мою машину. Ничего ему не объясняйте. Как только он усядется между вами, покажите ему футляр. Он-то футляр в глаза не видел и, конечно, спросит вас, что все это значит.— Но мне-то можно узнать, в чем дело? — опять спросил Ауджелло, но никто ему не ответил.— А почему Куликкья не знает?Вопрос задал Галло. Комиссар покосился на него.— Неужто не понимаете? Маурицио Ди Блази — умственно отсталый и к тому же вполне порядочный человек, у него, конечно, не было дружков, которые достали бы ему оружие по мановению волшебной палочки. Единственное место, где он мог найти гранату, — его собственный загородный дом. Но нужно еще доказать, что он взял ее именно оттуда. Тогда Панцакки, большой специалист в таких делах, отправил в Монтелузу полицейского за двумя гранатами и пистолетом времен войны. Одна, по его словам, была в руках у Маурицио, другую же, вместе с пистолетом, он кладет в футляр, возвращается под каким-то предлогом в дом в Раффадали и прячет все это в таком месте, где будут искать в первую очередь.— Так вот что у вас в футляре! — воскликнул Мими, хлопнув себя по лбу.— В общем, мерзавец Панцакки состряпал очень правдоподобную историю. И если кто-нибудь спросит у него, почему же остальное оружие не было найдено во время первого обыска, он может сказать, что обыск пришлось прервать, потому что обнаружили прятавшегося Маурицио.— Вот сукин сын! — возмутился Фацио. — Сгубил парнишку, даже если он и не сам стрелял, он начальник, на нем и ответственность. А теперь хочет погубить несчастного старика, чтобы спасти свою шкуру!— Вернемся к тому, что должны сделать вы. Поджарьте этого Куликкью на медленном огне.Скажите ему, что футляр был найден в доме в Раффадали. Потом покажите ему гранату и пистолет. И спросите, как бы между прочим, все ли оружие зарегистрировано. В конце концов, высадите его из машины и уезжайте вместе с футляром и оружием.— И все?— Все, Фацио. Следующий ход за ним.Глава 13— Доктор? Тут Галлуццо звонит. Хочет персонально с вашей персоной говорить. Как прикажете, доктор? Соединять?Вне всяких сомнений, то был Катарелла, вышедший в вечернюю смену, но почему он уже два раза назвал его «доктор», а не «синьор дохтур»?— Давай соединяй. Слушаю тебя, Галлуццо.— Комиссар, после того как показали фото синьоры Ликальци и Ди Блази, как вы и велели, на «Телевигату» позвонил один тип. Он абсолютно уверен, что видел синьору с каким-то мужчиной около половины двенадцатого ночи, но мужчина был не Маурицио Ди Блази. Говорит, они остановились возле его бара — это тот, что на въезде в Монтелузу.— А он уверен, что видел их именно в среду вечером?— Вполне уверен. Он мне объяснил, что в понедельник и вторник уезжал и в баре его не было. А в четверг был санитарный день. Он оставил имя и адрес. Мне возвращаться?— Нет, оставайся там до восьмичасового выпуска новостей. Может, еще кто объявится.Дверь распахнулась, стукнувшись о стену, комиссар подскочил от неожиданности.— Можно? — спросил Катарелла, улыбаясь. Вне всякого сомнения, Катарелла был не в ладу с дверями. Монтальбано, видя его простодушную физиономию, подавил вспышку гнева.— Заходи, чего тебе?— Вот, принесли прямо сейчас этот пакет и это письмо для вашей персонально персоны.— Как твой информационный курс?— Хорошо, доктор. Только нужно говорить, курс информатики, доктор.Монтальбано проводил его изумленным взглядом. Портят его там, ой, портят!В конверте оказался листок с несколькими строками, напечатанными на машинке, без подписи:«ЭТО ТОЛЬКО ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ. НАДЕЮСЬ, ВАМ ПОНРАВИТСЯ. ЕСЛИ ВАС ИНТЕРЕСУЕТ ВСЯ КАССЕТА, ПОЗВОНИТЕ МНЕ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ».Монтальбано пощупал пакет. Видеокассета.Его машину взяли Фацио и Джалломбардо, пришлось вызвать Галло, чтобы отвез его на служебной машине.— Куда едем?— В Монтелузу, в редакцию «Свободного канала». И прошу тебя, не гони, а то получится, как в прошлый четверг.Галло надулся:— Ну вот, один раз всего и вышло, а вы каждый раз, как в машину садитесь, поминаете!Всю дорогу ехали молча.— Мне вас ждать? — спросил Галло, когда приехали.— Да, я быстро.Николо Дзито пригласил его в свой кабинет, он нервничал.— Как прошло с Томмазео?— А чего ты ждал? Он мне такое устроил! Требовал назвать имена свидетелей.— И ты назвал?— Я апеллировал к пятой поправке.— Ну ладно тебе дурака валять, в Италии нет пятой поправки.— К счастью! Потому что те, кто в Америке к этой самой поправке апеллировали, все равно накололись.— А как он отреагировал, когда услышал имя Гуттадауро? Произвело оно на него впечатление?— По-моему, сконфузился, забеспокоился. Как бы то ни было, формально он меня предупредил. В следующий раз точно в каталажку упрячет без всякой жалости.— Это-то мне и было нужно.— Чтобы он меня в тюрьму засунул?— Да нет, придурок. Чтобы он знал, что здесь замешан адвокат Гуттадауро и его покровители.— Как ты думаешь, что теперь предпримет Томмазео?— Доложит начальнику полиции. Он ведь понял, что и сам угодил в сеть, постарается выпутаться. Слушай, Николо, мне нужно просмотреть одну кассету.Протянул кассету, Николо ее взял, вставил в видеомагнитофон. Появился общий план, несколько мужчин в поле, лиц не видно. Два человека в белых халатах клали тело на носилки. Вверху возникла четкая надпись: MONDAY 14.4.97. Тот, кто снимал всю сцену, изменил фокус, и теперь в кадре были Панцакки и доктор Паскуано, о чем-то говорившие. Звука не было. Они пожали друг другу руку, и судмедэксперт исчез из кадра. Изображение увеличилось так, что охватило еще шестерых полицейских опергруппы, которые скучились вокруг своего начальника. Панцакки им что-то сказал, и все вышли из кадра. Конец фильма.— Ни фига себе! — произнес Дзито вполголоса.— Перепиши.— Здесь не могу, нужно идти в режиссерскую.— Иди, но смотри: чтоб никто ничего не видел.Взял в столе у Николо чистый конверт и листок бумаги, вставил его в пишущую машинку.«Я ПРОСМОТРЕЛ ОБРАЗЕЦ. ОН МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ. ДЕЛАЙТЕ С НИМ ЧТО ХОТИТЕ. ОДНАКО СОВЕТУЮ УНИЧТОЖИТЬ ИЛИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОЛЬКО ДЛЯ ПРОСМОТРА В ОЧЕНЬ ТЕСНОМ КРУГУ».Подписывать не стал, адреса не написал, хотя и знал по справочнику.Вернулся Дзито, отдал ему кассету.— Вот оригинал, а вот копия. Не очень хорошо получилось, делать копию с копии…— А мне не на Венецианский кинофестиваль. Дай-ка мне пакет.Копию он положил в карман, а письмо и оригинал — в большой пакет. И здесь не указал никакого адреса.Галло сидел в машине и читал «Спортивную газету».— Знаешь улицу Ксерри? В доме восемнадцать есть контора адвоката Гуттадауро. Оставь ему этот пакет и возвращайся за мной.Фацио и Джалломбардо заявились в комиссариат аж после девяти.— Да уж, комиссар! И смех и грех, вот что это было! — сказал Фацио.— Что он сказал?— Сначала говорил, а потом как воды в рот набрал, — присоединился к коллеге Джалломбардо.— Когда мы показали ему футляр, он не понял. Говорит, это что, шутка? Шутка, да? Как только Джалломбардо намекнул, что футляр нашли в Раффадали, спал с лица, побледнел весь.— Потом, когда увидел оружие, — вмешался Джалломбардо, которому тоже хотелось внести свою лепту, — совсем сник, мы испугались, что ему прямо в машине плохо станет.— Трясся весь, как в лихорадке. Потом вдруг сиганул через меня, выскочил из машины и дал деру, — сказал Фацио.— Несся как подстреленный заяц, метался из стороны в сторону, — заключил Джалломбардо.— А теперь-то что? — поинтересовался Фацио.— Камень мы бросили, осталось кругов на воде дождаться. Спасибо за все.— Рады стараться, — отчеканил Фацио. И добавил: — А футляр куда? В сейф?— Да, — сказал Монтальбано.В кабинете Фацио был довольно большой сейф, не для документов, а для конфискованных наркотиков и оружия, которые держали там до отправки в Монтелузу.Усталость навалилась неожиданно, все-таки вот они, сорок шесть, уже не за горами. Предупредил Катареллу, что едет домой, пусть звонят туда. За мостом остановился, вышел из машины, подошел к дому Анны. А если у нее кто-то есть? Была не была. Анна открыла ему.— Входи, входи.— Ты одна?— Одна.Она усадила его на диван перед телевизором, приглушила звук, вышла из комнаты, вернулась с двумя стаканами, в одном было виски для комиссара, а в другом — белое вино для нее самой.— Ты уже ужинала?— Нет, — ответила Анна.— Ты что, никогда не ешь?— Днем ела.Анна присела рядом с ним.— Не пристраивайся слишком близко, а то от меня запашок еще тот, — предупредил Монтальбано.— Был тяжелый день?— Вроде того.Анна протянула руку, положила ее на спинку дивана, Монтальбано запрокинул назад голову, положил ее на руку Анны, чувствуя прикосновение ее кожи. Закрыл глаза. К счастью, стакан с виски предварительно поставил на столик, потому что вдруг заснул глубоким сном, как будто в виски было снотворное. Спустя полчаса также внезапно проснулся, растерянно осмотрелся по сторонам, ничего не понимая, потом сообразил, застыдился.— Прошу меня простить.— Хорошо, что ты проснулся, у меня совсем онемела рука.Комиссар встал.— Мне пора.— Я тебя провожу.В дверях с абсолютной естественностью Анна слегка коснулась губами его губ.— Отдыхай, Сальво.Он долго стоял под душем, сменил все белье и одежду, набрал номер Ливии. Телефон звонил и звонил, затем связь автоматически прервалась. И что там мудрит эта блаженная? Сидит в одиночестве и страдает из-за Франсуа? Было слишком поздно, чтобы звонить ее подруге. Он устроился на веранде и, подумав немного, решил, что если не свяжется с Ливией в течение следующих двух суток, бросит все к чертям собачьим, сядет в самолет, полетит в Геную и проведет с Ливией по крайней мере сутки.Неожиданно зазвонил телефон. Монтальбано бегом бросился к нему. Он был уверен, что звонит Ливия.— Алло? Я говорю с комиссаром Монтальбано? Голос казался знакомым, но он не мог вспомнить, кому он принадлежит.— Да. Кто говорит?— Это Эрнесто Панцакки. Круги на воде.— Слушаю тебя.А они были на «ты» или на «вы»? Но теперь это не имело никакого значения.— Я хотел бы с тобой поговорить. Лично. Можно подъехать?У него не было ни малейшего желания встречаться с Панцакки у себя дома.— Я сам приеду. Где ты остановился?— В гостинице «Пиранделло».Гостиничный номер, где остановился Панцакки, оказался просторным, как салон. Кроме двуспальной кровати и шкафа здесь стояли два кресла, широкий стол с телевизором и видеомагнитофоном, бар-холодильник.— Семья еще не перебралась ко мне.«И слава Богу, а то ведь потом опять придется переезжать», — подумал комиссар.— Извини, но мне нужно пописать.— Да не прячется никто в туалете.— Мне правда нужно пописать.Такой змее, как Панцакки, нельзя было доверять. Когда комиссар вернулся, Панцакки пригласил его сесть в одно из кресел.Начальник оперотдела был мужчина коренастый, но элегантный, со светлыми рыбьими глазами и татарскими усами.— Тебе что-нибудь налить?— Нет.— Перейдем сразу к делу? — предложил Панцакки.— Как хочешь.— Итак, сегодня вечером обратился ко мне один полицейский, некто Куликкья. Не знаю, знаком ли ты с ним.— Лично нет, знаю по имени.— Он буквально трясся от страха. Двое из твоего комиссариата, по всей видимости, ему угрожали.— Это он тебе так сказал?— Я так понял.— Ты неправильно понял.— Тогда расскажи мне сам.— Слушай, уже поздно, и я устал. Я ездил в дом Ди Блази в Раффадали. Пошарил там немного и очень скоро нашел футляр с гранатой и пистолетом. Сейчас они у меня в сейфе.— Но черт возьми! У тебя же не было разрешения! — закричал Панцакки, вскакивая.— Ошибаешься, дорогой, — невозмутимо сказал Монтальбано.— Ты укрываешь доказательства!— Я тебе еще раз говорю: ошибаешься, дорогой. И если уж говорить о санкциях, об иерархии, сейчас я встану, выйду отсюда и оставлю тебя в полном дерьме. Потому что ты как раз в него и вляпался.Панцакки поколебался секунду, мысленно взвесив все «за» и «против», и сел. Он очень старался, но первый раунд проиграл.— И может быть, ты должен мне еще и спасибо сказать, — продолжал комиссар.— За что же?— А за то, что я унес футляр из дома. Он ведь понадобился, чтобы доказать, что Маурицио Ди Блази взял гранату в доме, не так ли? Только ведь криминалисты не нашли бы отпечатков Ди Блази, хоть ты их озолоти. И как ты объяснишь этот факт? Тем, что Маурицио был в перчатках? Вот хохма!Панцакки ничего не ответил, уставившись на комиссара рыбьими глазами.— Продолжать? Твоя изначальная вина, впрочем, до твоей вины мне нет никакого дела, самая главная твоя ошибка заключается в том, что ты открыл на Маурицио Ди Блази охоту, не будучи уверенным в его виновности. Но ты ведь хотел провести «блестящую» операцию любой ценой. Потом случилось то, что случилось, и ты, естественно, облегченно вздохнул. Делая вид, что хочешь спасти полицейского, который спутал ботинок с оружием, ты выдумал историю с гранатой и для того, чтобы она выглядела правдоподобной, спрятал футляр в доме Ди Блази.— Все это одна болтовня. Если ты расскажешь начальнику полиции, можешь быть уверен, он тебе не поверит. Ты распускаешь сплетни, чтобы отомстить мне за то, что тебя отстранили от дела и передали его мне.— А как быть с Куликкьей?— Завтра он будет переведен ко мне в оперотдел. Плачу цену, которую он запросил.— А если я отнесу оружие судье Томмазео?— Куликкья подтвердит, что это ты два дня назад попросил у него ключ от хранилища. Он готов поклясться. Постарайся его понять: он должен защитить себя. И я подсказал ему, как это сделать.— Значит, я проиграл?— Похоже на то.— Видеомагнитофон работает?— Да.— Можешь поставить эту кассету?Он вытащил кассету из кармана, протянул ее Панцакки. Панцакки, не задавая вопросов, ее поставил. Появилось изображение, начальник оперотдела просмотрел пленку до самого конца, потом перемотал, вынул кассету и вернул ее Монтальбано. Сел, закурил тосканскую сигару.— Это только заключительная часть, весь фильм у меня в том же сейфе, что и оружие, — соврал Монтальбано.— Как тебе это удалось?— Да я тут ни при чем. Поблизости оказались два человечка, они и сняли. Дружки адвоката Гуттадауро, с которым ты хорошо знаком.— Это очень неприятное непредвиденное обстоятельство.— Гораздо более неприятное, чем ты думаешь. Ты очутился между молотом и наковальней.— Позволь, куда метят они, я понимаю очень хорошо, а вот твои мотивы мне не совсем ясны, если допустить, что ты так поступаешь не из мести.— А теперь постарайся понять меня: я просто не имею права допустить, чтобы начальник оперативного отдела управления полиции Монтелузы оказался заложником мафии, чтобы мафия могла его шантажировать.— Знаешь, Монтальбано, я действительно хотел защитить доброе имя моих людей. Представляешь, что бы могло случиться, узнай газетчики, что кто-то из моих людей пристрелил человека, защищавшегося ботинком?— И поэтому ты обвинил инженера Ди Блази, не имеющего ничего общего с этой историей?— С этой историей нет, с моим планом — да. Ну а что касается возможного шантажа, я сумею себя защитить.— Охотно верю. Ты-то выдержишь, хоть и ждет тебя дерьмовая жизнь, а вот долго ли выдержат Куликкья и остальные шестеро, когда их каждый день будут допрашивать с пристрастием? Достаточно, чтобы раскололся один, и все выйдет наружу. А как тебе такой вариант: когда мафии наскучат твои отказы, эти типы способны обнародовать запись: они-то пойдут на скандал, даже рискуя сесть за решетку. И в этом последнем случае полетит и начальник полиции.— Что я должен делать?Монтальбано не мог не почувствовать восхищения: Панцакки был безжалостным и бессовестным игроком, но умел проигрывать.— Ты должен их опередить. Обезвредить имеющееся у них оружие.Как ни старался, не удержался от колкости, о которой тут же и пожалел:— На этот раз это не ботинок. Поговори сегодня же ночью с начальником полиции. Вместе найдете решение. Однако запомни: если завтра до полудня вы ничего не предпримете, я буду действовать по-своему усмотрению.Поднялся, открыл дверь, вышел.«Буду действовать по своему усмотрению» — красивые слова, угрожающие и многозначительные. Но что они значат конкретно? Если начальник оперотдела сможет перетянуть на свою сторону начальника полиции, а тот в свою очередь — судью Томмазео, он, Монтальбано, останется с носом. Но неужели все в Монтелузе вдруг стали нечестными? Одно дело — антипатия, которую может внушать человек, а другое — его суть, его целостность.Он вернулся в Маринеллу полный сомнений. Правильно ли он вел себя с Панцакки? Не подумает ли начальник полиции, что им движет только желание взять реванш? Набрал номер Ливии. По-прежнему никто не отвечал. Лег в постель, но заснул только через два часа.Глава 14В комиссариат он приехал нервный и раздраженный, так что сотрудники на всякий случай держались подальше. «Кровать — большое подспорье, и не выспишься, так хоть отдохнешь», — гласит народная мудрость. Но это неправильная пословица: мало того что спал он кое-как, урывками, но и встал весь разбитый, как после марафонской пробежки.Только Фацио, который был с ним в более дружеских, чем остальные, отношениях, посмел задать вопрос:— Есть новости?— Я смогу ответить тебе после полудня.Заявился Галлуццо.— Комиссар, вчера вечером где я вас только не искал: и по морям и по весям.— А в небесах не посмотрел?Галлуццо понял, что начинать с прибауток сегодня не стоит.— Комиссар, после восьмичасового выпуска новостей позвонил тут один. Говорит, в среду около восьми, самое большее в четверть девятого, синьора Ликальци залила полный бак на его бензоколонке. Оставил имя и адрес.— Хорошо, после заскочим.Его мучило беспокойство, он не мог сосредоточиться на каком-нибудь документе, постоянно смотрел на часы. А что, если и после полудня из управления полиции вестей не будет?В одиннадцать тридцать зазвонил телефон.— Доктор, — сказал Грассо, — звонит журналист Дзито.— Давай.В первый момент он и не понял, что происходит.— Тататам, тататам, тататам, тамтам, — слышалось на другом конце провода.— Николо?— Братья итальянцы, Италия пробудилась…Дзито во всю глотку орал государственный гимн.— Да ладно тебе, Николо, нет у меня настроения для шуток.— А кто шутит? Сейчас я зачитаю тебе сообщение, которое пришло несколько минут назад. Устрой поудобнее свой зад в кресле. Чтоб ты знал, это сообщение было отправлено нам, в «Телевигату», и еще пяти корреспондентам газет. Читаю. «УПРАВЛЕНИЕ ПОЛИЦИИ МОНТЕЛУЗЫ. ДОКТОР ЭРНЕСТО ПАНЦАККИ ПО ЛИЧНЫМ ПРИЧИНАМ ПОПРОСИЛ ОСВОБОДИТЬ ЕГО ОТ ЗАНИМАЕМОЙ ДОЛЖНОСТИ НАЧАЛЬНИКА ОПЕРАТИВНОГО ОТДЕЛА ВПЛОТЬ ДО ДАЛЬНЕЙШИХ РАСПОРЯЖЕНИЙ. ЕГО ПРОСЬБА БЫЛА УДОВЛЕТВОРЕНА. ДОКТОР АНСЕЛЬМО ИРРЕРА ВРЕМЕННО НАЗНАЧЕН ИСПОЛНЯЮЩИМ ОБЯЗАННОСТИ ВМЕСТО ДОКТОРА ПАНЦАККИ.ВВИДУ ТОГО ЧТО В ХОДЕ РАССЛЕДОВАНИЯ УБИЙСТВА ЛИКАЛЬЦИ ВЫЯСНИЛИСЬ НОВЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, ДЕЛО ПЕРЕДАЕТСЯ НА ДОСЛЕДОВАНИЕ ДОКТОРУ САЛЬВО МОНТАЛЬБАНО ИЗ КОМИССАРИАТА ВИГАТЫ. ПОДПИСЬ: БОНЕТТИ-АЛЬДЕ-РИГИ, НАЧАЛЬНИК ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ МОНТЕЛУЗЫ». Мы выиграли, Сальво!Он поблагодарил друга и повесил трубку. Никакого удовлетворения он не испытывал. Да, конечно, напряжение спало, ответ, который он хотел получить, получен. Но ему было не по себе, на душе кошки скребли. Совершенно искренне проклял Панцакки, в общем, не за то, что тот сделал, а за то, что принудил его, Монтальбано, к поступкам, которые теперь легли тяжким грузом на его совесть.Дверь распахнулась, в кабинет ввалились все его товарищи.— Доктор, — сказал Галлуццо, — только что позвонил мой шурин с «Телевигаты». Пришло сообщение…— Да знаю я уже, знаю.— Сейчас пойдем купим бутылку шампанского и…Ледяной взгляд Монтальбано заставил Джалломбардо замолчать. Выходили все медленно, тихо переговариваясь. Ну что за хреновый характер у комиссара!Судья Томмазео не осмеливался смотреть на Монтальбано. Низко склонившись над столом, он делал вид, будто роется в важных бумагах. Комиссар подумал, что судья, наверное, мечтал о том, чтобы все его лицо вдруг заросло бородой, как у снежного человека, только вот телосложение у него неподходящее.— Вы должны понять, комиссар. Что касается снятия обвинения в хранении боевого оружия, тут вопросов нет, я уже уведомил адвоката инженера Ди Блази. Но я не могу так же легко снять с него обвинение в сообщничестве. Пока не будет доказано обратное, Маурицио Ди Блази признался в убийстве Микелы Ликальци. Мой долг не позволяет мне ни в коей мере…— До свидания. — Монтальбано встал и направился к двери.Судья Томмазео выбежал за ним в коридор.— Комиссар, подождите! Я хотел бы объяснить…— Нечего тут объяснять, господин судья. Вы уже говорили с начальником полиции?— Да, и очень подробно. Мы встречались сегодня в восемь утра.— Тогда, конечно, ему известны некоторые детали, которыми вы пренебрегаете. Например, то, что расследование убийства Ликальци велось через пень-колоду, что невиновность молодого Ди Блази почти не вызывала сомнений, что его застрелили по ошибке, как собаку, а Панцакки все это скрыл. Только у вас нет выхода: вы не можете снять с инженера обвинение в хранении оружия и в то же время не выдвинуть обвинения против Панцакки, который это оружие ему подбросил.— Я в данный момент взвешиваю положение Панцакки.— Очень хорошо, взвешивайте. Но выберите самые точные весы из тех, что имеются в вашем кабинете.Томмазео собрался было возразить, но передумал и промолчал.— Вот интересно, — заметил Монтальбано. — Почему тело синьоры Ликальци до сих пор не отдано мужу?Смущение судьи усилилось. Он сжал в кулак левую руку, засунув в него палец правой руки.— А это, видите ли, идея доктора Паскуано. Он обратил мое внимание на то, что общественное мнение… Ну в общем, сначала обнаружение трупа, потом смерть Ди Блази, потом похороны синьоры Ликальци и молодого Маурицио… Понимаете?— Нет.— Было лучше выждать… Не держать людей под напряжением, не давать им скапливаться…Он все еще говорил, а комиссар уже дошел до конца коридора.Когда он вышел из Дворца правосудия Монтелузы, было уже два часа. Вместо того чтобы возвратиться в Вигату, он поехал по шоссе Энна-Палермо. Галлуццо объяснил ему, где находятся бензоколонка и бар-ресторан, два места, в которых видели Микелу Ликальци. Заправка в трех километрах от Монтелузы оказалась закрыта. Комиссар выругался, проехал еще два километра, увидел на левой стороне вывеску: «БАР-РЕСТОРАН ВОДИТЕЛЯ». Движение было очень оживленным, комиссар терпеливо ждал, пока кто-нибудь его пропустит, однако святых не оказалось, он поехал наперерез и под ужасный скрежет тормозов, звуки клаксонов, ругательства, оскорбления припарковался на стоянке возле бара.Зал был битком набит. Он подошел к кассиру.— Могу я поговорить с синьором Джерландо Агро?— Это я. А вы кто такой?— Комиссар Монтальбано. Вы звонили на «Телевигату», сказали…— Черт возьми! Нужно же вам было явиться прямо сейчас! Не видите, сколько у меня работы?У Монтальбано родилась идея, которая на первый взгляд показалась ему гениальной.— Как у вас тут кухня, ничего?— Вон те, что здесь сидят, все шоферюги. Вы когда-нибудь видели, чтоб шофер промахивался?Когда Монтальбано пообедал (идея оказалась не вполне гениальной, а просто хорошей, кухня здесь была на нормальном уровне, безо всяких изысков), выпил кофе и анисовый ликер, кассир, посадив на свое место за кассой какого-то паренька, подошел к его столику.— Теперь можно поговорить. Я присяду?— Конечно.Джерландо Агро вдруг передумал.— Лучше, наверно, если вы пойдете со мной. Давайте-ка выйдем.Они вышли из бара.— Так вот. В среду вечером, около половины двенадцатого, я стоял вот тут и курил. И вижу, со стороны Энна-Палермо подъезжает «твинго».— А вы уверены?— Голову даю на отсечение. Машина остановилась как раз передо мной, и вышла синьора, которая была за рулем.— А еще раз голову прозакладываете, что это была именно та синьора, о которой говорили по телевизору?— Комиссар, такую женщину, как она, бедняжка, трудно с кем-нибудь перепутать.— Продолжайте.— А мужик остался в машине.— А как вы поняли, что это был мужчина?— Да тут грузовик с зажженными фарами стоял. Я еще удивился: обычно ведь мужчина ведет машину. В общем, синьора заказала две булки с копченой колбасой и еще бутылку минералки взяла. За кассой мой сынок Танино сидел, как и сейчас. Синьора заплатила и стала спускаться вот по этим ступенькам. Но на последней споткнулась и упала. И булки-то выронила. Я бросился к ней и как раз оказался лицом к лицу с этим синьором, который выскочил из машины, чтоб тоже, значит, ей помочь. «Ничего, ничего», — сказала синьора. Он вернулся в машину, она же заказала еще две булки, заплатила, и они уехали в сторону Монтелузы.— Вы очень хорошо все рассказали, синьор Агро. Значит, вы можете засвидетельствовать, что мужчина, которого показывали по телевизору, был не тот же самый, что в машине с синьорой?— Абсолютно. Два разных человека.— А где синьора деньги держала, в рюкзачке?— Никак нет, комиссар. Никакого рюкзачка. В руках у нее был кошелек.После утреннего и дневного напряжения на него вдруг навалилась усталость. Решил поехать в Маринеллу и поспать с часок. Проехав мост, однако, не выдержал. Остановился, вышел из машины, позвонил в домофон. Никто не ответил. Возможно, Анна поехала с визитом к синьоре Ди Блази. И может быть, оно и к лучшему. Из дома позвонил в комиссариат:— В пять пришлите служебную машину с Галлуццо.Набрал номер Ливии. Опять длинные гудки. Тогда он позвонил ее генуэзской подруге:— Это Монтальбано. Слушай, я уже всерьез беспокоюсь. Ливия несколько дней как…— Не волнуйся. Она мне только что звонила. У нее все хорошо.— Но где она, черт побери?— Не знаю. Знаю только, что она позвонила в отдел кадров и взяла еще один отгул.Не успел он положить трубку, как телефон зазвонил опять.— Комиссар Монтальбано?— Да, кто говорит?— Гуттадауро. Большое вам спасибо, комиссар.Монтальбано положил трубку, разделся, принял душ и, как был голый, бросился на кровать. И сразу же заснул.Дзинь… дзинь… далеко-далеко где-то звенело у него в голове. Сообразил, что это дверной звонок. С трудом встал, пошел открывать. Галлуццо, увидев его голым, отпрянул назад.— Что такое, Галлу? Боишься, что я тебя затащу в дом и сделаю с тобой всякие нехорошие штуки?— Комиссар, я уже полчаса звоню. Хотел дверь ломать.— Тогда бы пришлось тебе новую покупать. Я сейчас.Парень на бензоколонке оказался кудрявым малым лет тридцати, с угольно-черными блестящими глазами и крепким подвижным телом. Он был одет в комбинезон, но комиссар легко представил его в роли уборщика купален где-нибудь на пляже в Римини, крутящего бесконечные романы с заезжими немками.— Вы сказали, что синьора ехала из Монтелузы и что было восемь часов.— Верно на все сто. Видите ли, я уже закрывался в конце смены. Она высунулась из окошка и попросила залить ей полный бак. «Ради вас хоть всю ночь буду работать, если вы меня попросите», — сказал я. Она вышла из машины. Пресвятая Дева, какая красотка!!!— Вы помните, как она была одета?— Вся в джинсе.— У нее был багаж?— Я видел что-то вроде рюкзака, на переднем сиденье лежал.— Продолжайте.— Я залил ей полный бак, назвал цену, она расплатилась банкнотой в сто тысяч лир, которую вынула из кошелька. Когда давал ей сдачу — мне нравится заигрывать с бабами, — спросил: «Могу я сделать для вас что-то особое?» Я думал, она меня отошьет. А она только улыбнулась и говорит: «Для особых услуг у меня уже есть один». И отъехала.— Точно не поехала назад в Монтелузу, вы уверены?— Абсолютно. Бедняга! Только подумать, что с ней сделали!— Ну хорошо. Благодарю вас.— А вот еще, комиссар. Она торопилась очень. Как только заправилась, так с места и рванула. Видите вон там ограду из сетки? Я следил за ней, пока она там, в конце, не повернула. Гнала, очень гнала.— Вообще-то я должен был вернуться завтра, — сказал Джилло Яконо, — но приехал раньше и счел своим долгом прийти сразу.Тридцатилетний мужчина, приличный такой, лицо приятное.— Благодарю вас.— Я хотел сказать, что в такой ситуации человек должен хорошенько все обдумать.— Вы хотите изменить что-то в том, что сказали мне по телефону?— Ни в коем случае. Однако, так как я постоянно мысленно прокручивал в уме то, что видел, я мог бы добавить еще одну деталь. Но имейте в виду, рядом с тем, что я собираюсь вам сообщить, вы должны поставить большой вопросительный знак.— Будьте спокойны, рассказывайте.— Так вот. В левой руке мужчина с легкостью нес чемодан, так что у меня сложилось впечатление, будто он был полупустой. На правую же руку опиралась синьора.— Она его под руку держала?— Не совсем. Скорее опиралась на его руку. Мне показалось, повторяю, показалось, что синьора слегка прихрамывала.— Доктор Паскуано? Это Монтальбано. Беспокою вас?— Я делал У-образный надрез на одном трупе, но если прервусь на минуту, не думаю, что он обидится.— Вы обнаружили какие-нибудь следы на теле синьоры Ликальци, которые указывали бы на ушибы, полученные до наступления смерти?— Не помню. Пойду посмотрю заключение. Вернулся он прежде, чем комиссар успел закурить сигарету.— Да. Она падала на колени. Но тогда она была еще одета. В ссадине на левом колене обнаружены микроскопические частицы джинсового волокна.В других проверках не было нужды. В восемь часов вечера Микела Ликальци заправляет полный бак и едет в глубь острова. Три с половиной часа спустя она возвращается с каким-то мужчиной. После полуночи ее видят в обществе того же мужчины идущей к коттеджу в Вигате.— Привет, Анна. Это Сальво. Сегодня сразу после обеда я заезжал к тебе, но не застал.— Мне позвонил инженер Ди Блази, его жена плохо себя чувствовала.— Надеюсь в скором времени сообщить им хорошие новости.Анна ничего не ответила. Монтальбано понял, что сказал несусветную чушь. Единственной новостью, которую супруги Ди Блази могли посчитать хорошей, была бы новость о воскрешении Маурицио.— Анна, мне надо сказать тебе кое-что о Микеле.— Хочешь заехать?Нет, только не это. Если Анна еще хоть раз прикоснется губами к его губам, известно, чем все закончится.— Не могу, Анна. У меня дела.Хорошо, что они разговаривали по телефону, а то бы она поняла, что он соврал.— Что ты хочешь мне сказать?— Я установил почти точно, что Микела в среду в восемь вечера ехала по шоссе Энна-Палермо. Возможно, в какой-нибудь поселок в окрестностях Монтелузы. Подумай хорошенько, прежде чем ответить: были ли у нее какие-нибудь знакомые, кроме тех, что в Монтелузе и Вигате?Анна ответила не сразу, думала, как попросил ее комиссар.— Друзей наверняка не было. Она бы мне сказала. А вот знакомые — да, кое-кто.— Где?— Например, в Арагоне и Комитини, как раз по пути.— Какого рода знакомые?— Кирпичи она покупала в Арагоне. В Комитини еще что-то, я уже не помню.— Значит, чисто деловые знакомства?— Я бы сказала, да. Но, видишь ли, Сальво, по этой дороге можно доехать до любого места. Там есть разъезд, откуда можно добраться до Раффадали: начальник оперотдела сделал бы из этого бог знает какие выводы.— И вот еще — после полуночи ее видели на аллее возле дома, когда она выходила из машины. Под руку с каким-то мужчиной.— А ты уверен?— Уверен.На этот раз пауза была длинной, комиссар даже подумал, что прервалась связь.— Анна! Ты меня слушаешь?— Да. Сальво, хочу повторить тебе еще раз то, что уже говорила. Микела избегала случайных связей, она мне признавалась, что просто физически была не в состоянии, понимаешь? Она хорошо относилась к мужу. Была очень сильно привязана к Серравалле. Не могло все произойти с ее согласия, что бы там ни думал судмедэксперт. Ее изнасиловали самым зверским образом.— Как ты объяснишь, что она не предупредила супругов Вассалло о том, что не придет на ужин? У нее ведь был сотовый телефон, да?— Не понимаю, к чему ты клонишь.— А я тебе объясню. Когда Микела в полвосьмого вечера прощается с тобой, утверждая, что едет в гостиницу, в тот самый момент она говорит тебе абсолютную правду. Потом возникают какие-то обстоятельства, которые заставляют ее изменить планы. Это мог быть только звонок на сотовый, потому что, когда она сворачивает на шоссе Энна-Палермо, она еще одна.— Ты, значит, полагаешь, что она ехала на встречу?— Другого объяснения нет. Это непредвиденное обстоятельство, но она не хочет пропускать встречу. Вот почему она не предупреждает Вассалло. Ей нечем оправдать свое отсутствие, и она предпочитает исчезнуть. Исключим, если хочешь, любовное свидание, может быть, это деловая встреча, которая, однако, оборачивается трагедией. Допустим на минуту, что так все и было. Но скажи мне, что могло быть для нее настолько важным, чтобы выставить себя в дурном свете перед Вассалло?— Не знаю, — ответила безутешная Анна.Глава 15— Что могло быть настолько важным? — снова спросил себя комиссар, простившись с приятельницей. Если речь шла не о любви или сексе, а по мнению Анны, это совершенно исключено, оставались только деньги. Микела, занимаясь строительством виллы, вертела деньгами, и немалыми. Может, здесь собака зарыта? Однако это предположение сразу показалось ему несостоятельным. Но все равно надо его проверить.— Анна? Это Сальво.— Ты освободился? Можешь приехать?Она явно обрадовалась, и комиссар не захотел ее разочаровывать:— Возможно.— Приезжай, когда захочешь.— Договорились. Я хотел спросить у тебя одну вещь. Ты не знаешь, Микела открывала в Вигате текущий счет?— Да, так ей было удобнее расплачиваться. В Народном банке. А сколько там денег, не знаю.Слишком поздно, чтобы ехать в банк. Он вытащил из ящика стола все бумаги, которые нашел в номере «Джолли», выбрал только толстую пачку счетов и тетрадку с итоговыми расчетами: еженедельник и другие документы засунул обратно в ящик. Да, тяжелое занятие, скучное и почти наверняка абсолютно бесполезное. К тому же с цифрами он был не в ладу.Внимательно просмотрел все счета. Насколько можно судить вот так, на первый взгляд, никаких раздутых сумм не было, указанные цены соответствовали рыночным, а в ряде случаев даже были ниже: очевидно, Микела умела поторговаться и на чем-то сэкономить. Все впустую, бесполезный труд, как он и предполагал. Случайно он обратил внимание на несоответствие между суммой одного счета и итоговой записью, которую Микела сделала в своей тетрадке: здесь счет увеличился на пять миллионов. Разве могла Микела, такая точная и аккуратная, допустить подобную грубую ошибку? Проявив завидное терпение, пересчитал все сначала. В конце концов пришел к выводу, что разница между реально потраченными деньгами и суммами, указанными в тетрадке, составляла сто пятнадцать миллионов.Значит, о случайной ошибке и речи быть не может, но в таком случае все это теряет всякий смысл, получается, Микела воровала сама у себя. А что, если…— Алло, доктор Ликальци? Это комиссар Монтальбано. Извините, что беспокою вас дома после рабочего дня.— Да-да. День был трудный.— Я бы хотел кое-что узнать об отношениях… словом, спрошу напрямик: у вас с женой был общий счет?— Комиссар, а вас разве не…— Отстранили от расследования? Да, но потом дело вернули мне.— Нет, у нас не было общего счета. У Микелы был свой, у меня свой.— У синьоры не было собственного дохода, не так ли?— Не было. Мы делали так: каждые полгода я перечислял со своего счета на счет жены некоторую сумму. Если были дополнительные расходы, она мне об этом говорила, и я принимал необходимые меры.— Понятно. Она вам показывала когда-нибудь счета на строительство виллы?— Нет, и потом меня это не интересовало. В любом случае она постоянно вела в тетрадке запись расходов. Иногда просила посмотреть.— Доктор, я вас благодарю, и…— Вы приняли меры?Какие меры он должен был принять? Монтальбано растерялся.— Я имею в виду «твинго», — подсказал доктор.— Ах да, конечно.По телефону врать было легко. Они попрощались, назначив встречу на пятницу утром, в день похорон.Теперь все приобрело смысл. Синьора Ликальци удерживала часть денег, которые брала у мужа на виллу.Впоследствии, уничтожив счета (останься Микела жива, она, безусловно, позаботилась бы об этом), она сохранила бы только тетрадку с записями. Сто пятнадцать миллионов оказались бы неучтенными, и синьора могла располагать ими по своему усмотрению.Но зачем ей понадобились эти деньги? Ее шантажировали? Если да, то что скрывала Микела Ликальци?На следующее утро, когда он уже собирался сесть в машину и ехать на работу, зазвонил телефон. Решил было не отвечать: телефонный звонок домой в это время мог быть только из комиссариата и означать еще одну головную боль.Но победила та несомненная власть, которую имеет над людьми телефон.— Сальво?Он сразу узнал голос Ливии и почувствовал, как ноги становятся ватными.— Ливия! Наконец-то! Ты где?— В Монтелузе.Что она делает в Монтелузе? Когда приехала?— Я приеду за тобой. Ты на вокзале?— Нет. Если ты меня подождешь, самое большее через полчаса я буду в Маринелле.— Я подожду.В чем дело? Что, черт возьми, происходит? Он позвонил в комиссариат:— Не звоните пока мне домой.За полчаса он выпил четыре чашки кофе. Опять поставил неаполитанскую кофеварку на газ. Потом услышал шум подъехавшей машины. Должно быть, такси Ливии. Открыл дверь. Но это было не такси, а машина Мими Ауджелло. Ливия вышла, автомобиль развернулся и уехал.Монтальбано начал догадываться о происходящем.Неухоженная, плохо причесанная, с кругами под опухшими от слез глазами. Но когда она успела так похудеть? Просто воробышек облезлый. Монтальбано почувствовал, как нежность и жалость переполняют его.— Заходи, — он взял ее за руку, повел в дом, усадил в столовой. Увидел, что она дрожит.— Тебе холодно.— Да.Пошел в спальню за пиджаком, вернулся, накрыл ей плечи.— Хочешь кофе?— Да.Кофе как раз был готов, только очень горячий. Ливия даже не почувствовала, выпила залпом.Ливия захотела устроиться на веранде. День был до того спокойный, что казался нереальным: воздух неподвижный, море едва плещется. Ливия долго молча смотрела на море, потом положила голову Сальво на плечо и заплакала, тихо, не всхлипывая. Слезы капали на столик. Монтальбано взял ее безжизненную руку. Ему безумно хотелось курить, но он крепился.— Я ездила навестить Франсуа, — неожиданно произнесла Ливия.— Я так и подумал.— Я решила не предупреждать Франку. Села в самолет, потом в такси и явилась без предупреждения. Франсуа, как только увидел меня, бросился обнимать. Он в самом деле был мне рад. И я была счастлива, когда обнимала его, и страшно злилась на Франку и ее мужа, а больше всех на тебя. Я себя убедила, что все так и есть, как я подозревала: вы сговорились отнять у меня Франсуа. Ну и накинулась на них с оскорблениями. Вдруг, пока они пытались меня успокоить, я вижу, что Франсуа куда-то исчез. Я думала, они его спрятали, заперли на ключ, и стала кричать. Так громко, что все сбежались, дети Франки, Альдо, трое работников. Все спрашивали друг друга, не видел ли кто Франсуа. Забеспокоились, пошли искать его за воротами; я осталась одна, сижу рыдаю. Потом вдруг слышу его голосок: «Ливия, я здесь». Это был он. Спрятался где-то в доме, а все ищут его на улице. Вот чертенок! Хитрый, смышленый.Она опять расплакалась, слишком долго сдерживала слезы.— Отдохни. Пойди приляг. Потом расскажешь, — сказал Монтальбано, ему тяжело давались страдания Ливии. Хотелось ее обнять. Но он чувствовал, что делать этого не стоило.— Мне нужно ехать, — сказала Ливия. — Самолет вылетает из Палермо в 14.00.— Я тебя провожу.— Нет, я уже договорилась с Мими. Через час он за мной заедет.«Пусть только Мими явится на работу, — подумал комиссар, — тут-то я ему и всыплю по первое число».— Это он убедил меня повидаться с тобой, я хотела уехать еще вчера.Теперь, того и гляди, окажется, что он еще и благодарить Мими должен.— Ты не хотела меня видеть?— Постарайся понять, Сальво. Мне нужно побыть одной, собраться с мыслями, найти какое-то решение. Для меня это был кошмар.Комиссару не терпелось услышать окончание истории.— Ну, а потом что было?— Как только я увидела, что он входит в комнату, инстинктивно бросилась к нему. А он увернулся.Монтальбано представил всю сцену, подобную той, которую пережил сам несколько дней назад.— Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Я тебя люблю, но не уеду отсюда, не брошу своих братьев». Я так и окаменела, застыла на месте. Потом он говорит: «Если ты увезешь меня, я по правде убегу, и ты меня никогда не найдешь». И выбежал на улицу с криком: «Я здесь, я здесь». У меня, кажется, голова закружилась. Когда очнулась, лежала уже на кровати, Франка стояла рядом. Боже мой, какими жестокими бывают дети!«А то, что с ним хотели сделать, разве не жестоко?» — подумал Монтальбано.— Я до того ослабела, что когда захотела подняться, снова потеряла сознание. Франка меня не отпустила, вызвала врача, постоянно находилась рядом. Я заночевала у них. Заночевала! Всю ночь просидела на стуле, глядя в окно. На следующий день утром приехал Мими. Его вызвала сестра. Мими сделал для меня больше, чем брат. Он сделал так, чтобы я не встречалась при отъезде с Франсуа, он увез меня, показал пол Сицилии. Убедил приехать сюда хотя бы на час. «Вы должны поговорить, объясниться», — сказал он мне. Вчера вечером мы приехали в Монтелузу, он отвез меня в гостиницу «Делла Балле». Сегодня утром заехал за мной, чтобы привезти сюда, к тебе. Мой чемодан у него в машине.— Думаю, нам не стоит объясняться из-за Франсуа, — сказал Монтальбано.Объясняться бы стоило, если бы Ливия признала свою ошибку и нашла слова, доказывающие, что она понимает его чувства. Неужели она думает, что он, Сальво, ничего не почувствовал, когда осознал, что Франсуа потерян для них навсегда? Ливия не подпускала его к себе, замкнулась в своей боли, не видела ничего, кроме собственного отчаяния. А он? Разве они не были всегда парой, чьи отношения основаны на любви, конечно и на сексе тоже, но прежде всего на взаимопонимании, которое иногда переходило в полное согласие, почти сообщничество? Но лишнее слово сейчас могло привести к полному разрыву. И Монтальбано проглотил обиду.— Что теперь? — спросил он.— Ты говоришь про… мальчика?Она не решалась произнести имя Франсуа.— Да.— Я не стану возражать.Вскочила, побежала к морю, тихо постанывая, как смертельно раненное животное. Потом не выдержала, бросилась лицом в песок. Монтальбано поднял ее на руки, отнес в дом, положил на кровать. Мокрым полотенцем осторожно стер песок с лица.Когда услышал сигнал машины Мими Ауджелло, помог Ливии подняться, оправил платье. Она не сопротивлялась, оставалась абсолютно безучастной. Он обнял ее за талию, вывел из дома. Мими не вышел из машины. Знал, что сейчас опасно приближаться к начальнику: может что-нибудь откусить. Смотрел прямо перед собой, чтобы не встречаться с комиссаром взглядом. Прежде чем сесть в машину, Ливия слегка повернула голову и поцеловала Монтальбано в щеку. Комиссар вернулся в дом, пошел в ванную и прямо в одежде залез под душ, открыв воду на полную мощность. Проглотил две таблетки снотворного, которое никогда не принимал, запил стаканом виски и бросился на постель в ожидании неизбежного нокаута, который надолго отключил бы его от реальности.Проснулся только в пять вечера, немного болела голова и подташнивало.— Ауджелло у себя? — спросил он, входя в комиссариат.Мими вошел в кабинет Монтальбано и предусмотрительно закрыл за собой дверь. Он выглядел тихим и покорным.— Если собираешься орать по своему обыкновению, — сказал он, — давай лучше выйдем отсюда.Комиссар поднялся с кресла, подошел вплотную, обхватил его сзади за шею.— Мими, ты настоящий друг. Но я советую тебе убираться из этой комнаты сию же секунду. А то еще передумаю и, пожалуй, морду могу тебе набить.— Доктор? Вас спрашивает синьора Клементина Вазиле Коццо. Соединить?— А ты кто?Невозможно, чтоб это был Катарелла.— Как — кто? Я.— Как тебя зовут, черт побери?— Катарелла, синьор дохтур! Пирсонально собственной персоной!Слава Богу! Скоропалительное выяснение личности, кажется, вернуло к жизни прежнего Катареллу вместо того, которого необратимо преобразовал компьютер.— Комиссар! Да что такое? Мы разве поссорились?— Синьора, поверьте, у меня были тяжелые дни…— Прощаю, прощаю. Вы не могли бы ко мне заехать? Мне нужно вам кое-что показать.— Сейчас?— Сейчас.Синьора Клементина предложила ему пройти в столовую, выключила телевизор.— Смотрите. Вот программа завтрашнего концерта, которую маэстро Катальдо Барбера прислал мне только что.Монтальбано взял из рук синьоры вырванный из тетрадки листок в клеточку. Поэтому она так срочно хотела его видеть?Прочитал карандашную запись: «В пятницу в 9.30. Концерт в память Микелы Ликальци». Монтальбано подскочил. Маэстро Барбера знал убитую женщину?— Я вас поэтому и пригласила, — сказала синьора Вазиле Коццо, прочтя вопрос у него в глазах.Комиссар опять посмотрел на листок. Программа: Дж. Тартини, Вариации на тему гавота Корелли; И. С. Бах, Largo; Дж. Б. Виотти, из Концерта № 24 ми минор.Вернул листок синьоре.— Вы знали, что они были знакомы?— Понятия не имела. Вот я и спрашиваю себя: как им это удалось, если иметь в виду, что маэстро никогда не выходит из дома? Как только я прочитала записку, поняла, что вас она заинтересует.— А я поднимусь наверх и спрошу.— Только время потеряете. Он вас не примет. Сейчас половина седьмого, в этот час он уже в постели.— Что же он делает? Смотрит телевизор?— А у него нет телевизора, и газет он не читает. Заснет, а в два ночи просыпается. Я у горничной как-то спросила, почему у маэстро такое странное расписание, а она мне, мол, я и сама не знаю. Но я, поразмыслив, нашла одно разумное объяснение.— Какое же?— Думаю, что таким образом маэстро как бы пропускает те часы, в которые обычно давал концерты. Во сне он о них забывает.— Понимаю. Но мне обязательно нужно с ним переговорить.— Можете попытаться завтра утром после концерта.Наверху хлопнула дверь.— Ну вот, — сказала синьора Вазиле Коццо, — горничная пошла домой.Комиссар бросился было к входной двери.— Предупреждаю, комиссар, это не совсем горничная, а скорее экономка, — уточнила синьора Клементина.Монтальбано открыл дверь. Женщина лет шестидесяти, прилично одетая, спускалась с последних ступенек лестничного пролета. Поздоровалась с ним кивком головы.— Синьора, я комиссар…— Я знаю.— Вы идете домой, и я не хочу, чтобы вы зря теряли время. Маэстро и синьора Ликальци были знакомы?— Да. Уже два месяца. Синьора сама пожелала представиться маэстро. А он очень даже обрадовался. Ему красивые женщины нравятся. Они стали разговаривать, и так задушевно. Я приготовила для них кофе. Взяв чашки, они закрылись в кабинете, в том, из которого ничего не слышно.— Со звукоизоляцией?— Да-да. Чтоб соседям не мешать.— Синьора приходила снова?— Может быть, без меня.— А когда вы бываете?— Разве вы не видите? Вечером ухожу.— Удовлетворите мое любопытство. Если у маэстро нет телевизора и он не читает газет, откуда он узнал об убийстве?— Я ему сказала, так, между делом, сегодня после обеда. На улице видела объявление о завтрашней поминальной службе.— И как отреагировал маэстро?— Очень плохо. Попросил таблетки от сердца, прямо почернел весь. Ну уж и напугалась я! Желаете еще что-нибудь узнать?Глава 16Утром Монтальбано пришел в комиссариат в сером костюме, светло-голубой рубашке, галстуке приглушенных тонов и черных ботинках.— Прямо загляденье, — оценил Мими Ауджелло.Не говорить же ему, что он так вырядился, чтобы в девять тридцать вечера слушать сольный скрипичный концерт. Мими решил бы, что он рехнулся. И то сказать, во всей этой затее есть что-то безумное.— Я сегодня иду на похороны, — пробормотал он.У него в кабинете звонил телефон.— Сальво? Это Анна. Только что мне позвонил Гвидо Серравалле.— Из Болоньи?— Нет, из Монтелузы. Сказал, что мой телефон ему уже давно дала Микела. Он знал, что мы дружим. Сейчас он приехал на похороны и остановился в «Делла Балле». Пригласил меня с ним пообедать, во второй половине дня он уезжает. Что мне делать?— В каком смысле?— Не знаю, я чувствую себя неловко.— Почему?— Комиссар? Говорит Эмануэле Ликальци. Вы придете на похороны?— Да. Во сколько?— В одиннадцать. Потом прямо из церкви гроб отправят в Болонью. Есть новости?— Ничего существенного. Вы еще задержитесь в Монтелузе?— До завтрашнего утра. Я должен договориться с агентством по недвижимости о продаже виллы. После обеда я поеду туда с агентом, он хочет все посмотреть. Ах да, вчера вечером я летел в одном самолете с Гвидо Серравалле. Он тоже приехал на похороны.— Щекотливая ситуация, — вырвалось у комиссара.— Вы так считаете?Доктор Эмануэле Ликальци снова надел свою маску.— Поторопитесь, вот-вот начнется, — сказала синьора Клементина, пригласив его в комнату рядом с гостиной. Они уселись. Ради такого случая синьора надела длинное вечернее платье. Выглядела она как постаревшая дама с портрета работы Джованни Болдини. Ровно в девять тридцать маэстро Барбера начал концерт. Спустя пять минут у комиссара появилось странное ощущение, от которого он никак не мог избавиться. Ему казалось, что поет не скрипка, а женский голос, умоляющий выслушать его и понять. Медленно, но уверенно звуки складывались в слоги или даже в слова, сливались в жалобный древний плач, который по временам достигал вершины трагизма. Этот тревожный женский голос рассказывал об ужасной тайне, которую сумеет постичь лишь тот, кто способен полностью отдаться музыке. Комиссар закрыл глаза, глубоко взволнованный и потрясенный. Но одного он не мог понять: раньше у скрипки был совсем другой тембр, не могла же она так измениться? Не открывая глаз, он позволил голосу увлечь себя за собой. И увидел, как входит на виллу, пересекает гостиную, открывает витрину, берет футляр от скрипки… Так вот что его так мучило; вот та деталь, которая выпадала из общей картины! Голова словно взорвалась от яркой вспышки, и он застонал, как от боли.— Вы тоже расчувствовались? — спросила синьора Клементина, утирая слезу. — Он еще никогда так не играл.В это мгновение концерт, по-видимому, как раз закончился, и синьора включила телефон, набрала номер и принялась аплодировать.На этот раз комиссар не присоединился к ней, а взял трубку:— Маэстро? Это комиссар Сальво Монтальбано. Мне очень нужно с вами поговорить.— Мне тоже.Монтальбано положил трубку, потом вдруг нагнулся, обнял синьору Клементину, поцеловал ее в лоб и вышел.Дверь открыла горничная-экономка.— Не желаете кофе?— Нет, спасибо.Катальдо Барбера вышел ему навстречу, протянув руку для приветствия.Когда Монтальбано, перепрыгивая через две ступеньки, поднимался по лестнице, он пытался представить себе, как будет одет маэстро. Его догадки оказались верны: маэстро, человек скорее хрупкого телосложения, с белоснежными волосами, с маленькими, но огненными черными глазами, был во фраке безупречного покроя.Единственное, что противоречило этому элегантному облику, — белый шелковый шарф, закрывавший нижнюю часть лица, нос, рот и подбородок, оставляя открытыми только глаза и лоб. Шарф был заколот золотой булавкой.— Прошу вас, проходите, — любезно предложил Барбера, проводя его в кабинет со звукоизоляцией.Здесь стояли витрина с пятью скрипками, сложная стереоустановка, металлические подставки для компакт-дисков и аудиокассет, книжный шкаф, письменный стол, два кресла. На столе лежала еще одна скрипка — видимо, именно на ней и играл маэстро.— Сегодня я играл на гварнери, — сказал маэстро, показывая на скрипку, как будто в подтверждение догадки Монтальбано. — У нее несравненный, небесный голос.Монтальбано поздравил себя: даже ничего не смысля в музыке, он почувствовал — звук этой скрипки отличается от того, что он слышал на первом концерте.— Для скрипача играть на таком сокровище, поверьте мне, подобно чуду.Он вздохнул.— К сожалению, ее придется вернуть.— Она не ваша?— Если бы! Только вот не знаю, кому отдавать. Сегодня я пообещал себе позвонить в комиссариат и задать этот вопрос. Но раз уж вы здесь…— Я в вашем распоряжении.— Видите ли, скрипка принадлежала несчастной синьоре Ликальци.Комиссар почувствовал, как его нервы натянулись, словно скрипичные струны: если бы маэстро коснулся их, они бы зазвучали.— Месяца два назад, — начал свой рассказ маэстро Барбера, — я упражнялся перед открытым окном. Синьора Ликальци, случайно проходившая мимо, услышала мою игру. Она разбиралась в музыке. Прочитала мое имя на табличке и захотела познакомиться. Она присутствовала на моем последнем концерте в Милане, после которого я собирался оставить концертную деятельность, но тогда еще никто не знал об этом.— Почему?Вопрос, заданный так прямо, смутил маэстро. Мгновение поколебавшись, он расстегнул булавку и медленно размотал шарф. Настоящее чудовище. У него отсутствовало полноса; верхняя губа, совершенно разъеденная, обнажала десны.— Вам не кажется, что это достаточно веская причина?Опять замотал шарф, заколол булавку.— У меня редчайший случай неизлечимой волчанки, которая разрушает мою плоть. Как я мог появляться в таком виде перед публикой?Комиссар был ему благодарен за то, что он сразу замотал шарф. Жуткое зрелище вызывало страх и тошноту.— Так вот, эта прекрасная и милая женщина, между прочим, рассказала мне, что унаследовала скрипку от своего прадедушки, который был скрипичных дел мастером в Кремоне. И добавила, что в детстве часто слышала от родителей, будто скрипка эта бесценна. Но тогда она не придала этому значения. В семьях часто существуют легенды о какой-нибудь ценной картине или статуэтке, стоящей целое состояние. Сам не знаю почему, но мной овладело любопытство. Через несколько дней вечером она мне позвонила, заехала за мной, и мы отправились в ее новый загородный дом. Едва я увидел скрипку, меня словно пронзил электрический разряд. Скрипка была в довольно плачевном состоянии, но отреставрировать ее не составляло большого труда. Скрипку работы Андреа Гварнери, комиссар, легко узнать по лаку цвета желтого янтаря, словно излучающему свет.Комиссар взглянул на скрипку. Честно говоря, никакого света он не заметил. Но он ничего не смыслил в этих музыкальных делах.— Я попробовал играть на ней, — сказал маэстро, — и играл минут десять, унесенный в рай музыкой Паганини, Уле-Борнемана Булля…— Какова ее рыночная цена? — спросил комиссар, обычно летавший невысоко и до рая никак не дотягивавший.— Цена?! Рынок?! — возмутился маэстро. — Да такой инструмент не имеет цены!— Пусть так, но все-таки…— Откуда мне знать? Два, три миллиарда.Уж не ослышался ли он? Нет, не ослышался.— Я позволил себе заметить синьоре, что она очень рискует, оставляя такую ценность в практически нежилом доме. Тогда мы решили, еще и потому что я хотел получить авторитетное подтверждение, что речь идет именно о скрипке Андреа Гварнери, хранить инструмент здесь, у меня. Правда, сначала я никак не хотел брать на себя такую ответственность, но она сумела переубедить меня, даже расписку не взяла. Отвезла меня домой, и я дал ей взамен мою скрипку, чтобы положить в старый футляр. Если бы ее украли, ничего страшного бы не произошло: она стоит несколько сотен тысяч лир. На следующий день утром я позвонил в Милан своему другу, лучшему эксперту по скрипкам. Его секретарша сказала, что он путешествует и вернется не раньше конца этого месяца.— Извините, — сказал комиссар, — я скоро вернусь.Он в считаные минуты добрался до комиссариата.— Фацио!— Слушаю, доктор.Монтальбано написал записку, расписался, заверил печатью комиссариата.— Поедешь со мной.Он сел в свою машину, остановился неподалеку от церкви.— Отнеси эту записку доктору Ликальци, он должен дать тебе ключи от коттеджа. Мне самому туда нельзя: если увидят, что я разговариваю с доктором, слухи расползутся по всей Вигате.Не прошло и пяти минут, как они уже ехали на улицу Тре Фонтане. Вышли из машины. Монтальбано открыл дверь виллы. Внутри стоял затхлый, противный запах, не только из-за застоявшегося воздуха, но и от порошков и аэрозолей криминалистов.Фацио следовал за ним по пятам, не задавая вопросов. Монтальбано открыл витрину, взял футляр со скрипкой, вышел и запер дверь.— Подожди, хочу кое-что проверить. Завернул за угол дома и вышел на задворки.Здесь он еще не был. Сад уже начали разбивать. Справа, почти вплотную к дому, росла большая рябина с мелкими ярко-красными ягодами, слегка терпкими на вкус, которыми Монтальбано объедался в детстве.— Тебе придется залезть на самую высокую ветку.— Кому? Мне?— Нет, твоему брату-близнецу.Фацио неохотно повиновался. Все-таки не мальчик уже, недолго и шею свернуть.— Подожди меня.— Слушаюсь. Вообще-то в детстве я обожал Тарзана.Комиссар снова вошел в дом, поднялся на второй этаж, зажег свет в спальне. Здесь от запаха перехватывало дыхание. Он поднял жалюзи, не открывая окна.— Ты меня видишь? — крикнул он Фацио.— Да, отлично вижу.Вышел из коттеджа, запер дверь, направился к машине. Фацио не показывался. Он так и остался сидеть на дереве, ожидая указаний комиссара.Монтальбано высадил Фацио перед церковью, велел ему вернуть ключи доктору Ликальци («скажи ему, что, возможно, они нам еще понадобятся»), а сам поехал к дому маэстро Катальдо Барберы, взбежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Маэстро сам открыл ему дверь. Он уже переоделся в брюки и свитер, но лицо по-прежнему было замотано белым шарфом с золотой булавкой.— Проходите, — пригласил Катальдо Барбера.— Да нет, не стоит, маэстро, я на минутку. Вот тот самый футляр, в котором находилась гварнери?Маэстро подержал его в руках, внимательно осмотрел и вернул.— Мне кажется, именно он.Монтальбано открыл футляр и, не вынимая скрипки, спросил:— А это инструмент, который вы дали синьоре?Маэстро отступил на два шага, вытянув вперед руку, как бы желая отогнать от себя страшное видение.— Что вы, до этого предмета я бы даже пальцем не дотронулся! Вы шутите, это же серийное производство! Куда ей до настоящей скрипки!Вот подтверждение того, что открыл ему голос скрипки, того, что он вынес на свет божий. Потому что Монтальбано уже раньше бессознательно почувствовал противоречие между оболочкой и содержимым, между футляром и лежащей в нем скрипкой. Это заметил даже он, ничего не смысливший в скрипках. Как, впрочем, и в любом другом инструменте.— Кроме того, — продолжал Катальдо Барбера, — тот инструмент, который я дал синьоре, пусть и не слишком дорогой, внешне был очень похож на гварнери.— Спасибо. До свидания.Он начал спускаться по лестнице.— А как мне поступить с гварнери? — донесся сверху изумленный голос маэстро.Он так ничего и не понял.— Пока оставьте ее у себя. Играйте на ней, и как можно чаще.Гроб погрузили на катафалк, у ворот церкви установили венки. Эмануэле Ликальци принимал соболезнования от многочисленных знакомых. Он казался необычайно взволнованным. Монтальбано подошел к нему, отвел в сторону.— Я не ожидал, что будет столько народу, — сказал доктор.— Синьора сумела завоевать многие сердца. Вам отдали ключи? Может случиться, что я опять их у вас попрошу.— Они нужны мне с четырех до пяти для того, чтобы показать дом агенту по недвижимости.— Я буду иметь это в виду. Послушайте, доктор, возможно, вы заметите, что в витрине нет скрипки. Ее взял я. Я верну ее сегодня же вечером.Доктор выглядел озадаченным.— Она имеет какое-то значение? Совершенно посредственный инструмент.— Нужно проверить отпечатки пальцев, — соврал Монтальбано.— Если так, то имейте в виду, что я держал ее в руках, когда показывал вам.— Я отлично помню. Да, доктор! Из чистого любопытства хочу спросить. В котором часу вы улетели вчера вечером из Болоньи?— Есть рейс в 18.30 с пересадкой в Риме, в 22.00 самолет прилетает в Палермо.— Спасибо.— Комиссар, извините: позвольте напомнить вам о «твинго».Вот черт! Привязался с этой машиной!В поредевшей толпе он заметил Анну Тропеано, которая разговаривала с хорошо одетым мужчиной лет сорока. Наверняка это Гвидо Серравалле. Монтальбано окликнул проходившего мимо Джалломбардо:— Ты куда собрался?— Иду домой обедать, комиссар.— Какая жалость! Придется с этим повременить.— Пресвятая Богоматерь! Как раз сегодня моя жена приготовила потрясающую пасту!— Вечером поешь. Видишь вон тех двоих, темноволосую синьору и синьора, который с ней разговаривает?— Так точно.— Не теряй его из виду. Я скоро поеду в комиссариат, информируй меня каждые полчаса. Что он делает, куда идет.— Так точно, — сказал смирившийся со своей участью Джалломбардо.Монтальбано направился к мужчине и женщине. Анна, увидев его, словно засветилась изнутри: очевидно, общество Серравалле ее раздражало.— Сальво! Как дела?Она представила их друг другу.— Комиссар Сальво Монтальбано, доктор Гвидо Серравалле.Монтальбано безупречно сыграл свою роль.— А ведь мы с вами разговаривали по телефону!— Да, я предлагал вам свою помощь.— Очень хорошо помню. Вы приехали из-за несчастной синьоры?— Не мог не приехать.— Понимаю. Уезжаете сегодня же?— Да, выпишусь из гостиницы около пяти вечера. Мой самолет вылетает из Пунта-Раизи в 20.00.— Очень хорошо, — сказал Монтальбано. Словно его безумно обрадовало то, что все, к их великой радости, могли, помимо всего прочего, положиться на регулярность авиарейсов.— Знаешь, — заметила Анна светским непринужденным тоном, — доктор Серравалле пригласил меня пообедать с ним. Почему бы тебе к нам не присоединиться?— Буду очень рад, — подтвердил Серравалле, у которого не было другого выхода.Глубокое сожаление тут же отразилось на физиономии комиссара.— Если бы я знал раньше! К сожалению, у меня неотложные дела.Протянул руку Серравалле:— Очень рад был с вами познакомиться. Хотя, принимая во внимание обстоятельства, не следовало бы так говорить.Он испугался, что переигрывает, изображая полного кретина. Жаль, он уже начал входить в роль. В самом деле, глаза Анны изумленно округлились.— А с тобой мы созвонимся, да, Анна?В дверях комиссариата он столкнулся с выходящим Мими.— Ты куда?— Обедать.— Да вы что, сговорились? Только о жратве и думаете!— Так обеденное же время, о чем нам еще думать?— Кто у нас в Болонье?— Мэр? — недоуменно спросил Ауджелло.— На кой черт мне сдался мэр Болоньи? Есть у нас свой человек в тамошнем управлении полицией, который в течение часа мог бы ответить на наш запрос?— Погоди-ка, там есть Гуджино, помнишь его?— Филиберто?— Он самый. Месяц, как его перевели туда начальником службы эмиграции.— Иди ешь свои спагетти с мидиями и кучей пармезана, — в качестве благодарности сказал Монтальбано, смерив его презрительным взглядом. А как еще прикажете смотреть на человека с такими вкусами?На часах было 12.35. Остается надеяться, что Филиберто еще на работе.— Алло? Комиссар Сальво Монтальбано у телефона. Я звоню из Вигаты. Хотел бы поговорить с доктором Филиберто Гуджино.— Одну минуту.После серии щелчков услышал радостный голос:— Сальво! Как я рад! Как жизнь?— Хорошо, Филибе. У меня к тебе очень срочное дело. Мне нужно в течение часа получить ответ на один вопрос. Я ищу финансовую подоплеку одного преступления.— Маловато времени!— Найди мне все, что можешь, об одном типе, который, возможно, стал жертвой ростовщиков. Ну, может быть, проигравшийся коммерсант…— Непростая задача. Я могу тебе сказать, кто занимается ростовщичеством, а тех, кто от них пострадал, найти труднее.— А ты попробуй. Я тебе назову имя и фамилию.— Доктор? Говорит Джалломбардо. Они обедают в ресторане на Контрада Капо. В том, что у самого моря, знаете?К сожалению, комиссар знал. Один раз там оказался и запомнил навсегда.— Они на двух машинах? Каждый на своей?— Нет, за рулем он, так что…— Не упускай его из виду. Наверняка он отвезет синьору домой, а потом поедет в гостиницу «Делла Балле». Постоянно держи меня в курсе.В фирме в аэропорту Пунта-Раизи, занимавшейся прокатом автомобилей, долго не хотели отвечать на вопросы, полчаса доказывали ему, что не вправе дать информацию; так что пришлось обратиться в пункт охраны порядка на территории аэропорта. Да, вчера вечером, в четверг, упомянутый синьор взял напрокат автомобиль, который все еще у него. Нет, в среду вечером на прошлой неделе этот синьор не брал машину напрокат, в компьютере нет таких сведений.Глава 17Ответ от Гуджино пришел, когда до трех оставалось несколько минут. Длинный и подробный. Монтальбано сделал аккуратные выписки. Пять минут спустя появился Джалломбардо, доложил, что Серравалле вернулся в гостиницу.— С места не сходи, — приказал ему комиссар. — Если увидишь, что он опять выходит из гостиницы, до того как я подъеду, останови его под любым предлогом, изобрази стриптиз, танец живота, но задержи его.Быстро просмотрел бумаги Микелы: он помнил, что видел посадочный талон. Талон действительно был, остался от последнего перелета синьоры из Болоньи в Палермо. Положил его в карман, вызвал Галло.— Отвези меня в «Делла Балле» на служебной машине.Гостиница, которая находилась на полпути между Вигатой и Монтелузой, была построена как раз позади одного из самых красивых античных храмов мира назло всем управлениям по охране исторических памятников, ландшафтным ограничениям и проектам застройки.— Подожди меня, — сказал комиссар, обращаясь к Галло.Подошел к своей машине, в салоне сладко посапывал Джалломбардо.— Только одним глазком вздремнул! — заверил его полицейский.Комиссар открыл багажник, достал футляр с дешевой скрипкой.— Возвращайся в комиссариат, — приказал он Джалломбардо.Пересек вестибюль гостиницы — ни дать ни взять дирижер оркестра.— Доктор Серравалле здесь?— Да, в номере. Как доложить?— Ничего не надо докладывать, помалкивай. Я комиссар Монтальбано. Только попробуй поднять трубку, я тебя сначала засажу, а там видно будет.— Четвертый этаж, номер 416, - дрожащими губами пробормотал портье.— Звонил ему кто-нибудь?— Когда он вернулся, я отдал ему извещения о звонках, три или четыре.— Позови дежурную телефонистку.Дежурная телефонистка, которую, неизвестно почему, комиссар представлял молодой симпатичной девицей, оказалась шестидесятилетним лысым мужиком в очках.— Портье уже предупредил меня. С полудня начал звонить некий Эоло из Болоньи. Фамилию не назвал. Вот только десять минут назад он перезвонил, и я соединил его с номером.В лифте Монтальбано вытащил из кармана листок с именами тех, кто в прошлую среду вечером брал напрокат машину в аэропорту Пунта-Раизи. Ну ладно, Гвидо Серравалле среди них не было, зато был Эоло Портинари. А от Гуджино он уже знал, кто такой этот близкий друг антиквара.Тихонько постучал в дверь номера и, пока стучал, вспомнил, что пистолет его остался в бардачке.— Входите, не заперто.Антиквар растянулся на кровати, руки подложил под голову. Он снял только ботинки и пиджак, даже галстук не распустил. Увидев комиссара, живо вскочил на ноги, на манер тех чертиков, что выпрыгивают из табакерки, как только откроешь крышку.— Не стоило беспокоиться, — сказал Монтальбано.— Боже сохрани! Да что вы! — возразил Серравалле, торопливо всовывая ноги в ботинки. Надел также и пиджак. Монтальбано сел на стул и положил футляр на колени.— Я готов. Чем могу служить?Он изо всех сил старался не смотреть на футляр.— В прошлый раз, по телефону, вы сказали, что готовы мне помочь, если возникнет такая необходимость.— Конечно, я и сейчас готов это повторить. — Серравалле тоже сел.— Я бы не стал вас беспокоить, но раз уж вы все равно приехали на похороны, решил этим воспользоваться.— Рад помочь. Что я должен делать?— Выслушать меня.— Извините, я не совсем понял.— Я буду говорить, а вы слушать. Я хочу рассказать вам одну историю. Если вам будет казаться, что я преувеличиваю или искажаю факты, можете меня прервать, поправить.— Не понимаю, как я смогу это сделать, комиссар. Мне ведь не знакома история, которую вы хотите рассказать.— Вы правы. Значит, выскажете свое мнение потом, по окончании рассказа. Герой моей истории — один синьор, довольно обеспеченный, с отменным вкусом, владелец известного магазина старинной мебели, с прекрасной клиентурой. Это торговое дело наш герой унаследовал от отца.— Извините, — прервал его Серравалле, — где происходит ваша история?— В Болонье, — ответил Монтальбано. И продолжал:— Примерно год назад этот синьор знакомится с молодой женщиной из хорошей семьи. Они становятся любовниками. Их любовным отношениям ничего не грозит, так как муж синьоры по причинам, которые сейчас не время объяснять, закрывает, как принято говорить, не один, а оба глаза. Синьора по-прежнему хорошо относится к мужу, но в сексуальном отношении она очень привязана к любовнику.Помолчав, спросил:— Можно. закурить?— Ну конечно, — ответил Серравалле, пододвигая ему пепельницу.Монтальбано не торопясь вытащил из кармана пачку, вынул три сигареты, помял одну за другой между пальцами, остановил выбор на той, которая показалась ему более мягкой, остальные две снова засунул в пачку, начал хлопать себя по карманам в поисках зажигалки.— К сожалению, не могу вам помочь, я не курю, — извинился антиквар.Комиссар наконец нашел зажигалку в кармане пиджака, обозрел ее так, как будто видел впервые, закурил, положил зажигалку обратно.Прежде чем заговорить, мельком взглянул на Серравалле. Над верхней губой у антиквара выступил пот.— На чем я остановился?— На том, что женщина была очень привязана к любовнику.— Ах да. К сожалению, наш герой имел одну вредную привычку. Он играл, играл по-крупному, в азартные игры. Три раза за последние три месяца его заставали в подпольных игорных домах. Однажды, представьте себе, он попал в больницу, так его избили. Он сказал, что на него напали грабители, но полиция предполагает — повторяю: предполагает, — что это было предупреждение из-за долгов. В любом случае положение нашего героя, который продолжает играть и проигрывать, становится все более затруднительным. Он рассказывает все любовнице, и та пытается ему помочь как может. Ей пришла в голову идея построить здесь, на Сицилии, дом, потому что ей нравились эти места. При сложившихся обстоятельствах строительство приходится как нельзя кстати: преувеличивая расходы, ей удается выручить для любовника сотню миллионов. Проектируется сад, возможно, бассейн: еще один источник левых денег. Но это оказалось каплей в море, тут двести-триста миллионов не помогут. В один прекрасный день синьора, для удобства назовем ее Микелой…— Одну минуту, — прервал его Серравалле со смешком, который хотел сделать язвительным, — а как же звали вашего героя?— Ну например, Гвидо, — ответил Монтальбано так, как будто это не имело никакого значения.Серравалле нахмурился, мокрая от пота рубашка прилипла к груди.— Вам не нравятся эти имена? Можем назвать их Паоло и Франческа, если желаете. Все равно суть дела не изменится.Он подождал, что скажет Серравалле, но так как антиквар не открыл рта, продолжал:— Однажды в Вигате Микела знакомится со знаменитым скрипачом, который ведет замкнутый образ жизни. Они сразу проникаются друг к другу симпатией, и синьора рассказывает маэстро, что у нее есть старинная скрипка — наследство от прадедушки. Думаю, что шутки ради Микела показывает ее маэстро, и тот с первого взгляда понимает, что перед ним инструмент необыкновенной ценности в плане музыкальном и денежном. Что-то больше двух миллиардов. Когда Микела возвращается в Болонью, она рассказывает любовнику эту историю. Если все действительно так, как сказал маэстро, скрипку можно продать за хорошую цену; муж Микелы видел ее всего один-два раза, никто не знает ее реальной стоимости. Достаточно подменить ее, положить в футляр любую другую скрипку, и бедам Гвидо наконец-то придет конец.Монтальбано замолчал, побарабанил пальцами по футляру, вздохнул.— А теперь самая неприятная часть, — сказал он.— Ну, — сказал Серравалле, — тогда вы расскажете ее мне в другой раз.— Мог бы, но в этом случае вы должны будете приехать сюда еще раз или мне придется поехать к вам в Болонью. Слишком хлопотно. И коль уж вы так любезны и слушаете меня с таким вниманием, хоть и умираете от жары, я объясню вам, почему считаю эту часть, которую собираюсь рассказать, самой неприятной.— Потому что речь пойдет об убийстве?Монтальбано вытаращил глаза:— Вы полагаете, из-за этого? Нет, к убийствам я уже привык. Я считаю, что это самая скверная часть, потому что мне предстоит оставить конкретные факты и проникнуть в мозг человека, в его мысли. Писателю это далось бы легко, но я простой читатель, из тех, кто верит хорошим книгам. Простите мне это отступление. Тогда наш герой начинает наводить справки о маэстро, о котором ему говорила Микела. И выясняет, что тот не только виртуоз и мировая знаменитость, но еще и знаток истории скрипки. В общем, девяносто девять шансов против ста, что он не ошибся. Однако нет сомнений, что, если предоставить все Микеле, дело затянется надолго. И не только это. Она ведь наверняка захочет продать инструмент пусть тайком от мужа, но законным путем, и от двух миллиардов, за вычетом всех побочных расходов, комиссионных и доли нашего государства, которое нагрянет за ней, как тать в нощи, останется в конце концов меньше миллиарда. Но можно пойти коротким путем. И наш герой думает день и ночь, советуется со своим другом. Друг, которого, допустим, зовут Эоло…Ему повезло, предположение превратилось в уверенность. Словно подстреленный из оружия крупного калибра, Серравалле вдруг вскочил со стула, а потом опять свалился. Расслабил узел галстука.— Да, назовем его Эоло. Эоло согласен с тем, что остается только один выход: убить синьору и забрать скрипку, заменив ее другой, менее ценной. Серравалле уговаривает приятеля помочь ему, так как их сговор имеет еще одну выгодную сторону: они знакомы только по игре, и Микела никогда не видела Эоло в лицо. В назначенный день они садятся в один самолет на последний рейс из Болоньи, чтобы успеть на пересадку в Риме и потом лететь в Палермо. Эоло Портинари…Серравалле слегка вздрогнул, будто раненый, добитый вторым выстрелом.— …вот глупость-то, я и фамилию ему присвоил! Эоло Портинари путешествует без багажа или почти без багажа, у Гвидо же есть большой чемодан. В самолете эти двое делают вид, что не знакомы. Перед самым отлетом из Рима Гвидо звонит Микеле, говорит, что скоро приедет, и просит встретить его в аэропорту Пунта-Раизи, возможно, дает ей понять, что скрывается от угрожающих ему кредиторов. По прибытии в Палермо Гвидо едет в Вигату с Микелой, а Эоло берет напрокат машину и тоже едет в Вигату следом за ними, но держась на некотором расстоянии. Я думаю, во время этой поездки герой рассказывает любовнице, что если бы он не сбежал из Болоньи, ему бы несдобровать. Он думает спрятаться на несколько дней в коттедже Микелы. Кому придет в голову искать его тут? Она соглашается, радуясь, что любовник будет с ней. Прежде чем приехать в Монтелузу, она останавливается в одном кафе, покупает две булки и бутылку минеральной воды. Но выходя из бара, спотыкается на лестнице и падает. Владелец кафе видит Серравалле в лицо. Они добираются до виллы уже за полночь. Микела сразу же идет в душ и потом бросается в объятия любимого. Они предаются страсти, потом любовник просит Микелу повернуться на живот. И после любви он прижимает ее голову к матрасу и держит, пока она не задохнется. Вы знаете, почему он попросил Микелу заняться с ним любовью именно таким способом? Конечно, они и раньше так делали, но в тот момент он не хотел, чтобы жертва смотрела на него, когда он будет ее убивать. Совершив убийство, он слышит, что снаружи доносится что-то вроде стона, приглушенного крика. Выглядывает в окно и замечает на дереве любителя подглядывать за любовными играми (так он думает), который оказался свидетелем убийства. В чем мать родила он выскакивает из дома, хватает что-то, бьет по лицу незнакомца, которому удается, однако, убежать. Нельзя терять ни минуты. Он одевается, открывает витрину, берет скрипку, прячет ее в чемодан. Все из того же чемодана достает дешевую скрипку, кладет ее в футляр. Через несколько минут подъезжает Эоло, наш герой садится в его машину. Неважно, что они делают потом. На следующее утро они первым же рейсом вылетают из Пунта-Раизи в Рим. До сих пор для нашего героя все складывалось удачно. В Болонье по сицилийским газетам он следит за расследованием. И думает, что ему улыбнулась удача, когда узнает, что убийца найден и что, прежде чем его убили в перестрелке, он успел признаться в убийстве. Наш герой понимает, что уже больше нет необходимости откладывать продажу скрипки, и поручает ее Эоло Портинари. Но возникает одно осложнение: герой узнает, что расследование возобновлено. Воспользовавшись похоронами как предлогом, он спешит в Вигату, чтобы поговорить с подругой Микелы, единственной, о которой он знает и которая в состоянии рассказать ему, как обстоят дела. Потом возвращается в гостиницу. И здесь его настигает телефонный звонок Эоло: скрипка стоит всего несколько сотен тысяч лир. Герой понимает, что все пропало и он напрасно совершил убийство.— Значит, — сказал Серравалле, обливаясь потом, — ваш герой стал жертвой ошибки маэстро, возможность которой, по его собственному мнению, не превышала одного шанса из ста?— Кому не везет в игре… — отозвался комиссар.— Выпьете чего-нибудь?— Нет, спасибо.Серравалле открыл бар-холодильник, взял три бутылочки виски, вылил их все в стакан безо льда и выпил двумя глотками.— Это очень интересная история, комиссар. Вы мне предложили сделать в конце свои замечания, и, если позволите, я их сделаю. Начнем. Ваш герой не был так глуп, чтобы путешествовать под своим настоящим именем, не так ли?Монтальбано высунул из кармана кончик посадочного талона настолько, чтобы было понятно, что это такое.— Нет, комиссар, это не имеет значения. Предположим, талон существует, ну и что с того? Даже если на нем указано имя вашего героя. Любой мог им назваться, удостоверение личности в самолете не спрашивают. А что касается встречи в кафе… Вы говорите, их видели вечером и всего несколько секунд. Согласитесь, этого недостаточно для опознания.— Вполне логично, — сказал комиссар.— Дальше. Предлагаю такой вариант вашего рассказа. Герой сообщает об открытии, сделанном его подругой, Эоло Портинари, одному типу, принадлежащему к криминальной среде. И Портинари, приехав в Вигату по собственной инициативе, совершает все то, что вы приписали вашему герою. Он берет напрокат машину, предъявив даже свои водительские права, пытается продать скрипку, которую маэстро по ошибке признал столь ценной. Именно Портинари изнасиловал женщину, чтобы подумали, что убийство совершено на сексуальной почве.— Не оставив своей спермы?— Ну конечно! По сперме легко определить ДНК.Монтальбано поднял два пальца, как будто просился в туалет:— На ваши замечания у меня есть два возражения. Вы совершенно правы: чтобы доказать вину моего героя, потребуется много времени и сил, но это возможно. Значит, с сегодняшнего дня у героя на хвосте повиснут уже два свирепых пса, которые в конце концов непременно его загонят: кредиторы и полиция. Кроме того, маэстро вовсе не ошибся в оценке скрипки; она действительно стоит два миллиарда.— Но вы же только что…Серравалле понял, что выдает себя с головой, и замолчал, не договорив. Монтальбано продолжал как ни в чем не бывало:— Мой герой изрядный хитрец. Подумайте только, он продолжал звонить в гостиницу, спрашивая синьору, даже после убийства. Но от него ускользнула одна деталь.— Какая?— Послушайте, история так невероятна, что я, пожалуй, не стану вам ее рассказывать.— Сделайте усилие.— Мне не хочется. Ну да ладно, чтоб сделать вам одолжение. Мой герой узнал от любовницы, что маэстро звали Катальдо Барбера, и собрал о нем обширную информацию. И вот сейчас вы позвоните в диспетчерскую и попросите соединить вас с маэстро, его номер можно найти в справочнике. Говорите с ним от моего имени, попросите его самого рассказать вам эту историю.Серравалле поднялся, снял трубку, сказал диспетчеру, с кем хочет говорить. Подождал у телефона.— Алло? Маэстро Барбера?Как только на другом конце провода ответили, бросил трубку.— Предпочитаю узнать от вас.— Ну хорошо. Поздно вечером синьора Микела везет маэстро на своей машине в коттедж. Как только Катальдо Барбера видит скрипку, он едва не теряет сознание. Пробует играть на ней, и у него исчезают последние сомнения. Перед ним действительно гварнери. Он сообщает об этом Микеле, говорит, что хотел бы показать скрипку самому авторитетному эксперту. И в то же время советует синьоре не хранить инструмент в почти нежилом доме. Синьора вручает скрипку маэстро, который отвозит ее к себе домой и взамен дает Микеле одну из своих скрипок. Именно ту, которую мой ничего не подозревающий герой и торопится украсть. Ах да, совсем забыл: мой герой после убийства забирает также рюкзак с драгоценностями и часы «Пьяже». Знаете, как говорят? В хозяйстве все пригодится. Одежду и обувь он прячет для того, чтобы еще больше запутать карты и исключить возможность генетического анализа.Он ждал чего угодно, но только не подобной реакции Серравалле. Сперва ему показалось, что антиквар, стоявший спиной к нему у окна, плачет. Но тот повернулся, и пораженный Монтальбано увидел, что он с трудом сдерживает смех. И стоило их взглядам встретиться, как смех вырвался наружу. Серравалле смеялся и плакал. Потом с явным усилием взял себя в руки.— Наверное, будет лучше, если я поеду с вами, — сказал он комиссару.— Да, так будет лучше, — отозвался Монтальбано. — Те, кто ждет вас в Болонье, куда опаснее.— Захвачу кое-какие вещи, и в путь.Монтальбано видел, как он нагнулся над сумкой, лежащей на сундуке. Что-то в этом движении ему не понравилось, и он вскочил на ноги.— Нет! — крикнул комиссар. И бросился вперед.Слишком поздно. Гвидо Серравалле сунул дуло пистолета себе в рот и выстрелил. С трудом сдерживая тошноту, комиссар попытался вытереть лицо, по которому текло что-то теплое и липкое.Глава 18Гвидо Серравалле снесло полчерепа, выстрел в тесном гостиничном номере прозвучал так громко, что у Монтальбано еще долго звенело в ушах.Странно, что никто даже не постучал, не поинтересовался, что случилось. Гостиницу «Делла Балле» построили в конце девятнадцатого века, стены были толстенные, к тому же, вполне возможно, в этот час все приезжие гуляли по городу и фотографировали храмы. Оно и к лучшему.Комиссар пошел в ванную, отмыл как мог липкие от крови руки, поднял трубку телефона:— Это комиссар Монтальбано. На вашей стоянке находится служебная полицейская машина. Скажите полицейскому, чтобы поднялся наверх. И директора ко мне, немедленно.Первым пришел Галло. Увидев, что начальник весь в крови, перепугался:— Доктор, вы что, ранены?— Успокойся, кровь не моя, а его.— Кто это?— Убийца синьоры Ликальци. Пока никому ничего не говори. Быстро езжай в Вигату и скажи Ауджелло, чтобы отправил телефонограмму в Болонью: пусть глаз не спускают с одного типа, уголовника, на которого у них наверняка уже что-то есть, его зовут Эоло Портинари. Это его сообщник, — заключил комиссар, указывая на самоубийцу. — И потом быстро возвращайся.В дверях Галло посторонился, пропуская директора, верзилу метра два в высоту и в ширину. Увидев труп с развороченным черепом и залитый кровью номер, он пробормотал «А?», словно чего-то не понял, медленно опустился на колени, сполз на пол и потерял сознание. Это произошло так внезапно, что Галло даже не успел выйти из номера. Вдвоем они оттащили директора в ванную комнату, прислонили к краю ванны, Галло взял душ и стал поливать ему голову. Тот пришел в себя почти сразу.— Какое счастье! Какое счастье! — бормотал он, вытираясь.Монтальбано взглянул на него вопросительно, и директор пояснил, подтвердив то, о чем комиссар и сам уже догадывался:— Японская группа сейчас на прогулке.До приезда судьи Томмазео, доктора Паскуано, нового начальника оперотдела и криминалистов Монтальбано пришлось переодеться, уступив уговорам директора, который хотел во что бы то ни стало одолжить ему свой костюм. В этой одежде, в которую комиссар мог бы обернуться дважды, так что руки утонули в рукавах, а штаны гармошкой спускались на ботинки, он был похож на карлика Багонги. И это было куда хуже, чем даже необходимость рассказывать всем подряд, каждый раз с самого начала и со всеми подробностями, как был найден убийца и как он покончил с собой. Из-за бесконечных вопросов и ответов, замечаний и уточнений, всех «если», «может быть», «но», «однако» Монтальбано удалось вернуться в комиссариат Вигаты только в половине девятого вечера.— Тебя никак укоротили? — сострил Мими, завидев его.И едва успел увернуться от кулака Монтальбано, а то бы тот наверняка разбил ему нос.Не пришлось никого звать — все сами собрались в кабинете. Комиссар удовлетворил их любопытство, как они того и заслуживали, поведав со всеми подробностями, почему он начал подозревать Серравалле, и довел рассказ до трагической развязки. Самое умное замечание принадлежало Мими Ауджелло:— Хорошо, что он застрелился. Трудно было бы засадить его без вещественных доказательств. Любой толковый адвокат в два счета добился бы его освобождения.— Но он же покончил с собой! — воскликнул Фацио.— Ну и что? — возразил Мими. — Может, молодой Ди Блази хотел того же. Возможно, он вышел из пещеры с ботинком в руках, надеясь, что его застрелят. Так оно и вышло.— Прошу прощения, комиссар, а почему он кричал, чтобы его покарали? — спросил Джермана.— Потому что оказался свидетелем убийства и не сумел его предотвратить, — заключил Монтальбано.В то время как сотрудники выходили из кабинета, он вспомнил, что у него осталось одно дело, которое надо закончить, пока оно совсем не вылетело у него из головы.— Галло, вернись. Слушай, ступай в наш гараж, возьми все документы, какие найдешь в «твинго», и принеси их мне. Поговори с нашим механиком, пускай прикинет, во что обойдется ремонт. И если у него будет желание найти покупателя, пусть ищет и продает.— Доктор, случайно минуточки у вас для меня не найдется?— Давай, заходи, Катаре.Катарелла вошел, весь красный, сконфуженный и довольный.— Что это с тобой? Рассказывай.— Да вот, тут мне табель успеваемости за первую неделю дали, доктор. Конкурс информатики проходит с понедельника по утро пятницы. Хотел вам показать.Протянул сложенный вдвое листок. По всем предметам стоит «отлично»; в графе «Примечания» написано: «Лучший студент курса».— Ну молодчага, Катарелла! Ты флагман нашего комиссариата!Катарелла едва не прослезился.— Сколько человек у вас на курсе?Катарелла начал загибать пальцы:— Амато, Аморозо, Базиле, Беннато, Бонура, Катарелла, Чимино, Фаринелла, Филиппоне, Ло Дато, Шимека и Дзикари. Итого двенадцать, доктор. Если бы у меня под рукой был компьютер, я б еще быстрее сосчитал.Комиссар схватился за голову. Куда катится человечество?!После осмотра «твинго» вернулся Галло:— Я разговаривал с механиком. Он согласен заняться продажей. В бардачке оказались технический талон на машину и схема дорог.Выложил все на стол перед комиссаром, но не ушел. Выглядел он еще более сконфуженным, чем Катарелла.— Ну в чем дело?Галло, не отвечая, положил на стол белый прямоугольник бумаги.— Я нашел это под передним сиденьем, со стороны пассажира.Посадочный талон на рейс Рим-Палермо: самолет прибыл в аэропорт Пунта-Раизи в десять вечера в прошлую среду, имя пассажира — Г. Спина. Ну почему люди, выбирая себе вымышленное имя, задался вопросом Монтальбано, всегда сохраняют собственные инициалы? Гвидо Серравалле выронил свой посадочный талон в машине Микелы. После убийства у него не было времени его искать, а может, он думал, что талон лежит у него в кармане. Поэтому он и уверял комиссара, что талона нет. К тому же он дал понять, что пассажир мог лететь под вымышленным именем. Но теперь, когда талон был найден, Монтальбано, пусть и не без труда, мог выяснить, кто на самом деле летел на том самолете. Только сейчас он заметил, что Галло по-прежнему стоит перед ним с понурым видом. И говорит упавшим голосом:— Если бы только мы с самого начала лучше поискали в машине…Да уж. Если бы они как следует осмотрели «твинго» на следующий день после обнаружения трупа, расследование пошло бы по правильному пути, Маурицио Ди Блази остался бы жив, а настоящий убийца сидел в тюрьме. Если бы…С самого начала все это дело представляло собой череду подмен. Маурицио приняли за убийцу, ботинок приняли за оружие, одну скрипку подменили другой и эту вторую подменили третьей, Серравалле хотел, чтобы его приняли за Спину… Проехав мост, комиссар остановил машину, но не вышел. В окнах у Анны горел свет, он чувствовал, что она его ждет. Закурил, но выкурив половину сигареты, выбросил ее, завел мотор и поехал дальше.Совсем ни к чему добавлять к общему списку еще одну подмену.Монтальбано вошел в дом, снял одежду, которая делала его похожим на карлика Багонги, открыл холодильник и взял с десяток оливок, отрезал приличный кусок сыра кашкавал.Устроился на веранде. Ночь была ясная, море тихо плескалось о берег. Больше он не станет зря терять время. Он набрал номер телефона:— Ливия? Это я. Я тебя люблю.— Что случилось? — испугалась Ливия.За все время их отношений Монтальбано говорил ей о любви только в минуты тяжелые и даже опасные.— Ничего. Завтра утром у меня кое-какие дела, нужно написать длинный рапорт начальнику полиции. Если все пройдет гладко, после обеда сяду в самолет и прилечу к тебе.— Я тебя жду, — ответила Ливия.Примечание автораВ этом четвертом расследовании комиссара Монтальбано (выдуманном от начала до конца со всеми именами, местами и ситуациями) участвуют скрипки. У автора, как и у его героя, нет нужных знаний, чтобы рассуждать и писать о музыке и музыкальных инструментах (он пытался было, к отчаянию соседей, научиться играть на саксофоне), поэтому вся информация позаимствована им из книг С. Ф. Саккони и Ф. Фарга, посвященных скрипке.Доктор Силио Боцци помог мне избежать кое-каких «технических» ошибок при описании расследования, за что я ему искренне признателен.

Книга V. ЖАРКИЙ АВГУСТСицилия — родина прекрасных женщин и тонкой кухни. Инспектор Монтальбано с удовольствием посвятил бы себя и тому, и другому, изредка прерываясь на меланхолический самоанализ, — но тут случается непредвиденное… Необыкновенно жарким летом, когда «даже убийцы взяли перерыв до осени», пропадает маленький мальчик. Монтальбано начинает поиски и находит не только ребенка, но и кое-что другое, поистине ужасное…Так начинается одно из самых шокирующих расследований инспектора, которое читатели распутают вместе с ним шаг за шагом. Но будьте осторожны: вступив в игру, вы должны будете пройти ее до конца! Увлекательный сюжет, харизматичные герои и знойная Сицилия, во всей красе предстающая на страницах книги, не оставят вам шанса отложить ее на потом!Глава 1Спал он без задних ног, из пушки не разбудишь. Точнее, из пушки-то не разбудишь, а вот телефонным звонком — запросто.Тот, кому выпало в нынешнее время жить в цивилизованной стране вроде нашей (ха-ха), если и услышит сквозь сон пушечную канонаду, наверняка решит, что это гром, праздничный фейерверк в честь святого-покровителя или придурки соседи сверху двигают мебель, и будет преспокойно дрыхнуть дальше. Но телефонный звонок, пиликанье мобильного или когда трезвонят в дверь — тут уж нет, это могучий призыв, при звуках которого человеку цивилизованному (ха-ха) ничего не остается, как всплыть из глубин сна и отреагировать.Так что Монтальбано встал с кровати, посмотрел на часы, глянул в окно, понял, что денек обещает быть жарким, и двинулся в столовую, где отчаянно надрывался телефон.— Сальво, где ты был? Я полчаса уже названиваю!— Извини, Ливия, душ принимал, не слышал.Первое вранье за сегодняшний день.И зачем он так сказал? Стыдно было признаться Ливии, что заспался, или не хотел, чтобы она огорчалась, что его разбудила? Бог его знает.— Ты съездил уже, посмотрел домик?— Ливия, ты чего! Еще только восемь!— Ох, прости, мне так не терпится узнать, подходит он или нет…Вся эта история закрутилась с полмесяца назад, когда ему пришлось сообщить Ливии, что в первой половине августа ему не светит отлучиться из Вигаты, как они планировали, потому что Мими Ауджелло пришлось сдвинуть отпуск из-за непредвиденных осложнений с тестем и тещей. Известие оказалось не таким сокрушительным, как он опасался. Ливия нежно любила как Бебу, жену Мими, так и самого Мими. Она посетовала, конечно, куда ж без этого, и Монтальбано уже понадеялся, что тем дело и кончится. Не тут-то было! Буквально на следующий вечер при созвоне Ливия выдала неожиданную идею:— Срочно найди дом где-нибудь поблизости — две спальни и гостиная, прямо на море.— Не понял. Зачем нам уезжать из Маринеллы?— Каким ты умеешь быть дураком, Сальво, когда придуриваешься! Я говорила про дом для Лауры с мужем и ребенком.Лаура была закадычной подругой Ливии, которой та поверяла как на духу все свои милые (и не слишком милые) секретики.— Они приедут сюда?— Да. А ты что, против?— Вовсе нет, ты же знаешь, мне Лаура с мужем всегда нравились, но…— Какое еще «но»?Тьфу, пропасть!— Я надеялся, что мы сможем наконец почаще уединяться…— Ха-ха-ха!Хохот ведьмы из «Белоснежки и семи гномов».— Что ты смеешься?— Потому что ты сам прекрасно знаешь, что уединяться буду я одна, тогда как ты будешь дневать и ночевать в управлении в обнимку с очередным трупом!— Брось, Ливия, тут в августе такая жарища, что даже убийцы взяли перерыв до осени.— Это шутка юмора? Мне начинать смеяться?С этого разговора с помощью Катареллы — не сказать, чтобы бесценной, — и начались долгие поиски.— Синьор комиссар, есть жилплощадь, прям в тютельку как вам потребная, в местечке Пеццодипане.— Да ведь Пеццодипане в десяти километрах от моря!— Так-то оно так, зато там заливной пруд!Было и такое:— Ливия, я тут нашел милейшую квартирку в одном жилом комплексе в районе…— Квартирку?! Я же тебе ясно сказала: дом.— А квартирка тебе чем не дом? Это что — палатка?— Нет, квартирка — не дом. Это вы, сицилийцы, вечно валите все в кучу и называете квартиру домом, а когда я говорю «дом», я имею в виду дом. Как тебе сказать точнее? Отдельно стоящая вилла на одну семью.В вигатских агентствах недвижимости его подняли на смех:— Вы шестнадцатого июля хотите найти домик у моря к первому августа? Да все уже сдано!Впрочем, комиссару велели оставить свой телефон: если вдруг в последнюю минуту кто-то откажется, ему перезвонят. И чудо свершилось — как раз тогда, когда он потерял уже всякую надежду.— Алло, комиссар Монтальбано? Это из агентства «Аврора». Освободился домик — как раз такой, как вы искали. В Марина-ди-Монтереале, местечко Пиццо. Только приезжайте прямо сейчас, а то мы закрываемся.Он оборвал допрос на полуслове и рванул в агентство. Судя по фотографиям, это было именно то, чего хотела Ливия. С владельцем агентства синьором Калларой они условились, что на следующее утро, часам к девяти, из агентства за ним заедут и отвезут его взглянуть на домик, который находился вблизи Монтереале, в каких-то десяти километрах от Маринеллы.Монтальбано подумал, что десять километров до Монтереале в разгар летнего сезона могут означать как пять минут, так и два часа — в зависимости от пробок. Ничего не попишешь, на полном безрыбье Ливии с Лаурой надо радоваться и этому.Едва комиссар сел в машину, как синьор Каллара открыл рот и больше уже не закрывал. Начал он с недавних событий, рассказав во всех подробностях, как некий Яколино, служащий из Кремоны, снял дом и внес полагающийся задаток. Но буквально накануне вечером этот Яколино позвонил в агентство и сказал, что мать его жены попала в аварию, в связи с чем они из Кремоны никуда не поедут. Потому-то из агентства и позвонили ему, Монтальбано.Затем синьор Каллара переключился на дела давно минувшие, а именно: поведал, опять-таки во всех деталях, как и почему этот дом построили.— Лет эдак шесть назад один клиент лет семидесяти, а звали его Анджело Спечале, урожденный монтереалец, проработавший всю жизнь в Германии, решил построить себе домик, чтобы поселиться там с женой-немкой, вернувшись на старости лет в родные края. Упомянутая жена-немка, а звали ее Гудрун, была вдовой с двадцатилетним сыном, которого звали Ральф. Пока все понятно? Хорошо. Приехав в Монтереале вдвоем с пасынком Ральфом, Анджело Спечале целый месяц искал подходящее место, наконец нашел, сторговал, заказал себе проект у застройщика Спиталери и год с лишним ждал, пока будут закончены работы. Ральф все это время был при нем.Затем им пришла пора возвращаться в Германию, чтобы перевезти в Монтереале мебель и все такое. Однако вышла странная штука. Поскольку Анджело Спечале самолетам не доверял, поехали они поездом. Но, прибыв на вокзал города Кельна, синьор Спечале не обнаружил на верхней полке ехавшего с ним пасынка. Чемодан Ральфа остался в купе, а его самого и след простыл. По словам проводника из ночной смены, на другой станции он тоже не выходил. Короче говоря, Ральф пропал.— Потом его нашли?— Да куда там, дорогой комиссар! С тех пор про парнишку ни слуху ни духу.— А синьор Спечале сюда перебрался?— Вот тут-то и вся соль! По возвращении в Кельн месяца не прошло, как бедный синьор Спечале упал с лестницы, ударился головой и умер, сердешный.— А что же синьора Гудрун, дважды вдова? Так сюда и не переехала?— Да что ж ей тут делать, горемыке, без мужа и без сына? Три года назад она нам позвонила, велела сдавать дом. Вот мы три года его и сдаем, но только летом.— А в остальное время — нет?— Уж очень он на отшибе, комиссар. Да вы сами увидите.Дом и впрямь стоял на отшибе. Вверх от шоссе шла проселочная дорога, вдоль которой стояло всего три строения: один домишко совсем простецкий, второй — чуть поприличнее и в самом конце — искомый домик. Вокруг ни деревца, ни кустика, земля выжжена солнцем. Но стоило добраться до последнего дома, стоявшего на вершине высокой дюны, как все разом менялось. Какая же красота! Внизу в обе стороны тянулся золотистый песчаный пляж с редкими вкраплениями зонтиков, а прямо перед тобой — распахнутое во всю ширь сияющее, манящее море. В одноэтажном домике было как раз две спальни: одна — большая супружеская, вторая — поменьше, с детской кроваткой; гостиная с прямоугольными окнами, вмещавшими в себя море и небо, нашелся там и телевизор. Просторная кухня с огромным холодильником. Целых два санузла. И бесценная деталь — терраса, где так приятно поужинать вечерком.— Годится, — заявил комиссар. — Сколько просите?— Смотрите сами, комиссар, мы вот так, на две недели, обычно не сдаем, но только ради вас… — И загнул совершенно безбожную сумму.Монтальбано и глазом не моргнул: Лаура была женщиной состоятельной, ей вполне по карману поддержать материально бедный юг.— Годится, — повторил он.Видя такое дело, синьор Каллара, считавший себя ловкачом, решил поднять ставки:— В эту цену, разумеется, не входят…— В эту цену, разумеется, входит все, — отрезал Монтальбано, не желавший, чтобы его принимали за простака.— Ну ладно, как скажете.— А как спуститься на пляж?— Смотрите: выходите с террасы через калитку, и через десять метров — туфовая лестница, по ней и спуститесь. Там пятьдесят ступенек.— Не подождете меня полчасика?Синьор Каллара посмотрел на него огорошенно:— Ну разве что полчасика…От души поплавать в манящем море Монтальбано не терпелось с той самой минуты, как он его увидел. Он искупался прямо в трусах.На обратном пути, не успел он одолеть пятьдесят ступенек, как уже обсох на солнце.В первый день августа с самого утра Монтальбано отправился в аэропорт Пунта-Раизи — встречать Ливию, Лауру и ее сына Бруно, мальчугана трех лет. Муж Лауры Гвидо должен был приехать поездом вместе с машиной и вещами. Бруно оказался шустрым мальцом, неспособным и двух минут усидеть спокойно. Лауру с Гвидо слегка тревожило, что Бруно до сих пор не говорит и общается только жестами. Каракулей он, в отличие от сверстников, тоже не рисовал, зато в искусстве довести до ручки все мироздание равных ему не было.Поехали к комиссару в Маринеллу, где Аделина приготовила обед на всю честную компанию. Самой служанки уже не было, она ушла, и Монтальбано знал, что не увидит ее целых две недели, пока Ливия будет у него гостить. Аделина относилась к Ливии с глубочайшей неприязнью — впрочем, целиком и полностью взаимной.Гвидо прибыл ближе к часу. Они поели, потом быстренько расселись по машинам, и Монтальбано с Ливией поехали впереди, показывая дорогу, а Гвидо с семейством — за ними. Увидев домик, Лаура пришла в такой восторг, что кинулась Монтальбано на шею и расцеловала его. Бруно тоже жестами показал, что хочет к комиссару на ручки. Едва оказавшись вровень с его лицом, он метко плюнул ему в глаз обсосанным леденцом.Сошлись на том, что на следующее утро Ливия возьмет машину Сальво (все равно ему на работе полагается служебная), поедет к ним в гости и останется на весь день.Вечером после работы Монтальбано распорядится отвезти его в Пиццо, чтобы вместе решить, куда пойти поесть.Комиссара такой расклад более чем устроил: значит, в обед он вполне может навернуть чего-нибудь вкусненького в траттории у Энцо.Первая напасть приключилась в домике на третий день утром. Приехав к подруге, Ливия обнаружила там полный кавардак: одежда вытащена на террасу и свалена кучей на стульях, под окнами спальни стоят прислоненные к стене матрасы, по площадке перед входом раскидана кухонная утварь. Голый Бруно бегал со шлангом в руках и щедро поливал одежду, матрасы и простыни. Едва увидев Ливию, он попытался полить и ее, но та уже хорошо его знала и успела увернуться. Лаура возлежала на шезлонге под стенкой террасы с мокрой тряпкой на лбу.— Что случилось?— Ты в дом заходила?— Нет.— Посмотри отсюда, только дверь не открывай.Ливия подошла к застекленной двери террасы и заглянула в гостиную.Первое, что она заметила, — что пол почему-то почернел.Второе — что пол шевелится, точнее — ползет во все стороны.Больше Ливия ничего заметить не успела, потому что до нее дошло. Она завопила как оглашенная и выскочила с террасы.— Там тараканы! Видимо-невидимо!— Сегодня утром, на рассвете, — пролепетала умирающим голосом Лаура, — я проснулась попить водички и увидела их, но тогда их было еще не так много… Я разбудила Гвидо, мы попытались вынести вещи, а потом просто сдались. Там, в гостиной, щель в полу, они из нее и лезут.— А Гвидо сейчас где?— Поехал в Монтереале. Он позвонил мэру, очень славный оказался человек. Скоро должен вернуться.— Что ж он Сальво не позвонил?— Сказал, что ему не с руки вызывать полицию по поводу нашествия тараканов.Гвидо вернулся минут через пятнадцать в сопровождении муниципальной машины, где сидели четыре дезинсектора с баллонами и швабрами наперевес.Ливия отвезла Лауру с Бруно к комиссару в Маринеллу, а Гвидо остался в Пиццо руководить дезинсекцией и уборкой дома. К четырем часам пополудни он тоже добрался до Маринеллы.— Они лезли прямо из той щели в полу. Мы залили туда два полных баллончика, а потом ее заделали.— А других щелей там не осталось? — спросила Лаура несколько скептически.— Не переживай, мы тщательно все осмотрели, — заверил ее Гвидо. — Больше такого не повторится. Можно спокойно возвращаться.— Мало ли почему они повылезали… — подала голос Ливия.— Один из тех, кто приехал, объяснил, что прошлой ночью здание, видимо, слегка просело и образовалась эта трещина. Тараканы, которые были внизу, полезли наверх — то ли люди их привлекли, то ли запах еды, поди разбери.На пятый день случилось второе нашествие. На сей раз не тараканов, а мышей. Лаура, встав, обнаружила в комнате штук пятнадцать мышек — малюсеньких, чем-то даже миленьких. Стоило ей пошевелиться, как они так и брызнули через дверь на террасу. Еще парочку она застала на кухне за подъеданием хлебных крошек. В отличие от большинства женщин, к мышам Лаура относилась совершенно спокойно. Гвидо опять позвонил мэру, съездил в Монтереале и привез оттуда пару мышеловок, сто граммов сыра качокавалло с перцем и рыжего кота — до того добродушного, что он и ухом не повел, когда Бруно с ходу попытался выколупать ему глаз.— Как такое может быть? Сначала тараканы, потом мыши… — спросила Ливия у Монтальбано, когда вечером они уже лежали в постели.Монтальбано с голой Ливией под боком был решительно не в настроении беседовать о мышах.— Как ни крути, дом целый год пустовал, вот и получилось… — ответил он туманно.— Значит, перед приездом Лауры надо было там как-то прибраться: потравить, подмести, шваброй туда-сюда…— Мне это тоже не помешает, — перебил ее Монтальбано.— Что именно? — озадачилась Ливия.— Да вот это, «туда-сюда». — И обнял ее.Третье нашествие случилось на восьмой день. Обнаружила это, как всегда, встававшая первой Лаура. Заметив одного из пришельцев краешком глаза, она взвилась в воздух и, сама не зная как, приземлилась прямиком на сервировочный столик, крепко зажмурившись. Там, почувствовав себя в относительной безопасности, она, дрожа и обливаясь по́том, медленно открыла глаза и посмотрела на пол.По полу вальяжно прогуливалось штук тридцать пауков, являя собой неплохую иллюстрацию разнообразия видов: один мохнатый и приземистый; второй — наподобие сенокосца, шарик на тонюсеньких ножках; третий — рыжеватый, размером с краба; четвертый — ни дать ни взять зловещая черная вдова…Лаура философски относилась к тараканам, не питала отвращения к мышам, но при виде паука совершенно теряла голову.Она страдала тем, что принято называть мудреным словом «арахнофобия», то бишь, выражаясь проще, беспричинной и непреодолимой боязнью пауков.Волосы у нее на голове зашевелились, она заорала дурным голосом и рухнула в обморок со столика прямо на пол.Падая, она крепко приложилась головой, разбив ее до крови.Разбуженный воплем, Гвидо вскочил с кровати и кинулся на помощь жене. Но не заметил Руджеро — так звали кота, — который как раз удирал из кухни, напуганный сперва криком Лауры, а потом грохотом ее упавшего тела.Так что Гвидо внезапно обнаружил себя летящим параллельно полу, после чего голова его встретилась с холодильником.Когда Ливия, как обычно, приехала искупаться с друзьями, перед ней предстал полевой госпиталь.Лаура и Гвидо ходили с повязками на голове, а Бруно — с забинтованной левой ступней, потому что, слезая с кровати, он кокнул стоявший на тумбочке стакан с водой, а потом прошелся по осколкам. Ливия с изумлением отметила, что даже кот Руджеро прихрамывает — столкновение с Гвидо не прошло для него бесследно.Наконец появилась традиционная бригада дезинсекторов, посланная мэром, который стал уже фактически другом семьи. Пока Гвидо руководил процессом, не отошедшая еще от потрясения Лаура тихо прошептала Ливии:— Этот дом нас невзлюбил.— Да брось! Дом — это дом, он не может ни любить, ни ненавидеть.— Говорю тебе, этот дом нас выгоняет!— Перестань!— Этот дом проклят! — уперлась Лаура, глаза у нее лихорадочно блестели.— Лаура, ради бога, ну что ты несешь! Я понимаю, у тебя нервы на взводе, но…— Знаешь, мне лезут в голову всякие фильмы про проклятые дома, где поселились исчадия ада.— Да это все выдумки!— Вот увидишь, так все и окажется.Утром девятого дня зарядил дождь. Ливия с Лаурой поехали в музей Монтелузы, Гвидо принял приглашение мэра посетить соляные копи и взял с собой Бруно. Ночью дождь припустил еще хлеще.На утро десятого дня лило по-прежнему. Лаура позвонила Ливии, чтобы сообщить, что они с Гвидо везут мальчишку в больницу, так как один из порезов у него на ноге загноился. Ливия решила воспользоваться случаем и навести порядок в вещах Сальво. К ночи развиднелось, и все преисполнились уверенности, что следующий день выдастся погожим и жарким — в самый раз для купания.Глава 2С прогнозом они не ошиблись. Свинцовое море вернулось к своим привычным оттенкам, песок еще не просох и был пока буроватым, но за какие-то пару часов солнце вызолотит его заново. Пожалуй, вода была капельку холодновата, но в семь утра уже так жарило, что к полудню она станет теплой, как супчик. Именно такую температуру предпочитала Ливия, а Монтальбано терпеть не мог: прямо не море, а термальный источник, — после такого купания он чувствовал себя утомленным и размякшим.Ливия приехала в Пиццо к половине десятого и узнала, что утро обошлось пока без происшествий — ни тараканов, ни мышей, ни пауков. Новые пришельцы вроде скорпионов или гадюк тоже не объявились. Лаура, Гвидо и Бруно собирались уже спускаться на пляж.Они почти вышли с террасы через калитку, когда в доме зазвонил телефон. Гвидо, который работал инженером в компании, занимавшейся строительством мостов, и которому два дня уже названивали из Генуи в связи с одной проблемой — он пытался изложить ее Монтальбано, но тот так ничего и не понял, — сказал:— Идите, я вас догоню. — И вернулся в дом ответить на звонок.— Схожу-ка я в туалет, — сказала Лаура Ливии. И тоже пошла в дом.Ливия — за ней. Дело это, как известно, заразное — стоит пойти одному, как за ним тут же тянутся остальные. Ливия заняла второй санузел.Наконец, покончив с делами, все снова собрались на террасе. Гвидо запер стеклянную дверь, потом и калитку, подхватил пляжный зонт, поскольку нести его было мужской прерогативой, и все направились к туфовой лестнице, ведущей на пляж. Но тут Лаура огляделась по сторонам и спросила:— А где Бруно?— Наверное, пошел вниз без нас, — предположила Ливия.— Господи, он же сам не спустится, мне его там за руку приходится держать! — воскликнула Лаура с ноткой беспокойства.Они подошли поближе и заглянули вниз. Сверху видно было ступенек двадцать, дальше лестница поворачивала. Бруно в поле зрения не было.— Ниже он никак не мог спуститься, — сказал Гвидо.— Сбегай посмотри, ради бога! А вдруг он упал! — воскликнула Лаура, начиная волноваться.Под взглядами Лауры и Ливии Гвидо сбежал по ступеням, исчез за поворотом и вновь из-за него показался минут через пять.— Я дошел до самого низа. Его там нет. Пойдите посмотрите в доме, вдруг мы его там закрыли! — прокричал он, отдуваясь.— Как мы посмотрим? Ключи у тебя! — крикнула Лаура.Гвидо, надеявшийся было передохнуть, поднялся, чертыхаясь, и отпер калитку и стеклянную дверь.Тут же раздался хор:— Бруно, Бруно!— С этого придурочного ребенка станется просидеть целый день под кроватью, просто назло, — заявил Гвидо, теряя терпение.Обыскали весь дом: под кроватями, в шкафу, на шкафу, под шкафом, в кладовке со швабрами — без толку.Через какое-то время Ливия заметила:— И Руджеро что-то не видать.И правда. Кот, который вечно вертелся под ногами (уж кому это знать, как не Гвидо), будто тоже испарился.— Руджеро, если его зовешь, обычно или прибегает, или мяукает. Давайте позовем.Мысль была здравая: раз уж мальчишка не откликался, единственным, кто мог хоть как-то отозваться, оставался кот.— Руджеро! Руджеро!Кота не видать и не слыхать.— Значит, и Бруно в доме нет, — решила Лаура.Все вышли и принялись искать вокруг дома, заглянули в обе припаркованные машины — никого.— Бруно! Руджеро! Бруно! Руджеро!— А может, он пошел по дороге к шоссе? — предположила Ливия.Лаура тут же вскинулась:— Не дай бог, он туда дойдет… Там такое движение!Гвидо сел в машину и двинулся в сторону шоссе с пешей скоростью, вертя головой направо и налево. Доехал до шоссе, повернул назад и увидел, что у дверей того домишки, что поплоше, стоит крестьянин лет пятидесяти, затрапезно одетый, в замызганной кепке, и так пристально пялится в землю, будто считает там муравьев.Гвидо затормозил, высунулся в окно:— Эй, послушайте…— А? — откликнулся тот, поднимая голову и моргая, будто его только что разбудили.— Вы тут ребенка не видели?— Чего?— Мальчика трех лет.— А что?«Что за дебильный вопрос», — подумал Гвидо, чьи нервы уже были на взводе. Но ответил:— Пропал, найти не можем.— Ай-ай-ай, — сказал крестьянин, резко меняясь в лице и разворачиваясь к дому.— Что значит «ай-ай-ай»? — удивился Гвидо.— «Ай-ай-ай» значит «ай-ай-ай», и точка. Я пацаненка этого не видел, ничего про ваши дела не знаю и знать не хочу, — отрезал собеседник, зашел в дом и захлопнул дверь.— Эй, вы куда?! — завопил взбешенный Гвидо. — Так с людьми не разговаривают! Что за хамство!Ему хотелось поскандалить и хоть как-то отвести душу. Он вышел из машины, подошел к двери, поколотил в нее, попинал ногами — без толку, дверь так и не открылась. Запыхавшись, снова сел в машину, проехал мимо второго дома — того, что выглядел поприличнее, — но дом показался ему пустым, так что он поехал дальше и вернулся к своим.— Не нашел?— Не нашел.Лаура обняла Ливию и разрыдалась.— Видите? Я же говорила, что этот дом проклят!— Лаура, уймись, ради бога! — взмолился муж.Единственное, чего ему удалось добиться, — Лаура зарыдала еще громче.— Что нам теперь делать? — спросила Ливия.Гвидо недолго думал:— Пойду позвоню Эмилио. Мэру.— А зачем мэру?— Пусть пришлет ту же команду. Или каких-нибудь патрульных. Чем больше народу будет его искать, тем лучше. Скажешь, нет?— Постой. Может, лучше позвонишь Сальво?— И то верно.Монтальбано подъехал минут через двадцать на служебной машине. За рулем сидел Галло, летевший со скоростью, достойной гонок в Индианаполисе.Вышедший из машины комиссар был усталым, бледным и недовольным — впрочем, так он выглядел всякий раз после поездки с Галло.Ливия, Гвидо и Лаура затараторили наперебой, и лишь ценой недюжинных усилий Монтальбано удалось хоть что-то понять, прежде чем все смолкли, взирая на комиссара в ожидании утешительного ответа, как паломники, ждущие благодати от Мадонны Лурдской.Вместо этого они услышали:— Могу я попросить стакан воды?То ли жара его так доконала, то ли подвиги Галло, но нужно было прийти в себя. Женщины разочарованно смотрели на него, пока Гвидо ходил за водой.— Где он может быть, как ты думаешь? — спросила Ливия.— Откуда ж я знаю, Ливия? Я не волшебник! Сейчас разберемся, только успокойтесь, вся эта суматоха мне только мешает.Гвидо принес ему воды, и Монтальбано напился.— Кто-нибудь мне объяснит, чего мы торчим тут на солнцепеке? — спросил он. — Ждем, пока удар хватит? Пойдемте в дом. Галло, и ты тоже.Галло вышел из машины и вместе со всеми покорно двинулся за комиссаром.Стоило им войти в гостиную, как нервы у Лауры сдали. Она издала пронзительный стон не хуже пожарной сирены, после чего отчаянно разрыдалась. В голову ей пришла ужасная мысль:— Его похитили!— Лаура, не говори ерунды, — осадил ее Гвидо.— Кто, по-твоему, мог его похитить? — спросила Ливия.— Да мало ли кто? Цыгане! Циркачи! Бедуины! Я сердцем чую — похитили бедную мою деточку!Монтальбано поймал себя на нехорошей мысли: если кто-то и впрямь похитил такого паршивца, как маленький Бруно, то наверняка вернет его еще до темноты. Но промолчал и только спросил у Лауры:— А Руджеро тогда зачем похитили?Галло так и подскочил на стуле. Он знал от комиссара, что пропал один мальчишка, но по приезде остался сидеть в машине и не слышал того, что рассказали Монтальбано. А теперь получается, пропавших двое? Он вопросительно уставился на начальство.— Не пугайся, Руджеро — это кот.Аргумент с котом оказал чудодейственный эффект: Лаура чуть-чуть успокоилась. Монтальбано открыл было рот, чтобы изложить план действий, как вдруг Ливия застыла столбом, вытаращила глаза и слабым голосом произнесла:— О боже! Боже мой!Все посмотрели сперва на нее, потом проследили за ее взглядом.На пороге гостиной сидел Руджеро и с полнейшей невозмутимостью облизывал усы.Лаура опять взвыла сиреной и запричитала с новой силой:— Теперь убедились? Кот здесь, а Бруно нет! Его похитили! Похитили! — И рухнула в обморок.Гвидо и Монтальбано подхватили ее, отнесли в спальню и уложили на кровать. Ливия поспешно соорудила ей на голову ледяной компресс, сунула под нос бутылку с уксусом — все без толку, Лаура глаз не открыла.Лицо у нее было серое, в холодном поту, щеки ввалились.— Вези ее в Монтереале, к врачу, — сказал Монтальбано Гвидо. — Ливия, поезжай с ними.Уложив Лауру на заднее сиденье, головой на коленях Ливии, Гвидо рванул с места с такой скоростью, что даже Галло проводил его восхищенным взглядом. Комиссар и Галло вернулись в гостиную.— А теперь, пока никто не стоит над душой, — заявил Монтальбано, — попытаемся сделать что-нибудь разумное. И первая разумная вещь — это то, что мы наденем плавки. Иначе от этой жары у нас все мозги спекутся.— У меня нет с собой плавок, комиссар.— У меня тоже. Зато у Гвидо три или четыре пары.Они нашли плавки, надели. Плавки, по счастью, оказались эластичными, иначе с комиссара они бы свалились, а Галло пришлось бы привлечь за оскорбление нравственности.— Теперь сделаем так. Метрах в десяти за калиткой есть туфовая лестница, ведущая на пляж. Это единственное место, насколько я понял во всем этом гвалте, где они толком не искали. Прочеши ее до самого низа, ступеньку за ступенькой, — мальчишка мог упасть и куда-нибудь закатиться.— А вы чем займетесь?— Подружусь с котом.Галло посмотрел на него растерянно, но промолчал и вышел.— Руджеро! Руджеро! Ах ты, хороший котик!Кот завалился на спину, задрав все четыре лапы. Монтальбано почесал ему брюшко.— Мур-мур-мур, — одобрил Руджеро.— А пойдем-ка мы посмотрим, что там в холодильнике, — предложил комиссар и двинулся на кухню.Руджеро, похоже, был совсем не против — он побежал за ним следом и усиленно терся об ноги, пока Монтальбано открывал холодильник и доставал оттуда парочку анчоусов.Комиссар положил рыбешек на бумажную тарелку, поставил ее на пол, подождал, пока кот доест, и вышел на террасу. Как и ожидалось, Руджеро последовал за ним. Но едва Монтальбано двинулся к лестнице, как оттуда вынырнула голова Галло.— Пусто, комиссар. Клянусь чем хотите, пацаненок тут не спускался.— А вариант, что он мог дойти до пляжа и его смыло в море, ты исключаешь?— Комиссар, насколько я понял, пацаненку три года. Это нереально, даже если б он бегом бежал.— Тогда придется хорошенько осмотреть окрестности. Других вариантов нет.— Комиссар, может, я позвоню в контору и запрошу двух-трех человек в подкрепление?Пот тек по Галло ручьями.— Подождем еще немножко. А ты иди пока ополоснись. Там у входа есть шланг.— Вам надо что-то на голову надеть. Погодите.Он поднялся на террасу, где валялись брошенные пляжные вещи, и вернулся со шляпкой Ливии — розовой в цветочек.— Вот, наденьте. Все равно вас тут никто не видит.Проводив Галло взглядом, Монтальбано обратил внимание, что Руджеро снова нет. Он вернулся в дом, зашел на кухню, позвал. Кота не было.Но если он не вылизывает тарелочку из-под анчоусов, то куда же он подевался?Монтальбано знал по рассказам Лауры и Гвидо, что кот с мальчишкой сдружились не разлей вода. Вплоть до того, что Бруно ревел благим матом, пока ему не разрешили брать кота с собой в кровать.Потому-то он и втерся в доверие к Руджеро — интуиция подсказывала, что кот наверняка знает, где мальчик.Теперь на кухне ему вдруг пришло в голову, что кот снова исчез, потому что вернулся к Бруно, не хочет его бросать.— Галло!Тот немедленно явился, капая водой на пол.— Слушаю, комиссар!— Загляни в каждую комнату и проверь, нет ли там кота. Когда убедишься, что его в комнате нет, закроешь там дверь и окно. Мы должны точно знать, что кот не в доме и что ему неоткуда в дом пролезть.Галло всерьез озадачился. Разве они не мальчишку приехали искать? Чего же комиссар так уперся в этого кота?— Простите, комиссар, а на кой нам эта зверюга?— Делай как я сказал. Оставишь открытой только входную дверь.Галло приступил к поискам, а Монтальбано вышел из калитки, дошел до самого края высившегося над пляжем утеса и обернулся, чтобы окинуть взглядом весь дом.Он долго его рассматривал, пока не убедился, что то, что он видит, ему не чудится. Дом практически незаметно, буквально на несколько миллиметров, кренился влево.Это явно было следствием усадки недельной давности, давшей в полу трещину, из которой полезли тараканы, пауки и мыши.Он вернулся на террасу, взял мячик Бруно, забытый на одном из шезлонгов, положил на пол. Очень медленно мяч покатился в сторону левой стенки.Так он получил доказательство. И оно могло значить все и ничего.Он опять вышел из калитки, отошел подальше и начал разглядывать теперь правую сторону дома. Все окна по этой стороне были закрыты, что означало, что Галло уже выполнил здесь свою работу. Ничего подозрительного Монтальбано не увидел.Тогда он зашел с тыльной части — там, где главный вход и парковка. Дверь Галло оставил открытой, как и полагалось. Опять-таки ничего необычного.Он продолжил обход, пока не оказался с другого бока — там, куда дом чуточку, едва заметно кренился. Одно из двух окон было уже закрыто, второе пока нет.— Галло!Галло высунулся.— Ничего?— Это гостевой санузел, я с ним закончил. Кота нет. Только гостиная осталась. Закрываю?Пока Галло закрывал, Монтальбано вдруг заметил, что водосточный желоб прямо над окном прохудился и там образовалась трещина шириною пальца в три.Похоже, это была старая трещина, которую никто не позаботился заделать.Во время дождя вода, вместо того чтобы сливаться через водосточную трубу в ливневый колодец сбоку от террасы, хлестала прямо из дырки. Чтобы при этом не было лужи и стена не зацвела от сырости, кто-то подставил снизу здоровенное ведро наподобие тех, в которых продают битум.Монтальбано заметил, однако, что ведро отставлено и стоит уже не прямо под трещиной, а приблизительно в метре от стены.— Если вода не попала в ведро, — рассудил Монтальбано, — тут после всех этих дождей должно быть море разливанное. Ан нет, ничего подобного. И как же это объяснить?По спине словно пробежал легкий электрический разряд. Так всегда бывало, когда он чувствовал, что напал на след.Он наклонился над ведром. Вода там была, но куда меньше, чем можно было ожидать, — явно только то, что пролилось непосредственно с неба.И тут он увидел, что водопад, хлеставший из трещины два дня и одну ночь, пробуравил под стеной настоящую яму.Он не заметил ее сразу, потому что ее заслоняло ведро.Промоина была около метра в окружности — видимо, рыхлый грунт, прикрывавший какую-то подземную полость, не выдержал такого напора воды.Монтальбано снял шляпку Ливии, растянулся на земле и сунул голову в промоину. Потом чуть отполз и запустил туда руку, но дна так и не нащупал. Он обнаружил, что стенки промоины идут не вертикально, а почти горизонтально, под легким наклоном.В этот миг он почему-то с железобетонной уверенностью понял, что мальчонка залез в эту яму и не смог выбраться.Он вскочил, опрометью кинулся в дом, вбежал на кухню, открыл холодильник, достал тарелку с анчоусами, вернулся назад, встал на четвереньки и разложил рыбешек вокруг промоины.Тут как раз появился Галло и увидел, как комиссар с перепачканными в земле грудью и руками, надев опять женскую шляпку, сидит на земле и пристально сверлит взглядом яму, по краям которой разложены анчоусы.Галло онемел, все внутри у него опустилось, а в голове пронеслось, что начальник сошел с ума. Что же делать? Вообще-то опасным сумасшедшим советуют подыгрывать.— Красивая вышла яма с анчоусами, — выдохнул он, глядя на нее с восхищенной улыбкой, будто на шедевр современного искусства.Монтальбано властным жестом заставил его умолкнуть. Галло послушно замолчал, побоявшись, что комиссар впадет в буйство.Глава 3Прошло минут пять, оба сидели не шелохнувшись. Галло словно заразился от Монтальбано и затаив дыхание во все глаза смотрел на облагороженную анчоусами яму.Такое ощущение, что все прочие чувства отключились, осталось одно только зрение. Они не слышали шепота моря, даже одуряющий аромат жасмина, растущего под террасой, тоже куда-то пропал.Потом, когда прошла, казалось, вечность, из ямы вдруг высунулась голова Руджеро. Он глянул на Монтальбано, благодарно мурмявкнул и подхватил первую рыбешку.— Твою мать! — воскликнул Галло, поняв наконец, в чем дело.— Зуб даю, — сказал Монтальбано, вставая, — что мальчишка там, внизу.— Давайте поищем лопату! — предложил Галло.— Не говори ерунды, тут все вот-вот обвалится.— Но что же делать?— Оставайся здесь и следи за котом. А я пойду в машину, свяжусь с Фацио.— Фацио?— Слушаю, комиссар.— Мы с Галло в местечке Пиццо, под Маринади-Монтереале.— Да, знаю такое.— Тут, похоже, мальчишка, сын друзей, свалился в глубокую яму и не может выбраться.— Сейчас выезжаем.— Не надо! Позвони начальнику пожарной части Монтелузы, это для них работа. Скажи ему, что грунт тут рыхлый, пусть захватят чем копать и крепить. И главное — поменьше шума, никаких сирен, чтобы журналисты не пронюхали. Не хватало мне тут сенсации, как в Вермичино.— Мне тоже приехать?— Не нужно.Он вернулся в дом и со стоявшего в гостиной телефона позвонил Ливии на мобильный.— Как там Лаура?— Заснула, ей вкололи успокоительное. Сейчас садимся в машину. Что с Бруно?— Похоже, я выяснил, куда он делся.— О боже! Как это понимать?— Очень просто: он провалился в яму, из которой не смог выбраться.— Но он… жив?— Не знаю, надеюсь, что да. Скоро приедут пожарные. Когда Лауру отпустят, отвези ее к нам в Маринеллу. Не стоит ей тут находиться. Гвидо, если хочет, пусть приезжает.— Ради бога, держи меня в курсе.Он вернулся к Галло, сидевшему все на том же месте.— Что кот?— Слопал все анчоусы и зашел в дом. Вы его не видели?— Нет. Наверное, на кухню пошел, попить.С некоторых пор Монтальбано стал замечать, что слышит чуть хуже прежнего.Вроде бы ничего серьезного, но кристальная острота слуха, сродни кристальной остроте зрения, как бы слегка поблекла. А ведь раньше он слышал, как растет трава! Проклятый возраст!— Как у тебя со слухом? — спросил он Галло.— Отлично, комиссар.— Послушай, может, что услышишь.Галло растянулся на животе, засунул голову в яму.Монтальбано затаил дыхание, чтобы не мешать. Вокруг царила мертвая тишина, недаром дом стоял в уединенном месте.Наконец Галло высунул голову:— Похоже, я что-то слышал.Он прикрыл руками уши, глубоко вздохнул, отнял руки и снова сунул голову в яму. Всего через минуту высунул ее и с довольным видом повернулся к Монтальбано:— Я слышал, как он плачет. Совершенно точно. Наверное, ушибся, когда падал. Где-то далеко-далеко. Какой глубины эта яма?— Ушибся или нет, по крайней мере, теперь мы знаем, что он жив. Уже хорошо.Тут опять появился Руджеро, сказал «муррмяу», преспокойно юркнул в яму и исчез.— Пошел к нему, — предположил комиссар.Галло было осклабился, но Монтальбано махнул рукой.— Подожди немного. А потом послушай, плачет он еще или нет.Галло так и сделал. Он долго вслушивался, потом сообщил:— Ничего больше не слышу.— Вот видишь? Руджеро пришел, и он успокоился.— И что теперь?— Теперь я пойду на кухню, выпью пива. Тебе принести?— Нет, я лучше фанты попью. Там есть, я видел.Оба чувствовали облегчение, хотя для того, чтобы вытащить мальчишку из ямы, предстояло еще хорошенько помучиться.Монтальбано выцедил не спеша бутылочку пива, потом позвонил Ливии.— Он жив. — И все ей рассказал.Под конец Ливия спросила:— Мне сказать Лауре?— Смотри сама. Вытащить его, думаю, будет не так-то просто, да и пожарные еще не приехали. Лучше пока не говори. Гвидо все еще с вами?— Нет, он отвез нас в Маринеллу, а сам поехал к вам.Что начальник пожарного расчета, состоявшего из шести человек, свое дело знает, было видно сразу. Монтальбано объяснил ему, что, судя по всему, произошло; упомянул про усадку, которую дал дом несколькими днями ранее, и заметил, что, по его ощущениям, дом слегка накренился. Начальник расчета тут же вытащил уровень и отвес, проверил.— Правда ваша. Крен есть. — И принялся за работу.Прежде всего проверил почву вокруг дома какой-то палкой с металлическим наконечником, потом обследовал дом изнутри, задержался в гостиной, чтобы осмотреть трещину, через которую в дом проникли тараканы, наконец вышел. Запустил в промоину конец гибкой металлической рулетки, долго ее разматывал, потом смотал, засунул снова и опять смотал. Пытался определить примерную глубину ямы.Быстро посчитав что-то на бумажке, начальник расчета подвел итог:— Получается такая наклонная плоскость, которая начинается практически под окном гостевого санузла и заканчивается под окном спальни на глубине около трех метров.— Выходит, яма идет вдоль всей этой стороны дома? — уточнил Гвидо.— Именно так, — подтвердил начальник расчета. — И по очень странной траектории.— Чем же она странная? — спросил Монтальбано.— Если яму вымыла дождевая вода, получается, что внизу есть что-то, что не дало ей растечься во все стороны и частично впитаться в почву, утратив таким образом изначальный напор. Вода наткнулась на препятствие, на твердую преграду, которая заставила ее течь по наклонной.— Справитесь? — спросил комиссар.— Действовать придется с крайней осторожностью, — последовал ответ, — потому что грунт вокруг дома сильно отличается от остального. Того и гляди обвалится.— Что значит «сильно отличается»? — удивился Монтальбано.— Идите за мной, — предложил начальник расчета.Он отошел на десяток шагов от дома, Монтальбано и Гвидо пошли за ним.— Посмотрите, какого цвета почва здесь, и посмотрите, как ближе к дому, буквально через три метра, она меняется. Земля, на которой мы стоим, была тут изначально, а то, что светлее и желтее, — это песок, его сюда завезли.— Интересно зачем?— Бог его знает, — пожал плечами начальник расчета. — Может, для контраста, чтобы на его фоне дом эффектней смотрелся. Ага, вот наконец и экскаватор.Прежде чем пустить его в ход, начальник расчета решил снять верхний слой песка над полостью промоины. Трое пожарных, вооружившись лопатами, принялись копать вдоль стены. Землю они сгружали в три тачки, которые их товарищи отвозили шагов на десять и там высыпали.Когда они сняли сантиметров тридцать песка, их ждал сюрприз. Там, где по идее должен был показаться фундамент, начиналась вторая стена, идеально оштукатуренная. Чтобы штукатурка не пострадала от сырости, поверх нее в качестве защитного слоя были наклеены листы толстого полиэтилена.Создавалось впечатление, что дом, тщательно упакованный, продолжается под землей.— Ну-ка, копайте все вместе под окном санузла, — распорядился начальник расчета.Мало-помалу показалась верхняя часть второго окна, расположенного точнехонько под первым. Рамы в нем не было, оконный проем был затянут двойными полиэтиленовыми листами.— Да тут внизу еще одно жилье! — присвистнул Гвидо.Тут-то Монтальбано все понял.— Кончайте копать! — крикнул он.Все остановились и уставились на него с немым вопросом.— Есть у кого-нибудь фонарик? — спросил комиссар.— Сейчас принесу! — откликнулся один из пожарных.— Пробейте полиэтилен в оконном проеме, — продолжал Монтальбано.Хватило двух ударов лопаты. Пожарный принес ему фонарик.— Ждите меня здесь, — распорядился Монтальбано и полез в окно.Поначалу фонарь ему даже не понадобился: проникавшего снаружи света было более чем достаточно.Он стоял посреди небольшого санузла, в точности такого же, как этажом выше, — полностью отделанного, с плиткой на стенах и на полу, душем, умывальником, унитазом и биде.Пока он стоял так, озираясь по сторонам и недоумевая, что бы все это значило, что-то потерлось о его ногу, так что он от неожиданности подскочил на месте.— Муррмяу, — подал голос Руджеро.— А вот и ты, — ответил комиссар.Он включил фонарик и двинулся вслед за котом в соседнюю комнату.Там под тяжестью воды и земли защитная пленка на окне прорвалась, и на полу образовалось болото.Но Бруно был там. Стоял, забившись в угол, с закрытыми глазами и весь дрожал как в лихорадке. На лбу красовалась ссадина.— Бруно, это я, Сальво, — тихонько позвал комиссар.Мальчишка открыл глаза, узнал его и кинулся к нему на шею. Монтальбано обнял его, и Бруно разрыдался.В этот самый миг в комнату вошел Гвидо, не вынесший томительного ожидания.— Ливия? Бруно достали.— Он цел?— На лбу ссадина, но, думаю, ничего серьезного. Гвидо на всякий случай повез его в травмпункт в Монтереале. Скажи Лауре и, если она захочет, отвези ее туда. Я жду вас всех здесь.Начальник пожарного расчета вылезал из окна, в которое до этого залез Монтальбано. Вид у него был озадаченный.— Тут внизу точно такая же квартира, как наверху. Даже терраса есть, ее досками прикрыли! Осталось вставить наружные и внутренние рамы — они в гостиной штабелем сложены, — и все, можно жить! Представьте себе, даже вода уже подведена! И проводка сделана! Не представляю, с какой стати это все закопали!Монтальбано уже пришел на этот счет к определенному выводу.— Кажется, я понимаю. Наверняка изначально было получено разрешение на строительство одноэтажного домика без возможности последующей надстройки. А хозяин договорился с проектировщиком и прорабом построить дом в том самом виде, как он сейчас. Потом первый этаж засыпали песком. И на виду остался только верхний, который и стал первым.— Да, но зачем он это сделал?— Ждал строительной амнистии. Как только бы правительство ее утвердило, он бы за одну ночь откопал нижний этаж и побежал подавать запрос на узаконивание надстройки. Иначе он рисковал, хоть в наших краях это и маловероятно, что ее заставят снести.Начальник расчета расхохотался:— Какое там снести! У нас тут целые поселки самовольно построены!— Да, но, насколько я знаю, хозяин дома долго жил в Германии. Видать, он малость подзабыл наши милые обычаи и вбил себе в голову, что здесь к законам относятся с тем же почтением, что и в Кельне.Начальника расчета этот довод не вполне убедил.— Допустим так, но наше правительство объявляет амнистии пачками. Чего ж он до сих пор…— Насколько я знаю, он уже несколько лет как умер.— Что будем делать? Вернем все как было?— Нет, оставьте так. Это ведь ничем не чревато?— В смысле для верхнего этажа? Нет, совершенно.— Хочу показать эту красоту хозяину агентства, у которого мы сняли дом.Оставшись один, он принял душ, обсох на солнышке, оделся. Достал еще бутылку пива. Аппетит между тем разыгрался нешуточный. Где это гуляет вся компания?— Ливия? Вы еще в травмпункте?— Нет, уже подъезжаем. Бруно в полном порядке.Он положил трубку, потом набрал номер траттории Энцо:— Это Монтальбано. Понимаю, уже поздно, вы закрываетесь. Но если мы подъедем вчетвером вместе с трехлетним пацаненком максимум через полчасика, может, вы нас покормите?— Для вас мы завсегда открыты.Как обычно бывает, когда опасность уже миновала, на всех вдруг напала такая смешливость и такой волчий аппетит, что Энцо, глядя, как они без конца хохочут и метут все так, будто неделю не ели, не выдержал и спросил, что они отмечают. Бруно разошелся, как пьяный: вскакивал и махал руками, уронил сперва вилку с ложкой, потом стакан, который, по счастью, не разбился, и под конец опрокинул Монтальбано на брюки бутылочку с маслом. Комиссар на долю секунды пожалел, что слишком быстро достал его из ямы. Но тут же устыдился этой мысли. После обеда Ливия с друзьями вернулись в Пиццо, Монтальбано же сбегал домой, переоделся и отправился на работу.Вечером он спросил у Фацио, может ли кто-нибудь подбросить его на машине.— Да, комиссар. Галло.— А больше никого нет?Ему совершенно не хотелось повторять утренние гонки в Индианаполисе.— Не-а.Едва сев в машину, он взмолился:— Галло, сейчас спешки нет. Не гони.— Так вы сами скажите, сколько мне держать.— Тридцать, не больше.— Тридцать?! Комиссар, я так и водить-то не умею. Еще, чего доброго, врежемся. Может, хотя бы пятьдесят — шестьдесят?— Ну ладно.Все шло нормально, пока они не свернули с шоссе на ведущую к домику грунтовку. Едва они поравнялись с тем из домов, что поплоше, как на дорогу выскочила собака. Галло рванул руль в сторону и только чудом не врезался во входную дверь. Правда, разбил стоявший рядом глиняный кувшин.— Порча имущества, — заметил Монтальбано.Пока они выходили из машины, дверь домишки открылась и появился крестьянин лет пятидесяти: бедно одетый, в замызганной кепке.— Чего там? — спросил он, зажигая висевшую над дверью лампочку.— Мы разбили ваш кувшин и хотели бы возместить ущерб, — отвечал Галло на самом что ни есть правильном итальянском.Реакция была странная. Мужчина бросил взгляд на служебную машину, молча развернулся, выключил лампочку и скрылся за дверью. Галло остался стоять столбом.— Просто он увидел, что мы на полицейской машине. Похоже, он нас недолюбливает, — сказал Монтальбано. — Попробуй постучать.Галло постучал. Никто не открыл.— Эй, там, в доме!В ответ тишина.— Поехали, — сказал комиссар.Лаура с Ливией накрыли на террасе. Томный вечер навевал сладкую грусть, дневной зной как по волшебству сменился приятной прохладой, в небе плавала луна — до того яркая, что можно было ужинать и без света.Женщины приготовили легкую закуску: у Энцо они ели поздно и к тому же натрескались до отвала.За столом Гвидо рассказал о своей утренней встрече с крестьянином.— Как только я ему сказал, что пропал ребенок, он сразу «ай-ай-ай», убежал в дом и заперся. Стучал-стучал — он не открывает.«Выходит, не только полицию он не любит», — подумал комиссар. Но о том, что его встретили точно так же, промолчал.После ужина Гвидо и Лаура предложили прогуляться вдоль моря при луне. Ливия отказалась, Монтальбано тоже. По счастью, Бруно отправился на прогулку с родителями.Какое-то время они просто лежали в шезлонгах и наслаждались тишиной, нарушаемой лишь мурлыканьем Руджеро, развалившегося на животе у комиссара.Потом Ливия сказала:— Ты не сводишь меня туда, где нашел Бруно? А то с тех самых пор, как мы вернулись, Лаура мне даже не дала пойти посмотреть, куда он свалился.— Хорошо. Только возьму в машине фонарик.— У Гвидо тоже где-то был фонарик. Пойду поищу.Они встретились у откопанного окна с включенными фонариками в руках. Монтальбано влез туда первым, убедился, что на полу нет крыс, и подал руку Ливии. Вслед за ними, разумеется, в окно проскользнул и Руджеро.— Невероятно! — воскликнула Ливия, разглядывая ванную.Было сыро и душно, проникавшего через единственное окошко свежего воздуха явно не хватало, чтобы проветрить помещение.Они прошли в комнату, где комиссар нашел Бруно.— Лучше тебе не заходить, Ливия. Тут целое болото.— Представляю, как он перепугался, бедняжка! — посетовала Ливия, переходя в гостиную.В лучах фонариков они увидели затянутые в пленку оконные рамы. А у одной из стен Монтальбано разглядел внушительный сундук. И чисто из любопытства — раз уж он не был заперт ни на замок, ни на задвижку — его приоткрыл.В этот миг лицо у него стало точь-в-точь как у Кэри Гранта в фильме «Мышьяк и старые кружева». Комиссар резко захлопнул крышку и уселся сверху. Когда луч от фонарика Ливии скользнул по его лицу, он машинально улыбнулся.— Что ты улыбаешься?— Я?! Я не улыбаюсь.— А зачем тогда сделал такую физиономию?— Какую?— Что там в сундуке? — спросила наконец Ливия.— Ничего, пусто.Разве мог он сказать, что увидел внутри труп?Глава 4С романтической прогулки по берегу моря при луне Лаура с Гвидо вернулись ближе к полуночи.— Это было потрясающе! — воскликнула Лаура с жаром. — Именно то, что нужно после подобного дня!Гвидо ее пыл разделял лишь отчасти, поскольку Бруно на полдороге сморил сон и ему пришлось нести сына на руках.Вернувшись с Ливией из квартиры-призрака и усевшись обратно в шезлонг, Монтальбано терзался сомнениями почище Гамлета: сказать или не сказать?Если он скажет про труп на нижнем этаже, как пить дать поднимется неописуемый тарарам и ночь будет испорчена. Он ничуть не сомневался, что Лаура ни на минуту не останется под одной крышей с незнакомым трупом и потребует ехать ночевать куда-нибудь еще.А куда? В Маринелле комнаты для гостей нет. Придется потесниться. Каким же образом? Он представил себе, как Лаура, Ливия и Бруно устроятся на его двуспальной кровати, Гвидо — на диване, а сам он — в кресле, и содрогнулся.Нет, так не пойдет, лучше в гостиницу. Но где они найдут в Вигате среди ночи открытую гостиницу? Скорей уж надо искать в Монтелузе. Что означает бесконечные созвоны, поездку в Монтелузу и назад в качестве дружеской поддержки и, наконец, последней каплей — неизбежные препирательства с Ливией до утра.— Что, другого дома не было?— Ливия, солнышко, откуда ж я знал, что там мертвец?— Так ты не знал? Хорош полицейский, ничего не скажешь!Нет, решил он, лучше пока никому ничего не говорить.В конце концов, мертвец лежит там уже бог знает сколько времени, днем больше или днем меньше — для него особой разницы нет. И для следствия тоже.Распрощавшись с друзьями, комиссар и Ливия отправились в Маринеллу.Едва Ливия удалилась в душ, Монтальбано вышел на веранду и набрал с мобильного номер Фацио.— Фацио? — сказал он вполголоса. — Это Монтальбано.— Что случилось, комиссар?— Некогда объяснять. Через десять минут позвони мне в Маринеллу и скажи, что меня срочно вызывают в отделение.— Зачем? Что-то случилось?— Не спрашивай, просто сделай, как я говорю.— И что потом?— Положишь трубку и будешь спать дальше.Минут через пять Ливия освободила ванную, и туда пошел Монтальбано. Когда он чистил зубы, раздался телефонный звонок. Трубку сняла Ливия, как он и ожидал. Это должно придать его любительской постановке убедительности.— Сальво, тебе Фацио звонит!Он вышел в столовую прямо со щеткой, рот в зубной пасте, бормоча под нос специально для Ливии:— Да что ж такое, даже среди ночи покоя нет.Схватил трубку:— В чем дело?— Вы срочно нужны в отделении.— А сами что, не справитесь? Нет? Ну ладно, я сейчас.С грохотом бросил трубку, будто со злости:— Они хоть когда-нибудь повзрослеют? Или без папочки как без рук? Извини, Ливия, придется…— Я поняла, — процедила Ливия голосом, в котором хрустели полярные льдинки. — Пойду лягу.— Дождешься меня?— Нет.Монтальбано оделся, вышел, сел в машину и отправился в Марина-ди-Монтереале.Ехал он ни шатко ни валко, лишь бы протянуть время, чтобы Лаура с Гвидо наверняка легли спать.В Пиццо, поравнявшись со средним из трех домов (нежилым, но приличным), комиссар остановился и вышел из машины, держа в руке фонарик. Остаток пути он проделал пешком из опасения, что шум мотора в ночной тишине разбудит друзей.Света в окнах не было — знак того, что Лаура и Гвидо уже отлетели в страну Морфея.Монтальбано тихонько прокрался все к тому же окну, служившему дверью, влез в него и, оказавшись внутри, включил фонарик и направился в гостиную.Снова открыл сундук. Труп еле просматривался — его в несколько слоев завернули в один из тех больших листов полиэтилена, что были использованы для консервации нелегального жилища, а поверх многократно обмотали коричневым упаковочным скотчем. Получилось что-то среднее между мумией и готовой к отправке бандеролью.Поднеся фонарик ближе, Монтальбано убедился, что тело — по крайней мере, насколько удавалось рассмотреть — неплохо сохранилось: очевидно, пленка дала эффект вакуумной упаковки. Отвратительное зловоние смерти снаружи совершенно не ощущалось.Присмотревшись получше, комиссар разглядел на макушке и по бокам головы длинные светлые волосы, лица же видно не было — прямо по нему проходила пара оборотов скотча.Но это однозначно была женщина.Он сделал и увидел все, что смог. Закрыл сундук, выбрался из дома, сел в машину и вернулся в Маринеллу.Ливия лежала в постели, но еще не спала. Читала.— Милая, я освободился так быстро, как только смог. Пойду приму душ, а то я тогда не успел…— Давай же скорее. Не разводи канитель.Когда на следующее утро в девять Ливия вышла из ванной, то обнаружила Монтальбано сидящим на веранде.— Ты что, еще не ушел? Ты же сказал, что пойдешь в отделение по тому вчерашнему делу!— Я передумал. Возьму на полдня выходной, съезжу с тобой в Пиццо и проведу с вами утро.— Ой, вот здорово!Лаура, Гвидо и Бруно были уже готовы спускаться на пляж. Лаура собрала корзинки для пикника — решено было провести на свежем воздухе весь день.«Когда и как порадовать их новостью?» — терзался раздумьями Монтальбано.Помог ему, как ни странно, сам Гвидо.— Ты позвонил в агентство, рассказал про самовольную постройку? — спросил он комиссара.— Нет еще.— Почему?— А вдруг вам поднимут арендную плату, раз у вас там теперь дополнительная квартира? — попытался отшутиться комиссар, но тут встряла Ливия.— Давай, чего ты ждешь? Посмотрела б я на лицо того, кто сдал тебе дом.«Посмотрел бы я на твое через пару минут!» — подумал Монтальбано. И вместо этого сказал:— Есть, правда, одна сложность.— Какая?— Можешь отослать куда-нибудь Бруно? — тихо спросил Монтальбано у Лауры.Та посмотрела на него с удивлением, но послушалась.— Бруно, помоги мамочке. Сходи на кухню и принеси из холодильника еще бутылку воды.Просьба Монтальбано возбудила во всех любопытство.— Ну что? — спросил Гвидо.— Дело в том, что я обнаружил там труп. Женский.— Где? — поинтересовался Гвидо.— На нижнем этаже. В гостиной. В сундуке.— Ты шутишь? — спросила Лаура.— Нет, не шутит, — возразила Ливия. — Я его хорошо знаю. Ты обнаружил его вчера вечером, когда мы туда спустились?Вернулся Бруно с бутылкой в руках.— Ну-ка, принеси еще! — рявкнули все хором.Бруно поставил бутылку на пол и ушел.— И ты, — до Ливии начала доходить суть дела, — оставил моих друзей спать в одном доме с трупом?— Да ладно тебе, Ливия, он же внизу! Он не заразный!Лаура снова взвыла сиреной — этот звук ей удавался в совершенстве.Руджеро, который мирно грелся на солнышке, растянувшись на каменной ограде, так и прыснул со всех ног. Бруно вернулся, поставил бутылку на пол и, не дожидаясь приказа, побежал за следующей.— Подлец! — вскипел Гвидо. И пошел за женой, которая, рыдая, убежала в спальню.— Я просто не хотел их тревожить! — воззвал Монтальбано к Ливии, пытаясь оправдаться.Та смерила его презрительным взглядом.— Вчера вечером, когда тебе позвонил Фацио, это вы с ним заранее договорились, чтобы у тебя был повод уйти, так?— Да.— И ты вернулся сюда, чтобы рассмотреть труп получше?— Да.— А потом занимался со мной любовью! Ах ты, скотина, бездушная тварь!— Но я же принял душ, чтобы…— Ты омерзителен!Она решительно встала и ушла к друзьям, бросив его одного. Вернулась минут через пять — холодна как лед.— Они собирают чемоданы.— Уже уезжают? А как же билеты?— Гвидо решил, что с него хватит. Поедут на машине. Отвези меня в Маринеллу. Я соберусь и тоже уеду. Поеду с ними.— Ливия, рассуди здраво…— Хватит, нам больше не о чем говорить!Делать было нечего. За всю дорогу до Маринеллы Ливия не проронила ни слова, и Монтальбано не осмелился нарушить ее молчание. Приехав, Ливия наспех покидала вещи в чемодан и с мрачным видом уселась на веранде.— Приготовить тебе чего-нибудь поесть?— Ты только о двух вещах и думаешь.О каких именно, она не сказала, но Монтальбано все равно понял.Ближе к часу Гвидо с семейством заехал в Маринеллу за Ливией. Руджеро, с которым Бруно не пожелал расставаться, тоже сидел в машине. Гвидо вручил Монтальбано ключи от домика, но руки ему не подал. Лаура демонстративно отвернулась, Бруно издал неприличный звук, а Ливия не удостоила его даже взглядом.Отверженный и всеми покинутый, Монтальбано безутешно смотрел им вслед. Но где-то в глубине его души таилась толика облегчения.Первым делом он позвонил Аделине.— Адели, Ливии пришлось вернуться в Геную. Можешь прийти завтра утром?— А то как же. Да хоть через пару часиков могу подойти.— Не нужно.— Нет уж, я все равно приду. Представляю, какую там синьорина грязюку развела!На кухне нашлось немножко черствого хлеба. Он съел его с ломтиком сыра тумаццу, завалявшимся в холодильнике. Потом улегся на кровать и задремал.Когда он проснулся, было часа четыре. По доносившемуся из кухни звяканью посуды было ясно, что Аделина уже пришла.— Адели, не сваришь мне кофе?— Сию минуту, синьор комиссар.Она принесла кофе, кипя от возмущения:— Мать честная! Тарелки-то немытые, а в ванной я нашла грязные трусы!Если и существует женщина, повернутая на чистоте, так это Ливия. Но Аделина упорно видела в ней неряху, чей предел мечтаний — свинарник.— Я же тебе сказал — ей пришлось срочно уехать.— Вы поцапались? Разругались?— Нет, мы не расстались.Аделина с разочарованным видом удалилась на кухню.Монтальбано встал и пошел к телефону.— Агентство «Аврора»? Это комиссар Монтальбано. Я хотел бы поговорить с синьором Калларой.— Я вас немедленно соединю, — отозвался женский голос.— Комиссар? Добрый день, слушаю вас.— Вы сегодня вечером в конторе?— Да, до самого закрытия. А что?— Тогда я заеду через полчасика и завезу вам ключи от дома.— Как так? Разве они не собирались остаться до…— Моим друзьям нынче утром пришлось уехать раньше срока: скончался родственник.— Послушайте, комиссар… Не знаю, читали ли вы контракт…— Просмотрел. А что?— Там четко написано, что в случае преждевременного отъезда средства клиенту не возвращаются.— А кто у вас что-то просит, синьор Каллара?— А, вот как. Ну тогда не беспокойтесь, я пришлю кого-нибудь в отделение за ключом, чтобы вам лишний раз не ездить.— Мне надо с вами поговорить и кое-что вам показать.— Заезжайте когда хотите.— Катарелла? Это Монтальбано.— Я вас узнал из-за голоса, который как есть ваш голос, синьор комиссар.— Новости есть?— Никак нет, синьор комиссар, ни единой. Окромя того, что Филиппо Рагузано, вам известный, который тот самый каковой, у какого обувной магазин возле церкви, стрелял в свояка своего собственного, Манцеллу Гаспарино.— Убил?— Никак нет, синьор комиссар, задел чуток.— А зачем стрелял?— Затем, что Манцелла Гаспарино ему, говорит, остопаскудел, и он оттого, что очень уж довольно жарко было и муха ему по физиономии все ползала и до крайности раздражала, в него пальнул.— Фацио на месте?— Никак нет, синьор комиссар. Он пошел в ту окрестность, где железный мост, а то там один тип дал жене по голове.— Ну ладно. Я к тому, что…— Случилася, правда, одна вещь.— Вот как? А мне вроде показалось, что ничего не происходит. Так что стряслось?— Стряслося то, что младший инспектор Вирдуццо Альберто, оказавшись в загрязненной грязью местности, на ней поскользнулся обеими своими двумя ногами, из которых одну сломал. А Галло с ним вместе повез его в больницу.— Послушай, я просто хотел сказать, что приеду поздно.— Дело ваше.Синьор Каллара был занят с клиентом. Монтальбано вышел на улицу покурить. Жарило так, что асфальт того и гляди расплавится — по крайней мере, ботинки к нему слегка липли.Едва Монтальбано докурил, как за ним вышел синьор Каллара собственной персоной.— Пройдемте в мой кабинет, комиссар. У меня там кондиционер.Вот уж чего Монтальбано терпеть не мог. Но ничего не попишешь.— Прежде чем я отвезу вас взглянуть на одну вещь…— А куда это вы хотите меня отвезти?— В тот домик, что вы сдали моим друзьям.— А что такое? Там что-то не так, что-то сломалось?— Нет-нет, все в порядке. Но лучше вам съездить.— Как скажете.— Когда меня возили смотреть дом, вы рассказывали, если мне не изменяет память, что построил его некий Анджело Спечале, который эмигрировал в Германию и женился там на вдове-немке, чей сын Ральф, если правильно помню, приезжал сюда с отчимом, но загадочным образом исчез по пути обратно. Верно?Каллара посмотрел на него с восхищением.— Ну и память у вас! Все верно.— У вас наверняка должны быть записаны полное имя, адрес и телефон синьоры Спечале.— Разумеется. Подождите минутку, сейчас я найду контакты синьоры Гудрун.Монтальбано записал их на бумажке, и Каллара не удержался от вопроса:— А в связи с чем?..— Скоро поймете. Насколько я помню, вы называли еще имя подрядчика, который спроектировал дом и занимался строительством.— Да. Инженер Микеле Спиталери. Дать вам телефон?— Давайте.Его он тоже записал.— Послушайте, комиссар, может, скажете все-таки…— Расскажу по дороге. Вот ключ, возьмите с собой.— Это надолго?— Как получится.Каллара взглянул на него вопросительно. Монтальбано сделал непроницаемое лицо.— Тогда надо, наверное, предупредить секретаршу, — вздохнул синьор Каллара.Поехали они на машине Монтальбано, который за время пути успел подробнейшим образом поведать синьору Калларе, как исчез сорванец Бруно, как его обыскались и как в итоге вытащили при помощи пожарных.Во всей этой истории синьора Каллару озаботило лишь одно.— Они что-нибудь повредили?— Кто?— Пожарные. Повредили что-нибудь в доме?— Нет. Внутри — ничего.— Слава богу. А то однажды в доме, который я сдавал, загорелась кухня, так от пожарных вышло убытков больше, чем от огня.О самовольном строительстве ни слова.— Вы намерены сообщить синьоре Гудрун?— Да-да, конечно. Она-то наверняка ничего не знает — это, небось, Анджело Спечале задумал. Впрочем, я этим займусь.— Обратитесь за разрешением?— Ну даже не знаю…— Смотрите, синьор Каллара, я, как должностное лицо, не могу просто закрыть на это глаза.— А если я, просто к примеру, сообщу синьору Спиталери, и он вернет все как было?..— Тогда я обвиню в незаконном строительстве вас, синьору Гудрун и подрядчика.— Ну раз вы так ставите вопрос…— Ну ты смотри! — вырвалось у синьора Каллары, когда он влез в окошко санузла и обнаружил его готовым к использованию.Монтальбано включил фонарик и повел его дальше.— Ну ты смотри!Дошли до гостиной.— Ну ты смотри!— Взгляните, даже рамы уже лежат. Распаковать, и все.— Ну ты смотри!Как бы случайно комиссар скользнул лучом фонарика по сундуку.— А там что? — заинтересовался синьор Каллара.— Сундук, по-моему.— А что внутри? Смотрели?— Я? Нет. С какой стати?— Можно мне фонарик?— Пожалуйста.Все шло как по накатанному.Синьор Каллара приоткрыл крышку, посветил в сундук фонариком, но не сказал «Ну ты смотри!», а отскочил далеко назад.— Ох, боже мой! Ох ты ж, господи!Луч фонарика плясал в его руке.— Что там?— Там… там… там внутри… мертвец!— Да что вы говорите!Глава 5Теперь, когда посмертное существование трупа было наконец официально установлено, уже и комиссар мог уделить ему внимание.Но, по правде говоря, сначала ему пришлось уделить внимание синьору Калларе, который, опрометью выскочив из окна, пытался выблевать все съеденное за последнюю неделю.Монтальбано отпер дверь жилого этажа, а синьора Каллару, у которого в глазах все плыло, уложил на диван в гостиной и принес ему воды.— Можно я домой поеду?— Вы шутите? Как я все брошу и вас повезу?— Позвоню сыну, пускай за мной приедет.— Даже не думайте! Вам надо дождаться прокурора! Это ж вы обнаружили труп или кто? Хотите еще воды?— Нет, меня знобит.Знобит в такую-то жарищу?— Пойду принесу вам плед из машины.Покончив с ролью доброго самаритянина, он позвонил в отделение.— Катарелла? Фацио на месте?— Почти что подъезжаючи, синьор комиссар.— В смысле?— Он только что звонил и сказал в точности так, что через пять минут приеду. То бишь он приедет. Я-то не приеду, я уже туточки.— Слушай, здесь обнаружили труп. Скажи Фацио, чтобы срочно перезвонил мне по этому номеру. — И продиктовал ему местный номер телефона.— Хи-хи, — откликнулся Катарелла.— Ты плачешь или смеешься?— Смеюся, синьор комиссар.— С чего бы?— А с того, что это я вам завсегда говорил, что мертвеца нашли, а тут наоборот, вы мне самолично про него говорите!Через пять минут зазвонил телефон.— Что случилось, комиссар? Вы нашли труп?— Его нашел хозяин агентства, которое сдавало дом моим друзьям. К счастью, они уехали до того, как их порадовали такой находкой.— Труп свежий?— Не думаю. Даже скорее исключаю. Мне тут пришлось возиться с этим бедолагой Калларой, который его обнаружил, так что сам труп я видел мельком.— Значит, это тот самый адрес, по которому я посылал пожарных?— Он самый. Марина-ди-Монтереале, местечко Пиццо, последний дом по грунтовке. Возьми с собой кого-нибудь. И извести прокурора, криминалистов и доктора Паскуано, а то мне неохота.— Сейчас буду, комиссар.Приехав вместе с Галлуццо, Фацио натянул перчатки и спросил у Монтальбано:— Я спущусь посмотреть?Комиссар сидел на террасе в шезлонге и любовался закатом.— Конечно. Смотри не наследи.— А вы что, не пойдете?— А что мне там делать?Через полчаса начался традиционный кавардак.Первыми прибыли криминалисты, но, поскольку в подземной гостиной было не видать даже пресловутого хрена, еще полчаса они убили на то, чтобы подвести туда свет.Затем на машине скорой помощи подъехал доктор Паскуано со своими трупорезами. Мгновенно смекнув, что до него очередь дойдет не скоро, он подтащил шезлонг, улегся рядом с комиссаром и прикорнул.Еще через часок, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, явился один из криминалистов и разбудил Паскуано вопросом:— Доктор, поскольку тело упаковано, что будем делать?— Распаковывать, — последовал лаконичный ответ.— Да, но кто распакует — мы или вы?— Уж лучше я, — вздохнул Паскуано, поднимаясь.— Фацио! — позвал Монтальбано.— Слушаю, комиссар.— Томмазео приехал?— Нет, комиссар, он звонил и сказал, что приедет через час, не раньше.— Знаешь, что я тебе скажу?— Не-а.— Съезжу-ка я поем, а потом вернусь. Сдается мне, что это надолго.Проходя через гостиную, он увидел Каллару, который так и лежал на диване. Ему стало жаль беднягу.— Пойдемте, я подброшу вас до Вигаты. Я сам расскажу Томмазео, как было дело.— Спасибо! Спасибо! — воскликнул Каллара, возвращая ему плед.Он высадил синьора Каллару у дверей уже закрытого агентства.— Только, ради бога, не говорите никому про этот труп.— Дорогой комиссар, я весь горю, температура под сорок. Дышать и то тяжко, куда уж там говорить!Поход к Энцо отнял бы слишком много времени, поэтому Монтальбано направился в Маринеллу.В холодильнике отыскалось внушительных размеров блюдо с овощным рагу, знаменитой капонатой, и большой кусок рагузанского качокавалло. Про свежий хлеб Аделина тоже не забыла. Есть хотелось до рези в глазах.Добрый час ушел на то, чтобы прикончить снедь, запив ее полбутылкой вина. Потом он умылся, сел в машину и отправился в Пиццо.Не успел он подъехать, как навстречу выскочил прокурор Томмазео, вышедший прохладиться.— Похоже на преступление на сексуальной почве!Глаза так и горят, голос чуть ли не ликующий. Такой уж он, прокурор Томмазео: кого бы ни почикали от похоти или из ревности, любое преступление с альковной подоплекой ему как бальзам на душу. Монтальбано давно убедился, что это чистейшей воды маньяк, пусть даже до дела у него так и не дошло.Перед любой допрашиваемой красоткой он истекал слюной, как улитка слизью, однако ни в связях, ни даже в дружбе с женщинами замечен не был.— Доктор Паскуано еще там?— Да.На нижнем этаже было не продохнуть. Очень уж много народу ходило туда-сюда, очень уж сильно жарили два прожектора, повешенные тут криминалистами. И без того спертый воздух стал еще более спертым, только провонял вдобавок по́том, и теперь уже нос без труда улавливал трупный запах.Что и неудивительно, поскольку труп извлекли из сундука и с горем пополам распаковали: кое-где на коже так и остались куски пленки, видимо, спаявшиеся с ней воедино. Голый, как есть, труп переложили на носилки, и доктор Паскуано, чертыхаясь, заканчивал осмотр. Монтальбано понял, что для вопросов момент неподходящий.— Позовите мне прокурора! — скомандовал внезапно доктор.Явился Томмазео.— Послушайте, я не могу тут дальше продолжать — слишком жарко, он на глазах разлагается. Можем мы его увезти?Томмазео посмотрел вопросительно на шефа криминалистов.— Не возражаю, — сказал Аркуа.Ванни Аркуа и Монтальбано друг друга категорически не переваривали. Они даже не здоровались, а разговаривали лишь в случае суровой необходимости.— Тогда уносите труп и опечатайте окно, — распорядился Томмазео.Паскуано взглянул на Монтальбано. Комиссар, не сказав ни слова, вернулся наверх, достал из холодильника еще бутылку пива из запасов Гвидо и расположился на террасе все в том же шезлонге. Слышно было, как отъезжали машины.Через какое-то время появился доктор Паскуано и уселся на прежнее место.— Раз уж вы тут так освоились, можно и мне пивка?По дороге на кухню он наткнулся на Фацио и Галлуццо.— Комиссар, мы уже можем ехать?— Конечно. Вот, держи бумажку. Это номер телефона некоего подрядчика Микеле Спиталери. Позвони ему прямо сейчас, разыщи обязательно и скажи, что завтра утром, ровно в девять, я его жду в отделении. Спокойной ночи.Он отнес Паскуано холодного пива и рассказал, как и откуда этот дом ему знаком. Потом добавил:— Доктор, вечер уж слишком хорош, чтобы стоять у вас над душой. Скажите сами, ответите вы мне на несколько вопросов или нет.— На четыре-пять, не больше.— Вам удалось установить возраст?— Да. Лет пятнадцать или шестнадцать. Это раз.— Томмазео сказал, что убийство совершено на сексуальной почве.— Томмазео — похотливый козел. Это два.— Как два?! Это был не вопрос! Не передергивайте! Второго вопроса пока не было!— Ну ладно.— Второй вопрос: ее изнасиловали?— Не могу пока сказать. Возможно, не скажу и после вскрытия. Но предполагаю, что да.— Третий: как ее убили?— Перерезали горло.— Четвертый: насколько давно?— Лет пять-шесть назад. Тело хорошо сохранилось, потому что его хорошо упаковали.— Пятый: по вашему мнению, ее убили тут, внизу, или в другом месте?— Это вопрос к криминалистам. Как бы там ни было, Аркуа нашел на полу обширные кровяные пятна.— Шестой…— Ну нет! Время вышло, и пиво кончилось! Спокойной ночи.Он встал и вышел. Встал и Монтальбано, но вместо того, чтобы уйти, пошел на кухню и взял еще пива.Не было никакой охоты покидать террасу в такую чудную ночь. Внезапно его пронзила тоска по Ливии. Еще вчера вечером они сидели на этом самом месте в любви и согласии… И ночь вдруг показалась ему холодной.В восемь утра Фацио был уже в отделении, а через полчаса подъехал и Монтальбано.— Комиссар, вы уж меня простите, но что-то мне не верится.— Во что тебе не верится?— В то, как обнаружили труп.— А что тут такого, Фацио? Синьор Каллара случайно увидел сундук, открыл крышку и…— Комиссар, по-моему, вы нарочно подстроили, чтобы Каллара его обнаружил.— И зачем мне это делать?— Потому что вы нашли этот труп накануне, когда вытаскивали мальца. Вы ж ищейка хоть куда! Чтобы вы да не открыли сундук?! Но только сразу ничего не сказали, чтобы не нервировать друзей перед отъездом.Он все понял правильно. И хоть было не совсем так, в общем и целом Фацио угадал.— Да думай что хочешь. Ты нашел Спиталери?— Позвонил, жена дала мне номер мобильного, он поначалу не отвечал, мобильный был выключен, потом через час ответил. Ровно в девять придет.— Ты справки навел?— Разумеется, комиссар.Он достал из кармана бумажку и зачитал вслух:— Спиталери Микеле, сын Спиталери Бартоломео и Финоккьяро Марии, родился в Вигате шестого ноября тысяча девятьсот шестидесятого года, проживает там же по адресу: улица Линкольн, сорок четыре, женат на…— Хватит, — перебил Монтальбано. — Я сегодня добрый, так что дал тебе слегка потешить твою страсть к персональным данным, но теперь хорош.— Спасибо за доброту, — пробурчал Фацио.— Просто скажи, кто он, этот Спиталери.— Ну, учитывая, что его сестра вышла замуж за Алессандро Паскуале, и учитывая, что Алессандро — это фамилия — уже восемь лет как мэр Вигаты, получается, что Спиталери — шурин мэра.— Элементарно, Ватсон.— И по этой причине, имея к тому же три строительных фирмы и будучи инженером-строителем, он выигрывает девяносто процентов муниципальных тендеров.— И ему дают их выиграть?— Ну да, потому что он платит откат и Куффаро, и Синагре — поровну. Ну и зятю, разумеется, отстегивает.А поскольку Куффаро и Синагра были крупнейшими в этих местах конкурирующими мафиозными кланами, получалось, что у Спиталери крепкая крыша.— И стало быть, конечная цена каждого тендера вырастает вдвое по сравнению с начальной.— Но, комиссар, что этому бедняге Спиталери остается? Иначе он будет работать себе в убыток.— Что еще?— Да так, говорят, — сказал Фацио уклончиво.— Что именно?— Что он большой охотник до малолеток.— Педофил?— Уж не знаю, комиссар, как это назвать, но факт тот, что ему нравятся девчонки лет четырнадцати-пятнадцати.— А шестнадцати уже нет?— Нет, они для него перестарки.— Небось часто ездит за границу в секс-туры.— Это да, но и тут без проблем находит. Были бы деньги. В городе говорят, что как-то раз родители одной девчушки хотели на него заявить, но он от них откупился большими деньжищами. А в другой раз за лишение девственности отвалил целую квартиру.— И что, находятся такие, кто согласен продать ему дочь?— А разве у нас не свободный рынок, комиссар? И разве свободный рынок — это не признак демократии, свободы и прогресса?Монтальбано нехорошо на него покосился.— Что вы так смотрите?— То, что ты сейчас сказал, должен был сказать я…Зазвонил телефон.— Синьор комиссар, тут синьор Спиталери говорит, что вы…— Да, пусть проходит.— Ты сообщил ему причину вызова?— Вы что, смеетесь? Нет, конечно.Спиталери, дочерна загорелый, с волосами до плеч и одетый с претензией: тонюсенький, как луковая шелуха, зеленый пиджачок, «Ролекс», желтые мокасины на босу ногу, золотой браслет; в густой поросли, торчащей из расстегнутой рубашки, поблескивал золотой крест, — явственно нервничал. Это было видно хотя бы по тому, как он присел на краешек стула.Заговорил он первым.— Я пришел, как вы сказали, но, честно говоря, совершенно не понимаю…— Сейчас поймете.И почему этот Спиталери с первого же взгляда вызывал такую мощную неприязнь?Монтальбано решил традиционно потянуть время.— Фацио, ты там закончил с Франческини?Не было никакого Франческини, но Фацио не первый год играл в эти игры.— Нет еще, комиссар.— Знаешь, схожу-ка я с тобой, там дел-то на пять минут. — И, вставая, повернулся к Спиталери: — Потерпите немного, я сейчас вернусь.— Послушайте, комиссар, у меня дела, так что я…— Понимаю.Зашли в кабинет Фацио.— Попроси Катареллу, пусть сварит мне кофе в моей кофеварке. Ты будешь?— Не-а, комиссар.Он не спеша, в удовольствие, выпил кофе, потом выкурил на парковке сигарету. Спиталери приехал на черной «феррари», отчего неприязнь Монтальбано стала еще крепче. Ездить по маленькому городку на «феррари» — все равно что держать льва у себя в ванной.Вернувшись вместе с Фацио в свой кабинет, он застал Спиталери с телефоном у уха.— …Филиберто. Я тебе перезвоню, — оборвал он разговор, увидев входящих. И положил мобильный в карман.— Смотрю, вы звонили прямо отсюда, — начал сурово Монтальбано, приступая к импровизации, достойной комедии дель арте.— А что? Нельзя? — сразу вскинулся Спиталери.— Надо было мне сказать.Спиталери побагровел от злости.— Я ничего вам не обязан говорить! Я, пока не доказано обратное, свободный гражданин! Если вы мне что-то…— Успокойтесь, синьор Спиталери. Вы неправильно меня поняли.— Все я правильно понял! Вы обращаетесь со мной как с задержанным!— Да ничего подобного!— Я требую адвоката!— Синьор Спиталери, выслушайте меня внимательно, а потом решите сами, звать вам адвоката или нет.— Слушаю.— Вот и ладно. Если бы вы мне сообщили, что желаете позвонить, моим долгом было бы предупредить вас, что на территории всех отделений полиции Италии все входящие и исходящие звонки, включая мобильную связь, перехватываются и записываются.— Что?!— Ну да. Вот так. Последнее распоряжение из министерства. А то террористов развелось…Спиталери стал изжелта-бледным, как мертвец:— Я требую запись!— Да вы все время чего-то требуете! То адвоката, то запись…Фацио, подхватывая игру, покатился со смеху:— Ха-ха-ха! Запись ему!— Да. И не вижу тут ничего смешного!— Сейчас объясню, — вмешался Монтальбано. — Здесь у нас никакой записи нет. Все перехваченные звонки идут через спутник прямо в Рим, в комитет по борьбе с мафией и терроризмом. И там уже записываются. Во избежание сокрытия информации, пропусков и опущений. Понимаете?Спиталери обливался по́том, что твой фонтан.— И что потом?— Если, прослушивая запись, там услышат что-то не то, из Рима к нам поступит сигнал, и мы будем разбираться. Но вам-то, простите, что беспокоиться? Вы, как я понимаю, без судимостей, не террорист и не мафиозо…— Да, конечно, но…— Но?..— Видите ли, двадцать дней назад на одной моей стройплощадке в Монтелузе произошел несчастный случай.Монтальбано взглянул на Фацио, тот сделал знак, что ничего об этом не знает.— Что за несчастный случай?— Рабочий… араб…— Нелегал?— По-видимому, да… хотя меня уверяли, что…— …что все в порядке.— Да. Потому что нужные документы как раз…— …оформлялись.— Так, значит, вы все знаете!— А как же, — сказал Монтальбано.Глава 6И, натянув хитренькую улыбочку, повторил:— История-то известная.— Еще бы не знать! — подхватил Фацио и опять зашелся нехорошим смехом.Это был несусветный блеф. Оба впервые про это слышали.— Он упал с лесов… — предположил на свой страх и риск комиссар.— …четвертого этажа, синьор комиссар, — подтвердил Спиталери, весь уже мокрый, хоть выжимай. — Случилось это, как вы знаете, в субботу. В конце рабочего дня его никто не видел, так что решили, что он уже ушел. А заметили только в понедельник, когда стройка опять заработала.— И это я тоже знаю, нам сообщил…— …комиссар Лоцупоне из Монтелузы, который подошел к следствию со всей ответственностью, — закончил фразу Спиталери.— Верно, Лоцупоне. Кстати, а как звали того араба, я что-то подзабыл.— Да я и сам не помню.«Надо бы, — подумал Монтальбано, — поставить большущий памятник вроде римского монумента Неизвестному солдату — всем безвестным гастарбайтерам, убившимся на работе за кусок хлеба».— Но видите ли, вся эта история с защитным ограждением… — Еще одно рискованное предположение.— Да было оно, комиссар, было! Клянусь чем хотите! Ваш коллега его своими глазами видел! Просто этот араб пьян был в зюзю — перелез через ограждение и свалился.— Вы смотрели результаты вскрытия?— Я? Нет.— Следов алкоголя в крови не обнаружено. — Еще один блеф. Монтальбано стрелял наугад.— Только на одежде, — добавил Фацио все с тем же смешком. Он тоже палил вслепую куда попало.Спиталери промолчал, даже не притворился, что удивлен.— Вы с кем сейчас говорили? — вернулся комиссар к прежней теме.— С прорабом.— И что ему сказали? Строго говоря, вы не обязаны мне отвечать. Но в ваших же интересах…— Сперва я ему сказал, что наверняка вы меня вызвали по поводу того араба, а потом…— Достаточно, синьор Спиталери, ни слова больше! — воскликнул с напускным великодушием комиссар. — Мой долг — уважать вашу частную жизнь. И не ради формального следования букве закона, а из глубокого врожденного чувства такта. Если из Рима меня о чем-нибудь известят, я еще раз вызову вас в участок для беседы.Фацио за спиной у Спиталери беззвучно зааплодировал, восхищаясь актерским мастерством Монтальбано.— Так, значит, я могу идти?— Нет.— Почему?— Видите ли, я вызвал вас не в связи с гибелью вашего рабочего, а совсем по другому поводу. Не вы ли, случайно, проектировали и строили домик в местечке Пиццо в Марина-ди-Монтереале?— Дом Анджело Спечале? Да, я.— Я обязан сообщить вам о выявленном правонарушении. Мы обнаружили самовольно построенный этаж.Спиталери, не удержавшись, испустил долгий вздох облегчения, а потом расхохотался. Возможно, он ждал обвинения пострашнее.— Обнаружили? Вы б еще позже спохватились. Это, вы меня извините, чушь собачья! Дорогой мой комиссар, у нас самовольное строительство — чуть ли не долг перед обществом, а то люди пентюхом сочтут. Все так делают! Если теперь Спечале подаст документы на амнистию…— Это не отменяет того факта, что вы как подрядчик не придерживались параметров, указанных в разрешении на строительство.— Но, комиссар, еще раз повторяю, это такая ерунда!— Это правонарушение.— Правонарушение? Я бы сказал, ошибочка, не больше, — из тех, что в школе красной ручкой правят. Поверьте, не стоит вам предъявлять мне обвинение.— Вы мне что, угрожаете?— Я бы в жизни не стал угрожать при свидетелях. Просто, если вы заведете на меня дело, над вами весь город потешаться будет.Воспрял духом, паскуда. Из-за телефонного звонка чуть не обделался, а тут его прямо смех разбирает.Тогда Монтальбано решил зайти с козырей.— Может быть, вы и правы, как ни прискорбно, вот только мне все равно придется заниматься этой самовольной постройкой.— Это почему же?— Потому что внутри мы обнаружили труп.— Т-труп?! — подскочил Спиталери.— Да. Несовершеннолетняя. Пятнадцати лет. Совсем девчонка фактически. Зверски зарезана.Он нарочно сделал упор на юном возрасте жертвы.Эффект был: Спиталери раскинул руки, будто неведомая сила толкнула его в грудь, попытался было встать, но ноги у него подкосились, дыхание перехватило, и он без сил упал на стул.— Воды! — пролепетал он непослушными губами.Ему налили воды, даже коньяку из бара поднесли.— Вам лучше?Спиталери, который, похоже, был еще не в силах говорить, сделал рукой неопределенный знак — дескать, не особо.— Послушайте, синьор Спиталери, давайте сейчас я буду говорить, а вы только кивайте или качайте головой. Договорились?Подрядчик опустил голову, что должно было значить «да».— Девушку явно убили либо в тот самый день, когда нижний этаж окончательно засыпали песком, либо накануне. Если накануне, то убийца где-то спрятал тело и затащил внутрь только на следующий день, в последний момент, прежде чем туда перекроют доступ. Это ясно?Кивок.— Если же убийство произошло в последний день, то убийца оставил единственный проход, завел туда девочку и там, внутри, изнасиловал, зарезал и затолкал в сундук. Потом вышел наружу и завалил проход. Согласны?Спиталери развел руками — мол, даже не знаю, что сказать.— Вы были на стройке вплоть до последнего дня?Подрядчик покачал головой.— Как это?Спиталери вытянул руки в стороны и монотонно загудел:— У-у-у-у-у…Это он самолет, что ли, изображает?— Вы улетели?Кивок.— Сколько рабочих осталось закапывать нижний этаж?Спиталери поднял два пальца.Ну и как тут вести допрос? Прямо комедия какая-то получается.— Синьор Спиталери, вы меня такими ответами уже заколебали. Вдобавок мне почему-то кажется, что вы держите нас за недоумков и водите нас за нос.Он повернулся к Фацио.— Тебе ведь тоже так показалось?— Да. Мне тоже.— Давай знаешь что сделаем? Ты оттащишь его в ванную, разденешь догола, сунешь под душ и будешь держать, пока не очухается.— Я требую адвоката! — завопил Спиталери, чудесным образом обретя дар речи.— Вам так хочется предать это дело гласности?— В каком смысле?— В том смысле, что, если вы позовете адвоката, я позову журналистов. Насколько я понимаю, грешки по части юных девиц за вами числятся… Если ваше белье примутся ворошить принародно, вам по-любому крышка. А согласитесь сотрудничать — пять минут, и вы свободны.Бледный как покойник, подрядчик затрясся мелкой дрожью:— Что еще вы хотите знать?— Вы тут только что сказали, что не присутствовали при окончании работ, поскольку улетели. За сколько дней до конца?— Я вылетел утром в последний день.— А дату этого последнего дня помните?— Двенадцатое октября.Фацио и Монтальбано переглянулись.— Значит, вы можете сказать, был ли в гостиной, помимо упакованных в пленку рам, еще и сундук.— Был.— Вы уверены?— Более чем. И он был пустой. Это синьор Спечале велел снести его вниз. Он привез в нем из Германии всякие вещи, а поскольку сундук подраздолбался и пришел в негодность, он его, вместо того чтобы выкинуть, поставил в гостиной. Мало ли, сказал, вдруг пригодится.— Назовите фамилии двух рабочих, которые остались работать последними.— Не помню.— Тогда вам лучше позвать адвоката, — сказал Монтальбано. — Я должен предъявить вам обвинение в соучастии…— Но я правда не помню!— Тем хуже для вас, но…— Можно я позвоню Дипаскуале?— Кто это?— Прораб.— Тот самый, кому вы звонили до этого?— Да. И этот же Дипаскуале был прорабом, когда мы строили дом для Спечале.— Хорошо, звоните, но смотрите не говорите ничего, что может вас скомпрометировать. Не забывайте про запись звонков.Спиталери вытащил мобильный, набрал номер.— Алло, Нджилино? Это я. Ты, часом, не помнишь, кто шесть лет назад работал на стройке коттеджа в Пиццо, в Марина-ди-Монтереале? Нет? А что мне теперь делать? Это комиссар Монтальбано спрашивает. Ах да, правда что. Извини.— Кстати, пока не забыл: продиктуйте-ка мне сразу телефон Анджело Дипаскуале. Фацио, запиши.Спиталери продиктовал.— Ну что? — подстегнул его Монтальбано.— Фамилий рабочих Дипаскуале тоже не помнит. Но в моем офисе должны быть записи. Могу я за ними съездить?— Поезжайте.Спиталери встал и кинулся к двери чуть ли не бегом.— Постойте минутку. С вами поедет Фацио, передадите через него фамилии и адреса. А вы теперь должны быть всегда под рукой.— Что это значит?— Что вы должны неотлучно находиться в Вигате или окрестностях. Если понадобится куда-то уехать, вы меня предупредите. Кстати, не помните, куда вы летали в тот раз, двенадцатого октября?— В… в Бангкок.— Да вы, смотрю, охотник до свежатинки!Едва за Фацио и Спиталери закрылась дверь, как Монтальбано позвонил прорабу. Надо было перехватить его до того, как тому позвонит Спиталери и даст указания, что отвечать.— Дипаскуале? Это комиссар Монтальбано. Сколько вам нужно времени, чтобы доехать до полицейского участка в Вигате?— Полчаса максимум. Но это бессмысленный вопрос, я сейчас никак не могу приехать, у меня работа.— У меня тоже работа. И она состоит в том, чтобы вызвать вас сюда.— Я еще раз повторяю, что не могу.— Может, вы хотите, чтобы вас увезли с помпой, на машине с мигалкой, прямо на глазах у рабочих?— Но что вам от меня нужно?— Сейчас вы приедете и удовлетворите свое любопытство. Даю вам двадцать пять минут.Он управился за неполных двадцать две. Для скорости даже переодеваться не стал, так и явился в заляпанной известкой робе. Дипаскуале оказался дядькой лет пятидесяти с совершенно седой головой, но черными усами. Низенький и коренастый, он упорно смотрел вниз, а не на собеседника, а когда поднимал глаза, они были мутные.— Не пойму, сначала вы синьора Спиталери вызвали из-за того араба, теперь меня из-за этого дома в Пиццо.— Я вас вызвал не из-за дома в Пиццо.— Нет? А почему тогда?— По поводу смерти того строителя, араба. Как его звали?— Не помню. Но это ж несчастный случай! Он пьян был в стельку! Они ж с утра глаза заливают, а уж в субботу тем более! Комиссар Лоцупоне так и написал в заключении…— Бог с ним, с заключением моего коллеги, расскажите мне в точности, как было дело.— Но я уже и судье рассказывал, и комиссару…— Бог троицу любит.— Ну ладно. В ту субботу в полшестого мы закончили работать и разошлись. В понедельник утром…— Вот тут остановимся. Вы не заметили, что араба нет?— Нет. Что мне, перекличку устраивать?— Кто запирает ворота на стройплощадке?— Сторож. Филиберто. Филиберто Аттаназио.Не это ли самое имя произнес Спиталери, когда они, войдя, застали его с телефоном? Филиберто?— А зачем вам сторож? Вы разве не платите за «крышу»?— Мало ли, забредет какой-нибудь отморозок обдолбанный…— Понятно. Где я могу его найти?— Филиберто? Он на той стройке, где мы сейчас работаем, тоже сторожем. Там и ночует.— Прямо на улице?— Да нет, у него там времянка из шифера.— Объясните, где именно ваша стройка.Дипаскуале объяснил.— Продолжайте.— Да я уже все рассказал! В понедельник утром нашли его мертвым. Упал с лесов, с четвертого этажа. Пьяный был, вот и полез за ограждение. Я же говорю, несчастный случай!— Ладно, пока достаточно.— Так я могу идти?— Еще минутку. Вы присутствовали при окончании работ?— Так мы в Монтелузе еще не закончили работать! — опешил Дипаскуале.— Я говорю про дом в Пиццо.— Но вы ж говорили, что вызвали меня из-за араба!— А теперь передумал. Надеюсь, вы не против?— Куда ж я денусь.— Вы, разумеется, знаете, что в Пиццо самовольно построили целый лишний этаж?Дипаскуале не был ни смущен, ни удивлен.— Знаю, конечно. Я человек маленький — как сказали, так и сделал.— А значение слова «соучастие» вы знаете?— Знаю.— И что скажете?— Что соучастие тоже разное бывает. Если ты кому помог лишний этаж построить, то звать это соучастием — все равно что обозвать булавочный укол смертельной раной.Да синьор прораб еще и философ!— Вы оставались в Пиццо до самого конца?— Нет. Дня за четыре до того синьор Спиталери перевел меня в Фелу, мы там новую стройку начинали. В Пиццо-то основная часть была сделана. Оставалось только законсервировать нижний этаж да песком засыпать. Работа несложная, присмотра особого не требует. Я помню, что отрядил двоих рабочих, но как их звали, уже забыл. Но, как я сказал синьору Спиталери, можно их фамилии глянуть в…— Да, он как раз поехал посмотреть. А вы не знаете, синьор Спечале был на стройке до самого конца?— При мне — да. И этот его чокнутый пасынок, немец, тоже.— Почему вы зовете его чокнутым?— Чокнутый и есть.— И в чем же это проявлялось?— Да он мог битый час стоять на голове вверх ногами. А то еще встанет на четвереньки и траву жует, как овца.— И это все?— А когда ему приспичит, снимает штаны и прямо при всех нужду справляет, никакого стыда.— Ну, таких сейчас много развелось. Дескать, все, что естественно… То, что вы говорите, на сумасшествие никак не тянет.— Это еще не все. Как-то раз спустился он на пляж, а было лето, народ там был, и тут ему что-то в башку стукнуло, он разделся догола, все хозяйство напоказ, и давай за одной девчонкой гоняться.— И чем дело кончилось?— Да ребята, что там были, его изловили и крепко по голове настучали.Не исключено, что Ральф просто строил из себя Фавна из стихотворения Малларме. Однако то, что рассказывал прораб, было интересно.— А другие подобные эпизоды вы знаете?— Да. Мне говорили, что то же самое он учудил с другой девчонкой — прямо на дороге, что идет от шоссе в Пиццо.— И что он сделал?— Как увидел ее, разделся догола и погнался за ней.— И как же девушка от него спаслась?— А там как раз синьор Спиталери проезжал мимо на машине.Воистину нужный человек в нужный момент! Монтальбано сразу вспомнилось множество подходящих поговорок: из огня да в полымя, между молотом и наковальней… Он тут же на себя разозлился за банальность своих выводов.— Послушайте, а синьор Спечале знал про эти выходки пасынка?— Ну а как же!— И что он говорил?— Ничего. Смеялся только. Говорил, что в Германии он точно так же дурил. Но что вообще он безобидный. И девчонок этих, как сказал синьор Спечале, он только поцеловать хотел. Но я вот что думаю: чего ж ты, касатик, догола-то раздеваешься, если только целоваться хочешь?— Хорошо, можете пока идти. Если что, мы вас вызовем.Дипаскуале, сам того не зная, преподнес ему голову Ральфа на блюдечке даже не с золотой каемочкой, а из чистого золота. Тем более что прораб пока слыхом не слыхивал об убитой девушке. Только и оставалось, что выбрать между двумя сексуальными маньяками: подрядчиком Спиталери и Ральфом. Мешали, правда, две неувязочки: то, что юный немчик пропал на обратном пути в Германию, а Спиталери в этот треклятый день двенадцатого октября был в отъезде.Глава 7Чтобы как-то убить время до возвращения Фацио, Монтальбано решил позвонить криминалистам.— Мне надо поговорить с криминалистом Аркуа. Это комиссар Монтальбано.— Оставайтесь на линии.Ждал он достаточно, чтобы не торопясь повторить таблицу умножения на шесть, на семь, на восемь и на девять.— Комиссар Монтальбано? К сожалению, синьор Аркуа сейчас очень загружен.— А когда его разгрузят?— Он просит вас перезвонить минут через десять.Загружен? Грузчиков на него не хватает! Этот говнюк хочет, чтобы за ним побегали, цену себе набивает. А какая у дерьма цена? И может ли она вырасти?Комиссар встал, вышел из кабинета, прошел мимо Катареллы.— Схожу в порт, выпью кофе. Скоро вернусь.Едва он вышел за дверь, как тут же понял, что идея дурная. Парковка дышала жаром, будто горящий камин. Монтальбано дотронулся до дверной ручки и обжегся. Чертыхаясь, пошел назад. Катарелла посмотрел на него обалдело, потом перевел взгляд на часы. Он явно никак не мог взять в толк, как комиссару удалось за такое короткое время сходить в порт, выпить кофе и вернуться.— Катарелла, свари мне кофе.— Еще кофе, синьор комиссар? Так вы ж только что выпили. Много кофе вредно.— Твоя правда. Отбой.— Мне, пожалуйста, криминалиста Аркуа, если его уже разгрузили. Это все тот же самый Монтальбано, что и раньше.— Оставайтесь на линии.На сей раз вместо таблицы умножения лишь безуспешные попытки напеть мотивчик: сперва что-то наподобие «Роллинг Стоунз», потом другой — вроде бы из «Битлз». Получилось приблизительно одно и то же, потому что музыкальным слухом Монтальбано похвастать не мог.— Комиссар Монтальбано? Синьор Аркуа еще занят. Попробуйте перезвонить ему…— …минут через десять, я понял.Ну как можно гробить столько времени на какого-то дебила, который так и млеет оттого, что заставил тебя ждать? Монтальбано скатал два листочка бумаги, скомкал в шарик, засунул в рот. Потом надел на нос прищепку и еще раз набрал номер криминалистического отдела.— Это полномочный министр и генеральный инспектор Джанфилиппо Марадона, — сказал он с легким тосканским акцентом. — Срочно соедините меня с синьором Аркуа.— Сию минуту, ваше превосходительство.Монтальбано выплюнул бумажный шарик, снял прищепку.Секунд через тридцать раздался голос Аркуа:— Добрый день, ваше превосходительство. Слушаю вас.— Чего это ты зовешь меня превосходительством? Это я, Монтальбано.— Но мне сказали…— Впрочем, можешь продолжать в том же духе. Мне нравится.Аркуа помолчал. Понятно было, что его так и подмывает бросить трубку. Потом собрался с духом.— Чего тебе?— У тебя есть для меня новости?— Да.— Валяй.— А где «пожалуйста»?— Пожалуйста.— Спрашивай.— Где ее убили?— Там же, где нашли.— А если точнее?— В гостиной, рядом с проемом, где должно быть французское окно.— Ты уверен?— Абсолютно.— Почему?— Там целая лужа крови натекла.— А в других местах?— Ничего.— Одна только эта лужа?— Кровавые полосы там, где тело тащили от лужи к сундуку.— Орудие убийства нашли?— Нет.— Отпечатки пальцев?— Миллиард.— В том числе и на пленке, в которую завернули тело?— Нет, там отпечатков нет.— Еще что-нибудь нашли?— Рулон упаковочной пленки. Точно такая же, как та, в которую завернуты рамы.— Там тоже никаких отпечатков?— Никаких.— Это все?— Все.— Чтоб тебя!— И тебе того же.Вот и поговорили. Сжатость и лаконичность диалога, достойные трагедии Витторио Альфьери.Удалось выяснить по крайней мере одно: убийство могло произойти только в последний день строительных работ.В кабинете было невозможно находиться. Мозги превратились в какое-то повидло, через которое мысли пробирались с трудом и то и дело увязали.Может ли комиссар сидеть у себя в кабинете голым по пояс? Или это запрещено уставом? Нет, если его не застукают в таком виде посторонние.Он встал, опустил жалюзи на окне, из которого тянуло не свежим воздухом, а жаром, задернул шторы, включил свет, снял рубашку.— Катарелла!— Иду!Увидев Монтальбано, Катарелла только и сказал:— Везет же вам, что вы так можете!— Послушай, большая просьба: не впускай никого без предупреждения. И еще: позвони в магазин, где продают вентиляторы, пусть пришлют какой побольше.Поскольку Фацио все не появлялся, он набрал еще один номер:— Доктор Паскуано? Это Монтальбано.— Вы не поверите — как раз сижу и думаю: что-то мне давно никто мозги не компостировал.— Вот видите, я как чувствовал, сразу позаботился.— Какого хрена вам нужно?Паскуано, как всегда, изысканно любезен.— А вы не знаете?— Этой девчушкой я займусь после обеда. Звоните завтра утром.— А почему не вечером?— Сегодня вечером я в клубе, у нас там серьезный покер намечается, еще не хватало, чтоб…— Я понял. И вы даже краем глаза не взглянули на тело?— Разве что самым краешком.Судя по тону, которым доктор произнес эту фразу, какие-то результаты он получил. Тут, правда, нужен особый подход.— Вы пойдете в клуб часам к девяти, верно?— Да, а что?— А то, что к десяти часам я заявлюсь в клуб с двумя сотрудниками и устрою такую бучу, что вся ваша игра накроется медным тазом.Смешок.— Ну, что скажете?— Подтверждаю, что девушке было не больше шестнадцати.— А еще?— Убийца перерезал ей горло.— Чем?— Складным ножичком — бывают такие карманные, острые как бритва. Типа «Опинель».— Вы можете сказать, был ли он левшой?— Смогу, если загляну в хрустальный шар.— Это так трудно установить?— Довольно-таки. Не хочу ляпнуть чушь.— Я этим постоянно занимаюсь. Уж порадуйте меня, ляпните и вы что-нибудь.— Ну смотрите. Но учтите, это всего лишь гипотеза. По-моему, убийца не левша.— Из чего вы сделали такой вывод?— Есть у меня соображения насчет позиции.— Какой позиции?— Вам никогда не случалось листать «Камасутру»?— А поконкретнее?— Еще раз повторяю, что это всего лишь мое предположение. Мужчина уламывает девчушку пойти с ним на нижний этаж, который почти весь уже засыпан землей. И когда он ее туда завел, у него в голове только две мысли: во-первых, как он ей засадит, а во-вторых — когда ее лучше прикончить.— То есть, по-вашему, убийство умышленное, а не в состоянии аффекта и тому подобное.— Я просто излагаю вам свои соображения.— Но зачем ее убивать?— Возможно, между ними ранее была связь, и девушка запросила кругленькую сумму за молчание. Не забывайте, что речь идет о несовершеннолетней, и не исключено, что мужчина был женат. Вам не кажется, что это веский мотив?— Воистину.— Могу я продолжать?— Конечно.— Мужчина ее раздевает, сам тоже раздевается, потом ставит девчушку внаклонку, руки на стену, и трахает ее сзади. Потом в подходящий момент…— Вскрытие сможет установить, имел ли место половой акт?— Спустя шесть лет? Вы издеваетесь? О чем бишь я говорил… Итак, в подходящий момент…— Это в какой?— Пока малышка кончает и не может толком среагировать.— Продолжайте.— …достает нож.— Стоп. Откуда он его достает, если он голый?— Да чтоб я знал, откуда он его на хрен достает! Будете меня перебивать — сменю пластинку и расскажу вам сказку про Белоснежку и семь гномов.— Прошу прощения. Продолжайте.— Достает нож — сами потом разберетесь откуда, — перерезает ей горло, толкает ее вперед, а сам при этом отпрыгивает назад. Ждет, пока перестанет течь кровь, потом расстилает на полу лист полиэтилена, их там много…— Стоп. Прежде чем взять полиэтилен, он надевает латексные перчатки.— Почему?— Потому что на полиэтилене нет отпечатков пальцев, так сказал Аркуа. И на скотче тоже.— Вот видите, все спланировано заранее. Даже перчатки с собой прихватил! Продолжаю?— Да.— …заворачивает тело и заталкивает в сундук. Управившись с этим делом, одевается. Если повезло, на него ни капли крови не попало.— А как же девушкины одежда, туфли, белье?— Нынче девчонки легко одеваются. Он мог в одном обычном пакете все унести.— Да, но зачем он унес их с собой, а не положил в сундук?— Не знаю. Возможно, иррациональный поступок — не всегда ведь убийцы придерживаются логики, вы это лучше меня знаете. Устраивает вас такое объяснение?— И да и нет.— Или, может быть, он фетишист — достанет девочкины шмотки, поднесет к носу, вдохнет аромат и дрочит до посинения.— А как вы вообще пришли к такому выводу?— Насчет того, что дрочит?Шутник, однако, этот доктор Паскуале.— Я про реконструкцию момента убийства.— Ах, про это? Рассмотрел хорошенько, куда и как вошло лезвие ножа, и поразмыслил над линией разреза. Кроме того, голова у девушки была опущена, подбородок прижат к груди, так что вполне можно представить себе, как оно было, тем более что убийца, вытягивая нож из горла, порезал ей еще и правую щеку.— Особые приметы есть?— Для установления личности? Шрам от аппендицита и еще редкая врожденная деформация правой стопы.— А конкретнее?— Варус большого пальца.— А если простыми словами?— Большой палец кривой. Смотрит внутрь.Внезапно его осенило, что надо было сделать сразу и о чем он забыл. Не от старости забыл, уверил он самого себя, а из-за этой жары, от которой тупеешь, как от трех таблеток снотворного.— Катарелла? Поди сюда.Тот материализовался через четверть секунды.— Слушаю, синьор комиссар.— Задай поиск на компьютере.— Туточки я.— Проверь, подавалось ли заявление о пропаже шестнадцатилетней девушки. Если да, то оно должно быть за тринадцатое или четырнадцатое октября тысяча девятьсот девяносто девятого года.— Исполню мигом.— А как насчет вентилятора?— Синьор комиссар, я четыре магазина обзвонил. Вентиляторы все вышли. В одном сказали, только подписные остались.— Какие еще подписные?— Которые на потолок вешают. Попробую еще в другие магазины позвонить.Монтальбано подождал еще с полчаса, и поскольку Фацио так и не объявился, отправился обедать. Стоило сесть в машину и проехать совсем чуть-чуть, как в траттории он появился уже в насквозь пропотевшей рубашке.— Комиссар, — сказал ему Энцо, — нынче слишком жарко, чтобы есть горячее.— А что у тебя имеется?— Могу принести большие тарелки с морским ассорти: креветки гигантские и помельче, осьминожки, анчоусы, сардины, мидии и морские черенки. Годится?— Годится. А на второе?— Барабульки с кисло-сладким лучком, в холодном виде чудо как хороши. И напоследок, чтобы рот освежить, жена приготовила лимонный шербет.То ли из-за жары, то ли оттого, что после еды он здорово отяжелел, гулять по молу, как обычно, Монтальбано не стал, а отправился сразу домой, в Маринеллу.Там он распахнул все окна и двери в тщетной надежде создать хотя бы подобие сквознячка, разделся догола и повалился на постель — вздремнуть часок. Проснувшись, надел плавки и пошел поплавать, рискуя получить несварение.Когда, хорошенько охладившись, он зашел в дом, ему вдруг захотелось услышать голос Ливии.Как быть? Он решил отложить гордость куда подальше и набрал ее номер.— А, это ты, — ответила Ливия, не удивившись и не обрадовавшись. Да ладно, чего уж там: от ее голоса веяло вечными льдами.— Как доехали?— Ужасно. Жара была страшная, в машине кондиционер сломался. А когда мы после Гроссето остановились поесть в «Автогриле», Бруно пропал.— У парня, смотрю, талант к этому делу.— Ради бога, только не пытайся острить.— Я просто констатирую факт. И куда же он подевался?— Мы два часа убили, пока его нашли. Залез в кабину фуры и спрятался.— А водитель?— Ничего не заметил, спал. Ладно, мне пора.— Куда?— Меня кузен Массимильяно внизу ждет. Ты застал меня случайно, я просто заезжала за вещами.— А где ты была?— У Гвидо и Лауры на их вилле.— А теперь уезжаешь?— Да, с Массимильяно. Уходим в небольшой круиз на его яхте.— Кто еще будет?— Только я и он. Пока.— Пока.И где ж этот разлюбезный кузен Массимильяно добыл денег на круизную яхту, если учесть, что он не работает и целыми днями только и делает, что мух считает? Лучше было не звонить.Монтальбано уже собирался выйти, как зазвонил телефон.— Алло?— И вообще, ты не держишь слово!Это была Ливия, которую, судя по всему, так и распирало высказаться.— Я?!— Да, ты!— Когда это, интересно, я его не сдержал?— Ты мне клялся, что летом в Вигате убийств не бывает.— Ну что ты такое говоришь? «Клялся»! Я всего лишь сказал, что летом, в жару, если кто и замышляет убийство, то предпочтет потерпеть до осени.— Как же тогда вышло, что Гвидо и Лаура очутились в одной постели с жертвой преступления в самый разгар августа?— Ливия, не передергивай! «В одной постели»!— Ну практически.— Послушай меня внимательно. Это убийство случилось в октябре шесть лет назад. В октябре, ты поняла? Что означает, кроме всего прочего, что моя теория не так уж и беспочвенна.— Как бы там ни было, из-за тебя…— Из-за меня?! Если бы этот проныра Бруно не пытался переплюнуть Гудини…— Это еще кто?— Знаменитый фокусник. Если бы Бруно не закопался под землю, никто бы и не заметил, что на нижнем этаже есть труп, и твои друзья могли бы и дальше спать сном младенца.— Твой цинизм омерзителен. — И бросила трубку.Когда Монтальбано вернулся в отделение, было уже почти шесть.Он приехал бы и раньше, но стоило ему выйти за дверь, как на него обрушился такой лютый зной, что он тут же ретировался. Разделся, наполнил ванну холодной водой и полежал в ней часок.— Синьор комиссар! Синьор комиссар! Нашел! Обстановил личность!Катарелла весь напыжился, локти чуть оттопырены, пальцы веером — осталось хвост распустить, и выйдет павлин.— Пойдем в кабинет.Катарелла последовал за ним с листом бумаги в руке и таким торжествующим видом, что, казалось, он вышагивал под триумфальный марш из «Аиды».Глава 8Монтальбано взглянул на распечатанную Катареллой карточку.МОРРЕАЛЕ Катерина, она же Рина,дочь Морреале Джузеппе и Дибетты Франчески,место и дата рождения: Вигата, 03.07.1983,проживает по адресу: Вигата, виа Вома, 42,пропала 12 октября 1999 года,заявление подано отцом 13 октября 1999 года.Рост: 1,75.Волосы: светлые.Глаза: голубые.Телосложение: изящное.Особые приметы: небольшой шрам от удаления аппендицита и варус большого пальца правой ноги.ПРИМЕЧАНИЕ: сведения поступили из отделения полиции города Фьякки.Монтальбано отложил карточку, обхватил голову руками.Зарезана, как какая-то овца, как бессловесная скотина.Теперь, когда он увидел ее фото, в нем вдруг невесть откуда поселилась твердая уверенность, что доктор Паскуано был одновременно прав и неправ.Прав, когда рассказывал, как ее убили, но неправ относительно мотивов. Паскуано предполагал шантаж, но с Риной Морреале и ее ясным, безмятежным взглядом слово «шантаж» никак не вязалось.И будь она даже согласна заняться любовью с тем, кто потом ее убил, разве могла она по доброй воле полезть за ним под землю, на нижний этаж, куда вел узкий и ненадежный лаз? К тому же там внутри была, небось, тьма-тьмущая. Или убийца прихватил с собой и фонарик?Неужели не нашлось места получше? Не могли они, что ли, заняться этим в машине? Пиццо — место тихое, никто бы их не потревожил.Нет, очевидно, что убийца силком затащил Рину Морреале в место, которое станет затем ее могилой.Катарелла пристроился рядом и тоже рассматривал фотографию девушки. До этого он, наверное, толком на нее и не взглянул.— Какая ж красотуля была! — прошептал он растроганно.Фотография полностью отвечала данным и являла взгляду девушку неописуемой красоты, с шеей, достойной кисти Боттичелли.Стало быть, можно дальше не искать — осталось только известить близких, чтобы кто-нибудь приехал в Монтелузу на опознание.Сердце у Монтальбано сжалось.— Какая красотуля была! — повторил еле слышно Катарелла.Комиссар поднял глаза и увидел, как тот, отвернувшись, вытирает глаза рукавом пиджака.Лучше поскорее сменить тему.— Фацио вернулся?— Это да.— Не позовешь?Вошел Фацио — тоже с бумажкой в руке.— Катарелла сказал, что личность девушки установили. Можно взглянуть?Монтальбано протянул ему листок, Фацио просмотрел его и вернул.— Бедняжка.— Когда мы его поймаем, а мы его поймаем непременно, я ему всю морду изукрашу, — пообещал ровным голосом комиссар.Тут ему в голову пришла мысль:— А как так вышло, что родители девушки заявили о пропаже в отделении Фьякки?— Даже не знаю, комиссар. Правда, как раз в то время устроили эту бодягу насчет взаимодействия между разными полицейскими участками без четкого территориального разграничения. Помните, какой получился бардак?— Еще бы. Заниматься приходилось всем сразу, и в итоге мы не занимались ничем. Все равно надо бы не забыть спросить у родителей.— Кстати, а кто им сообщит? — поинтересовался Фацио.— Ты. Но сначала извести Томмазео. Можешь прямо отсюда позвонить, чтоб уж сразу разделаться.Фацио переговорил с прокурором, и тот попросил скинуть ему карточку по почте. Прежде чем сообщить близким, он хотел для пущей уверенности поговорить с доктором Паскуано.— Катарелла!— Тут я, синьор комиссар.— Возьми карточку с данными девушки и перешли немедленно прокурору Томмазео.Катарелла ушел пересылать, а Монтальбано принялся за Фацио.— Как так вышло, что ты все утро проездил за этими фамилиями?— Это ж не я их искал, а Спиталери.— У них что, компьютера нет, архива, картотеки?— Есть, но в офисе хранятся данные только за последние пять лет, а поскольку дом строили шесть лет назад…— А остальные они где хранят?— Дома у сестры Спиталери, но она как раз уехала в Монтелузу, так что пришлось ждать, пока она вернется.— Не понимаю, зачем хранить документы дома у сестры.— А я понимаю.— Так объясни.— Из-за налоговой, комиссар. Если вдруг нагрянут с проверкой, тогда у Спиталери будет время предупредить сестру. А та уже научена, какие документы нести в братов офис, а какие не нести. Теперь понятно?— Яснее некуда.— Итак, фамилии оставшихся рабочих… — начал Фацио.— Постой. Мы еще не успели обсудить самого Спиталери.— Что касается убийства девчушки…— Нет. Поговорим для начала о Спиталери-застройщике. Не о Спиталери, которому нравятся малолетки, — его оставим на потом. Как он тебе показался?— Комиссар, у него явно рыльце в пушку. Когда мы ему наплели, что, дескать, вскрытие не обнаружило в крови у араба алкоголя, только на одежде, он даже глазом не моргнул, в ответ ни гу-гу. А должен был либо удивиться, либо сказать, что быть такого не может.— Стало быть, этого бедолагу араба накачали вином уже после смерти, чтобы за пьяного сошел.— А на ваш взгляд, как было дело?— Пока ты ездил со Спиталери, я вызвал сюда прораба Дипаскуале и допросил. По мне, так араб упал с лесов без ограждения, и никто из сотоварищей не заметил. Возможно, он работал в одиночку, в каком-нибудь укромном углу. Потом, когда все разошлись, тамошний сторож по имени Филиберто Аттаназио заметил труп и позвонил Дипаскуале, а тот, в свою очередь, известил Спиталери. Что с тобой? Ты меня слушаешь или нет?Фацио застыл с рассеянным видом.— Как, говорите, зовут сторожа?— Филиберто Аттаназио.— Не подождете минутку?Он встал, вышел и минут через пять вернулся с карточкой в руке:— Ага, не ошибся.Он протянул карточку Монтальбано. За Филиберто Аттаназио числились неоднократные судимости за кражу, нанесение тяжких телесных, покушение на убийство и грабеж. На фото был изображен лысый как коленка тип лет пятидесяти со здоровенным шнобелем. На карточке стояла пометка: «рецидивист».— Занятненько, — прокомментировал комиссар и продолжил: — После звонка от сторожа приезжают Спиталери и Дипаскуале, видят такое дело и решают прикрыть себе задницу, установив отсутствующее ограждение в воскресенье, с первыми лучами солнца. Поливают труп вином и расходятся спать. На следующее утро они при помощи сторожа быстренько приводят все в порядок.— А комиссар Лоцупоне на это ведется.— Думаешь? Ты знаком с Лоцупоне?— Лично нет. Но вообще хорошо знаю.— Я его давно знаю. Он не…Раздался звонок.— Синьор комиссар? На проводе прикурор Домазева, желает говорить с вами лично персонально.— Соедини.— Монтальбано? Томмазео.— Томмазео? Монтальбано.Прокурор несколько смешался:— Что я хотел сказать… ах да… посмотрел я фото на карточке. Какая красотка!— Вот именно.— Изнасиловали и зарезали!— Это вам доктор Паскуано сказал, что ее изнасиловали?— Нет, сказал только, что зарезали. Но я прямо чувствую, что ее изнасиловали. Можно сказать, уверен.Можно было не сомневаться, что мозг прокурора работает на всю катушку, воспроизводя сцену насилия в наимельчайших подробностях! И тут на Монтальбано снизошло озарение, как им с Фацио отвертеться от обязанности ехать к близким покойной с печальным известием.— А знаете, синьор Томмазео, у этой девушки есть сестра-близняшка — по крайней мере, мне так сказали, — и даже гораздо красивее покойной.— Как, еще красивее?— Говорят, да.— И значит, сейчас этой близняшке должно быть двадцать два.— Выходит, так.Фацио вытаращился на комиссара. Куда это его понесло?В трубке повисло молчание. Не иначе как прокурор, вылупившись на фотографию, так и облизывался, предвкушая знакомство с сестрой-близняшкой.Потом заговорил:— Знаете что, Монтальбано? Лучше, пожалуй, мне самому известить ее близких… учитывая юный возраст жертвы… убита с особой жестокостью…— Вы совершенно правы. Вы человек в высшей степени чуткий! Значит, вы сами известите ее семью?— Да. Мне кажется, так будет лучше.Они попрощались, Монтальбаноw положил трубку.Фацио, который уже понял затею комиссара, покатился со смеху:— Этому только скажи про женщину…— Да бог с ним. Пусть себе мчится к Морреале, на встречу с несуществующей близняшкой. О чем я говорил?— Вы говорили про комиссара Лоцупоне.— Ах да. Это человек неглупый, опытный и умеющий вертеться.— И что это значит?— А значит, что, скорее всего, Лоцупоне подумал то же самое, что и мы, — что ограждение установили задним числом, но посмотрел на это сквозь пальцы.— Почему?— Возможно, ему посоветовали поверить Дипаскуале и Спиталери на слово. Но навряд ли мы узнаем, кто именно в квестуре или во дворце так называемого правосудия дал подобный совет.— Ну, догадаться, по крайней мере, можно, — возразил Фацио.— Каким же образом?— Вот вы сказали, комиссар, что хорошо знаете Лоцупоне. А вы знали, что он женат?— Нет.— На дочери синьора Латтеса.— А.Ничего себе новость.Синьор Латтес, заведующий канцелярией начальника управления, за свою слащавость прозванный Латте с Медом, — церковная крыса, которая словечка не ввернет, не смазав его прежде вазелином, и за все, к месту и не к месту, благодарит Мадонну!— Знаешь, кто из политиков стоит за зятем Спиталери?— За мэром-то? Мэр Алессандро входит в ту же партию, что и глава региона, и в ней же, кстати, состоит синьор Латтес, который на выборах всегда голосует за депутата Катапано, только и всего.Джерардо Катапано был человеком, способным держать в узде как семью Куффаро, так и семью Синагра — два главных мафиозных клана Вигаты.Монтальбано совсем было пал духом. Неужели ничто никогда не меняется? Куда ни кинь, всюду родня, с которой лучше не связываться; мафия стакнулась с политикой, предприниматели с мафией, политики с банками, банки с ростовщиками и отмывателями денег…Что за непристойный канкан! Что за непролазная грязь из коррупции, мошенничества, уголовщины, подлости и афер!Он представил себе такой диалог.— Ты, главное, не лезь на рожон, потому что «икс», ставленник депутата «игрек» и при этом зять такого-то, который ходит под мафиозо «зет» и в отличных отношениях с депутатом H.— А депутат H. разве не из оппозиции?— Да, но это одно и то же.Как там говорил старина Данте?Италия — раба, приют скорбей,Корабль без кормщика средь бури дикой,Разврата дом, не матерь областей![109]Италия по-прежнему раба, которая служит как минимум двум господам: Америке и церкви, а штормит ее теперь каждый божий день — отчасти по вине кормщика, о котором слова доброго не скажешь. Конечно, число областей, коим Италия была матерью, перевалило уже за сотню, но зато разврат и бардак тоже разросся в геометрической прогрессии.— Так вот, шестеро рабочих… — продолжал Фацио.— Постой. Сегодня вечером ты занят?— Да нет.— Съездишь со мной в Монтелузу?— Зачем?— Побеседуем со сторожем, с Филиберто. Где у них стройка, я знаю: Дипаскуале объяснил.— У меня такое впечатление, что вы этого Спиталери так или иначе хотите прищучить.— Угадал.— Конечно, съезжу!— Ну так расскажешь ты про этих рабочих, наконец?Фацио зыркнул на него обиженно.— Комиссар, я уже час как пытаюсь.Он развернул листок.— Итак, список рабочих: Далли Кардилло Антонио, Змекка Эрмете, Бутера Иньяцио, Пассалаква Антонио, Фьорилло Стефано, Миччике Гаспаре. Далли Кардилло и Миччике — это те, что остались работать до последнего, закапывали нижний этаж.— Если я тебя спрошу, ты мне ответишь честно?— Попробую.— Ты собрал полные анкетные данные на каждого из шестерых?Фацио порозовел. «Страсть к персональным данным», как называл ее комиссар, была сильнее его.— Это да, комиссар. Но не зачитал же.— Не зачитал, потому что духу не хватило. Ты навел справки, работают ли они сейчас и где?— Разумеется. Они сейчас работают на четырех стройках у Спиталери.— Четырех?— Да. И через пять дней еще пятая откроется. С такой-то протекцией, что от политиков, что от мафии, еще б ему без работы сидеть! К тому же Спиталери мне сказал, что предпочитает иметь дело с одними и теми же рабочими.— Не считая всяких залетных арабов, которых можно благополучно выкинуть на помойку. Далли Кардилло и Миччике работают на стройплощадке в Монтелузе?— Нет.— Тем лучше. Вызови мне этих двоих на завтра на утро — одного на десять, другого на двенадцать, раз уж сегодня мы поздно закончим. И чтобы без отговорок. Если что — припугни.— Сейчас же займусь.— Хорошо. Я поеду домой. Встречаемся здесь в полночь и выезжаем в Монтелузу.— Форму надевать?— Боже упаси. Наоборот, если он примет нас за уголовников — тем лучше.Вернувшись в Маринеллу и расположившись на веранде, комиссар ощутил некое подобие прохлады — очевидно, это было самовнушение, поскольку на море и в воздухе стоял мертвый штиль.Аделина приготовила ему паппаноццу. Вареный лук с картофелем, размятые вилкой в пюре. Заправка: оливковое масло, капелька уксуса, соль и свежемолотый черный перец. Больше он ничего есть не стал, чтобы не ехать на полный желудок.Потом часов до одиннадцати он читал отличный детектив двух шведских авторов, мужа и жены, где чуть ли не каждая страница пестрела яростными и обоснованными нападками на правительство и социал-демократию.Монтальбано посвятил его мысленно всем тем, кто чурается детективов, считая их жвачкой для мозгов вроде кроссворда.В одиннадцать он включил телевизор. На ловца и зверь бежит: в «Телевигате» депутат Джерардо Катапано торжественно открывал новый собачий приют в Монтелузе.Монтальбано выключил телевизор, как следует ополоснулся и вышел.В отделение он приехал без четверти полночь. Фацио его уже ждал. Оба были в легких ветровках поверх рубашек с коротким рукавом. Они улыбнулись такому совпадению мыслей. Человек в ветровке в такую жарищу поневоле внушает опасения, потому что девяносто девять процентов из ста, что под ветровкой у него револьвер — за поясом или в кармане. И действительно, оба были при оружии.— На вашей поедем или на моей?— Давай на твоей.Меньше чем за полчаса они добрались до стройплощадки, находившейся прямо в черте Монтелузы, со стороны старого вокзала.Припарковались и вышли. Стройка была обнесена двухметровым деревянным штакетником, большие ворота заперты.— Помните, что тут раньше было? — спросил Фацио.— Нет.— Особняк Линаресов.Монтальбано вспомнил. Жемчужина второй половины девятнадцатого века, проект которой Линаресы, богатые торговцы серой, заказали у знаменитого архитектора Базиле — того самого, что построил Театр Массимо в Палермо. Потом дела у них пришли в упадок и особняк тоже. Решено было не реставрировать его, а снести и построить на этом месте девятиэтажку. Ах, беспощадность чинуш из «Культурного наследия»!Они подошли к деревянным воротам, заглянули в щель между досками, но света не увидели.Фацио потряс тихонько створки.— Закрыто изнутри на засов.— Ты сможешь залезть туда и открыть?— Это да. Только не отсюда, а то вдруг машина мимо проедет. Обойду сзади и перелезу через забор. Ждите меня здесь.— Осторожно, вдруг там собаки.— Вряд ли, они бы уже залаяли.Монтальбано как раз докурил сигарету, когда ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы впустить его внутрь.Глава 9Внутри было темно, хоть глаз выколи. Впрочем, справа смутно виднелась какая-то времянка.— Схожу за фонариком, — шепнул Фацио.Вернувшись, он снова опустил засов на воротах и включил фонарик. Тихонько подкравшись к двери времянки, они обнаружили ее приоткрытой. Очевидно, в закрытом помещении Филиберто в такую жару не спалось. Изнутри доносился раскатистый храп, больше похожий на рев.— Главное — не дать ему опомниться, — прошептал Монтальбано на ухо Фацио. — Свет не зажигаем, работаем при фонарике. Надо перепугать его до полусмерти.— Без проблем, — ответил Фацио.Вошли тихо. Внутри времянка провоняла по́том, а вином несло так, что можно было окосеть уже от запаха. Филиберто, в одних трусах, спал, раскинувшись на раскладушке. То же лицо, что на фото в досье.Фацио посветил вокруг фонариком. Одежда сторожа висела на гвозде. Еще были стол, два стула, эмалированный тазик на металлической треноге и канистра. Монтальбано поднял ее, понюхал: вода. Он бесшумно наполнил таз, поднял двумя руками, подошел к раскладушке и, не церемонясь, выплеснул воду на лицо Филиберто. Тот распахнул глаза, тут же зажмурился, ослепленный фонариком Фацио, и, прикрывшись ладонью, опять их открыл.— Кто… Кто…— Конь в пальто, — отрезал Монтальбано. — Не двигаться. — И выставил пистолет в луч фонарика.Филиберто машинально поднял руки.— Мобильный есть?— Да.— Где?— В куртке.Куртка висела на гвозде. Комиссар достал телефон, уронил на пол и раздавил каблуком.— Вы кто? — спросил Филиберто, набравшись смелости.— Друзья, Филибе. Встань.Филиберто встал.— Повернись.Филиберто повернулся спиной, руки у него слегка дрожали.— Что вам надо? Спиталери всегда откат платит!— Молчать! — прикрикнул Монтальбано. — Перекрестись. — И взвел курок.При звуке этого сухого металлического щелчка ноги у Филиберто подкосились, и он рухнул на колени.— Ради бога! Я ничего не сделал! Зачем меня убивать? — прорыдал он.Фацио пнул сторожа в спину, и тот повалился лицом вниз. Монтальбано приставил ему дуло к затылку.— Послушай меня… — начал он. И тут же остановился. — То ли он помер, то ли отключился.Наклонился, потрогал артерию на шее:— Отключился. Усади его на стул.Фацио передал комиссару фонарик, подхватил сторожа под мышки и усадил. Пришлось его придерживать, чтобы не съехал набок. Трусы у Филиберто были мокрые — обмочился с перепугу. Монтальбано подошел ближе и влепил сторожу звонкую затрещину, так что тот открыл глаза.Он растерянно ими захлопал и тут же опять зарыдал:— Не убивайте меня, ради бога!— Ответишь на вопросы — останешься жить, — сказал Монтальбано, сунув ему в лицо пистолет.— Отвечу, отвечу.— Когда араб упал с лесов, ограждение стояло?— Какой араб?Монтальбано ткнул его дулом в лоб:— Когда строитель-араб упал…— А, да, нет, не было.— Вы поставили его в воскресенье утром?— Ага.— Ты, Спиталери и Дипаскуале?— Ага.— Кому взбрело в голову облить мертвеца вином?— Спиталери.— А теперь подумай хорошенько, да смотри не ошибись. Материал для ограждения уже был на стройке?Этот вопрос был для Монтальбано ключевым. От ответа, который даст Филиберто, зависело все остальное.— Нет. Спиталери заказал материал, и в воскресенье в семь утра его привезли.Это был лучший ответ, на какой комиссар мог рассчитывать.— В какой фирме он покупал?— В «Рибаудо».— Накладную ты подписывал?— Ага.Монтальбано сам себя поздравил. Догадки подтвердились, вдобавок он узнал все, что хотел.Теперь оставалось изобразить маленький театр в театре, специально для ушей синьора Спиталери.— А почему вы не обратились в фирму «Миллузо»?— А я почем знаю?— Сколько раз мы Спиталери говорили: «Обращайся в фирму «Миллузо»! Обращайся в фирму «Миллузо»!» Нет, ни в какую. Ловчить с нами вздумал. По-хорошему не понимает. Ну вот сейчас мы тебя прикончим — так он сразу поймет.В порыве отчаяния Филиберто вскочил. Но больше ничего сделать не успел. Стоявший сзади Фацио стукнул его ребром ладони по шее.Сторож упал и больше уже не шевелился.Они выбежали из времянки, открыли ворота, вскочили в машину. Под звук заводимого Фацио мотора Монтальбано бросил:— Вот видишь, всего можно добиться, если по-хорошему. — И дальше уже не проронил ни слова.— Прям как в американском кино! — прокомментировал Фацио, когда они ехали в Вигату. И поскольку комиссар по-прежнему молчал, спросил: — Считаете, под сколько статей подпадают наши действия?— Об этом лучше даже не думать.— Недовольны ответами Филиберто?— Да нет, наоборот.— А что тогда?— Не нравится мне то, что я сделал.— Да я уверен, что он нас не узнал.— Фацио, я не сказал, что мы ошиблись. Я сказал, что мне это не понравилось.— То, как мы обошлись с Филиберто?— Да.— Но, комиссар, это же преступник!— А мы — нет.— Он бы иначе ничего не сказал.— Это еще не повод.Фацио вспылил:— Может, вернемся назад и попросим прощения?Монтальбано не ответил.Через какое-то время Фацио сказал:— Извините.— Да ладно!— Думаете, Спиталери поверит, что мы от фирмы «Миллузо»?— Через пару-тройку дней он разберется, что фирма «Миллузо» тут ни при чем. Но двух-трех дней форы мне хватит.— Одно только мне кажется странным, — сказал Фацио.— Что?— Почему Спиталери обратился за материалом для ограждения в «Рибаудо», а просто-напросто не привез его с другой своей стройки?— Пришлось бы привлекать к этому народ с других строек. Спиталери решил, что чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Отсюда следует, что фирме «Рибаудо» он доверяет.Ночью совесть Монтальбано, вопреки его опасениям, предпочла отоспаться. Поэтому, проспав пять часов, он проснулся бодрым, будто бы дрых все десять. Ясный погожий денек привел его в отличное настроение. Правда, уже с раннего утра воздух был раскаленный.Войдя в кабинет, он первым делом позвонил капралу налоговой полиции Альберто Лагана, уже не раз его выручавшему.— Комиссар! Какой приятный сюрприз! Чем порадуете?— Тема, увы, не слишком радостная.— Все равно говорите.— Вам знакома фирма «Рибаудо» из Вигаты? Поставка стройматериалов.Лагана фыркнул:— Еще бы не знакома! Поставка товара без фактуры, неуплата НДС, двойная бухгалтерия… Так что через несколько дней думаем возобновить знакомство.Как все удачно обернулось.— А когда именно?— Через три дня.— А завтра не получится?— Завтра же выходной, Успение! А что вас интересует?Монтальбано объяснил. И сообщил также, что ему надо.— Постараюсь устроить все послезавтра, — подытожил Лагана.— Синьор комиссар? Тут до вас один человек, Дали Кадило по имени, говорит, вы его призывали сегодня на десять.— Данные по убитой девушке у тебя?— Да.— Принеси. Потом скажи Фацио, чтобы зашел, и потом уже можешь запускать этого синьора.Разумеется, Катарелла сначала впустил Далли Кардилло, потом пошел за карточкой, которую Монтальбано положил на письменный стол фотографией вниз, и в последнюю очередь позвал Фацио.Далли Кардилло оказался коренастым мужчиной лет пятидесяти: в коротких волосах ни единого седого волоска, лицо смуглое, усищи как у турка с картин позапрошлого века. Он нервничал, и это было заметно.Да и как тут не нервничать, когда тебя ни с того ни с сего вызывают в отделение? Минутку. Ни с того ни с сего? Неужели Спиталери не дал ему инструкций, как себя вести?— Синьор Далли Кардилло, синьор Спиталери сообщил вам, по какой причине мы вас вызвали?— Нет.Монтальбано показалось, что он не врет.— Помните, шесть лет назад вы работали у Спиталери на строительстве загородного дома в местечке Пиццо в Марина-ди-Монтереале?При этом вопросе у строителя сразу отлегло от сердца — настолько, что он позволил себе улыбочку.— Обнаружили лишний этаж?— Да.— Я сделал, как мне подрядчик велел.— Я вас ни в чем не обвиняю. Просто хочу кое-что выяснить.— Раз так, спрашивайте.— Вы вместе с вашим напарником Гаспаре Миччике засыпали нижний этаж песком?— Ага.— Вы весь день работали вместе?— Нет. Я в тот день закончил в полпервого, а Миччике один остался.— А почему вы закончили раньше?— Так Спиталери велел.— А разве Спиталери не уехал?— Уехал, но еще за день до того распорядился.— Расскажите, каким образом вы входили на нижний этаж и выходили.— Мы сколотили из досок что-то типа трапа, такие крытые мостки под наклоном, как на корабле. Сверху они были уже наполовину засыпаны песком. А спускались в окно рядом с маленьким санузлом.В то самое окно, куда свалился Бруно.— Какой высоты были мостки?— Невысокие. Сантиметров восемьдесят. Внаклонку приходилось идти.— Просто любопытно: зачем они вообще понадобились?— Синьор Спиталери распорядился. Он хотел, чтобы прораб следил, не проявятся ли под весом грунта внутри какие-нибудь дефекты: ну, там, влага просочится и все такое.— Прорабом был Дипаскуале?— Ага.— И он приезжал, следил?— Ага. В конце первого дня. Но сказал, что все в порядке, можно продолжать.— В последний день он тоже приезжал? — Это вмешался Фацио.— Утром, при мне, не заезжал. Может быть, заехал после обеда — это вы у Миччике спросите.— Вы так и не объяснили, почему ушли раньше.— Мало работы оставалось. Заделать окно досками и пленкой, разобрать мостки, разровнять грунт.— Вы не обратили внимания, в гостиной был сундук?— Ага. Это хозяин, не помню уже имени, велел его вниз снести, мы и снесли — я и еще один парень, Змекка.— Сундук был пустой?— Пустее некуда.— Ладно, спасибо, можете идти.Далли Кардилло с трудом поверил своему счастью.— Всем до свидания! — И был таков.— Знаешь, почему Спиталери его не предупредил и не подготовил? — спросил Монтальбано.— Нет.— Наш подрядчик не дурак. Он знает: Далли Кардилло не в курсе, что найдено тело. И поэтому решил, что лучше, если ему нечего будет скрывать.Гаспаре Миччике оказался рыжим мужичком лет сорока и ростом метр с кепкой. Руки длиннющие, а ноги кривые, сущая обезьяна. Видел бы его Дарвин — обнял бы и расцеловал. По крытым мосткам Миччике, небось, ходил почти не пригибаясь. Он тоже слегка нервничал.— Я из-за вас пол рабочего дня потеряю!— Синьор Миччике, вы догадываетесь, почему мы вас вызвали?— Не догадываюсь, а знаю: со мной только что Спиталери говорил. Из-за этой лабуды с самовольным строительством.— А больше он ничего вам не сказал?— А что, есть что-то еще?— Послушайте, двенадцатого октября, в последний день, во сколько вы закончили?— Это был не последний день, я еще на следующий день вернулся.— Зачем?— Доделать то, что накануне не доделал.— А поточнее?— Двенадцатого после обеда я только взялся за работу, и тут приходит Дипаскуале и говорит не разбирать мостки.— Почему же?— Сказал, лучше подождать еще денек и посмотреть, не будет ли протечек. И еще добавил, что после обеда хочет заехать хозяин и лично убедиться.— А вы что?— А что я? Уехал.— Продолжайте.— Вечером, где-то после девяти, позвонил Дипаскуале и сказал, что с утра можно все разбирать. Я поехал, заделал окно досками, затянул пленкой и разобрал мостки. Как только начал ровнять грунт, подъехали еще трое из бригады.— Из какой бригады?— Которая забор вокруг стройки убирает. Потом прошелся пару раз вокруг дома трамбовкой…— Что за трамбовка? — спросил Фацио.— Машина такая, с ней еще дороги строят.— Каток?— Типа того, только поменьше. Когда закончил, поехал домой.— Вместе с катком?— Нет, его ребята из бригады должны были на грузовике вывезти.— Вы не помните, не случалось ли вам утром тринадцатого заходить на нижний этаж?— Спиталери то же самое спросил. Нет, не заходил, нужды не было.Если бы он вошел, то как минимум лужу крови в гостиной должен был бы заметить. Но, похоже, Миччике не врал.— Вы видели там сундук?— Да. Его туда велел поставить…— Да-да, синьор Спечале. Вы его открывали?— Сундук? Нет. Я и так знал, что он пустой. Чего его открывать?Вместо ответа Монтальбано взял со стола листок, перевернул и протянул Миччике.Тот взглянул на фотографию убитой девушки, прочел сообщение о пропаже и с явным недоумением вернул листок комиссару.— А это тут при чем?Ответил Фацио:— Если бы вы открыли сундук утром тринадцатого, то увидели бы ее внутри. Зарезанную и упакованную.Реакция Миччике была неожиданной. Он вскочил, весь побагровев: кулаки стиснуты, зубы оскалены — дикий зверь, да и только. Монтальбано даже испугался, что сейчас он вспрыгнет на стол.— Вот гаденыш, сукин сын!— Кто?— Спиталери! Знал ведь и ничего мне не сказал! Уже по тону его мог бы догадаться, что он решил меня подставить!— Сядьте и успокойтесь. Зачем, по-вашему, Спиталери вас подставлять?— Чтобы вы решили, что это я девчонку убил! Когда я уехал, в Пиццо Дипаскуале остался! И про все эти дела я ни сном ни духом!— Вы когда-нибудь видели эту девушку поблизости от стройки?— Никогда!— Когда двенадцатого после обеда вы закончили работать, не помните, что вы делали?— Откуда я помню? Шесть лет прошло!— Уж постарайтесь, синьор Миччике, — сказал Фацио. — Это в ваших же интересах.Миччике снова рассвирепел. Прежде чем Фацио успел его остановить, он вскочил, разбежался и со всего маху грохнул головой в закрытую дверь кабинета.Пока Фацио силком усаживал его на место, дверь распахнулась и на пороге возник слегка обалдевший Катарелла:— Синьор комиссар, что ли, вы меня звали?Глава 10Чтобы утихомирить разбушевавшегося зверя, пришлось Фацио с Монтальбано наперебой заговаривать ему зубы, улещивать и щелкать наручниками.Наконец Миччике, который уже минут пять сидел смирно, обхватив голову руками, в отчаянной попытке вспомнить, принялся бормотать:— Погодите… погодите…— Не иначе от удара в голове прояснилось, — прошептал комиссар.— Погодите… кажись, в этот самый день… Да… Да…Он опять вскочил, но Монтальбано с Фацио были уже наготове и быстренько его скрутили. Можно сказать, уже наловчились.— Но я просто жене хотел позвонить!— Ну тогда ладно… — разрешил комиссар.Фацио протянул ему аппарат с выходом на городскую линию. Миччике набрал номер, но второпях ошибся и попал в колбасную лавку. Набрал снова и опять ошибся.— Давайте я, — предложил Фацио.Миччике, не выпуская из рук трубку, продиктовал ему номер.— Кармелина? Это я. Помнишь, шесть лет назад наш сын Микилино ногу сломал? Неважно, зачем я спрашиваю, скажи просто «да» или «нет». Помнишь? А не помнишь, это шесть лет назад было? Подумай хорошенько. Шесть лет назад? Да? А случайно не двенадцатого октября? Да?Положил трубку.— Теперь припоминаю. Отстрелялся я в тот день рано, поэтому прилег и задремал. И будит меня Кармелина, вся в слезах. Микилино упал с велосипеда и сломал ногу. Я повез его в больницу в Монтелузу. Жена со мной поехала. И проторчали мы в этой больнице до вечера. Можете проверить.— Обязательно, — сказал Фацио.Они с Монтальбано переглянулись.— Можете пока идти, — разрешил комиссар.— Спасибо. Пойду набью морду Спиталери, пускай хоть увольняет! — И вышел из кабинета, скрежеща зубами.— Как будто из зоопарка сбежал, — прокомментировал Фацио.— Как ты думаешь, почему Спиталери не сказал ему ничего про убийство? — спросил комиссар.— Потому что Спиталери, будучи в отъезде, никак не мог знать, что сын Миччике сломал ногу. Поэтому был убежден, что у него нет алиби.— Так что Миччике верно заметил: Спиталери хотел его подставить. Вопрос в том, зачем.— Может, он считает, что в этом деле замешан Дипаскуале? А для Спиталери куда ценнее Дипаскуале, который кучу всего про него знает, чем простой работяга вроде Миччике.— Пожалуй.— Ну что, вызываю опять Дипаскуале?— Что за вопрос?Так в игре появился новый игрок — прораб.Отправившись, по обыкновению, пообедать у Энцо, комиссар задержался у будки Катареллы, который тут же вытянулся в струнку.— Вольно. Что там в итоге с вентиляторами?— Нету нигде, синьор комиссар. Даже в Монтелузе. Дня через три-четыре, говорят, подвезут.— За это время мы уже до костей прожаримся.Катарелла проводил его до дверей и остался стоять на пороге.Стоило Монтальбано открыть дверцу машины, как оттуда дохнуло таким жаром, что он не нашел в себе мужества сесть за руль. Лучше, наверное, дойти до траттории пешком — всего-то минут пятнадцать — и держаться, разумеется, теневой стороны. Он сделал несколько шагов.— Синьор комиссар! Вы что, пешком пойдете?— Да.— Погодите минутку.Катарелла вернулся в здание и вышел, размахивая зеленой кепочкой с козырьком наподобие бейсболки. Протянул Монтальбано:— Вот, наденьте, это вам голову прикрыть.— Да перестань!— Синьор комиссар, вас удар хватит!— Уж лучше удар, чем выглядеть так, будто собрался в Понтиду на митинг ультраправых!— Куда-куда собрались, синьор комиссар?— Проехали.Минут пять он брел, глядя под ноги, как вдруг услыхал:— Купи-купи?Монтальбано поднял глаза. Перед ним стоял араб с нехитрым товаром: солнечные очки, соломенные шляпки, купальники. Но возле лица он держал штуковину, которая сразу привлекла внимание комиссара. Что-то вроде карманного вентилятора, работавшего, судя по всему, от батарейки.— Мне вот это, — ткнул пальцем Монтальбано.— Это мой, для себя.— А другого у тебя нет?— Нету.— Ладно, за сколько отдашь?— Пятьдесят евро.М-да, пятьдесят евро — это как-то слишком.— Давай за тридцать.— Сорок.Монтальбано отсчитал сорок евро, цапнул вентилятор и пошагал дальше, держа его у лица. Невероятно, но освежал он на славу.Правда, за столом комиссар предпочел не усердствовать: съел только второе. Зато благодаря вентилятору прогулялся-таки по молу и даже посидел немного на плоском камне.У вентилятора был пружинный зажим, так что комиссар прицепил его на край стола. Грех жаловаться: минимальное движение воздуха в жарком кабинете он обеспечивал.— Катарелла!— Чего только люди не придумают! — восхищенно цокнул языком Катарелла, увидев устройство.— Фацио здесь?— Так точно.— Пусть зайдет.Фацио тоже оценил вентилятор.— Сколько отдали?— Десятку.Язык не повернулся сказать про сорок евро.— А где вы такой отхватили? Я себе тоже куплю.— У араба на улице. Но у него последний оставался.Зазвонил телефон.Это был доктор Паскуано. Комиссар включил громкую связь, чтобы Фацио тоже слышал.— Монтальбано, вы там не заболели?— Нет, а что?— Что-то вы мне с утра мозги не клевали, я аж забеспокоился.— Вы провели вскрытие?— А чего б я иначе звонил? Чтобы насладиться музыкой вашей речи?Раз звонит, значит, наверняка обнаружил что-то важное.— Слушаю.— Итак, во-первых, девчушка полностью переварила все, что съела, но кишечник еще не опорожнила. Так что ее убили либо часов в шесть вечера, либо ближе к одиннадцати.— Думаю, часов в шесть.— Вам виднее.— Еще что-нибудь?То, что доктор собирался сказать, было ему явно не по вкусу.— Я ошибся.— Насчет чего?— Девчушка была девственницей. Без малейшего сомнения.Монтальбано и Фацио обалдело переглянулись.— И как это понимать?— Не в курсе, что такое девственница? Сейчас объясню: если женщина никогда не…— Вы прекрасно поняли, что я имел в виду, доктор.Монтальбано было не до шуток. Паскуано не ответил.— Если девушка умерла девственницей, получается, что мотив убийства другой.— Да вы у нас прямо олимпийский чемпион.— В каком смысле? — оторопел Монтальбано.— Чемпион в беге на стометровку.— Почему это?— Забегаете вперед, дружище. Торо́питесь. Скоропалительные выводы — не ваш стиль. Что это на вас нашло?«А то, что я старею, — подумал горько комиссар, — и хочу поскорее закрыть висящее на мне дело».— Далее, — продолжал Паскуано. — Подтверждаю, что в момент убийства девушка стояла именно в той позе, как я сказал.— Может, объясните, с какой стати убийца поставил ее раком, предварительно раздев, если не для того, чтобы трахнуть?— Одежду мы не нашли, так что не можем сказать, раздел он ее до того или после. В любом случае вопрос с одеждой не суть важен, Монтальбано.— Вы так считаете?— Разумеется! Как не суть важно и то, что убийца запаковал тело и засунул в сундук!— Разве не для того, чтобы спрятать?— Знаете, Монтальбано, вы определенно не в форме.— Видать, старею.— Как вы себе это представляете?! Убийца старательно запрятал труп в сундук, а буквально в двух метрах оставил целое озеро кровищи!— Зачем тогда, по-вашему, он сунул ее в сундук?— Это вы меня спрашиваете? С вашим-то опытом? Чтобы спрятать труп от самого себя, милейший, а вовсе не от нас. Такое мгновенное устранение проблемы.В словах Паскуано была логика.Сколько раз он видел, как неискушенные убийцы прикрывают лицо жертвы, особенно если это женщина, тем, что под руку попадется: тряпкой, полотенцем, простыней…— Вам надо отталкиваться от единственно доподлинно известного нам факта, — продолжал доктор, — а именно: позы девушки в тот момент, когда убийца ее зарезал. Если немного подумать, станет ясно…— Я понял, к чему вы клоните.— Если наконец-то поняли, скажите, что именно.— Возможно, убийца в последний момент оказался неспособен осуществить насилие и в пылу бессильной ярости схватился за нож.— Являющийся, как нас учат психоаналитики, замещением члена. Браво.— Я сдал экзамен?— Но не исключена и другая версия, — продолжал Паскуано.— Какая же?— Что убийца употребил ее в задний проход.— О господи, — пробормотал Фацио.— Это еще что за шутки! — возмутился комиссар. — Вы тут полчаса морочите мне голову и только под конец милостиво изволите сообщить то, с чего надо было начинать!— Дело в том, что у меня нет стопроцентной уверенности. С точностью установить не могу. Слишком много времени прошло. Но, судя по неочевидным признакам, я предположил бы, что это так. Повторяю: предположил бы, в условном наклонении.— Иными словами, вы не готовы перейти от условного наклонения к протокольному настоящему времени?— Честно говоря, нет.— Нету худшему предела, — хмуро заметил Фацио, когда комиссар положил трубку.Монтальбано задумчиво молчал, и Фацио продолжил:— Комиссар, помните, вы говорили, что, когда поймаем убийцу, вы ему морду изукрасите?— Да. И не отказываюсь.— А можно мне присоединиться?— Да милости просим! Ты вызвал Дипаскуале?— На шесть вечера, сразу после работы.Фацио уже выходил из кабинета, когда телефон зазвонил снова.— Синьор комиссар? Там до вас прикурор Домазева на проводе.— Соедини.— И ты тоже послушай, — сказал Монтальбано Фацио, включая громкую связь.— Монтальбано?— Прокурор?— Хотел вас уведомить, что я побывал у Морреале и сообщил им страшное известие.В голосе скорбь и потрясение.— Вы поступили благородно.— Это было ужасно, вы знаете.— Представляю.Но Томмазео жаждал поведать о перенесенных страданиях.— Бедная мать, синьора Франческа, лишилась чувств. Об отце уж не говорю — он бродил по дому, бормотал что-то бессвязное, и ноги его тоже не держали.Томмазео явно ждал реакции Монтальбано, и тот пошел ему навстречу:— Эх, бедолаги!— Все эти долгие годы они не переставали надеяться, что их дочь жива… Знаете, как говорится: надежда…— …умирает последней, — подхватил Монтальбано, делая еще одну уступку и мысленно чертыхаясь по поводу произнесенной банальности.— Именно так, дорогой Монтальбано.— То есть они оказались не в состоянии произвести опознание.— Нет-нет, напротив! Установлено, что покойная и впрямь Морреале Катерина!Монтальбано и Фацио переглянулись в недоумении. С чего это Томмазео вдруг защебетал, словно весенняя пташка? Тема вроде бы не самая веселая!— Я сам отвез Адриану на опознание на своей машине, — продолжал Томмазео.— Простите, кто такая Адриана?— Как это кто? Вы ж мне сами сказали, что у покойной есть сестра-близняшка.Монтальбано с Фацио снова переглянулись, не веря своим ушам. Что он несет? Решил, что ли, поквитаться за шутку, которую сыграл с ним комиссар?— Вы были правы! — продолжал Томмазео с таким восторгом, будто выиграл в лотерею. — Девушка просто потрясающая!Вот с чего он защебетал!— Учится в Палермо на медицинском, представляете? К тому же поразительная сила духа! Хотя после опознания у нее слегка сдали нервы, так что пришлось ее утешать.Можно не сомневаться, что прокурор Томмазео готов был утешить бедняжку всеми возможными способами!Они попрощались, и Монтальбано повесил трубку.— Быть такого не может! — покачал головой Фацио. — Вы знали, что у нее есть сестра?!— Да нет, честное слово. Но хорошо, что теперь мы это знаем. Возможно, покойная с ней откровенничала. Позвони, пожалуйста, Морреале и спроси, могу ли я заехать к ним завтра утром часов в десять.— Так завтра же Успение.— А куда они денутся? У них теперь траур.Фацио вышел и через пять минут вернулся.— Представляете, трубку взяла как раз Адриана. Она сказала, что лучше вам, наверное, не заезжать к ним домой, родители в ужасном состоянии. Даже говорить не могут. Поэтому она вызвалась сама приехать в отделение в то время, что вы назвали.В ожидании Дипаскуале он позвонил в агентство «Аврора».— Синьор Каллара? Это Монтальбано.— Есть новости, комиссар?— У меня нет. А у вас?— У меня — да.— Полагаю, вы известили синьору Гудрун Спечале, что обнаружен лишний этаж.— Угадали! Я ей сразу позвонил, едва очухался немного от шока после того, как открыл этот сундук. Пропади оно пропадом, мое любопытство!— Ну что поделать, синьор Каллара. Так уж получилось.— И ведь всегда я таким любопытным был! Представляете, как-то раз, еще в молодости…Только юношеских воспоминаний синьора Каллары сейчас не хватало.— Вы говорили, что позвонили синьоре Гудрун…— Ах да. Но про эту убитую бедняжку я ей ни слова не сказал.— И правильно сделали. Что решила синьора?— Поручила мне подготовить документы, чтоб подать на амнистию, и прислать ей на подпись.— Самое здравое решение.— Причем в том факсе, что она прислала, написано, что потом она мне вышлет доверенность на продажу. И знаете, что мне пришло в голову? Что, пожалуй, я сам этот домик прикуплю. Как вам идея?— Вы у нас недвижимостью занимаетесь, вам и решать. Всего доброго.— Постойте. Еще одну вещь хотел сказать. Я-то, по-честному, сперва ей отсоветовал дом продавать…Конечно, по-честному: если синьора продаст дом — прощайте, комиссионные от сдачи в аренду.— …и она отвечала, что слышать об этом не желает.— А вы спросили почему?— Ага. Она сказала, что все напишет. И как раз сегодня утром пришел факс с объяснением, почему она хочет непременно продать. Думаю, вам это будет интересно.— Мне?— Ага. Пишет, что ее сын Ральф погиб.— Как?!— Ну да, два месяца назад нашли останки.— Останки? Выходит, дело давнее?— Угу. Вроде как получается, что Ральф погиб, когда возвращался в Кельн с синьором Спечале. Там даже вырезка из немецкой газеты с переводом.— Когда вы сможете ее передать?— Нынче же вечером, как офис закрою. Заеду к вам и оставлю вашему парню на входе.Как так вышло, что это тело или то, что от него осталось, нашли лишь через целых шесть лет?Глава 11Вошедший в кабинет комиссара Дипаскуале был мрачнее тучи.— Присаживайтесь.— Это надолго?— Как получится. Синьор Дипаскуале, прежде чем мы перейдем к дому в Пиццо, я хотел бы, пока вы здесь, воспользоваться случаем и записать контакты сторожа со стройплощадки в Монтелузе.— Опять эта долбаная история с арабом! Не надоело? Ведь комиссар Лоцупоне ясно…Монтальбано сделал вид, что не расслышал имя коллеги.— Подскажите, где я могу найти сторожа. И напомните, пожалуйста, имя и фамилию. А то вы в прошлый раз сказали, а я не записал и забыл. Фацио, будь добр, запиши.— Пишу, комиссар.Для импровизации неплохо вышло.— Комиссар, я сам передам сторожу, что вы с ним хотите поговорить. Его зовут Филиберто Аттаназио.— А как же вы с ним, простите, связываетесь, когда стройка закрыта?— По мобильному.— Ну так дайте номер!— Да он сейчас без мобильного. Вчера ночью… вчера днем как раз уронил и разбил.— Ну хорошо, тогда передайте ему сами.— Передам. Но предупреждаю, что раньше чем через два-три дня он приехать не сможет.— А что так?— Малярия прихватила.Похоже, сторож перепугался не на шутку.— Давайте сделаем так. Скажете ему, чтобы позвонил нам, когда сможет. Вернемся к нашим баранам. Я вас вызвал, потому что сегодня утром, допрашивая двух строителей, работавших в Пиццо, Далли Кардилло и Миччике…— Комиссар, можете не пересказывать, я полностью в курсе.— Кто вам сказал?— Спиталери. Миччике примчался к нему в офис, глаза бешеные, и как даст ему в нос — чуть не сломал. Решил с чего-то, что Спиталери хотел его подставить. Урод ненормальный, таких только в клетке держать! Может теперь идти побираться: строителем его навряд ли кто возьмет.— Есть же стройки и помимо Спиталери, — заметил Фацио.— Да, но мне или Спиталери достаточно слово сказать…— …чтобы его никуда не взяли?— Именно.— Придется принять на заметку то, что вы сейчас сказали, и сделать соответствующие выводы, — сказал Монтальбано.— Это как? — спросил Дипаскуале ошалело.Его не так впечатлила угроза в голосе, сколько манера, в какой комиссар ее высказал.— А вот так: вы в нашем присутствии заявили, что позаботитесь о том, чтобы Миччике остался без работы. Вы угрожали свидетелю.— Свидетелю? Да говнюк он, а не свидетель!— Следите за выражениями!— И вообще, я ему угрожал не за то, что он тут наговорил, а за то, что Спиталери вмазал!Хитрая лиса этот прораб.— Не будем отклоняться в сторону. Спиталери нам заявил, что строительство в Пиццо было закончено двенадцатого октября. И вы это подтвердили. А от Миччике мы вдруг узнаем, что работы были завершены только на следующее утро.— Да какая разница?!— Это уж нам решать, есть разница или нет. Спиталери был в отъезде, поэтому о задержке знать не мог, но вы-то знали?— Да.— Более того, не ваше ли это было решение?— Да.— А почему вы нам не сказали?— Из головы вылетело.— Правда?— С другой стороны, и вы ведь мне не сказали про убитую девчушку.Решил пойти в контратаку, гаденыш.— Дипаскуале, мы тут не в игры играем: «Ты скажи мне то, а я скажу тебе это». В любом случае вы, когда сюда пришли, разумеется, уже знали про убитую девушку, потому что вам сказал об этом Спиталери. Но вы виду не подали.— А что я должен был сказать? Ничего.— Ну нет! Кое-что вы сказали!— Это что же?— Вы решили создать себе алиби. И сказали нам, что за четыре дня до окончания работ Спиталери отослал вас в Фелу открывать там новую стройку. Как же тогда вышло, что одиннадцатого и двенадцатого октября во второй половине дня вы находились в Пиццо, а не в Феле?Дипаскуале даже не стал искать отговорок.— Комиссар, вы тоже меня поймите. Когда Спиталери сказал мне про труп, я здорово струхнул. И с ходу выдумал, будто меня послали в Фелу. Но я так и думал: рано или поздно вы узнаете, что это брехня.— Тогда расскажите нам, как именно было дело.— Смотрите, одиннадцатого я заходил на этот долбаный этаж. Хотел посмотреть, не появилось ли протечек или пятен от сырости. И в гостиную тоже зашел, но там все было нормально.— А на следующий день, двенадцатого?— Заезжал после обеда. Велел Миччике не разбирать мостки. Он поехал, а я торчал там еще полчаса, ждал синьора Спечале.— Вы заходили внутрь, проверяли?— Ага. Все в порядке было.— И в гостиной?— И в гостиной.— А потом?— Потом наконец приехал синьор Спечале.— На чем?— На машине. Он как здесь появился, сразу взял машину напрокат.— И пасынок был с ним?— Ага.— В каком часу это было?— Часа в четыре, наверное.— Вниз спускались?— Все втроем.— А что вы там видели без света?— У меня был с собой мощный фонарик. И у Спечале тоже. Синьор Спечале проверил каждую мелочь, он старикан въедливый и дотошный, потом я у него спросил, можно ли заделывать вход и ровнять грунт, и он сказал, что можно. Потом я в последний раз глянул, и мы с синьором Спечале вышли. Попрощались, да я и поехал.— А Ральф?— Этот взял у отчима фонарь и остался внизу.— Зачем?— Да кто ж его знает? Нравилось ему под землей. Смотрел на запакованные рамы да зубы скалил. Я ж говорил, у него не все дома.— То есть вы уехали, а Спечале и Ральф остались в Пиццо?— Да, я их там оставил. В конце концов, у синьора Спечале были ключи от верхнего, жилого этажа.— Не помните, во сколько приблизительно вы уехали?— Почти пять было.— Почему ж вы известили Миччике, что можно разбирать мостки, только в девять вечера?— Да я ему звонил раза три как минимум! Никто трубку не брал! Только вечером дозвонился!Сходится. Всю вторую половину дня Миччике с женой просидели в больнице Монтелузы.— А вы что делали после того, как уехали из Пиццо?Дипаскуале гоготнул:— Алиби ищете?— Если есть алиби, тем лучше.— Есть. Я поехал в офис Спиталери. Там мы с секретаршей должны были ждать его звонка, с шести до восьми.— Но он же еще не долетел до Бангкока! — удивился Фацио.— Конечно, не долетел. Но у него была пересадка — не помню, как это место называется. Спиталери этот маршрут хорошо знает. Он туда часто летает.— И как, позвонил?— Угу.— Это был важный звонок?— Довольно-таки. Нам как раз должны были выдать подряд. И если бы выдали, мне пришлось бы сразу кое-чем заняться.«В частности, разнести причитающиеся конвертики семьям Синагра и Куффаро, мэру и всем, кому следует», — подумал комиссар, но промолчал.— И как, выдали? — полюбопытствовал Фацио.— Двенадцатого еще не приняли решение. Только четырнадцатого решили.— В вашу пользу? — снова спросил Фацио.— Да.Кто бы сомневался.— Вы сообщили Спиталери?— Да, на следующий день. Позвонили ему в Бангкок, в гостиницу.— Кто позвонил?— Мы с секретаршей. В общем, если хотите знать, что там было в Пиццо после того, как я уехал, звоните в Германию синьору Спечале.— Вы что, не знаете? Он умер.— Кондрашка хватила?— Нет, свалился с лестницы у себя дома.— Ну, спросите тогда у Ральфа.— Так Ральф тоже умер. Мне буквально полчаса назад сообщили.Дипаскуале оторопел:— Ка… как это?— Сел в поезд вместе с отчимом, но до Кельна не доехал. Наверное, выпал по дороге.— Какой-то проклятый этот дом в Пиццо! — воскликнул пораженный прораб.«Это ты мне говоришь!» — подумал Монтальбано.Взял со стола распечатку с фотографией девушки и протянул Дипаскуале. Тот взял, взглянул на фотографию и залился густой краской.— Знаете ее?— Да. Это одна из близняшек, которые жили в последнем доме, как едешь в Пиццо.Так вот почему заявление об исчезновении было подано во Фьякке! В то время Монтереале относился к их участку.— Это ее убили? — спросил Дипаскуале, не выпуская из рук листка.— Да.— Это совершенно точно…— Да, слушаю.— Помните, что я в прошлый раз рассказывал? Это та самая девчушка, за которой Ральф голышом гонялся и которую Спиталери спас.И тут же Дипаскуале понял свою оплошность. Ляпнул, не подумав, поставил под удар Спиталери. И попытался отыграть назад:— А может, и нет. И даже без «может». Я перепутал. Это ее сестра была, однозначно.— Вы часто видели близняшек?— Нет, не часто. Иногда. Когда едешь в Пиццо, другой дороги нет, кроме как мимо их дома.— Что ж тогда Миччике говорит, что ни разу ее не видел?— Комиссар, рабочие к семи утра на стройку съезжались. В такую рань девочки еще спали. А заканчивали работу в полшестого, когда они еще на пляже были. А я все время уезжал и приезжал.— И Спиталери тоже?— Он пореже.— Спасибо, можете идти, — подвел черту Монтальбано.— И как вам алиби Дипаскуале? — спросил Фацио, когда за прорабом закрылась дверь.— Может быть, настоящее, а может — выдумка. Тут все держится на звонке Спиталери, но как знать, был ли этот звонок на самом деле.— Можно у секретарши спросить.— Смеешься? Секретарша скажет и сделает все, что велит Спиталери. Иначе ее мигом попрут с работы. А с работой нынче напряженка, так что рисковать она точно не будет.— У меня такое ощущение, что мы топчемся на месте.— И у меня тоже. Послушаем, что завтра нам скажет Адриана.— А зачем вам понадобился Филиберто, я что-то не понял.— Да низачем. Хотел просто посмотреть на реакцию Дипаскуале. Подозревает он, что это мы с тобой навестили их вчера ночью, или нет.— По-моему, про нас они еще не подумали.— Рано или поздно до них дойдет.— И что они тогда сделают?— Я думаю, напролом не полезут. Спиталери пойдет пожалуется своим дружкам-покровителям, а те уже что-нибудь предпримут.— И что же именно?— Фацио, давай сперва дождемся, пока нам дадут по башке, а потом уж станем хныкать.— Ну ладно, — начал Фацио, — я пой…Закончить он не успел — раздался грохот, будто рядом жахнули из пушки. Это впечаталась в стену распахнувшаяся дверь. Катарелла так и застыл на пороге с воздетым кулаком, в другой руке — конверт.— Простите, синьор комиссар, за шум. Письмо принесли вот прямо сейчас.— Дай сюда и исчезни, пока я тебя не пристрелил.В большом конверте лежали две страницы факса, отправленного из Германии на номер агентства Каллары.— Ты тоже послушай, Фацио. Тут говорится о смерти Ральфа. Мне уже Каллара сообщил.Монтальбано принялся читать вслух.Уважаемый синьор Каллара!Три месяца назад я случайно прочла в газете, в разделе хроники, заметку, копию которой вместе с переводом вам высылаю.Я сразу как почувствовала — наверное, материнское сердце подсказало, — что эти злополучные останки принадлежат моему бедному Ральфу, которого я неустанно ждала все эти долгие годы.Я попросила, чтобы провели сравнительный анализ ДНК найденного тела и моей. Добиться этого было непросто, мне пришлось долго обивать пороги.Наконец несколько дней назад пришел результат.Все данные идеально совпали — останки, без тени сомнения, принадлежат моему бедному Ральфу.Поскольку никаких следов одежды не найдено, полиция полагает, что Ральф ночью в поезде встал, чтобы выйти в туалет, но по ошибке открыл наружную дверь и выпал из вагона.Этот дом на Сицилии принес нам одни несчастья, из-за него погибли мой сын Ральф и мой муж Анджело, который по возвращении с Сицилии переменился до неузнаваемости — так на него повлияло исчезновение Ральфа.Вот почему я хочу, чтобы дом был продан.В ближайшие дни я вышлю вам по факсу копии всех документов, касающихся строительства дома: проект, разрешение на строительство, сертификат земельного кадастра, все договоры с фирмой Спиталери. Они пригодятся вам как для оформления строительной амнистии, так и для дальнейшей продажи.Гудрун ВальсерПеревод газетной заметки выглядел так:НАЙДЕНЫ НЕОПОЗНАННЫЕ ОСТАНКИПозавчера, в ходе ликвидации возгорания зарослей кустарника на откосе железнодорожных путей приблизительно в двадцати километрах от Кельна, прибывшие на борьбу с огнем пожарные обнаружили внутри полузаглубленного технического тоннеля человеческие останки. Идентифицировать их не удалось, поскольку рядом с телом не было найдено ни одежды, ни документов.Проведенная аутопсия показала, что останки, несомненно, принадлежат молодому человеку, смерть которого наступила не менее пяти лет назад.— Как-то не очень мне верится в падение с поезда, — заметил Фацио.— Мне тоже. По мнению полиции, Ральф встал, чтобы выйти по нужде. Он что, голышом в туалет ходит? А если встретит кого-нибудь в коридоре?— А вы что думаете?— Ты знаешь, больно уж тут все зыбко, доказательств мы никогда не получим. Не исключено, что Ральф положил глаз на какую-нибудь молоденькую пассажирку и решил, по своему обыкновению, как рассказывал Дипаскуале, пойти с ней голышом пообниматься. И могло так случиться, что он наткнулся на мужа, жениха, папашу, который взял и выкинул его в окошко.— Как-то это слегка за уши притянуто.— Возможно и другое объяснение. Самоубийство.— С какой стати?— Построим гипотезу, исходя из того факта, что двенадцатого октября во второй половине дня, если верить Дипаскуале, Анджело Спечале вместе с пасынком остались в Пиццо одни. Предположим, Анджело сел на террасе любоваться закатом, а Ральф тем временем пошел прогуляться к дому Морреале. Вспомни, что рассказывал Дипаскуале: однажды Ральф уже пытался изловить Рину. И тут он случайно ее встречает и на сей раз уже не хочет упускать. Приставляет нож к горлу и тащит с собой на нижний этаж. Тут происходит трагедия. Ральф заворачивает девушку в пленку, прячет в сундук, собирает ее одежду, кидает где-нибудь в доме и идет на террасу сумерничать с Анджело. Но тот обнаруживает вещи девушки — возможно, в последний день. Не исключено, что в момент убийства на них попала кровь.— А разве он ее не раздел?— Этого мы не знаем. Может статься, он раздел ее только потом. Для того, что он задумал, раздевать ее догола было не обязательно.— И что дальше?— А дальше то, что по дороге в Кельн Анджело выбивает из Ральфа признание в убийстве. Во всем сознавшись, парень кончает с собой, прыгнув с поезда. Если хочешь, возможен вариант.— Какой?— Анджело сбрасывает его с поезда, решив покончить с чудовищем.— Ну, это уж перебор!— Как бы там ни было, не забывай: сама синьора Гудрун пишет, что муж по возвращении в Кельн переменился до неузнаваемости. Что-то с ним, видать, произошло.— Что значит «что-то»? Произошло то, что просыпается бедолага с утра в спальном вагоне, а пасынок тю-тю.— То есть в роли убийцы ты Спечале не видишь?— Нет, совершенно.— А вот в греческих трагедиях…— Комиссар, у нас тут не Греция, а Вигата.— А если честно, как тебе такой сюжет?— Для телешоу годится.Глава 12День был долгий, а от августовского зноя будто бы стал еще дольше. Монтальбано несколько подустал. Зато аппетит разгулялся.Открыв духовку и ничего там не обнаружив, он был разочарован, зато в холодильнике нашлось что-то вроде салата из кальмаров, сельдерея, помидоров и моркови, под заправку оливковым маслом с лимоном. Аделина приготовила холодное блюдо, что и логично.По веранде кружил новорожденный ветерок, совсем еще слабенький. Сдвинуть плотную массу знойного воздуха, который с наступлением ночи все еще удерживал позиции, ему было не под силу, и все же это было лучше, чем ничего.Комиссар разделся, натянул плавки, разбежался и бросился в море. Плыл долго, медленными длинными гребками. Потом вылез на берег, вернулся в дом, накрыл стол на веранде и принялся за еду. Не наевшись, соорудил еще тарелочку обычных и вяленых оливок и нарезал сыр качокавалло, к которому так и просилось, точнее, подразумевалось хорошее вино.Тем временем ветерок на веранде достиг юношеского возраста и начинал ощущаться.Монтальбано решил воспользоваться удобным случаем, пока мозги у него не клинило от жары, чтобы поразмыслить над делом, которое он вел. Убрал со стола тарелки, приборы и бокалы и положил перед собой несколько листков бумаги.Поскольку делать заметки он не любил, решил, как уже не раз бывало, написать себе письмо.Дорогой Монтальбано,вынужден констатировать, что то ли из-за жары, то ли старческий маразм уже начинается, но мысли у тебя совершенно утратили четкость, стали не в меру мутными и еле ворочаются. Ты и сам это, наверное, заметил в ходе диалога с доктором Паскуано, который тот выиграл по очкам с разгромным счетом.Паскуано выдвинул две гипотезы, объясняющие, почему убийца унес с собой одежду девушки: первая — это иррациональный поступок; вторая — убийца — фетишист. Оба варианта возможны.Но есть еще и третий. Он пришел тебе в голову сегодня по ходу беседы с Фацио: может быть, убийца забрал одежду потому, что она была в крови. В крови, хлеставшей из горла девушки, когда он ее резал.Хотя все могло быть и по-другому. Сделаем-ка шаг назад.Ни когда ты обнаружил труп, ни когда его официально обнаружил Каллара, ты это огромное кровавое пятно рядом с французским окном не видел, и не видел по той простой причине, что невооруженным глазом его не видно. Криминалисты его заметили, потому что использовали люминол.Если бы убийца оставил такую здоровенную лужу крови в том виде, как она натекла, какие-то следы засохшей крови даже спустя шесть лет были бы на плитке видны. А там ничего не было.Что это значит?Это значит, что мужчина, убив девушку, замотав ее в пленку и засунув в сундук, воспользовался ее одеждой, чтобы хоть как-то замыть кровяное пятно. Краны работали, так что он слегка смочил одежду водой. Потом вытер кровь и положил одежду в пластиковый пакет, найденный на месте либо принесенный с собой.Теперь такой вопрос: почему он не избавился от одежды, бросив пакет поверх трупа?Ответ: потому что тогда ему пришлось бы открыть сундук.А этого он сделать не мог, ведь это значило бы взглянуть в лицо случившемуся, столкнуться с реальностью, которую он уже начал отрицать. Паскуано прав: он спрятал труп не от нас, а от себя самого.Еще один важный вопрос. Он уже звучал, но не лишним будет повторить: так ли уж необходимо было убивать девушку? И почему?Паскуано озвучил два варианта: возможность шантажа или состояние аффекта, взрыв ярости из-за внезапной импотенции.Мой ответ: да, это было необходимо. Но по совершенно иной и единственной причине.А именно: девушка хорошо знала нападавшего.Убийца затащил девушку на нижний этаж, но как только она там оказалась, судьба ее была предрешена. Ведь, оставь он ее в живых, девушка наверняка заявила бы на него в полицию, обвинив в изнасиловании или в попытке изнасилования. Значит, когда убийца затащил ее под землю, он уже заранее знал, что не только изнасилует ее, но и убьет. Это уже совершенно точно, без вариантов. Умышленное убийство.Теперь встает краеугольный вопрос: кто же убийца? Пойдем методом исключения.Спиталери однозначно нет. Пускай он тебе противен, пускай ты хочешь прищучить его за другое дело, но факт есть факт: двенадцатого во второй половине дня он был не в Пиццо, а по дороге в Бангкок. Примем, кстати, в расчет, что на вкус Спиталери девчушка в возрасте Рины уже перестарок.У Миччике есть алиби: вторую половину дня он провел в больнице в Монтелузе. Можешь проверить, если хочешь, но это лишняя трата времени.Дипаскуале утверждает, что у него есть алиби. Он покинул Пиццо в районе пяти и поехал в офис Спиталери ждать звонка. В девять вечера говорил с Миччике. Однако что делал, когда вышел из офиса, он не сказал. Утверждает, что, согласно договоренности, Спиталери должен был позвонить между шестью и восемью. На этом можно построить гипотезу. Представь, что Спиталери отзвонился в полседьмого, Дипаскуале выходит из офиса и случайно встречает Рину. Он ее знает и предлагает подбросить до Пиццо. Девчушка соглашается, и… В девять вечера Дипаскуале уже спокойно может звонить Миччике.Ральф. После отъезда Дипаскуале остался в Пиццо с отчимом. Знает Рину, пытался к ней приставать. А вдруг все было именно так, как ты рассказал Фацио? Остается загадка его гибели, которая, возможно, как-то связана с его причастностью. Но выдвинуть обвинение против Ральфа — это акт веры в чистом виде. Он мертв, его отчим мертв. Никто из них не расскажет, как все было на самом деле.Заключение: получается, Дипаскуале — подозреваемый номер один. Но тебя это как-то не убеждает.Обнимаю, всего хорошего.Твой Сальво.Он уже снимал плавки, чтобы отправиться спать, как вдруг его пронзило желание услышать голос Ливии. Он набрал номер ее мобильного. Долго слышались звонки, но никто не отвечал.Как такое может быть? Что за гигантская яхта у Массимильяно, что Ливия не слышит звонка? Или она так занята, что ей ни до чего?Разозлившись, он хотел уже бросить трубку, как вдруг послышался голос Ливии:— Алло! Кто это?Что значит «кто»? Она что, не может прочесть на дисплее, или как там эта штука называется, номер звонящего?— Это Сальво.— А, это ты!Не разочарованно. Безразлично.— Что ты там делала?— Спала.— Где?— На палубе. Сама не заметила, как задремала. Такое вокруг спокойствие, такая красота…— Где вы?— Плывем на Сардинию.— А Массимильяно где?— Когда я задремала, он был рядом. А теперь, наверное…Монтальбано бросил трубку и отключил телефон.«Когда я задремала, он был рядом».И что ж этот козлина Массимильяно там делал? Пел ей колыбельную?Когда Монтальбано лег спать, волосы у него стояли дыбом. И сон к нему пришел только с Божьей помощью.Напрасно, едва проснувшись, Монтальбано сходил окунуться, напрасно стоял под душем, который вместо холодного оказался горячим, потому что вода в баках на крыше накалилась так, что хоть макароны забрасывай, напрасно оделся как можно легче.Едва он шагнул за порог, как пришлось признаться себе, что все было зря: огненный воздух буквально опалял.Он вернулся в дом, положил в пакет из супермаркета рубашку, трусы и брюки не толще луковой шелухи и снова вышел.Когда он добрался до отделения, рубашка была насквозь мокрая от пота, а трусы прикипели к заднице — не отодрать.Катарелла попытался встать по стойке смирно, но не сумел и обессиленно рухнул обратно на стул.— Ох, синьор комиссар! Смертонька моя пришла! Это ж дьяволическое пекло!— Держись!Монтальбано заперся в ванной. Разделся догола, ополоснулся, достал из пакета рубашку, трусы и брюки, надел, потную одежду оставил на вешалке в ванной, вышел в кабинет и включил свой крошечный вентилятор.— Катарелла!— Иду, синьор комиссар!Монтальбано как раз закрывал жалюзи, когда Катарелла вошел.— Слуш…Он резко умолк, схватился левой рукой за стол, правую поднес ко лбу и закрыл глаза. Ни дать ни взять картинка из старинного учебника по актерской игре с подписью: смятение и потрясение.— Ой, Матерь Божья, Матерь Божья… — затянул он.— Катаре, тебе плохо?— Ой, Матерь Божья, синьор комиссар, ну я перепугался! Видать, мне голову напекло!— Да что с тобой?— Ничего, синьор комиссар, как вы говорите, так я все слышу. Ухи-то в порядке у меня, это вот глаза как есть дурят! — Все это он произнес в той же позе: рука у лба, глаза закрыты.— Послушай, я переоделся, там в ванной моя одежда висит…— Вы переоделись?! — воскликнул Катарелла.Ему явственно полегчало. Он открыл глаза, убрал руку со лба и уставился на Монтальбано так, будто впервые его видел.— Так вы ж переоделись!— Катаре, ну переоделся я, что тут такого удивительного?— Точно, синьор комиссар, а я-то как обозначился! Я, значит, видел, как вы в одной одежде вошли, а потом смотрю — а вы уже в другой, так я и подумал, что мне по причине жары померещилося. Слава богу, что вы, значится, переоделись!— Слушай, возьми ее и развесь во дворе, пусть просохнет.— Исполню сию минуточку!Уходя, он хотел было прикрыть дверь, но комиссар его остановил:— Не закрывай, пусть хоть немного продувает.Раздался звонок по внутренней линии. Это был Мими Ауджелло.— Сальво, как ты там? Я звонил тебе домой, но ты трубку не берешь, я так и понял, что ты забил на Успение…— Ты все правильно понял, Мими. Как там Беба? Мальчишка?— Ох, Сальво, даже не спрашивай. Представляешь, с самого нашего приезда пацан без конца температурил. Мораль: ни единого дня отдыха у нас не было. Только вчера наконец отпустило. А завтра мне на работу выходить…— Все понял, Мими. Если хочешь остаться еще на недельку, я не против.— Правда?— Правда. Привет Бебе и поцелуй за меня сына.Еще через пять минут зазвонил другой телефон.— Ох, синьор комиссар! Тут синьор начальник, который вас хочет со скорейшей срочностью…— Скажи ему, что меня нет.— А куда я скажу, что вы пошли?— К зубному.— У вас чего, зуб болит?— Нет, Катаре, это ты ему так скажешь.Да что ж этот «синьор начальник» даже в Успение никак не отвяжется!Подписывая понемногу разные бумаги, с которыми, по словам Фацио, они затянули уже на несколько месяцев, он машинально поднял глаза. По коридору к его кабинету шел Катарелла. И какая-то странная у него была походка. Взглянув еще раз, он тут же понял, чем именно.Катарелла пританцовывал. Именно что пританцовывал.Вышагивал на носочках, разведя руки в стороны и то и дело норовил сделать пируэт. Что это с ним, впрямь голову напекло? Когда Катарелла вошел в кабинет, комиссар заметил, что и глаза у него закрыты. Мать честная, он что, лунатик?— Катарелла!Катарелла, который к тому времени уже поравнялся со столом, очумело открыл глаза. Взгляд его где-то витал.— А? — произнес он.— Ты чего?— Ах, синьор комиссар! Там такая девушка, что, если не увидишь, не поверишь! Тютелька в тютельку, как та убитая бедняжка! Мать честная, какая ж красотуля! В жизни ничего подобного не видал!Стало быть, это Красота с большой буквы сделала походку Катареллы танцующей, а взгляд — мечтательным.— Запусти ее и позови Фацио.Монтальбано смотрел, как она приближается из глубины коридора.Перед ней, буквально согнувшись пополам, семенил Катарелла и как-то странно помахивал рукой, будто подметая пол там, где должна ступить ее нога. Или расстилал перед нею невидимый ковер?По мере того как девушка подходила все ближе и мало-помалуй все явственнее обрисовывались черты лица, глаза, цвет волос, комиссар так же медленно привставал с места, блаженно чувствуя, что тонет в каком-то сладостном ничто.Бледное золото прядей,Синь небесная взгляда,Кто дал тебе власть такую,Что мне и себя не надо?Это четверостишие Пессоа вдруг зазвучало в нем песней.Усилием воли Монтальбано всплыл из небытия обратно в кабинет. Для этого пришлось нанести себе подлый, низкий удар — столь же болезненный, сколь и необходимый: «Она тебе в дочери годится».— Я Адриана Морреале.— Сальво Монтальбано.— Простите за опоздание, я…Она опоздала на полчаса.Они пожали друг другу руки. Рука у комиссара была чуть влажновата от пота, у Адрианы — сухая. И вся она была такая свежая, благоухающая мылом, как будто только что вышла из-под душа, а не с улицы пришла.— Присаживайтесь. Катарелла, ты сообщил Фацио?— А?— Ты сообщил Фацио?— Исполню сию минуточку, синьор комиссар.Он вышел, выворачивая голову и до последнего не сводя взгляда с девушки.Монтальбано воспользовался случаем, чтобы рассмотреть ее получше, и она спокойно позволила себя рассматривать.Очевидно, давно привыкла.Узенькие джинсы на длиннющих ногах, голубая рубашка с расстегнутым воротом, босоножки. Пупок наружу не торчал, и это было очко в ее пользу. И было очевидно, что она без лифчика. Ни грамма косметики, никаких украшательств. Что еще она могла сделать?Если присмотреться, кое-чем она от фотографии сестры все же отличалась. Это объяснялось, разумеется, тем, что Адриана на шесть лет старше, и годы эти дались ей, видимо, нелегко. Та же форма глаз, тот же цвет, но если взгляд Рины сиял детским простодушием, то во взгляде Адрианы его уже не было. А еще у сидевшей напротив девушки была крошечная, едва заметная складка у губ.— Вы живете в Вигате, с родителями?— Нет. Я быстро осознала, что мое присутствие им тяжело. Они смотрели на меня, а видели мою пропавшую сестру. Поэтому, когда поступила в университет на медицинский, я купила в Палермо квартиру. Но я часто приезжаю, чтобы не оставлять их надолго одних.— На каком вы курсе?— Перешла на третий.Вошел Фацио и, хотя был предупрежден Катареллой, при виде девушки непроизвольно расширил глаза.— Меня зовут Фацио.— Адриана Морреале.— Наверное, лучше закрыть дверь.Иначе через пять минут, как только весть о красоте посетительницы разлетится по учреждению, в коридоре будет не протолкнуться, как на городском проспекте в час пик.Фацио закрыл дверь и уселся на второй стул, стоявший перед письменным столом. Но получилось, что он сидел лицом к лицу с Адрианой. Тогда он отодвинулся назад, поравнявшись со столом, и в итоге оказался лишь немногим к ней ближе, чем Монтальбано.— Извините, что не дала вам приехать ко мне домой, комиссар.— Перестаньте! Я прекрасно все понимаю.— Спасибо. Спрашивайте все, что сочтете нужным.— Как сообщил нам прокурор Томмазео, именно на вашу долю выпала тяжкая обязанность опознания останков. Поверьте, мне глубоко прискорбно, но долг службы требует задать вам некоторые вопросы, за что я заранее приношу извинения…И тут Адриана сделала то, чего ни Монтальбано, ни Фацио никак не ожидали. Она запрокинула голову и расхохоталась:— Бог ты мой, вы даже говорите одинаково! Вы с Томмазео говорите одинаково! Практически слово в слово! Вас что, специально этому учат?Монтальбано почувствовал обиду пополам с облегчением. Обиду, что его сравнивают с Томмазео, и облегчение оттого, что стало понятно — девушке формальности чужды, они ее смешат.— Я же сказала, — продолжала Адриана, — спрашивайте все, что сочтете нужным. Не надо ходить вокруг меня на цыпочках. К тому же, мне кажется, это не в вашем стиле.— Благодарю, — ответил Монтальбано.На лице Фацио тоже читалось облегчение.— Вы, в отличие от родителей, изначально предполагали, что ваша сестра погибла, верно?Вот так, с места в карьер — как просила она сама и как было удобнее всем.Адриана посмотрела на него с удивлением.— Да, но я не предполагала. Я знала.Монтальбано и Фацио одновременно слегка подскочили на стульях.— Как знали? Кто вам сказал?— Никто не говорил.— Тогда откуда же?— Мне подсказало мое тело. А я его приучила никогда мне не лгать.Глава 13Как это вообще понимать?— Не могли бы вы объяснить, каким образом…— Это не так-то просто. Дело, видимо, в том, что мы однояйцевые близнецы. Иногда с нами случалось нечто труднообъяснимое. Такая не очень внятная передача эмоций на расстоянии…— А нельзя ли подробнее?— Конечно, можно. Но сразу хочу сказать, что речь тут не о феномене вроде того, что если одна из нас обдерет коленку, то другая за много километров почувствует боль в той же коленке. Ничего подобного. Здесь скорее имело место отражение сильной эмоции. Однажды умерла бабушка. Рина при этом присутствовала, а я в то время была в Феле, играла с двоюродными братьями. Ну так вот, на меня внезапно навалилась такая тоска, что я разрыдалась безо всяких видимых причин. Это Рина поделилась со мной своим эмоциональным состоянием.— Так случалось всегда?— Не всегда.— Где вы были в тот день, когда ваша сестра не вернулась домой?— Как раз двенадцатого утром я поехала к дяде и тете в Монтелузу. Предполагалось, что я пробуду там два-три дня, но я вернулась в тот же день, поздно вечером, когда папа позвонил дяде с тетей и сказал, что Рина пропала.— А не было ли… двенадцатого числа ближе к вечеру или вечером… между вами с сестрой… этой… передачи?.. — Монтальбано никак не удавалось толком сформулировать вопрос.Адриана пришла ему на помощь.— Да, была. В девятнадцать тридцать восемь. Я машинально посмотрела на часы.Монтальбано и Фацио переглянулись.— Что произошло?— В доме у дяди с тетей у меня была своя комнатка — я стояла там одна и выбирала, что надеть, потому что в тот вечер мы были приглашены к друзьям на ужин… И вдруг ко мне пришло ощущение, как бывало и раньше, но на этот раз скорее телесное. Ее задушили, правда?Она почти угадала.— Не совсем. Что вам сказал синьор Томмазео?— Синьор Томмазео сказал, что ее убили, но как именно — не уточнял. И еще рассказал, где ее нашли.— Когда вы ходили в морг на опознание…— Я попросила, чтобы мне показали только ступни. Этого вполне хватило. У нее на правой ноге большой палец…— Я знаю. А потом вы не спросили у прокурора Томмазео, как она умерла?— Поймите, комиссар, единственным моим желанием после опознания было как можно скорее отделаться от прокурора Томмазео. Он принялся меня утешать, похлопывая по спине, а потом его рука соскользнула как-то уж очень низко. Я вовсе не склонна строить из себя монашку, наоборот… Но этот человек надоел мне хуже горькой редьки. Что он должен был мне сказать?— Что вашей сестре перерезали горло.Адриана побледнела и дотронулась рукой до горла.— Боже мой! — прошептала она.— Вы можете описать, что вы почувствовали?— Ужасную боль в горле. Где-то с минуту, которая мне показалась вечностью, я не могла дышать. Но поначалу мне и в голову не пришло, что это связано с чем-то, что происходит с моей сестрой.— А с чем, вы подумали, это связано?— Понимаете, комиссар, мы с Риной были абсолютно одинаковые. Но только внешне. И образ мыслей, и поведение у нас были совершенно несхожи. Рина, например, была просто неспособна даже на малейший проступок. Я — другое дело. Мне уже тогда нравилось выходить за рамки. Поэтому я тайком начала курить. И в тот раз я, открыв в своей комнате окно, выкурила три сигареты одну за другой. Просто так, из интереса. Поэтому я, естественно, подумала, что горло у меня разболелось от курения.— А когда вы поняли, что дело в вашей сестре?— Потом, почти сразу.— Каким образом?— Я связала это с другим событием, случившимся несколькими минутами ранее.— Можете о нем рассказать?— Я бы не хотела.— Вы рассказывали потом родителям… об этом контакте с вашей сестрой?— Нет. Я вообще впервые об этом говорю.— А почему вы им не сказали?— Это был наш с Риной секрет. Мы поклялись никому об этом не говорить.— Вы с сестрой были близки?— По-другому и быть не могло.— Вы рассказывали друг другу всё?— Всё.Настала очередь самых трудных вопросов.— Может, принести вам что-нибудь из бара?— Нет, спасибо. Можем продолжать.— Вам не пора еще домой? Родители, наверное, одни?— Не беспокойтесь, спасибо. Я позвала свою подругу, она медсестра. Так что они под присмотром.— Рина не рассказывала, не докучал ли ей кто-то из мужчин в последние дни?Адриана снова расхохоталась, запрокинув голову.— Комиссар, поверите ли? С тех пор как нам стукнуло тринадцать, не было ни единого мужчины, который бы нам не докучал, как вы выражаетесь. Меня это забавляло, а вот Рина или обижалась, или ужасно злилась.— Нам рассказали об одном конкретном эпизоде, о котором хотелось бы узнать побольше.— Я поняла. Вы говорите про Ральфа.— Вы его знали?— А как же! Пока его отчиму строили дом, он заявлялся к нам домой в Пиццо чуть ли не каждый день.— И что делал?— Приходил и прятался — ждал, пока родители пойдут в город или спустятся на пляж. Потом, когда мы просыпались, подглядывал в окно, как мы завтракаем. Мне было смешно, иногда я бросала ему кусочки хлеба, как собаке. Ему такая игра нравилась. Рина его терпеть не могла.— Он был психически здоров?— Вы шутите? Больной на всю голову. Однажды случилось и кое-что посерьезнее. Я была дома одна. Душ на втором этаже не работал. Тогда я пошла на первый. Когда я вышла из душа, Ральф поджидал меня совершенно голый.— Как же он вошел?— Через входную дверь. Я думала, там заперто, а дверь была просто прикрыта. Это в первый раз он зашел в дом. А на мне даже полотенца не было. Он посмотрел на меня собачьим взглядом и попросил его поцеловать.— Что он сказал?— «Поцелуешь меня? Пожалуйста».— Вы не испугались?— Нет. Меня пугают другие вещи.— Чем дело кончилось?— Я подумала, что лучше всего сделать, как он просит. Я поцеловала его. Легонько, но в губы. Он положил руку мне на грудь, погладил, потом опустил голову и плюхнулся на стул. Я поднялась на верхний этаж, оделась, а когда снова спустилась, его уже не было.— Вы не думали, что он может вас изнасиловать?— И в мыслях не было.— Почему?— Потому что я сразу заметила, что он полный импотент. Даже по тому, как он на меня смотрел. А окончательно убедилась после того, как поцеловала его и он меня погладил. Не последовало, так сказать, никакой видимой реакции.Комиссару отчетливо послышался грохот: это разлетались на куски нагроможденные им предположения. Как Ральф затаскивает девушку на нижний этаж, как насилует ее, как убивает, а потом по собственной воле или под давлением кончает с собой…Он обменялся с Фацио разочарованным взглядом. Тот тоже был несколько обескуражен.Потом с восхищением посмотрел на Адриану: часто ли встречаются девушки, способные рассказывать о подобных вещах настолько откровенно?— Вы рассказали эту историю Рине?— Разумеется.— Тогда почему она пустилась бежать, когда Ральф попытался ее поцеловать? Разве она не знала, что он безобиден?— Комиссар, я уже говорила, что в этом плане мы были совершенно разные. Рина не испугалась, но оскорбилась до глубины души. И поэтому убежала.— Мне сказали, что синьор Спиталери…— …как раз проезжал мимо на машине. Увидел, как бежит Рина, а за ней гонится голый Ральф. Он остановился, вышел из машины и так врезал Ральфу, что тот упал. Потом наклонился над ним, вынул из кармана нож и сказал, что, если Ральф еще будет приставать к моей сестре, он его убьет.— И что потом?— Посадил Рину в машину и отвез домой.— Уехал сразу или задержался?— Рина сказала, что угостила его кофе.— Вы не знаете, ваша сестра потом еще виделась со Спиталери?— Да.И тут зазвонил телефон.— Ай, синьор комиссар! Синьор начальник своею персоною нуждается с вами поговорить безотложно и сиюминуточно.— Что ж ты ему не сказал, что я еще у зубного?— Да я ж подрывался сказать, что вас еще нет, а только синьор начальник велел не говорить ему, что вы еще у зубного, ну я тогда и сказал, что вы присутствуете в присутствии.— Переведи звонок на кабинет Ауджелло.Он встал.— Прошу прощения, Адриана. Постараюсь освободиться поскорее. Фацио, пойдем.В кабинете Мими, куда с утра светило солнце, было нечем дышать.— Алло! Слушаю вас, синьор начальник управления.— Монтальбано! Вы хоть отдаете себе отчет?!— В чем?— Как? Вы даже не отдаете себе отчета?— В чем?— Вы даже ответить не удосужились!— На что?— На опросный лист!— Про что?Выдавить из себя еще хоть несколько слогов было затруднительно.— На опросный лист по личному составу, который я вам прислал еще две недели назад! Это было сверхсрочно!— Заполнил и отослал.— Мне?!— Да.— Когда?— Шесть дней назад.Чудовищная ложь.— А копию вы сняли?— Да.— Если не найду ваших ответов, я с вами свяжусь, и вы мне сразу же вышлете копию.— Да.Он положил трубку, рубашка была уже хоть выжимай.— Ты что-нибудь слышал про опросный лист по личному составу, который нам присылали из управления пару недель назад?— Ага. Помню, я вам его давал.— Куда ж он, зараза, подевался? Надо найти и заполнить, а то, чего доброго, и впрямь через полчаса перезвонит. Пошли искать.— Но у вас там девушка сидит.— Ну, значит, отправлю ее домой.Девушка сидела в той же позе, в какой они ее оставили, — такое впечатление, что за это время она даже не шевельнулась.— Послушайте, Адриана, к сожалению, возникли накладки. Можем мы продолжить после обеда?— Мне к пяти вечера надо быть дома, медсестра уйдет.— Может, завтра утром?— Завтра похороны.— Тогда даже не знаю…— Предлагаю такой вариант: приглашаю вас обоих на обед. Там и поговорим. Если вы не против…— Спасибо, но меня дома ждут — сегодня все-таки Успение, — сказал Фацио.— А я с удовольствием с вами пообедаю, — произнес Монтальбано. — Куда пойдем?— Куда хотите.Монтальбано сам не верил такому везению. Договорились встретиться у Энцо в полвторого.— У этой девчушки стальные яйца, — пробормотал Фацио, едва Адриана скрылась за дверью.Оставшись в кабинете одни, Монтальбано с Фацио огляделись по сторонам и приуныли. Письменный стол был весь завален бумагами, груды бумаг высились на тумбочке вперемежку с бутылкой воды и стаканами, на стеллаже поверх папок и даже на диванчике и паре кресел для почетных гостей.Добрых полчаса они искали опросный лист, пришлось попотеть как следует. И это были цветочки: еще семь потов с них сошло, пока они все заполнили.Закончили во втором часу. Фацио попрощался и ушел.— Катарелла!— Тут я!— Отксерь мне эти четыре страницы. Потом, если от начальника управления будет кто-нибудь звонить по поводу опросного листа, отправь им ксерокс. Смотри не перепутай: ксерокс!— Будьте спокойны, синьор комиссар.— Собери одежду, которую ты повесил сушиться, и принеси сюда. Потом поди открой у моей машины двери.Монтальбано разделся в ванной и почувствовал, что от него разит по́том. А все из-за этого чертова опросного листа. Комиссар долго мылся, потом переоделся, потную одежду отдал Катарелле, чтобы тот развесил ее во дворе, и направился в кабинет Ауджелло. Насколько он помнил, в одном из ящиков у Мими валялся флакончик парфюма. Пошарил и нашел. Парфюм назывался Irresistible. Неотразимый, значит, ну-ну. Он отвинтил крышечку, ожидая, что под ней будет дозатор, но его там не оказалось, зато на рубашку и брюки выплеснулось сразу полфлакона. Ну и что теперь делать? Надевать снова потное? Ладно, авось на свежем воздухе парфюм повыветрится. Какое-то время он терзался вопросом, брать с собой вентилятор или нет. Решил, что не стоит. В глазах Адрианы он будет просто смешон, если появится с вентилятором у лица и надушенный, как шлюха.Несмотря на загодя открытые дверцы, сесть в машину было все равно, что залезть в топку. Однако идти к Энцо пешком тоже не хотелось, кроме того, он уже здорово опаздывал.Перед закрытой тратторией, прямо под палящим солнцем, возле припаркованного «пунто» стояла Адриана. Он совсем забыл, что на Успение Энцо свое заведение закрывает.— Идите за мной, — бросил он девушке.Рядом с баром Маринеллы была траттория, куда он ни разу не заходил. Но, проезжая мимо, обратил внимание, что столики на улице стоят под густо оплетенным лозой навесом и потому всегда в тени. Они дошли туда за десять минут. Несмотря на праздник, людей было немного, и можно было выбрать столик поукромнее.— Вы ради меня переоделись и надушились? — коварно спросила Адриана.— Нет, ради себя. А что касается парфюма, нечаянно опрокинул на себя почти целый флакон, — отвечал он сухо.Наверное, было бы лучше, если бы от него разило по́том.Они сидели молча, пока не появился официант и не затянул свою волынку:— Есть спагетти с помидорами, спагетти с чернилами каракатицы, спагетти с морскими ежами, спагетти с морскими черенками, спагетти…— Мне с морскими черенками, — перебил Монтальбано.— А вам?— С морскими ежами.Официант разразился новой тирадой:— А на второе есть барабульки печеные в соли, запеченная дорада, сибас с подливкой, палтус на гриле…— Потом расскажете, — оборвал Монтальбано.Официант, похоже, обиделся. Вскоре он вернулся, неся с собой приборы, бокалы, воду и вино. Белое, во льду.— Будете?— Да.Монтальбано налил ей полбокала, потом столько же себе.— Хорошее, — одобрила Адриана.— Уже забыл, на чем бишь мы остановились?— Вы спросили меня, виделись ли после этого Рина и Спиталери, и я сказала, что да.— Точно. Что вам сказала сестра?— Что Спиталери после того случая с Ральфом постоянно мозолил ей глаза.— Это как?— У Рины создалось впечатление, что Спиталери за ней шпионит. Слишком уж часто он ей попадался. Если, например, она ездила в город на автобусе, то к моменту, когда ей пора было возвращаться, откуда ни возьмись появлялся Спиталери и предлагал ее подвезти. Так было вплоть до последней недели.— До последней перед чем?— Перед двенадцатым октября.— И Рина садилась к нему в машину?— Иногда.— Спиталери вел себя прилично?— Да.— А что случилось за неделю до того, как ваша сестра пропала?— Очень неприятная история. Был вечер, уже стемнело, и Рина согласилась, чтобы Спиталери ее подвез. Но едва они свернули с шоссе на грунтовку до Пиццо, рядом с домом, где живет тот крестьянин, которого потом арестовали, Спиталери остановил машину и стал ее лапать. Вот так, ни с того ни с сего, как мне сказала Рина.— А что ваша сестра?— Завопила так, что крестьянин сразу выскочил на улицу. Рина воспользовалась случаем и убежала к нему, а Спиталери пришлось убираться восвояси.— А как же Рина добралась до дома?— Пешком. Крестьянин ее проводил.— Вы сказали, его потом арестовали?— Да. Бедолага. Когда начались поиски, полиция обыскала его дом. И, на его беду, под тумбочкой нашли сережку моей сестры. Рина думала, что она осталась в машине у Спиталери, а оказывается, она обронила ее там. Тогда я и решилась рассказать про этот случай со Спиталери. Только это не помогло — вы же знаете, какая у нас полиция.— Да, знаю.— Этого беднягу трясли много месяцев.— А вы не в курсе, Спиталери тоже допрашивали?— Конечно. Но он сразу объяснил, что утром двенадцатого улетел в Бангкок. Так что это не мог быть он.Официант принес спагетти.Адриана намотала немного на вилку, посмаковала:— Вкусно. Хотите попробовать?— Почему бы нет?Монтальбано протянул вооруженную вилкой руку, подцепил спагетти. С теми, что у Энцо, не сравнить, но вполне съедобно.— Попробуйте мои.Адриана точно так же подцепила спагетти у Монтальбано.Дальше они ели молча. Иногда переглядывались и улыбались. И странное дело, должно быть, из-за этого дружеского жеста, когда запускаешь вилку в тарелку соседа, между ними возникла какая-то доверительность, близость, которой не было раньше.Глава 14Закончив с едой, они долго молчали, прихлебывали послеобеденный лимончелло, и теперь уже Монтальбано чувствовал, что его рассматривают: роли поменялись.Сидеть как ни в чем не бывало под взглядом этих откровенно на него уставившихся синих, как море, глаз было затруднительно, поэтому, чтобы сохранить лицо, он закурил.— А мне дадите?Он протянул ей пачку, она вытащила сигарету, сжала губами и, чуть привстав, подалась вперед, чтобы прикурить от комиссаровой зажигалки.«Не забывай, что она тебе в дочери годится!» — одернул себя Монтальбано.От вида, открывшегося ему благодаря позе Адрианы, у него в буквальном смысле слова закружилась голова. Кожа под усами сразу взмокла.Ежу было понятно, что при таком наклоне он неизбежно упрется взглядом в декольте. Зачем она это сделала? Чтобы подразнить? Но непохоже, чтобы Адриана была из тех, кто играет в такие игры.Или, может, она считает, что в его летах о женщинах уже особо не думают? Да, вероятнее всего, причина в этом.Не успел он как следует захандрить, как Адриана, пару раз затянувшись, внезапно накрыла его руку своей.Поскольку по Адриане никак нельзя было сказать, что ей жарко, — напротив, она была свежа, как пресловутая роза, — комиссар поразился, насколько обжигающим оказалось это прикосновение. Жар ли это двух тел, его и Адрианы, давал в сумме удвоенную температуру? А если нет, то что за кипяток течет в ее жилах?— Ее изнасиловали, правда?Этого вопроса Монтальбано со страхом ожидал все это время. Он даже подготовил хороший внятный ответ, который сейчас совершенно вылетел у него из головы.— Нет.Почему он так ответил? Чтобы не видеть, как гаснет перед ним сияние красоты?— Вы говорите неправду.— Поверьте, Адриана, вскрытие показало, что…— …она была девственницей?— Да.— Тем хуже, — сказала она.— Почему?— Значит, то, что с ней сделали, было еще ужаснее.Ее рука теперь пылала, нажим стал сильнее.— Может, перейдем на «ты»? — спросила она.— Если хотите… если хочешь…— Хочу рассказать тебе одну вещь.Она выпустила его руку, которой внезапно стало зябко, встала, взяла стул, поставила его рядом со стулом Монтальбано и снова села. Теперь она могла говорить шепотом, еле слышно.— Что ее изнасиловали, это я знаю точно. Я не хотела говорить об этом в отделении, при том мужчине. Тебе — другое дело.— Ты вскользь упомянула, что за несколько минут до той боли в горле ощутила кое-что еще.— Да. Полнейшую, всепоглощающую панику. Какой-то прямо экзистенциальный ужас. Такое со мной было впервые.— Расскажи подробнее.— Внезапно, стоя перед шкафом, я увидела отражение моей сестры. Она была ошеломлена, напугана. И в следующий миг я почувствовала, как проваливаюсь в жуткую, кромешную тьму. Вокруг меня было что-то мрачное, склизкое, душное и зловещее. Такое место, или даже такой провал в пространстве, где возможны любая жуть, любая гнусность. Хотела закричать, но голос не слушался. Так бывает в кошмарах. Помню, что на несколько секунд я словно ослепла и на ощупь побрела в пустоту, выставив руки, ноги у меня подкосились, я оперлась руками о стену, чтобы не упасть. И тогда…Она умолкла. Монтальбано не шевельнулся, не сказал ни слова. Только струйка пота стекала теперь по лбу.— …тогда я почувствовала, что меня отняли.— Как? — невольно спросил комиссар.— Отняли у самой себя. Это трудно передать словами. Кто-то с яростью, с жестокостью глумился над отнятым у меня телом — чтобы унизить его, оскорбить, превратить в ничто, низвести до уровня вещи, предмета… — Голос ее дрогнул.— Хватит, — сказал Монтальбано. И взял ее руку в свои.— Это было так? — спросила она.— Мы думаем, что да.Почему она не плачет? Глаза у нее потемнели, складка у рта обозначилась четче, но слез не было.Что же давало ей такую силу, такую внутреннюю твердость? Может быть, как раз то, что она узнала о смерти сестры в тот самый миг, когда та умирала, тогда как мать с отцом продолжали надеяться, что дочь жива. И за все эти годы плач, боль и слезы спрессовались в единый монолит, в твердую скальную породу, которой не смягчить простым проявлением жалости к Рине и к самой себе.— Ты сказала, что увидела отражение своей сестры. Что это значит?Она едва заметно улыбнулась.— Это началось как игра, когда нам было пять лет. Мы стояли перед зеркалом и говорили друг с другом. Но не напрямую — каждая обращалась к отражению другой. Потом мы так играли, даже когда выросли. Когда нам надо было серьезно поговорить или поделиться секретом, мы становились к зеркалу.На какой-то миг она опустила голову на плечо Монтальбано. И тот сразу понял, что она не ищет утешения — просто навалилась усталость оттого, что пришлось говорить с ним, чужаком, о таких глубоко личных, сокровенных вещах.Потом Адриана решительно встала, посмотрела на часы.— Уже полчетвертого. Идем?— Как хочешь.Она же вроде говорила, что свободна до пяти?Монтальбано встал, несколько разочарованный, и официант тут же подсуетился со счетом.— Плачу я, — заявила Адриана. И достала из кармана джинсов деньги.Но когда они вернулись на парковку, она даже не подошла к своему «пунто». Монтальбано взглянул на нее удивленно.— Поедем на твоей.— Куда?— Если ты меня понял, то понял и куда я собралась. Можно не говорить.Еще бы он не понял. Как тут не понять! Просто искал отговорку, как солдат, которому неохота идти на войну.— Думаешь, стоит?Она не ответила, просто стояла и смотрела на него. И Монтальбано понял, что не сможет ей отказать. Солдат пойдет в бой, куда ж он денется. К тому же солнце как молотом лупило по голове, так что стоять и спорить на совершенно открытой площадке было решительно невозможно.— Ладно. Садись.Сесть в машину было все равно что разлечься на решетке над углями.Монтальбано пожалел, что не взял вентилятор. Адриана открыла окна.Всю дорогу она сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья.Мозг комиссара буравила мысль, не совершает ли он сейчас страшнейшую глупость. Зачем он ее послушался? Лишь потому, что в такую жару не поспоришь? Но это лишь выдуманная на ходу отговорка. А правда в том, что ему очень хочется помочь этой девушке, которая…«…в дочери тебе годится!» — оборвал его голос совести.«А ты тут не встревай! — обозлился Монтальбано. — Я вообще-то думал совсем о другом. Что бедная девочка шесть лет таскает эту тяжеленную ношу, телесную память о том, что случилось с ее сестрой, и только сейчас наконец нашла в себе силы заговорить об этом, начала освобождаться от прошлого. Конечно, ей надо помочь».«Да ты лицемер похлеще Томмазео», — заключил голос совести.Едва они свернули на ведущую к Пиццо грунтовку, как Адриана открыла глаза.— Останови, — сказала она, когда машина поравнялась с их домом. Но не вышла, просто сидела и смотрела в окно. — С тех пор мы сюда больше не возвращались. Я знаю, что папа время от времени присылает в коттедж уборщицу, чтобы следила за порядком, но мы ни разу не решились, как раньше, выехать сюда на все лето. Едем дальше.Когда добрались до места, Адриана распахнула дверцу прежде, чем Монтальбано затормозил.— Адриана, это обязательно?— Да.Машину он оставил открытой, ключ в замке зажигания. Все равно вокруг ни души.Но едва они вышли, Адриана взяла его за руку, поднесла ее к губам, слегка коснулась ими тыльной стороны ладони и дальше так и не отпустила. Монтальбано повел ее к той стороне дома, откуда был проход на нижний этаж. Криминалисты положили там две доски, чтобы проще было спускаться. Окошко санузла было заклеено крест-накрест яркими бумажными полосками, как при строительных работах. С одной из полосок свисал листок бумаги с подписями и печатями: опечатано. Комиссар все это снял и вошел первым, велев девушке подождать. Включил прихваченный с собой фонарик и обошел все комнаты. Обход занял лишь несколько минут, но и этого хватило, чтобы он весь взмок. Липкая сырость внутри давала ощущение нечистоты, а от тяжелого, спертого воздуха щипало и в глазах, и в горле.Потом он помог Адриане спуститься.Едва оказавшись внутри, она тут же забрала у него фонарик и уверенным шагом двинулась в гостиную.«Как будто не в первый раз», — подумал ошеломленно комиссар, едва за ней поспевая.Она остановилась на пороге гостиной, луч фонарика скользил по стенам, упакованным рамам, сундуку. Казалось, она забыла о Монтальбано. Ни слова, только тяжелое дыхание…— Адриана…Та не услышала, продолжая спускаться в свой персональный ад.Она снова двинулась вперед, но медленно, неуверенно. Шагнула было налево, к сундуку, потом повернула направо, сделала три шага и замерла.При этом она развернулась так, что Монтальбано оказался почти точно напротив. Тут он и заметил, что глаза у нее закрыты. Она искала точное место, пользуясь не зрением, а неведомым чувством, никому, кроме нее, не доступным.Оказавшись слева от французского окна, она оперлась о стену, широко расставив руки.— Мать честная! — вырвалось у Монтальбано.У него на глазах повторяется то, что произошло здесь когда-то? Адриана одержима духом Рины или что?Внезапно фонарик упал на пол. К счастью, не погас.Адриана стояла точнехонько там, где криминалисты обнаружили лужу крови, и ее била крупная дрожь.«Быть такого не может!» — твердил себе Монтальбано.Разум напрочь отказывался верить в то, что он сейчас видел.А потом он услышал звук, от которого застыл как парализованный. Не плач, а стон. Стон смертельно раненого животного — тихий, протяжный, нескончаемый. И шел он от Адрианы.Монтальбано очнулся, подобрал фонарик, ухватил девушку за талию и попытался сдвинуть с места. Не тут-то было — руки у нее точно приклеились к стене. Тогда комиссар поднырнул под одну из рук и направил фонарик ей в лицо, но глаза у Адрианы были закрыты.Из приоткрытого, перекошенного рта с ниточкой слюны доносился все тот же стон. Потрясенный, комиссар влепил ей свободной рукой — ладонью и тыльной стороной — две крепкие пощечины.Адриана открыла глаза, посмотрела на него, обняла что было сил и всем телом впечатала в стену, крепко, до боли, впившись в губы поцелуем. И пока Монтальбано, у которого земля ушла из-под ног, хватался за нее, чуть не падая, поцелуй все длился и длился.Внезапно Адриана выпустила его, развернулась и бросилась назад, к окну. Вылезла наружу, Монтальбано — за ней, вернуть печати на место он уже не успевал.Подбежав к машине комиссара, Адриана прыгнула на водительское сиденье, завела мотор и рванула с места — Монтальбано едва успел вскочить с другой стороны.Перед своим домом она затормозила. Выскочила из машины, подбежала к двери, нашарила в кармане ключ, отперла и вошла в дом, оставив дверь открытой.Когда Монтальбано тоже вошел вслед за ней, ее уже не было видно.Что теперь делать? Слышно было, как Адриану где-то тошнит.Тогда он вышел на улицу и медленно обошел вокруг дома. Стояла всепоглощающая тишина. Точнее, за вычетом хора мириады цикад, в остальном тишина была всепоглощающей. За домом когда-то, по-видимому, было пшеничное поле. Там еще стоял высокий и узкий стог соломы.Под жухлым кустиком сорной травы трепыхался воробушек, за отсутствием воды купаясь в пыли.Монтальбано захотелось сделать то же самое — счистить с себя всякую гнусь, приставшую к коже там, на нижнем этаже.Тогда, особо не задумываясь, он сделал как в детстве: снял рубашку, штаны, трусы. И нагишом приник к соломенному стогу.Потом раскинул руки пошире, обнял его, зарываясь головой как можно глубже. И стал ввинчиваться в стог, налегая всем телом и чуть покачиваясь то влево, то вправо. В конце концов он ощутил сухой и чистый запах выжженной солнцем соломы, вдохнул его полной грудью, потом еще глубже, пока наконец не уловил аромат, существовавший явно лишь в его воображении: свежесть морского бриза, чудом просочившегося в хитросплетение соломенных стеблей и там застрявшего. Морского бриза с горьковатым послевкусием, словно подпаленного августовским солнцем.Внезапно половина стога обрушилась прямо на него, завалив его соломой.Он так и замер на месте, наслаждаясь ощущением чистоты, исходящим от каждой скребущей по коже соломинки.Как-то раз, ребенком, он сделал точно так же, тетя не могла его найти и принялась звать:— Сальво! Сальво, ты где?Но нет, это не тетин голос, это зовет Адриана, причем совсем рядом!Сердце у него ушло в пятки. Нельзя, чтобы его увидели голым. Что это ему стукнуло в голову?Откуда вообще эта шальная идея? Он что, рехнулся? Ему так голову напекло, что он стал дурить? И как теперь выпутаться из этого идиотского положения?— Сальво? Ты где? Саль…Очевидно, увидела на земле его одежду! Она была все ближе.Его обнаружили. Мать честная, вот это попал! Он зажмурил глаза в надежде стать невидимкой. Слышно было, как Адриана заливисто хохочет — видимо, запрокинув свою прекрасную голову, как тогда в отделении. Эх, вот бы его прямо тут же, на месте разбил инфаркт! Это был бы идеальный выход. Потом до него донесся, духмянее, чем разогретая солнцем солома, духмянее морского бриза, пьянящий аромат ее чистой кожи. Адриана приняла душ. Она стояла, должно быть, всего в нескольких сантиметрах от него.— Протяни руку, я подам твои вещи, — сказала Адриана.Монтальбано покорно вытянул руку.Тогда она добавила:— А теперь я отвернусь, не переживай.И пока Монтальбано непослушными руками натягивал на себя одежду, ее смех, к пущему его унижению, звенел не умолкая.— Опаздываю, — сказала Адриана, когда они подошли к машине. — Пустишь меня за руль?Она уже поняла, что гонщик из Монтальбано никакой.И всю дорогу — весьма недолго, поскольку в мгновение ока они уже очутились на парковке перед тратторией, — ее правая рука лежала у него на колене, а вела она одной левой. То ли от такой манеры вождения, то ли все-таки от жары комиссар обливался по́том.— Ты женат?— Нет.— А девушка есть?— Да, но она живет не в Вигате.Вот зачем он это ляпнул?— Как ее зовут?— Ливия.— Где ты живешь?— В Маринелле.— Дай мне свой домашний телефон.Монтальбано продиктовал номер, она повторила.— Запомнила.Приехали. Комиссар открыл дверь, Адриана тоже. Вышли из машины, она положила руки ему на талию, легонько коснулась губами губ, сказала:— Спасибо. — И рванула с места под визг шин, а комиссар стоял и смотрел ей вслед.В участок он решил не ехать, а отправился сразу в Маринеллу. Было почти шесть, когда, надев плавки, он открыл дверь на веранду. И обнаружил там уютно устроившуюся троицу лет двадцати: двух парнишек и девчонку, которые явно толклись там целый день — и поели, и попили, и одежду развесили. На пляже с полсотни отдыхающих пытались поймать последние лучи уходящего солнца.Песок при этом был усеян бумажками, объедками, пустыми банками и бутылками — помойка, да и только. В помойку превратилась и веранда: по всему полу бычки сигарет и косяков, банки из-под пива и кока-колы.— Перед уходом чтоб все подчистили, — бросил комиссар, спускаясь по ступенькам к морю.— Подчисти себе зад, — сказал кто-то из парней ему в спину.Другой парень и девушка засмеялись.Он мог бы притвориться, что не слышит, но вместо этого развернулся и медленно двинулся назад.— Кто это сказал?— Я, — сказал тот из двоих, что покрепче, с наглой рожей.— Иди сюда.Тот оглянулся на товарищей.— Сейчас угомоню дедулю и вернусь.Взрыв хохота.Парень встал перед ним, расставил ноги пошире, вытянул руку, толкнул.— Шел бы ты купаться, дедуля.Монтальбано замахнулся левой, тот уклонился, и тогда правый кулак, в точности как было задумано, влепился ему в физиономию, так что парень тяжело грохнулся наземь, почти в отключке. Прямо не кулак, а дубина. Смех тех двоих резко оборвался.— Когда вернусь, чтобы все было убрано.Чтобы добраться до мало-мальски чистой воды, пришлось заплыть подальше, потому что у берега качалась на волнах всякая гадость: от какашек до пластиковых стаканчиков.Прежде чем плыть обратно, Монтальбано осмотрел берег, выискивая, где поменьше людей, а значит, и вода, возможно, чище. Правда, в результате пришлось полчаса брести до дома вдоль моря.Ребята уже ушли. И на веранде было прибрано.Под душем, который так и не стал ни капли прохладнее, комиссар подумал об ударе, которым вырубил парня. Неужели он все еще силен? Потом понял, что дело не только в силе — так, одним махом, вышло все напряжение, скопившееся за этот долгий праздничный день.Глава 15Поздним вечером семьи с хнычущими и орущими отпрысками, поддатые драчуны, парочки, прилипшие друг к другу так, что между ними и ножа не просунуть, мачо-одиночки с телефоном у уха, еще парочки с гремевшими на всю громкость радио, СD-плеерами и прочей звуковой аппаратурой наконец-то покинули пляж.Они ушли, но весь мусор остался.«Мусор, — подумал комиссар, — это теперь верный знак, что здесь ступала нога человека: говорят, и Эверест давно превратили в помойку, даже из космоса сделали свалку».Через десять тысяч лет о том, что когда-то на Земле жили люди, можно будет догадаться лишь по гигантским кладбищам битых автомобилей — дошедшему из глубины веков памятнику нынешней цивилизации.Посидев немного на веранде, Монтальбано почувствовал запашок: хотя скопившегося на пляже мусора в темноте было не видно, на жаре он ускоренно разлагался, и вонь явственно ощущалась.На улице теперь не посидишь. Впрочем, в доме тоже: если задраить окна, чтобы не проникало зловоние, от накалившихся за день стен тоже будет не продохнуть.Поэтому комиссар оделся, сел в машину и поехал в Пиццо. Доехав до последнего дома, остановился, вышел и зашагал к лестнице, что вела на пляж.Сел на верхней ступеньке и закурил.С местом он угадал — здесь было высоко, и запах гниющего мусора, которым наверняка был завален и этот пляж, сюда не долетал.Помимо воли он думал об Адриане.Просидев так пару часов, Монтальбано решил для себя, что чем меньше будет с этой девушкой видеться, тем лучше. Встал и поехал в Маринеллу.— Что там вчера сказала синьорина Адриана? — спросил Фацио.— Сказала одну вещь, которой я хоть и не знал, но о которой догадывался. Помнишь, Дипаскуале заявил, а Адриана потом подтвердила, что Ральф набросился на Рину, а Спиталери ее спас?— Конечно, помню.И комиссар рассказал ему все: как Спиталери с тех пор ходил за Риной по пятам, как накинулся на нее в машине, как ее спасло лишь появление крестьянина. Рассказал и как из бедняги вытянули все кишки из-за найденной у него дома сережки, хотя к преступлению он отношения не имел. Но ни слова о поездке с Адрианой в Пиццо и о том, что там случилось.— В итоге, — резюмировал Фацио, — у нас вместо версий шиш с маслом. Убийца не Ральф, потому что он импотент, не Спиталери, потому что он был в отъезде, не Дипаскуале, потому что у него алиби…— У Дипаскуале, по сравнению с прочими, положение довольно шаткое, — заметил комиссар. — Такое алиби несложно и подстроить.— Это верно, но поди докажи.— Синьор комиссар, там до вас прикурор Домазева.— Соедини.— Монтальбано? Я решился.— Да, слушаю.— Я ее сделаю!И с этим он звонит ему?— Кого?— Пресс-конференцию.— А какая в ней нужда?— Есть нужда, Монтальбано, есть!Единственная нужда состоит в том, что Томмазео хлебом не корми — дай посмотреть на себя по телевизору.— Журналисты, — продолжал прокурор, — что-то пронюхали и начали задавать вопросы. Я не могу допустить, чтобы они представили общую картину в неверном свете.Какую еще общую картину?— Да, это серьезная опасность.— Ведь правда же?— Вы уже назначили время?— Да, завтра в одиннадцать. Придете?— Нет. А что вы им скажете?— Поговорю о преступлении.— Скажете, что ее изнасиловали?— Ну так, намекну.Ха! Журналистам и полнамека хватит, уж они на эту тему развернутся.— А если они спросят, есть ли уже подозреваемые?— Ну, тут надо будет отвечать дипломатично.— Задача как раз для вас.— Благодарю… Скажу, что мы отрабатываем две версии: во-первых, проверяем алиби строителей, а во-вторых, не исключено, что девушку затащил на нижний этаж некий заезжий маньяк. Поддерживаете?— Целиком и полностью.«Заезжий маньяк»! И откуда ж этот заезжий маньяк узнал про подземный этаж, если стройка была огорожена?— На вторую половину дня, — продолжал Томмазео, — я вызвал Адриану Морреале. Хочу сломить ее сопротивление, проникнуть в сокровенные глубины, допрашивать долго, долго, обнажить ее тайны…Голос у него дрогнул. Монтальбано испугался, что еще пара слов, и он примется постанывать, как в порнофильме.Это уже вошло в привычку. Перед тем как идти в тратторию к Энцо, он переоделся, а потное отдал Катарелле. Потом, пообедав, а точнее, едва поклевав, поскольку аппетита не было совершенно, поехал в Маринеллу.О чудо! Четверо муниципальных служащих заканчивали уборку пляжа! Монтальбано натянул плавки и бросился в море в поисках прохлады. После этого часик вздремнул.В четыре он снова был в отделении. Делать ничего не хотелось.— Катарелла!— Слушаю, синьор комиссар.— Без предупреждения никого ко мне в кабинет не впускай, понял?— Так точно.— Ах да, а из Монтелузы звонили по поводу опросного листа?— Так точно, синьор комиссар, я его выслал.Монтальбано запер дверь кабинета, разделся до трусов, сбросил с кресла на пол груду документов, придвинул его к вентилятору и уселся так, чтобы ему дуло на грудь, в тщетной надежде выжить.Где-то через час зазвонил телефон.— Синьор комиссар, тут до вас капрал, который сказавшись из налоговой, а звать его Лабуда.— Соедини.— Не могу я вас соединить, поскольку вышеупомянутый присутствует тут персонально самолично.О господи, а он тут почти голый!— Скажи ему, что я говорю по телефону, пусть зайдет минут через пять.Он спешно оделся. Одежда еще дышала жаром, как будто ее только что погладили. Комиссар вышел навстречу Лагане. Впустил, усадил его и снова запер дверь. При виде Лаганы в безупречной форме, словно только что из прачечной, ему стало стыдно.— Выпьете что-нибудь?— Не надо. Что ни выпью — сразу потею.— Не стоило так беспокоиться. Могли бы просто позвонить…— Комиссар, в наше время некоторые вещи лучше телефону не доверять.— Может, перейти тогда на записочки, как босс всех мафиози Провенцано?— Тоже могут перехватить. Единственный выход — это разговор с глазу на глаз, и по возможности в надежном месте.— Здесь вроде бы надежное.— Будем надеяться.Он запустил руку в карман, достал сложенный вчетверо листок и протянул Монтальбано.— Вас это интересовало?Комиссар развернул бумагу, взглянул.Это была накладная за двадцать седьмое июля от фирмы «Рибаудо» на поставку металлических труб и сетчатых ограждений для стройки Спиталери в Монтелузе. В получении расписался сторож, Филиберто Аттаназио.В нем взыграло ретивое.— Спасибо, это как раз то, что я искал. Они как, заметили?— Навряд ли. Сегодня утром мы конфисковали два ящика с документами. Как только я нашел накладную, сразу же велел отксерить и отнес вам.— Не знаю, как вас благодарить.Капрал Лагана поднялся. Монтальбано тоже.— Я вас провожу.Уже в дверях отделения, прощаясь с Монтальбано за руку, Лагана сказал с улыбкой:— Вряд ли стоит напоминать, чтобы вы никому не говорили, откуда взяли документ.— Капрал, вы меня обижаете.Лагана на секунду замялся, потом посерьезнел и тихо добавил:— Поосторожней со Спиталери.— Федерико? Это Монтальбано.Комиссар Лоцупоне, похоже, искренне обрадовался:— Сальво! Здорово, что позвонил! Как ты?— Нормально. А ты?— Нормально. Ты что-то хотел?— Поговорить.— Ну так говори.— Лично.— Это срочно?— Довольно срочно.— Ну смотри, я точно буду в офисе до…— Лучше не в офисе.— Ага. Тогда можем встретиться в кафе «Марино»…— И не в общественном месте.— Ты меня пугаешь. Где тогда?— Или у тебя дома, или у меня.— У меня дома любопытная жена.— Тогда приезжай ко мне в Маринеллу, ты знаешь куда. В десять вечера подойдет?В восемь, когда комиссар уже собрался уходить, позвонил Томмазео. Голос у него был упавший.— Хочу, чтобы вы мне подтвердили…— Подтверждаю.— Простите, Монтальбано, а что вы подтверждаете?— Не знаю, что именно, но если вы просите подтверждения, то я готов пойти навстречу.— Но ведь вы даже не знаете, что вам надо подтвердить!— А, я понял, вы хотите не общее подтверждение, а конкретное.— А вы как думали!Иногда ему нравилось поизмываться над Томмазео.— Тогда слушаю вас.— Эта девушка, Адриана, — кстати, сегодня она была еще прекраснее, не знаю, как ей это удается, просто квинтэссенция женщины, и все, что бы она ни сделала, что бы ни сказала, завораживает, как… Ладно, бог с ним, о чем я говорил?— Что все это завораживает.— О господи, да нет же, это я так, к слову. Ах да. Адриана мне рассказала, что на ее сестру однажды напал — по счастью, безуспешно — один молодой немец, погибший впоследствии в Германии в железнодорожной катастрофе. Я скажу об этом на пресс-конференции.В железнодорожной катастрофе? Что это нафантазировал себе Томмазео?— Но сколько я на нее ни давил, больше она мне то ли не смогла ничего сказать, то ли не захотела. Твердила, что смысла нет допрашивать ее дальше, поскольку они с сестрой никогда не были особо близки, и более того, постоянно так жестоко ссорились, что родители всеми силами старались держать их друг от друга подальше. Не случайно в тот день, когда Рину убили, ее даже не было в Вигате. Вот я и спрашиваю, поскольку девушка мне сообщила, что вчера утром вы тоже ее допрашивали, сказала ли она и вам, что не ладила с сестрой.— А как же! Как она заявила, у них по два-три раза за день доходило до драки.— Значит, нет смысла вызывать ее повторно?— Полагаю, что нет.Видать, Томмазео достал Адриану до самых печенок, вот она и придумала отговорку в расчете, что Монтальбано ее прикроет.Когда Адриана позвонила ему в Маринеллу, было без малого девять.— Можно я заеду к тебе через часик?— К сожалению, я буду занят.А если бы не был занят, что бы он ответил?— Ну ладно. Хотела воспользоваться тем, что из Милана приехали дядя с тетей — я тебе про них рассказывала, это те самые, что жили в Монтелузе.— Да, помню.— Приехали на похороны.Совершенно вылетело из головы.— А когда похороны?— Завтра утром. И потом они сразу уезжают. Завтрашний вечер смотри не занимай — надеюсь, подруга-медсестра меня выручит.— Адриана, у меня такая работа, что…— Постарайся. Ах да, сегодня меня вызывал Томмазео. Пялился на мои сиськи и пускал слюни. Хотя я по такому случаю нарочно надела бронированный лифчик. Наврала ему с три короба, чтобы он раз и навсегда от меня отвязался.— Про это я в курсе. Он мне звонил и спрашивал, правда ли вы с Риной терпеть друг друга не могли.— А ты что?— Подтвердил.— Я и не сомневалась. Люблю тебя. До завтра.Он бегом кинулся в душ, пока не пришел Лоцупоне. От этой пары слов, «люблю тебя», его мгновенно бросило в пот.Лоцупоне был на пять лет моложе Монтальбано — кряжистый мужчина, взвешивавший каждое слово. Сплетен о нем не ходило, он был честен и всегда исполнял свой долг.К нему с кондачка не подъедешь, надо выбрать верные слова. Монтальбано налил ему виски, усадил его на веранде. Наконец-то стал задувать ветерок.— Сальво, не тяни. Что ты хотел сказать?— Есть одно деликатное дело, и, прежде чем за него браться, я хочу с тобой поговорить.— Слушаю.— В последние дни я занимаюсь убийством девушки…— Слышал.— И мне пришлось, в частности, допросить одного застройщика, Спиталери. Ты его знаешь.Лоцупоне решил перейти в оборону.— Что значит знаю? Я всего-навсего вел следствие по поводу несчастного случая с одним рабочим у него на стройке в Монтелузе.— Вот именно. Как раз об этом деле я и хотел расспросить. К каким выводам ты пришел?— Я же тебе только что сказал: несчастный случай. Когда я приехал на стройку, там все было в порядке. Остановили работы на пять дней, потом я дал добро. К тому же прокурор Лаурентано меня поторапливал.— Когда они тебя позвали?— В понедельник утром, когда обнаружили тело. И еще раз тебе повторяю, все ограждения были на месте. Единственно возможное объяснение состоит в том, что араб, будучи крепко поддатым, перелез через перила и свалился. Да и вскрытие подтвердило, что у него в крови было больше вина, чем собственно крови.Монтальбано удивился, но виду не подал.Если все было именно так, как сказал сейчас Лоцупоне, а еще раньше — Спиталери, то почему рассказ Филиберто с этим никак не вязался? И как быть с накладной «Рибаудо»? Разве она не доказывает, что сторож говорил правду? Может, взять Лоцупоне за грудки и объяснить ему, как сам Монтальбано видит дело?— Федери, тебе не приходило в голову, что, когда рабочий свалился, никакого ограждения там не было, а поставили его на скорую руку в воскресенье? Так, чтобы в понедельник с утра ты, приехав, убедился, что всё в порядке?Лоцупоне налил себе еще виски.— Разумеется, приходило.— И что ты сделал?— То же, что сделал бы и ты на моем месте.— То есть?— Я спросил у Спиталери, какая фирма поставляет ему материалы для лесов. Он ответил, что «Рибаудо». Так я и доложил Лаурентано. Хотел, чтобы он сам вызвал Рибаудо или поручил это мне. А он отказался наотрез, сказал, что дело будем закрывать.— Я тут раздобыл улику, которую ты собирался искать у «Рибаудо». Спиталери заказал у них материалы в воскресенье с утра и сам поставил ограждения вместе с прорабом Дипаскуале и сторожем Аттаназио.— И что ты с этой уликой думаешь делать?— Отдам тебе или прокурору Лаурентано.— Покажи-ка.Монтальбано дал ему накладную.Лоцупоне прочел и протянул листок обратно.— Это ничего не доказывает.— Ты дату видел? Двадцать седьмое июля — это же воскресенье!— А знаешь, что тебе на это скажет Лаурентано? Во-первых: учитывая давние деловые отношения между Спиталери и Рибаудо, не раз случалось, что тот поставлял ему товар даже в нерабочие дни. Во-вторых: материал для ограждений ему понадобился потому, что в понедельник с утра планировалось начать возведение новых этажей здания. В-третьих: комиссар Монтальбано, будьте любезны, не объясните ли, каким образом к вам в руки попал этот документ? В результате Спиталери выйдет сухим из воды, зато ты и тот, кто дал тебе эту бумагу, огребете по полной.— Лаурентано с ними в сговоре?— Лаурентано?! Господь с тобой! Лаурентано просто хочет сделать карьеру. А первое правило карьериста — никогда не буди спящую собаку.Монтальбано такое зло взяло, что поневоле вырвалось:— А твой тесть что об этом думает?— Латтес? Не зарывайся, Сальво. Не ссы против ветра. У моего тестя свои политические интересы, это верно, но насчет этой истории со Спиталери он ничего мне не говорил.Невесть почему этот ответ Монтальбано обрадовал.— И ты так и сдашься?— А что мне, по-твоему, делать? Сражаться, как Дон Кихот с ветряными мельницами?— Спиталери — не ветряная мельница.— Монтальбано, давай начистоту. Знаешь, почему Лаурентано не желает копать дальше? Потому что на одной чаше его личных весов лежит Спиталери со всей его нехилой крышей, а на другой — труп безвестного арабского гастарбайтера. И что перевесит? Смерти араба уделили три строчки в одной-единственной газете. А что будет, как ты думаешь, если тронуть Спиталери? Сразу все закрутится: телевидение, радио, газеты, парламентские запросы, давление, возможно, шантаж… И вот такой тебе вопрос: если взять наших и судейских, у скольких из них в кабинете стоят такие же весы, как у Лаурентано?Глава 16Монтальбано был так зол, что после ухода Лоцупоне остался сидеть на террасе с твердым намерением допить бутылку виски и если не напиться, то хотя бы осоветь в достаточной степени, чтобы можно было пойти и лечь спать.Если не рвать с места в галоп, а поразмыслить о деле здраво, без юношеского максимализма, то Лоцупоне прав: он не прищучит Спиталери этой уликой, сколь бы важной ни показалась она поначалу.И даже если допустить, что у Лаурентано хватит духу возобновить следствие, даже если кто-то из коллег по простоте душевной передаст дело в суд, в суде любой адвокат за пару минут не оставит от этого доказательства камня на камне. Но почему Спиталери не посадят — потому ли, что бумага является недостаточно весомой уликой?Или потому, что нынче в Италии закон чем дальше, тем больше играет на руку виновному, и чтобы посадить преступника, требуется главным образом железная воля?Но отчего, спросил он себя, ему так приспичило и до сих пор позарез хочется как-то прижать застройщика?Неужели за самовольное строительство? Чушь собачья, тогда придется точить зуб на половину сицилийцев: число самовольных построек на острове периодически превышает число законных.Потому, что у него на стройке обнаружился мертвец?Но сколько их было, этих так называемых несчастных случаев на производстве, виной которым вовсе не случай, а работодатель?Нет, причина была в другом.Волна ненависти поднялась в нем еще тогда, когда Фацио назвал Спиталери охотником до малолеток, а Монтальбано сразу же подумал про секс-туризм.Он на дух не выносил этих субчиков, что снуют на самолете с континента на континент, самым неблагородным образом пользуясь чужой нищетой, материальной и душевной неустроенностью.Такой тип, даже если у себя на родине он живет в роскошном дворце, ездит первым классом, ночует в десятизвездочных гостиницах, ходит по ресторанам, где за простую яичницу дерут сто тысяч евро, в душе своей навсегда останется убогим — хуже подонка, который ворует в церкви милостыню или отбирает завтрак у ребятишек не потому, что голоден, а лишь бы покуражиться.Люди такого пошиба способны на любую гнусь, на любую низость.Наконец через пару часов глаза у него начали слипаться. В бутылке оставалось виски еще на палец. Он глотнул, и глоток пошел не в то горло. Зайдясь кашлем, он вспомнил одну вещь, которую услышал от Лоцупоне. А именно — что вскрытие подтвердило: араб был пьян, оттого и свалился.Но возможна и другая гипотеза. Араб, свалившись, умер не сразу. Он отходил, но был еще в состоянии глотать. Воспользовавшись этим, Спиталери, Дипаскуале и Филиберто силком накачали его вином до беспамятства. А потом бросили умирать.На это они способны, и идею наверняка подал самый шустрый из всех — Спиталери. И если дело было именно так, как ему представилось, то попрано не только его самолюбие, а само правосудие, даже скорее сама идея правосудия.Всю ночь Монтальбано не мог сомкнуть глаз. От кипевшей внутри ярости становилось лишь вдвое жарче. К четырем утра пришлось встать и поменять насквозь пропотевшие простыни. Напрасный труд: новые через полчаса стали такими же мокрыми. К восьми ему уже не лежалось. Он весь извелся от негодования, от нервной трясучки, от жары.И тут ему подумалось, что Ливии там, на яхте, в открытом море, не в пример легче. Он позвонил ей на мобильный. Механический женский голос сообщил, что телефон вызываемого абонента выключен, и предложил перезвонить позднее.Ну конечно, в такое время синьорина либо спит, либо изо всех сил помогает дорогому кузену Массимильяно управлять яхтой. Его вдруг одолел нестерпимый зуд, он расчесал себя до крови.Чтобы как-то отвлечься, спустился с веранды на пляж. Песок уже раскалился и обжигал подошвы. Комиссар заплыл подальше, где вода была еще прохладной. Но помогло это ненадолго: не успел он дойти до дома, как уже обсох.«А зачем вообще идти в контору?» — спросил он сам себя.Особых дел там не предвиделось. Да и вообще никаких, если на то пошло. Томмазео занят пресс-конференцией, Адриана хоронит сестру, начальник управления, небось, в поте лица проверяет заполненные опросные листы, поступившие из разных участков. А лично ему хотелось одного — уйти куда глаза глядят, лишь бы подальше.— Катарелла?— Слушаю, синьор комиссар.— Соедини-ка с Фацио.— Сиюминуточно.— Фацио? Я сегодня утром не приду.— Вы заболели?— Здоров как бык. Но у меня серьезные предчувствия, что, если выйду на работу, тут же заболею.— И то правда, комиссар. Тут духотища такая — дышать нечем.— Приеду вечером, часам к шести.— Хорошо. Комиссар, а не одолжите свой вентилятор?— Смотри только не сломай.Где-то через полчаса он свернул на ведущую к Пиццо грунтовку и остановился у того самого дома, где жил крестьянин. Вышел из машины, подошел поближе. Дверь оказалась открыта.— Эй, есть кто дома? — позвал Монтальбано.Из окошка прямо над дверью выглянул мужчина, которому Галло кокнул машиной кувшин. По его виду комиссар догадался, что тот его не узнал.— Что вам надо?Если сказать, что он из полиции, хозяин его, чего доброго, в дом не пустит.Выручило истеричное кудахтанье, доносившееся откуда-то из-за дома.— Свежие яйца есть? — спросил он наугад.— А сколько вам?Вряд ли у него большой курятник.— Полдюжины хватит.— Заходите.Монтальбано зашел.Внутри была голая комната, служившая, похоже, всем сразу. Стол, два стула, комод. У стены газовая плитка с баллоном, рядом мраморная полка со стаканами, тарелками, вилками, сковородкой и кастрюлькой — бедная утварь, истершаяся за долгие годы службы. На другой стене висело охотничье ружье.Крестьянин спускался по деревянной лестнице со второго этажа, где, вероятно, была спальня.— Сейчас принесу.Он вышел. Комиссар присел на стул.Мужчина вернулся с яйцами, по три штуки в каждой руке. Шагнул вперед и вдруг замер и уставился на Монтальбано. Его перекошенное лицо стремительно бледнело.— Что с вами? — спросил комиссар, привставая.Крестьянин грозно взревел. И, размахнувшись, метнул в голову Монтальбано три яйца, зажатые в правой руке. Застигнутый врасплох, от двух яиц комиссар сумел увернуться, но третье угодило в левое плечо и разбилось, заливая рубашку.— Ага, я тебя признал, гад легавый!— Послушайте…— Опять за старое? Опять?!— Да я просто…Следующие три яйца угодили точнее: два в грудь, одно в лоб.Монтальбано ослеп. Он потянулся за платком протереть глаза, а когда наконец смог разлепить веки, то увидел, что крестьянин наставил на него ружье.— Вон из моего дома, полицейская рожа!Монтальбано сбежал.Видать, бедняга и впрямь натерпелся от его коллег!Пятна на рубашке широко расплылись, так что спереди она получилась одного цвета, а сзади — другого.Пришлось ехать в Маринеллу переодеваться. Там он застал Аделину, которая мыла полы.— Комиссар, это что же, вас яйцами закидали?— Да так, бедолага один. Пойду переоденусь.Он ополоснулся из шланга горячей водой, надел чистую рубашку.— Пока, Адели.— Синьор комиссар, предупредить хотела, что завтра прийти не смогу.— Что так?— Поеду навещу своего старшенького, он в Монтелузе сидит.— А младшенький твой как?— Тоже сидит, но только в Палермо.У нее были два сына, оба уголовники, которые так и жили: то один сядет, то другой.Монтальбано тоже случалось пару раз упечь их за решетку. Но они все равно души в нем не чаяли. Сына одного из них он даже крестил.— Привет передавай.— Не сомневайтеся. Хотела только сказать: раз уж я не приду, наготовлю тогда побольше.— Только что-нибудь холодное, чтобы не испортилось. — И он снова отправился в Пиццо, прихватив на сей раз плавки.Мимо дома крестьянина он промчался, поддав газу, — а то пальнет еще, чего доброго. Миновал и дом Адрианы с наглухо закупоренными дверями и окнами, остановился у последнего дома.Ключ у комиссара был, так что он зашел, переоделся, по каменной лестнице спустился на пляж. Народу на пляже было уже мало, в основном иностранцы. Для сицилийцев летний сезон кончается с Успением, хоть бы потом и жарило пуще прежнего.Еще тогда, когда он в самый первый раз приехал сюда с Калларой, здешнее море запомнилось ему своей умиротворенностью и чистотой. Он вошел в воду и поплыл.Плавал, пока кожа на кончиках пальцев не сморщилась — верный знак, что пора возвращаться на берег.Изначально комиссар думал принять холодный душ и отправиться в Маринеллу поесть вкуснятины, что наготовила Аделина. Но подъем по лестнице под стоявшим в зените солнцем совершенно разморил его и расслабил. Войдя в дом, он первым делом рухнул на двуспальную кровать.Заснул он в половине третьего, а проснулся почти в пять. Его голое тело оставило на матрасе влажный отпечаток. Долго-долго стоял под душем, израсходовав всю воду в баке, но, как ни крути, дом был не его, к тому же нежилой, так что никаких угрызений совести Монтальбано не испытывал.Пора было ехать в участок. Выйдя на улицу, он увидел, что перед домом стоит чужая машина, которую он вроде бы уже где-то встречал, но не помнил, где именно.Никого рядом не было. Возможно, эти люди спустились на пляж.Потом он заметил, что из розетки рядом с дверью торчит штепсель, а провод заворачивает за угол дома. Подсветка нижнего этажа, не иначе.И кто бы это мог быть? Явно не криминалисты.Комиссар предположил, что сюда тайком прокрался какой-то журналюга, охочий до снимков «сцены, где разыгралась кровавая драма», и тут же рассвирепел.Да как он посмел, подлый шакал?!Монтальбано сбегал к машине, достал из бардачка пистолет и сунул за ремень. За углом провод тянулся дальше, вдоль стены и, перевалив через доски, уходил в окно нижнего этажа, служившее входом.Комиссар тихонько слез вниз, в санузел. Осторожно высунул голову и увидел в гостиной свет.Этот паскуда фотограф наверняка щелкает сундук, где лежал труп, — еще бы, такая сенсация!«Я тебе покажу сенсацию!» — решил комиссар. И сделал одновременно две вещи.Во-первых, кинулся в гостиную с воплем «Руки вверх!». А во-вторых, выхватил револьвер и выстрелил в воздух. И то ли из-за гулкого эха в пустом помещении, то ли оттого, что полиэтилен, которым был обтянут нижний этаж, не давал звуку рассеяться, выстрел получился оглушительный — можно было подумать, что рванула мощная бомба.Первым перепугался сам Монтальбано, которому показалось, что револьвер взорвался у него в руке. Совершенно оглохнув от грохота, он вломился в гостиную.Устрашенный фотограф выронил фотоаппарат и, дрожа всем телом, опустился на колени, уткнувшись лбом в пол и подняв руки.Прямо как араб на молитве.— Вы арестованы! — крикнул ему комиссар. — Я — Монтальбано!— За… за… — залепетал человек, едва приподняв голову.— За что?! Хотите знать за что? За то, что вы проникли сюда, сорвав печати!— Но… но… там не…— Но там не было печатей! — подтвердил дрожащий голос, идущий непонятно откуда. Монтальбано огляделся по сторонам, но никого не увидел.— Кто это сказал?— Я.И из-за стопки рам выглянула голова синьора Каллары.— Комиссар, поверьте, не было там печатей! — повторил он.Тут-то Монтальбано и вспомнил, что, погнавшись за Адрианой, не успел вернуть печати на место.— Небось мальчишки сорвали, — сказал он.Мощная лампа в гостиной еще сильнее грела и без того жаркий воздух. Даже говорить было трудно — в горле тут же начинало першить.— Пойдемте-ка отсюда, — сказал комиссар.Поднявшись на верхний этаж, все выпили по большому стакану воды и уселись в гостиной с распахнутой дверью на террасу.— Меня чуть кондрашка с перепугу не хватил, — сказал человек, которого Монтальбано принял за фотографа.— Да и меня тоже, — подхватил Каллара. — Каждый раз, как сюда приезжаю, мне аж дурно становится.— Я инженер Паладино, — представился мужчина с фотоаппаратом.— А что вы здесь делаете?Слово взял синьор Каллара:— Комиссар, поскольку сроки подачи документов на строительную амнистию скоро истекают, а мне как раз сегодня пришли по почте бумаги от синьоры Гудрун, я и попросил инженера Паладино начать подготовку всего, что нужно…— …а в первую очередь, — перебил Паладино, — нужно произвести фотосъемку самовольной постройки. Сделать снимки, которые будут приложены к чертежам.— Вы уже закончили?— Еще в гостиной три-четыре кадра осталось.— Пойдемте.Монтальбано вышел вместе с ними, проводил их до окна, но внутрь не полез. Вместо этого принялся собирать ленты и бумажки с печатями, забившиеся под дощатые мостки, и складывать в сторону.— Жду вас наверху!Он присел на парапет террасы, куда некоторое время назад уже упала тень, выкурил две сигареты.Затем появился Каллара.— Закончили.— А где Паладино?— Понес аппаратуру в машину. Сейчас придет попрощаться.— Если вам понадобится еще сюда приехать, предупредите заранее.— Спасибо. Кстати, комиссар, хотел вас спросить.— Спрашивайте.— А когда эти печати снимут?— Торопитесь?— Ну вообще-то тороплюсь. Хочу сразу обговорить со Спиталери сроки земляных работ и расконсервации. А то если вовремя не подсуечусь, при его-то загруженности…— Не сможет Спиталери — найдете другого.Вернулся Паладино.— Все, можно ехать.— Не можем мы искать другого, — вздохнул Каллара.— Как это не можете?— Есть письменное соглашение, про которое я раньше не знал, а увидел его только сегодня утром, в документах, что пришли из Германии.— Что-то я не понял.— Это контрактное обязательство, — пояснил Паладино. — Каллара мне его показывал.— И в чем оно состоит?Теперь ответил Каллара:— Там прописано, что синьор Анджело Спечале официально обязуется сразу же по утверждении запроса на строительную амнистию поручить работы по снятию грунта, а также расконсервации внешних и внутренних стен нижнего этажа фирме подрядчика Спиталери. А если Спиталери на тот момент окажется занят другими заказами, он обязуется не обращаться в другие фирмы, а ждать, пока тот освободится.— Частное соглашение, — хмыкнул Монтальбано.— Да, но составлено по всем правилам, за подписью обоих. Так что, если им пренебречь, да еще с таким человеком, как Спиталери, вы сами представляете, какой из этого выйдет геморрой, — сказал Паладино.— Простите, инженер, а вы с таким раньше сталкивались?— Вообще-то нет. Впервые вижу, чтобы договор заключали настолько заранее. Как-то даже в голове не укладывается. Вот хоть тресни, не понимаю — на кой человеку вроде Спиталери такая грошовая работенка?— Наверняка это была инициатива Спечале, — предположил Каллара. — Он знал, что на Спиталери можно положиться. Спечале мог бы даже не приезжать к началу работ, а остаться дома.— Дату не помните?— Помню. Двадцать седьмое октября девяносто девятого. За день до того, как Анджело Спечале уехал обратно в Германию.— Синьор Каллара, я постараюсь, чтобы печати сняли как можно скорее.Пока же он вернул их на место. Потом сел в машину и поехал, но через несколько метров затормозил.В доме Адрианы были открыты дверь и два окна. А вдруг она решила уединиться в старом доме, прийти в себя после гнетущей обстановки похорон?Решительность в нем боролась с робостью. Зайти к ней или ехать дальше?Наконец он увидел, как пожилая женщина, явно прислуга, закрыла одно за другим оба окна. Подождал еще немного. Женщина вышла из дома, заперла входную дверь на ключ.Монтальбано включил зажигание и отправился в отделение, отчасти разочарованный, а отчасти довольный.Глава 17— Ходил сегодня утром на похороны, — сказал Фацио.— Много было народу?— Э-э, дорогой комиссар, прорва, и, как всегда, эмоции зашкаливают. Одни дамы рыдают, другие в обмороке, бывшие одноклассницы с белыми цветами, в общем, обычный балаган — вплоть до того, что, когда гроб вынесли из церкви, все захлопали в ладоши. Вы мне можете объяснить, зачем у нас хлопают мертвецам?— Видимо, хвалят их за то, что умерли.— Шутите, комиссар?— Вовсе нет. Когда люди хлопают в ладоши? Когда им что-то нравится. Если так рассудить, то аплодисменты означают: как же я рад, что наконец ты от меня отвязался. Кто был из родни?— Отец. Его под руки вели мужчина и женщина — судя по всему, родственники. Синьорины Адрианы не было: наверное, осталась дома с матерью.— Сейчас я скажу одну вещь, которая тебе не понравится. — И рассказал про встречу с Лоцупоне.Конец рассказа, похоже, ни капельки Фацио не удивил.— Молчишь?— А что тут скажешь, комиссар? Чего-то такого я и ждал. Не мытьем, так катаньем Спиталери будет успешно выкручиваться ныне и присно и во веки веков.— Аминь. Кстати, о Спиталери: будь другом, позвони ему, а то никакого желания нет с ним разговаривать.— Что у него спросить?— В тот раз, когда он улетел в Бангкок двенадцатого октября, не помнит ли, в какой день он вернулся.— Пойду позвоню.Фацио вернулся минут через десять.— Я звонил ему на мобильный, но он выключен. Позвонил в офис, но его там не было. Зато секретарша посмотрела в старом ежедневнике и сказала, что Спиталери совершенно точно вернулся двадцать шестого после обеда. Говорит, она этот день отлично запомнила.— Сказала почему?— Дорогой мой комиссар, эта балаболка как заведется, так и будет трещать весь день напролет, если ее не заткнуть. Сказала, что двадцать шестого у нее день рождения, и она думала, что Спиталери забыл, а он, наоборот, привез ей не только орхидею, которые «Тайские авиалинии» дарят всем пассажирам, но еще и коробку конфет. Вот и все. А почему вы спросили?— Да вот съездил я нынче в Пиццо окунуться. И когда уже выходил из дома… — И рассказал ему все от начала до конца.— Получается, — подвел он итог, — что буквально на следующий день — узнав, видимо, что Спечале возвращается в Германию, — он составил это частное соглашение.— Не вижу тут ничего странного, — пожал плечами Фацио. — Совершенно очевидно, что инициатором соглашения выступил Спечале, как и сказал Каллара. Все-таки Спиталери внушал ему доверие.Но Монтальбано этот довод не убедил.— Все равно что-то здесь не сходится.Зазвонил телефон. Это был перепуганный Катарелла:— Матерь Божья, Матерь Божья!— Что случилось, Катаре?— Ох, Матерь Божья! Там синьор начальник на проводе!— Ну и что?— Он как есть рехнулся, синьор комиссар! Со всем уважением, как есть бешеная собака!— Соедини и пойди хлебни коньячку, чтоб отпустило.Включил громкую связь и махнул Фацио — пусть тоже послушает.— Добрый день, синьор начальник управления!— Ни хрена не добрый!На памяти Монтальбано Бонетти-Альдериги еще ни разу не позволял себе выражаться. Видать, дело и впрямь серьезное.— Синьор начальник, не понимаю, почему…— Опросный лист!У Монтальбано отлегло от сердца. И это все? Он слегка усмехнулся:— Но, синьор начальник, вопрос с запрошенным вами опросным листом — уже не вопрос.Как же здорово порой следовать урокам великого маэстро Катареллы!— Что вы говорите?— Я уже распорядился, чтобы вам его переслали.— Конечно распорядились! Еще как распорядились!Какого ж он тогда компостирует ему мозги? Чего кишки мотает? Вслух он сформулировал эти вопросы так:— А в чем тогда проблема?— Монтальбано, вы что, белены объелись? Вы мне нарочно на нервы действуете?Вот это слово «объелись» комиссара внезапно рассердило, так что от поддакивания он перешел к контратаке:— Да что вы несете? Не заговаривайтесь!Недюжинным усилием начальник управления попытался взять себя в руки:— Послушайте, Монтальбано. Я с вами по-хорошему, но если вы вздумали надо мной изгаляться, так учтите…Еще и «по-хорошему»! Хочет, чтобы у Монтальбано глаза на лоб повылазили?— Хватит грозиться, лучше скажите, что я такого сделал.— Что сделали? Вы мне прислали опросный лист за прошлый год, вот что! Вы поняли? За прошлый год!— Ну ты смотри, как время-то летит!Начальник тем временем так разошелся, что даже его не услышал.— Даю вам два часа, Монтальбано. Найдете новый опросный лист, ответите на все вопросы и вышлете его факсом не позднее чем через два часа. Два часа! Вы поняли? — И бросил трубку.Монтальбано с безнадежностью оглядел море бумаг, которое опять предстояло ворошить.— Фацио, будь другом.— Слушаю, комиссар.— Пристрели меня.На все про все ушло три часа: два на то, чтобы найти опросный лист, и еще час на заполнение. В какой-то момент они обратили внимание, что документ в точности повторяет прошлогодний — те же вопросы в том же самом порядке, только дата на бланке другая. Оба промолчали: сил уже не было, чтобы высказать, что они думают о бюрократии.— Катарелла!— Тут я!— Немедленно отправь этот факс и скажи «синьору начальнику», пускай засунет его сам знает куда.Катарелла сбледнул с лица.— Синьор комиссар, я не осмелюсь.— Это приказ, Катаре!— Ну хорошо, синьор комиссар, раз вы говорите, что это приказ…Он безропотно развернулся и двинулся прочь. А ведь с него станется!— Нет, просто отправь факс и ничего не говори!Да сколько же тонн пыли в этих офисных бумажках! В Маринелле комиссар полчаса откисал под душем, провонявшая по́том одежда отправилась в стирку.В одних трусах он направился к холодильнику, чтобы выяснить, что приготовила Аделина, и тут зазвонил телефон.Это была Адриана. Ни «здрасте», ни «как дела» — сразу с места в карьер.— Я не смогу к тебе сегодня приехать. У подруги-медсестры не получилось освободиться. Она только завтра утром приедет. Но ты ведь утром работаешь, так?— Да.— Хочу с тобой увидеться.Молчать, Монтальбано, молчать. Прикуси язык, Сальво, чтобы не слетело с него так и вертящееся «я тоже». От этих слов, сказанных тихо, почти шепотом, его бросило в пот.— Прямо очень хочу с тобой увидеться.Пот начал испаряться с кожи, превращаясь в легчайшее марево, поскольку, несмотря на девять вечера, жара стояла такая, что недолго и удар получить.— Знаешь что? — спросила Адриана, меняя тон.— Что?— Помнишь, сегодня после обеда дядя с тетей должны были уехать обратно в Милан?— Да.В чем, в чем, а в болтливости его не упрекнешь.— Ну так вот, от нас они выехали. Но когда приехали в аэропорт, оказалось, что их рейс вместе с кучей других отменили из-за внезапной забастовки.— И что ж они сделали?— Поехали поездом, бедолаги. Представь, как они намаются в такую жару. Расскажи, что ты делал.— Кто, я? — опешил Монтальбано. Резкая смена темы застала его врасплох.— Не желает ли комиссар Монтальбано Сальво сообщить, чем он был занят в тот самый момент, когда ему позвонила студентка Морреале Адриана?— Шел к холодильнику взять себе чего-нибудь поесть.— А где ты ешь? На кухне, по-холостяцки?— Нет, на кухне мне не нравится.— А где нравится?— На веранде.— У тебя и веранда есть? Боже, какая прелесть! Сделай милость, накрой стол на двоих.— Зачем?— Хочу составить тебе компанию.— Ты же сказала, что не можешь!— Мысленно, дурачок. Хочу, чтобы ты взял кусок из моей тарелки, а я возьму из твоей.У Монтальбано слегка закружилась голова.— Хо… хорошо.— Пока. Спокойной ночи. Завтра позвоню. Люблю тебя.— Я т…— Что ты сказал?— Я т-тебя! Это я одной настырной мухе, так и норовит на нос сесть. Я т-тебя!Еле отбился.— Ах да, я тут что подумала. Может, вызовешь меня завтра утром в отделение и устроишь допрос с пристрастием наедине, как мечтал Томмазео? — И бросила трубку, хохоча.Какой там холодильник! Какая еда! Первым делом надо разбежаться и прыгнуть в море и плавать долго-долго, пока не прояснится в голове, пока не остынет кровь, которая близка сейчас к точке кипения. В такое-то пекло Адриана решила поддать еще жару!И как раз тогда, когда он плыл в ночной темноте, что-то начало грызть его изнутри. Хорошо знакомое ощущение. Он лег на спину, открыл глаза и смотрел на звезды. Чувство было такое, будто какой-то буравчик с огромным трудом вгрызается в мозг. С классическим подвизгиванием на каждом обороте: цвир… цвир… цвир…Раздражает ужасно, но в целом ничего необычного, за долгие годы Монтальбано к нему даже привык — это означало всего-навсего, что сегодня он услышал что-то очень важное, что может стать ключом к разгадке, но сразу не обратил на это внимания.Но когда он это услышал? И кто это сказал?Цвир… цвир… цвир…Эта неотвязная мысль начинала уже действовать на нервы.Он поплыл к берегу медленными размашистыми гребками.Вошел в дом и понял, что аппетит совершенно пропал. Тогда он достал непочатую бутылку виски, стакан и пачку сигарет и прямо как был, мокрый и в мокрых плавках, уселся на веранде. Ломал голову и так и эдак, но ничего в нее так и не пришло. Через час он сдался. Глухо. Раньше, подумал он, стоило хоть чуть-чуть сосредоточиться, как в памяти тут же всплывало то, что его зацепило. «Раньше — это когда?» — спросил он себя. «Когда ты был помоложе, Монтальбано», — пришел резонный ответ.Он решил все-таки чего-нибудь поесть. Вспомнил, что Адриана просила поставить прибор и для нее. Хотел было так и сделать, но сразу передумал, слишком нелепо.Накрыл на одного, пошел на кухню, продолжая думать об Адриане, положил руку на дверцу холодильника, и тут его тряхнуло.Да что ж такое? Наверное, холодильник барахлит. Пользоваться таким опасно, придется покупать новый.Но почему тогда его рука по-прежнему на ручке холодильника, а тока он больше не чувствует?А может быть, это не электричество? Может, это сработало что-то внутри? Короткое замыкание в мозгах?Тряхнуло его, когда он думал об Адриане! Значит, это она сказала что-то важное!Комиссар снова вернулся на веранду. Аппетит как рукой сняло.И тут вдруг слова Адрианы прозвучали в его голове. Он вскочил, схватил сигареты, спустился на пляж и принялся расхаживать вдоль моря.Через три часа пачка закончилась, а ноги ныли от долгой ходьбы. Монтальбано вернулся в дом, взглянул на часы. Три утра. Он умылся, побрился, тщательно оделся, выпил убойную дозу кофе. Без пятнадцати четыре вышел из дома, сел в машину и уехал.В этот час доберется еще по холодку. И привычным ходом, безо всяких гонок в стиле Галло.Его вела надежда. Такая зыбкая, такая воздушная, что могла бы полностью испариться от одного-единственного «да» или «нет». Если точнее, его вела безумная фантазия.Когда Монтальбано добрался до Пунта-Раизи, было почти восемь. Нормальный водитель за это время обернулся бы туда и назад.Зато дорога была спокойная, жара не донимала, с другими автомобилистами толкаться не пришлось.Припарковался, вышел. Дышалось тут лучше, чем в Вигате.Первым делом он направился в бар: двойной ристретто, пожалуйста.Потом заявился в отделение полиции аэропорта:— Я — комиссар Монтальбано. Синьор Капуано на месте?Капуано он неизменно навещал всякий раз, как приезжал сюда встречать или провожать Ливию.— Только что вошел. Можете зайти к нему, если хотите.Постучал, зашел.— Монтальбано! Даму свою встречаешь?— Нет, приехал попросить тебя кое с чем помочь.— Чем смогу. Слушаю.Монтальбано рассказал.— Какое-то время на это уйдет. Но у меня есть нужный человек. — И крикнул: — Каммарота!Вошел мужчина лет тридцати, смуглый, как инка, в глазах искрился ум.— Будешь в распоряжении комиссара Монтальбано, это мой друг. Можете сесть прямо здесь, за мой компьютер, все равно я сейчас иду к начальству с докладом.В кабинете Капуано они просидели до полудня, выцедив по два кофе и по два пива на брата. Каммарота оказался мужиком дошлым и компетентным, он звонил в министерства, аэропорты, авиакомпании. В конечном счете комиссар узнал все, что хотел.Сев в машину, он расчихался — отложенный эффект пребывания под кондиционером.На полпути домой попалась траттория, перед которой были припаркованы три фуры — верный знак того, что кормят тут неплохо. Сделав заказ, он пошел позвонить.— Адриана? Это Монтальбано.— Вот здорово! Решил допросить меня с пристрастием?— Мне надо с тобой встретиться.— Когда?— Сегодня вечером, в Маринелле, часов в девять. Поужинаем у меня.— Постараюсь все уладить и выбраться. Есть новости?Как она догадалась?— Похоже, что да.— Люблю тебя.— Никому не говори, что едешь ко мне.— Без проблем!Сразу после этого он позвонил на работу, велел соединить с Фацио.— Комиссар, вы где? Я вас сегодня утром искал, а то…— Потом расскажешь. Я сейчас еду из Палермо, есть срочный разговор. Встретимся в отделении в пять. Все остальные дела отложи, ради бога.Огромные лопасти вентилятора на потолке в траттории вращались, создавая приятную прохладу, — можно было хотя бы сидеть спокойно, не беспокоясь, что трусы и рубашка прилипнут к коже. Кормили хорошо, как и ожидалось.Садясь в машину, Монтальбано подумал, что если на момент отъезда из дома надежда была тоньше волоска, то теперь, по возвращении, она разбухла до размеров полноценной веревки.Для виселицы.Зверски фальшивя, он затянул «О, Лола» из «Сельской чести».Добравшись до Маринеллы, комиссар принял душ, переоделся и помчался в отделение. Его трясло от нетерпения, лихорадило, любая помеха бесила.— Ой, синьор комиссар! Тут звонил…— Начхать мне, кто звонил. Фацио ко мне, срочно.Включил вентилятор. Фацио примчался бегом — видать, извелся уже от любопытства.— Заходи, закрой дверь и садись.Фацио послушно присел на краешек стула, жадно уставившись на комиссара, будто охотничий пес.— Знаешь, что вчера в Пунта-Раизи была забастовка, из-за которой наотменяли кучу рейсов?— Нет, не знал.— По местным новостям передавали.Брехня, конечно, но ему не хотелось признаваться, что он узнал это от Адрианы.— Ну ладно, комиссар, была забастовка. Кто в наше время не бастует? А нам-то что?— То что надо.— Понял, комиссар. Вы решили издалека зайти, потомить меня на медленном огне.— А сам сколько раз так делал?— Ладно, считайте, что отыгрались, только не молчите.— Так вот, услышал я про забастовку, но поначалу не придал этому значения. А потом мало-помалу в голове стала складываться некая версия. Я хорошенько над ней поразмыслил, и внезапно все встало на свои места. Ясно как день. Так что с утра пораньше я выехал в Пунта-Раизи. Надо было проверить, подтвердится ли эта изначальная версия.— И подтвердилась?— Целиком и полностью.— И что?— Это значит, что теперь я знаю, кто убил Рину.— Спиталери, — очень спокойно сказал Фацио.Глава 18— Э, нет! — вспылил Монтальбано. — Ты не можешь так взять и похерить мне весь эффект! Не пойдет! Это я должен был назвать имя! Никакого уважения к начальству!— Молчу как рыба, — заверил его Фацио.Монтальбано подуспокоился, но Фацио так и не понял, всерьез он рассердился или в шутку.— Как ты догадался?— Комиссар, вы ездили за подтверждением в Пунта-Раизи. До тех пор, пока не доказано обратное, Пунта-Раизи — это аэропорт. А кто из подозреваемых улетел на самолете? Спиталери. Потому что Анджело Спечале вместе с Ральфом укатили поездом. Верно?— Верно. В общем, когда я услышал про забастовку, то подумал, что мы всегда принимали алиби Спиталери за чистую монету. К тому же я знал, что коллеги из Фьякки, которые занимались пропавшей девушкой, в свое время взялись за Спиталери и тот от них отбрыкался, как раз сославшись на полет в Бангкок. Я думал, они это проверили. Поэтому мы даже не пытались установить, действительно ли он улетел в Бангкок в тот самый день.— Но, комиссар, косвенное подтверждение есть: в этот день он во время пересадки звонил Дипаскуале и секретарше. Я совершенно уверен, что этот звонок был.— Но кто сказал, что он звонил с пересадки? Если ты наберешь меня через код с телефона-автомата или с мобильного, как я определю, где ты находишься? Ты можешь заявить, что звонишь с вершины Амба-Арадом или с Северного полярного круга, и мне придется поверить тебе на слово.— Тоже верно.— Поэтому я и поехал в отделение Пунта-Раизи. Люди там хорошие, вошли в положение: проковырялись мы часа четыре, но я все выяснил. Двенадцатое октября пришлось на среду. Рейс «Тайских авиалиний» вылетает из аэропорта Фьюмичино в Риме в четырнадцать пятнадцать. Спиталери едет в Пунта-Раизи, чтобы сесть на самолет Палермо — Фьюмичино и попасть в Рим аккурат к нужному рейсу. Вместо этого в Пунта-Раизи выясняется, что по техническим причинам вылет самолета до Рима задерживается на два часа. Поэтому на самолет до Бангкока он уже не успевает. Так Спиталери застревает в Пунта-Раизи. Ему удается поменять билет, перенеся вылет на следующий день. В целом ничего страшного: есть рейс «Тайских авиалиний» в четверг в четырнадцать сорок пять. До этих пор все железобетонно.— В каком смысле?— В том смысле, что все мной сказанное можно подтвердить документально. Теперь переходим к предположениям. Представим, что Спиталери в Палермо делать было нечего, и он решил вернуться в Вигату. Думаю, он поехал через Трапани, а значит, по дороге должен был проезжать мимо Монтереале. Ему приходит в голову заодно посмотреть, закончили ли в Пиццо работы. Учти, что решение насчет того, чтобы отложить засыпку нижнего этажа на день, принял Дипаскуале, поэтому Спиталери ничего об этом не знал. Приезжает и не видит там никого: ни рабочих, ни Спечале с Ральфом. При этом обнаруживает, что нижний этаж еще не засыпан, туда можно войти. Тут (и это самое смелое из моих предположений) он внезапно замечает поблизости Рину. И вероятно, Спиталери осенило, что сейчас его в этом месте официально не существует.— Как не существует?— Сам подумай. Спиталери в это время никак не мог быть в Пиццо. Для всех он улетел в Бангкок, а до Вигаты он еще не доехал. Так что никто не знает, что он задержался. Можно ли представить более удобный случай? И тогда Спиталери звонит с мобильного в офис. Подтверждая тем самым свое алиби. Вроде бы все улажено, но тут он здорово промахнулся.— Это как?— Ошибкой был сам звонок. Очевидно, Спиталери до этого как минимум три месяца не летал в Бангкок, потому что с июля «Тайские авиалинии» стали летать прямыми рейсами, без пересадки.— И что, по-вашему, случилось потом?— Не забывай, что все это только предположения. Чувствуя свою безнаказанность, он подкатывает к Рине, а когда видит, что девушка ни в какую, выхватывает нож, который у него всегда при себе (он и Ральфу им угрожал, по словам Адрианы), и заставляет ее спуститься с ним под землю. Остальное можешь себе представить.— Нет, — мотнул головой Фацио. — Даже представлять не хочу.— Вот и нашлось объяснение контракту.— Со Спечале?— Именно. Контракту со Спечале по поводу расконсервации дома после строительной амнистии. Одно из условий у меня никак в голове не укладывалось: почему Спечале запрещено было обращаться в другие фирмы? А разгадка проста: Спиталери хотел быть стопроцентно уверен, что именно он будет раскапывать нижний этаж, тогда при случае он сможет избавиться от сундука с трупом. Эта идея приходит ему в голову за границей, так что, едва вернувшись, он первым делом мчится к Спечале в надежде, что тот еще в Вигате. Логично?— Логично.— И что мне теперь делать, как ты думаешь?— Как что? Завтра утром пойдете к прокурору Томмазео, все ему расскажете и…— …и огребу по полной.— Почему?— Потому что, когда речь о человеке с такой крышей, как у Спиталери, Томмазео будет осторожничать и перестраховываться. Мало того: тут же набегут адвокаты, которые живьем его съедят. Тронуть Спиталери — значит дернуть за хвост кучу шишек: мафиози, депутатов, мэров. Там вокруг него столько народу прикормлено…— Комиссар, Томмазео, может, и теряет разум при виде женщины, но что касается честности…— Да об Томмазео там просто ноги вытрут! Если хочешь, могу предсказать линию защиты Спиталери: «Но утром двенадцатого числа мой клиент вылетел из Пунта-Раизи не тем самолетом, где обнаружилась неисправность, а предыдущим». — «Но в списках пассажиров предыдущего рейса Спиталери не значится!» — «Зато значится Росси!» — «А кто этот Росси?» — «Пассажир, который передумал лететь, благодаря чему Спиталери получил возможность вылететь заранее и успеть на рейс до Бангкока».— Можно я сыграю Томмазео? — перебил Фацио.— Конечно.— А как вы объясните звонок с несуществующей пересадки? — спросил и торжествующе посмотрел на комиссара.Тот рассмеялся:— А знаешь, что тебе ответит адвокат? Вот что: «Да мой клиент звонил из Рима! В тот день рейс «Тайских авиалиний» вылетел не в четырнадцать пятнадцать, а в восемнадцать тридцать!»— Он правда вылетел в это время? — уточнил Фацио.— Правда. Только Спиталери об этой задержке не знал. Он-то думал, что самолет уже на пути в Бангкок.Фацио принял задумчивый вид.— Ну коли дело так…— Вот видишь! Здесь мы рискуем повторно наступить на те же грабли, что и с рабочим-арабом.— И что ж нам тогда делать?— Надо во что бы то ни стало выбить признание.— Легко сказать!— Мало того, даже при наличии признания не факт, что нам удастся посадить Спиталери. Скажет, что признание вынужденное, выбито силой, дано под пыткой. Признание — это необходимый минимум для передачи дела в суд.— Да, но как его получить?— Некоторые наметки у меня есть.— Серьезно?!— Да. Но не хочу говорить о них здесь. Можешь сегодня подъехать ко мне в Маринеллу к половине одиннадцатого?В Маринеллу комиссар приехал в восемь. Первым делом вышел на веранду.Ни ветерка, неподвижный воздух лежал на земле тяжелым одеялом. Раскалившийся за день песок только начал отдавать тепло, отчего стало ощутимо жарче и влажнее. Море как вымерло, белые барашки прибоя казались пеной у губ.Взволнованный предстоящим приходом Адрианы и необходимостью задать ей ряд вопросов, Монтальбано обливался по́том, как в сауне.Он разделся и в одних трусах пошел к холодильнику.Открыл и остолбенел. Потом вспомнил, что не заглядывал внутрь с тех самых пор, как Аделина сказала, что приготовит еды на два дня.Как будто кусок рынка Вуччирия перенесли в холодильник! Он тщательно обнюхал все тарелки — все было еще свежим.Накрыл на веранде. Выставил оливки, обычные и вяленые, сельдерей, головку качокавалло и еще шесть блюд: одно с анчоусами, одно с мелкими кальмарчиками, одно с осьминожками, одно с каракатицами, одно с тунцом и одно с морскими улитками. Каждое шло со своей заправкой. И что-то еще осталось в холодильнике.После чего принял душ, переоделся и решил позвонить Ливии: ему позарез было нужно услышать ее голос. Может, чтобы набраться мужества перед встречей с Адрианой? Ответил все тот же женский голос, сообщив, что вызываемый абонент недоступен.Недоступен! Какого хрена это вообще значит?Почему Ливия избегает его как раз тогда, когда больше всего ему нужна? Неужели до нее не дошли его молчаливые сигналы SOS? Возможно, синьорина очень уж увлеклась разными забавами, или, вернее сказать, утехами, на которые не поскупился кузен Массимильяно? И пока он чем дальше, тем больше вскипал от ярости, сам не зная, муки ревности тому причиной или уязвленная гордость, в дверь позвонили. Он не сдвинулся с места. Второй звонок, подольше.Лишь тогда наконец Монтальбано, весь в поту, поплелся открывать, чувствуя себя чем-то средним между приговоренным к смерти, влекомым на электрический стул, и пятнадцатилетним подростком на первом в жизни свидании.Адриана, в джинсах и блузке, легонько чмокнула его в губы с такой непринужденностью, будто они сто лет знакомы, и проскользнула мимо него в дом.Как получается, что в такую жару эта девушка неизменно благоухает свежестью?— Это было нелегко, но я все-таки пришла! Знаешь, я слегка взбудоражена. Показывай!— Что?— Свой дом.Она тщательно обошла весь дом, комнату за комнатой, как будто собиралась его снять.— С какой стороны ты спишь? — спросила она, когда они подошли к кровати.— С той. А что?— Ничего. Просто спросила. Как зовут твою девушку?— Ливия.— Откуда она?— Из Генуи.— Покажи фотографию.— Чью?— Твоей девушки, чью ж еще?— У меня ее нет.— Да покажи, я ее не съем.— У меня ее правда нет.— Как же так?— Вот так.— А где она сейчас?— Недоступна, — вырвалось у него.Адриана посмотрела на него озадаченно.Пришлось объяснить:— Она на яхте с друзьями.И почему он не сказал ей правду?— Я накрыл на веранде, пойдем, — сказал он, чтобы отвлечь ее от деликатной темы.При виде накрытого стола Адриана опешила:— Слушай, я, конечно, люблю поесть, но это уж слишком… Боже, как здесь красиво!— Садись сперва ты.Адриана уселась на скамейку, но не с краю, так что Монтальбано, чтобы сесть рядом, пришлось прижаться к ней чуть ли не вплотную.— Мне так не нравится, — сказала Адриана.— Что именно?— Так сидеть.— Верно, так слишком тесно. Если ты немного подвинешься…— Ты не понял. Мне не нравится, что так я тебя не вижу.Монтальбано сходил за стулом и поставил его напротив.Сидеть на расстоянии от Адрианы ему было спокойнее.Да что ж такое, уже почти ночь на дворе, а жарит по-прежнему.— Налей мне вина.Это было белое вино, крепкое и ледяное. Пилось оно просто восхитительно. В холодильнике стояло еще две бутылки.— Прежде чем я начну, мне непременно надо выяснить одну вещь, — сказал Монтальбано.— У меня нет парня. И в данный момент я ни с кем не встречаюсь.Комиссар смутился:— Я не к тому… я не имел в виду… Вы со Спиталери лично знакомы?— С застройщиком? С тем, что спас Рину от Ральфа? Нет, не знакомы.— А как так вышло? Вы же с сестрой жили буквально в нескольких метрах от его стройки.— В общем-то, да. Но, понимаешь, я в то время больше жила с дядей и тетей в Монтелузе, чем с родителями в Пиццо. Поэтому мы так ни разу и не пересеклись.— Уверена?— Да.— А потом? Когда искали Рину?— Дядя с тетей почти сразу увезли меня назад в Монтелузу. Родители с головой ушли в поиски — не спали, не ели. Дядя с тетей решили выдернуть меня из этой гнетущей атмосферы.— А в последнее время?— Вряд ли. На похороны я не пошла, от интервью телевидению отказалась; только в одной газете написали, что у Рины была сестра, но без уточнения, что мы близнецы.— Может, начнем есть?— Конечно. А почему ты спросил про Спиталери?— Потом скажу.— Ты говорил, есть какие-то новости.— Об этом тоже потом.Ели они молча, то и дело переглядываясь, и вдруг Монтальбано почувствовал, как ему в колено ткнулась коленка Адрианы. Он чуть развел ноги, и ножка девушки тут же проскользнула между них. Второй ногой она захватила в плен его ногу, крепко стиснув.Каким-то чудом комиссар не поперхнулся вином. Но почувствовал, что краснеет, и тут же сам на себя рассердился.Потом Адриана указала на морских улиток:— Как их едят?— Подцепляют и вытаскивают двузубой вилочкой, я ее положил тебе с другими приборами.Адриана попробовала, но у нее ничего не вышло.— Давай лучше ты.Она открыла рот, и Монтальбано положил туда извлеченную из раковины улитку.— Вкусно. Еще.Каждый раз, когда она приоткрывала ротик в ожидании улитки, Монтальбано был близок к инфаркту.Бутылка вина опустела в мгновение ока.— Пойду принесу вторую.— Нет, — сказала Адриана, крепче стискивая плененную ногу. Но, видимо, заметила замешательство и смятение Монтальбано, потому что тут же его отпустила. — Ладно, иди.Вернувшись с открытой бутылкой, комиссар сел не на стул, а на скамейку рядом с Адрианой.Они закончили есть, и Монтальбано убрал со стола, оставив только бутылку и бокалы.Когда он снова присел, Адриана обвила его руку своей и опустила голову ему на плечо.— Почему ты все время убегаешь?Пришло время для серьезного разговора? Может быть, так и лучше: поговорить наконец начистоту.— Адриана, честное слово, мне совершенно не хочется никуда убегать. Редко бывает, чтобы кто-то мне нравился так сильно, как ты. Но ты понимаешь, что у нас тридцать три года разницы?— Я же не замуж за тебя собираюсь.— Согласен, но все равно. Я уже, считай, старая развалина, и, думаю, не годится… Тебе бы кого-нибудь более подходящего по возрасту…— Более подходящий по возрасту — это какой? Двадцать пять лет? Тридцать? А ты их видел? Слышал их разговоры? Знаешь, как они себя ведут? Да они понятия не имеют, что такое женщина!— Понимаешь, я для тебя — мимолетное увлечение, но ты для меня, боюсь, станешь чем-то намного бо́льшим. В моем возрасте…— Хватит этих разговоров про возраст! И не думай, что мне просто захотелось тебя, как мороженое. Кстати, а есть у тебя?— Мороженое? Есть.Он вытащил брикет из морозилки, но оно было твердое — не разрезать. Принес на веранду.— Сливочное с шоколадом. Будешь? — спросил Монтальбано, садясь на прежнее место. И она опять обвила его руку своей и положила голову на плечо.За какие-то пять минут мороженое оттаяло до нужной кондиции. Адриана съела его молча, не меняя положения. И, убирая стоявшее перед ней пустое блюдечко, Монтальбано увидел, что она плачет. Сердце у него сжалось. Он попытался приподнять ее голову, заглянуть в лицо, но она уперлась.— И еще одно тебе надо уяснить, Адриана. Что я уже много лет в отношениях с женщиной, которую люблю. И что я всегда, как мог, старался хранить верность Ливии, которая…— …недоступна, — сказала Адриана, подняв голову и глядя ему прямо в глаза.Должно быть, что-то подобное случалось в битвах стародавних времен с осаждаемыми замками. Они стойко держались, сносили голод и жажду, поливали кипящим маслом всех, кто лез на стены, и казались совершенно неприступными. А потом один-единственный меткий выстрел из катапульты — и всё: железные ворота вдруг рушатся, и осаждающие врываются внутрь, не встречая более сопротивления.«Недоступна». Адриана подобрала верное слово. Что услышала она в его голосе, когда он это слово произнес? Гнев? Ревность? Слабость? Одиночество?Монтальбано обнял ее и поцеловал. Ее губы пахли сливками и шоколадом.Он будто тонул в этой августовской жаре.Потом Адриана сказала:— Пойдем в дом.Они встали, не разжимая объятий, и тут кто-то позвонил в дверь.— Кто это может быть? — спросила Адриана.— Это… это Фацио. Совсем забыл. Я просил его прийти.Не говоря ни слова, Адриана ушла и закрылась в ванной.Едва выйдя на веранду и увидев два бокала и два блюдца из-под мороженого, Фацио тут же спросил:— У тебя тут кто-то еще?— Да, Адриана.— А. Уже уходит?— Нет.— А.— Вино будешь?— Нет, спасибо.— А мороженое?— Нет, спасибо.Присутствие девушки явно его раздражало.Глава 19Они сидели на веранде уже почти час.Но сгустившаяся ночь не принесла с собой и намека на прохладу. Наоборот, было чувство, что жара лютует все сильнее, будто не долька луны висела в небе, а солнце в зените.Монтальбано наконец умолк и взглянул на Фацио.— Что скажешь?— Вы хотите вызвать Спиталери в отделение, устроить ему допрос-марафон на сутки без перерыва и, когда он наконец дойдет до ручки, подсунуть ему внезапно синьорину Адриану, которую он раньше не видел. Все так?— Более-менее.— И вы считаете, что, увидев сестру-близняшку убитой им девушки, этот тип тут же расколется и во всем признается?— По крайней мере, надеюсь.Фацио скривился.— Не одобряешь?— Комиссар, это же преступник. У него шкура пуленепробиваемая. Как только вы его вызовете в участок, он тут же насторожится и будет начеку, потому что знает, что от вас можно ждать чего угодно. Возможно, при появлении синьорины его и впрямь кондрашка хватит, да только виду он, конечно, не подаст.— То есть ты считаешь, что внезапная встреча не поможет?— Да нет, может, и поможет, но только устроить ее надо не в отделении.Молчавшая до сих пор Адриана его поддержала:— Я согласна с Фацио. Место не годится.— А какое, по-твоему, подойдет?— Позавчера до меня вдруг дошло, что после строительной амнистии этот дом купят другие люди и будут там жить. И мне это показалось неправильным. Что в той гостиной, где зарезали Рину, кто-то еще будет петь, шутить…Она тихо всхлипнула. Монтальбано машинально накрыл ее руку своей. Фацио это заметил, но не выказал ни малейшего удивления.Адриана овладела собой.— И я решила поговорить с папой.— Что ты хочешь сделать?— Хочу предложить ему продать наш дом в Пиццо и купить этот. Тогда на нижнем этаже никто не поселится, он будет вечно пустовать в память о моей сестре.— К чему ты клонишь?— Ты только что рассказывал про эксклюзивный контракт, по которому расконсервацией дома должен заниматься Спиталери. Замечательно! Тогда завтра утром я поеду в агентство и скажу этому синьору, как там его…— Каллара.— Скажу Калларе, что мы хотим выкупить дом, не дожидаясь результатов амнистии. Оформление документов на амнистию и все сопутствующие расходы мы берем на себя. Объясню ему наши мотивы, дам понять, что мы можем хорошо заплатить. В общем, уверена, я его уломаю. Попрошу дать мне ключи от жилой части и посоветовать кого-нибудь, кто приведет в порядок нижний этаж. Тут Калларе поневоле придется назвать имя Спиталери. Возьму его номер телефона и…— Погоди. А если Каллара захочет съездить вместе с тобой?— Не захочет, если я не скажу, когда именно туда поеду. Не может же он два дня находиться при мне неотлучно. К тому же мне на руку, пожалуй, играет тот факт, что наш дом стоит по соседству.— И что потом?— Потом я позвоню Спиталери и попрошу приехать в Пиццо. Если удастся устроить так, что мы встретимся внизу, в гостиной, где убили Рину, и именно там он увидит меня впервые…— Но тебе нельзя оставаться там с ним одной!— Я буду не одна, ты можешь спрятаться за теми рамами…— Откуда она знает про рамы в гостиной? — тут же спросил Фацио, который, как хорошая ищейка, делал стойку даже на дружеской территории.— Я рассказывал, — отрезал Монтальбано.Повисло молчание.— Если принять все меры предосторожности, — сказал через какое-то время комиссар, — пожалуй, это осуществимо…— Комиссар, можно я скажу честно?— Конечно.— При всем уважении к синьорине, эта идея мне не нравится.— Почему? — спросила Адриана.— Это очень опасно, синьорина. Спиталери всегда носит при себе нож, и это человек, способный на все.— Но если Сальво тоже там будет, мне кажется…Фацио проглотил и этого «Сальво» не моргнув глазом.— Все равно мне это не нравится. Нехорошо, если мы подвергнем вас опасности.Еще полчаса они спорили. В конце концов последнее слово осталось за Монтальбано.— Сделаем, как сказала Адриана. Для подстраховки поблизости будешь ты, Фацио, и еще кто-нибудь из наших.— Как скажете, — вздохнул Фацио, сдаваясь.Он встал, попрощался с Адрианой и направился к двери. Комиссар пошел его проводить.В дверях Фацио посмотрел ему в глаза.— Комиссар, прежде чем окончательно согласиться, подумайте хорошенько.— Садись, — сказала Адриана, когда он вернулся.— Что-то я устал, — произнес Монтальбано.Ситуация изменилась, и девушка это поняла.Монтальбано провел бессонную ночь в одинокой постели. Ворочаясь на мокрых от пота простынях, он ощущал себя то последней сволочью, то подвижником вроде святого Луиджи Гонзаго или святого Альфонсо де Лигуори — в общем, кого-то из этих.Первый звонок от Адрианы раздался на следующий день в пять вечера и застал его в отделении.— Каллара отдал мне ключи. Ему не терпится поскорее продать дом. Похоже, жадюга еще тот: когда услышал, что мы берем на себя расходы по амнистии, кланялся мне чуть не до земли.— Он говорил тебе про Спиталери?— Даже показал мне контракт, подписанный Спечале. И дал мне номер его мобильного.— Ты ему звонила?— Да. Поговорила с ним напрямую. Договорились встретиться на месте завтра в семь вечера. Как мы поступим?— Встретимся там же часов в пять и не торопясь все организуем.Второй звонок раздался в Маринелле в десять вечера.— Сейчас приехала медсестра. Останется у нас на ночь. Можно я к тебе приеду?И как это понимать? Адриана хочет провести ночь с ним в Маринелле?Она что, смеется? Второй раз роль святого Антония, искушаемого демонами, он просто не потянет.— Видишь ли, Адриана, я…— Я вся на нервах, и мне нужно, чтобы кто-то был рядом.— Я тебя прекрасно понимаю, я тоже нервничаю.— Я только поплаваю в море при луне. Пожалуйста.— Может, ляжешь лучше спать? Завтра будет тяжелый день.Смешок на том конце провода.— Не бойся, я привезу купальник.— Ну ладно.Что заставило его согласиться? Усталость? Жара, от которой сила воли вконец испарилась? Или просто-напросто ему тоже нестерпимо хотелось ее увидеть?Девчушка плавала, как дельфин. Монтальбано испытывал неизведанное прежде удовольствие, с волнением ощущая, как движется рядом это юное тело, легко повторяя его движения, будто они сто лет уже плавают вместе.Вдобавок она оказалась неутомима и, похоже, могла бы доплыть хоть до Мальты. В какой-то момент Монтальбано выдохся и лег на спину отдыхать. Она вернулась и покачивалась на волнах рядом с ним, близко-близко.— Где ты так научилась плавать?— В детстве я ходила на тренировки. Когда приезжаю сюда летом, целыми днями не вылезаю из моря. А в Палермо хожу в бассейн дважды в неделю.— Много занимаешься спортом?— Хожу на фитнес. И еще умею стрелять.— Серьезно?— Да, у меня был… ну, почти что жених, настоящий маньяк. Водил меня на стрельбы.Едва ощутимый укол. Не ревности, а зависти к незнакомому парню, бывшему «почти что жениху», который без каких-либо проблем пользовал ее в нужном возрасте.— Возвращаемся? — спросила Адриана.Возвращались они неспешно. Оба тянули время, не желая прерывать эту волшебную близость тел, невидимых в темноте, но тем острее ощущавших присутствие друг друга по звуку дыхания или случайному прикосновению.И вдруг в двух-трех метрах от берега, где вода была уже по пояс, Адриана, которая шла, держа Монтальбано за руку, споткнулась о железную канистру, брошенную в море каким-то сукиным сыном, и полетела вперед. Монтальбано инстинктивно крепче схватил ее за руку, но не удержал равновесия и тоже упал прямо на нее.Они вынырнули, сплетясь телами, как борцы, и задыхаясь, будто пробыли под водой бог знает сколько. Адриана опять поскользнулась, и оба ушли под воду, не разжимая объятий. Снова встали, обнявшись еще крепче, и тут их окончательно унесло в иное, сладостное море.Когда, очень нескоро, Адриана наконец ушла, для Монтальбано настала очередная поганая ночь — он ворочался и маялся, крутился и вертелся, метался в лихорадке. Жара была, что и говорить. Чувство вины, несомненно. Вместе с толикой стыда. Плюс малая доля отвращения к себе. И червячок угрызений совести.Но главным образом — глубокая печаль, в которую поверг его подло закравшийся в душу вопрос: «А будь тебе не пятьдесят пять лет, сумел бы ты сказать нет?» Не Адриане, а самому себе. И ответ получался однозначный: «Да, сумел бы. В конце концов, такое уже бывало». — «Почему же сейчас ты пошел на поводу у той части себя, которую до сих пор умел держать в узде?» — «Потому что я уже не тот, что раньше. И сам это знаю». — «Так, значит, это предчувствие близящейся старости сделало тебя уязвимым перед молодостью, перед красотой Адрианы?» И снова горьким ответом было: «Да».— Синьор комиссар, что стряслось?— А что?— На вас лица нет! Вы не заболели?— Не спалось, Катаре. Позови-ка Фацио.Фацио тоже не мог похвастать свежим видом.— Комиссар, я сегодня всю ночь заснуть не мог. Вы уверены в том, что мы делаем?— Ни в чем я не уверен. Но других вариантов нет.Фацио развел руками.— Поставь прямо сейчас кого-нибудь на пост у дома. Не хватало, чтобы на нижний этаж вдруг забрел какой-нибудь придурок и испортил нам всю игру. Отошлешь его в пять, потому что к этому времени мы уже приедем. Еще раздобудь удлинитель метров на двадцать с тремя розетками. Купи три лампы-переноски, как в автосервисе, — с проволочной сеткой поверх колбы, представляешь?— Ага. А зачем нам все это?— Подключим удлинитель к розетке у входа в дом и спустим на нижний этаж, как сделал Каллара, когда приходил с инженером. А в тройник воткнем три лампы-переноски, из которых две пойдут в гостиную. Хоть какой-то будет свет.— А все эти навороты не вызовут у Спиталери подозрений?— Если что, Адриана скажет, что ей так посоветовал Каллара. Ты куда сейчас?— К Галлуццо.Работать он был не в состоянии, на звонки не отвечал, не подписал ни единой бумаги. Просто сидел, чуть ли не воткнувшись лицом в вентилятор. В голове то и дело вспыхивали картины — он и Адриана прошлой ночью, — и комиссар усилием воли стирал их. Хотел сосредоточиться на том, чем может обернуться встреча со Спиталери, но тоже не получалось. Солнце, как назло, бушевало так, что и ящерица бы зажарилась. Как последние залпы фейерверка гремят мощнее и раскатистее прочих, застилают небо самыми многоцветными огнями, так и август под конец выдал самые жгучие, самые палящие деньки. Он не смог бы сказать, сколько прошло времени, когда наконец появился Фацио и сообщил, что все достал.— Комиссар, на улице сдохнуть можно.Они договорились, что встретятся на месте в пять.Выходить из участка, чтобы поесть, совершенно не хотелось. Да и аппетита не было.— Катарелла, ни с кем меня не соединяй и никого ко мне не впускай.Как и в прошлый раз, он запер дверь, разделся, направил вентилятор на кресло, которое подтащил к столу. Уселся и довольно скоро задремал.Проснулся он в четыре. Пошел в ванную, ополоснулся водой, по температуре напоминавшей мочу, снова оделся, вышел, сел в машину и поехал в Пиццо.Перед домом уже стояли машины Адрианы и Фацио.Прежде чем выйти из автомобиля, комиссар открыл бардачок, достал пистолет и сунул в задний карман брюк.Он нашел всех в гостиной. Адриана улыбнулась и протянула ему руку, на сей раз совершенно ледяную. Приятное ощущение в такую жару.Это перед Галлуццо она так соблюдает формальности?— Фацио, ты все привез?— Да, комиссар.— Давайте подключайте свет.Фацио и Галлуццо вышли.Не успели они дойти до двери, как Адриана повисла у Монтальбано на шее.— Я люблю тебя еще сильнее. — И прильнула к его губам.Он сумел устоять и легонько ее отстранил.— Адриана, постарайся меня понять, мне нужна ясная голова.С разочарованным видом она вышла на террасу.Комиссар же поспешил на кухню, где в холодильнике, к счастью, еще нашлась бутылка с холодной водой. Во избежание осложнений там он и остался.Через какое-то время он услышал, что его зовет Галлуццо:— Комиссар, не посмотрите?Он вышел на террасу.— Пойдем со мной, — сказал он Адриане.Фацио расположил одну лампу сразу на выходе из санузла, а две другие — в гостиной. Света они давали ровно столько, чтобы не споткнуться, зато лица превращались в пугающие маски, глаза терялись, а рты приобретали вид черных провалов, по стенам плясали гигантские тени. Ни дать ни взять декорация для фильма ужасов. Внизу было душно и трудно дышать, будто на давно затонувшей подводной лодке.— Годится, — сказал Монтальбано. — Выходим.И едва они вышли, распорядился:— Срочно убираем отсюда машины. Пусть останется только автомобиль синьорины. Адриана, дай ключи от твоего дома.Взяв ключи, он передал их Фацио.Потом достал ключи от своей машины и протянул Галлуццо:— Отгонишь мою. Поставите их за домом синьорины так, чтобы не было видно с дороги. Потом зайдете в дом и встанете у двух разных окон так, чтобы видеть, когда подъедет Спиталери. Как только он появится, ты, Фацио, сразу звякнешь мне на мобильный, ясно? Когда Спиталери спустится, вы оба должны уже бегом прибежать сюда и встать так, чтобы ни при каких обстоятельствах он от вас не ушел. Ясно?— Яснее некуда, — ответил Фацио.Час они молча просидели на диване обнявшись. Не потому, что нечего было сказать, — просто чувствовали, что так будет лучше.Потом комиссар взглянул на часы.— Десять минут осталось. Наверное, пора спускаться.Адриана взяла свою сумку-мешок, где лежали документы на дом, повесила через плечо.Спустившись в гостиную, Монтальбано первым делом проверил, как он помещается за рамами. Оказалось, там тесновато: рамы стояли слишком близко к стене.Чертыхаясь и обливаясь по́том, он наклонил их посильнее, расширив щель. Попробовал снова — уже лучше, можно беспрепятственно шевелиться.— Меня видно? — спросил он у Адрианы.В ответ тишина. Высунул голову и увидел, что девушка застыла посреди гостиной, раскачиваясь взад-вперед. Он тут же понял, что в последний момент нервы у нее сдали.Монтальбано подбежал к ней, и она прильнула к нему, вся дрожа.— Мне страшно, мне так страшно!На ней лица не было. Монтальбано обругал себя кретином: он и не подумал, как скажется на Адриане пребывание в этом месте.— Ладно, бросаем все, пойдем отсюда.— Нет, — сказала она. — Погоди.Видно было, что она изо всех сил пытается взять себя в руки.Монтальбано сильно сомневался, что она справится.— Адриана, учти, что…И тут совсем близко послышался голос Спиталери:— Синьорина Морреале, вы здесь?Похоже, он наклонился в окно гостевого санузла. Почему же мобильный не прозвонил? Может, внизу нет приема?Быстрым движением Адриана толкнула Монтальбано обратно за рамы.— Я здесь, синьор Спиталери. — Голос ее прозвучал неожиданно спокойно и даже как будто весело.Монтальбано едва успел спрятаться. Послышались шаги Спиталери, который уже входил в гостиную. И снова голос Адрианы, но резко изменившийся — серебристый голосок девочки-подростка:— Иди сюда, Микеле.Откуда она узнала имя Спиталери? Прочитала в документах, которые дал ей Каллара? И почему она с ним на «ты»?А дальше тишина. Что происходит? Вдруг раздался смешок, но какой-то ломкий, будто посыпалось на пол дождем битое стекло. Это Адриана так засмеялась? А потом наконец-то голос Спиталери:— Ты… ты же не…— Хочешь попытаться еще раз? Попробуй, Микеле. Посмотри. Я тебе нравлюсь?Послышался треск разрываемой ткани. Мать честная, что там творит Адриана? И тогда раздался рев Спиталери:— Я тебя тоже убью! Шлюха! Ты потаскуха хуже, чем сестра!Монтальбано выпрыгнул из-за рам. Адриана стояла, широко распахнув разорванную блузку, груди торчали наружу. Спиталери с ножом в руке шел прямо на нее. На негнущихся ногах, будто механическая кукла.— Стоять! — заорал комиссар.Но Спиталери его даже не слышал. Сделал еще шаг.Все пошло как в замедленной съемке: Адриана запустила руку в сумку, выхватила длинное шило и замахнулась на Спиталери, Монтальбано бросился к ним, поднимая пистолет…Спиталери оттолкнул Адриану… повернулся к нему, занес нож…Монтальбано выстрелил.Один только выстрел. Наповал. В сердце.Пока Спиталери заваливался назад, падая на сундук, Монтальбано подбежал к Адриане, вынул из ее рук шило. Они посмотрели друг на друга в упор. И тогда будто земля ушла у комиссара из-под ног: он понял.Вбежали Фацио и Галлуццо с пистолетами в руках и тут же замерли.— Он и ее попытался… — сказал Монтальбано, пока Адриана пыталась стянуть на груди порванную блузку. — Пришлось в него выстрелить. Смотрите, у него в руке нож.Он бросил пистолет на пол, вышел из гостиной и, едва выбравшись на улицу, помчался, будто за ним гнались. Прыгая через две ступеньки, скатился по лестнице на пляж. Быстро разделся догола, наплевав на вытаращенные глаза отдыхавшей парочки, и бросился в море.Он плыл и плакал. От досады, от унижения, от стыда и разочарования, от уязвленной гордости. Оттого, что сразу не понял, что именно этого и добивалась Адриана — его руками расправиться с убийцей сестры.Притворным «люблю тебя», притворной страстью, притворным испугом она шаг за шагом завела его прямиком куда хотела. Он был игрушкой в ее руках.Все фиглярство, все понарошку. А он, ослепленный красотой, растерявшись перед льнущей к нему юностью, повелся, как щенок.Он плыл и плакал.

Книга VI. СЛЕДЫ НА ПЕСКЕГениальность знаменитых сыщиков — не только в безупречной логике и холодном разуме, но и в способности прислушиваться к подсказкам подсознания. Вот почему инспектор Монтальбано не может выбросить из головы странный и пугающий сон, заставивший его проснуться с колотящимся сердцем. Монтальбано еще размышляет над символикой сновидения, когда обнаруживает на пляже рядом с домом изувеченный труп лошади, который бесследно пропадает спустя полчаса. Что это? Кому и для чего понадобилось так жестоко расправляться с беззащитным животным? Какие страшные события произойдут после? Сумеет ли Монтальбано предотвратить или хотя бы разгадать их?Читайте детектив культового итальянского автора Андреа Камиллери, пронизанный сицилийским колоритом и заставляющий с нетерпением ждать новых расследований хитроумного и меланхоличного инспектора!Глава 1Он приоткрыл глаза и тут же зажмурился.Уже давно с ним такое происходит: не хочется просыпаться, но не потому, что надо досмотреть что-то приятное — приятное снится все реже. А чтобы подольше оставаться в темном, глубоком и теплом колодце сна, на самом дне, где никто не сможет его отыскать.Но он знал: сон уже ушел. И тогда, не открывая глаз, стал слушать шум моря.В то утро море слегка шелестело, подобно листве, в мерном ритме, говорящем о спокойствии прибоя. День обещал быть погожим и безветренным.Комиссар открыл глаза и посмотрел на часы. Семь утра. Приподнялся — и вспомнил, что видел сон, от которого в голове остались лишь разрозненные путаные картинки. Прекрасный предлог, чтобы еще немного потянуть с подъемом. Снова лег и прикрыл глаза, пытаясь восстановить последовательность рассыпавшихся кадров.Рядом с ним по просторной, поросшей травой пустоши идет женщина; он понимает, что это Ливия, но это не она, хотя и с лицом Ливии: тело чересчур пышное, с необъятными бедрами, так что она с трудом передвигает ноги.Он и сам ощущает усталость, будто после долгой прогулки, хоть и не помнит, сколько они уже в пути.Он решается спросить:— Далеко еще?— Уже устал? Даже ребенок не устал бы так быстро! Мы почти пришли.Голос не такой, как у Ливии: грубый и слишком резкий.Еще шагов сто, и они оказываются перед распахнутыми коваными воротами. За воротами все та же травянистая пустошь.Откуда и зачем здесь ворота, если, куда хватает глаз, не видно ни дороги, ни дома? Монтальбано хотел было спросить у женщины, но не стал, чтобы не слышать ее голоса.Ему кажется нелепым проходить через ворота, которые никуда не ведут, и он делает шаг в сторону, чтобы обойти их.— Нет! — восклицает женщина. — Что ты делаешь? Это запрещено! Господа могут рассердиться!Резкий голос оглушил его. Какие еще господа?! Но Монтальбано подчиняется.Едва они оказываются за воротами, пейзаж преображается: вместо пустоши — скаковое поле, ипподром с дорожками. Но зрителей нет, трибуны пусты.И тут он замечает: вместо ботинок на нем сапоги со шпорами, костюм как у заправского жокея, под мышкой — хлыст.Мадонна, да что им от него нужно? Он в жизни не ездил верхом! Может, разок, лет в десять: дядя тогда взял его с собой за город, где…— Садись на меня, — раздается резкий голос.Он оборачивается и смотрит на женщину.Это уже не женщина, а почти что лошадь. Она стоит на четвереньках, но копыта на руках и на ногах не настоящие, а сделаны из кости и надеты наподобие тапочек.На ней седло и удила.— Садись верхом, ну же! — снова говорит женщина.Он садится; та пускается вскачь, бешеным галопом. Тапатам, тапатам, тапатам…— Стой! Стой!Но та несется все быстрее. Тут он падает, левая нога застревает в стремени, кобыла ржет, нет, хохочет, хохочет, хохочет… Наконец кобыла со ржанием встает на дыбы, он выпутывается, и она скачет прочь.Как ни старайся, больше ничего не вспомнить.Комиссар открыл глаза, встал, подошел к окну, распахнул ставни.Первое, что он увидел, была лошадь, неподвижно лежавшая на песке, завалившись на бок.Сперва он зажмурился. Подумал, что все еще видит сон. Потом понял: лошадь на песке — настоящая.С чего бы ей подыхать перед домом комиссара? Наверняка, падая, лошадь издала слабое ржание, и этого хватило, чтобы ему пригрезился сон о женщине-кобыле.Он высунулся в окно, осмотрелся. Ни души. Рыбак, который каждое утро уплывает на лодке, превратился в черную точку на горизонте. На твердом влажном песке ближе к морю — следы копыт. Откуда идут, не видно.А лошадь-то явилась издалека.Комиссар быстро натянул штаны и рубашку, открыл дверь на веранду и вышел на пляж.Подошел, пригляделся. Внутри все заклокотало:— Подонки!Животное было залито кровью, череп проломлен железным прутом, по всему телу — следы долгих жестоких побоев. Тут и там зияли глубокие рваные раны. Очевидно, истерзанной лошади удалось вырваться из рук мучителей и она скакала очертя голову, пока не выбилась из сил.Комиссар был вне себя: казалось, попади ему в руки один из истязателей, того постигла бы та же участь. Он пошел по следу.Иногда цепочка следов прерывалась и вместо нее на песке виднелись отпечатки колен: бедное обессиленное животное припадало на передние ноги.Спустя почти три четверти часа он наконец добрался до места истязания.Песок здесь был истоптан и изрыт, подобно цирковой арене, и испещрен следами ботинок и копыт. Недалеко валялись лопнувшая длинная веревка, на которой держали лошадь, и три железных прута в пятнах засохшей крови. Комиссар попытался сосчитать разные отпечатки ботинок, но это оказалось непростым делом. Он предположил, что в истязании участвовали не более четырех человек. Еще двое стояли в сторонке и, покуривая, наблюдали за происходившим.Вернувшись домой, комиссар позвонил в участок.— Алё? Это…— Катарелла, это Монтальбано.— Ах, синьор комиссар, это вы! Что стряслось, синьор комиссар?— На месте Ауджелло?— Никак нет, еще в отсутствии он.— Если есть Фацио, соедини меня с ним.— Сиюмоментно, синьор комиссар.Прошло меньше минуты.— Слушаю, комиссар.— Фацио, срочно приезжай ко мне в Маринеллу и захвати с собой Галло и Галлуццо, если они на месте.— Что-то случилось?— Да.Комиссар оставил входную дверь незапертой и пошел прогуляться вдоль берега моря. Зверское убийство бедного животного всколыхнуло в нем волну глухой ярости. Он снова подошел к лошади. Присел на корточки, чтобы рассмотреть поближе. Ее били даже по брюху — наверное, когда вставала на дыбы. Монтальбано заметил, что одна из подков почти отвалилась. Он лег плашмя и дотянулся до нее рукой. Та держалась на одном гвозде, наполовину выпавшем из копыта. Подъехавшие тем временем Фацио, Галло и Галлуццо вышли на веранду и, увидев комиссара, спустились на пляж. Взглянув на лошадь, они не стали задавать вопросов.Фацио бросил:— Живет же такая мразь!— Галло, сумеешь подогнать машину, а потом проехать вдоль моря? — спросил Монтальбано.Галло самодовольно ухмыльнулся:— Плевое дело, комиссар.— Галлуццо, поезжай с ним. Проследите, откуда идут следы. Место, где избивали лошадь, найти несложно. Там железные пруты, окурки, может, что еще. Сами разберетесь. Аккуратно все соберите, я хочу, чтобы сняли отпечатки пальцев, взяли образцы ДНК — все, что нужно, чтобы узнать, кто эти мерзавцы.— А потом что будем делать? Заявим на них в службу защиты животных? — спросил Фацио, садясь в машину.— Думаешь, за этим ничего не стоит?— Нет, не думаю. Просто решил сострить.— По-моему, смешного тут мало. Почему они это сделали?Лицо Фацио выражало сомнение.— Возможно, это месть владельцу, комиссар.— Возможно. И все?— Нет. Есть еще одна версия, более вероятная. Я слышал…— Что?— Что с некоторых пор в Вигате проводят подпольные скачки.— И ты думаешь, убийство лошади может быть следствием какого-то инцидента на скачках?— А что еще думать? Нам остается только ждать того, к чему приведет это следствие, а оно наверняка к чему-нибудь приведет.— Но если нам удастся это предотвратить, будет лучше, не так ли? — сказал Монтальбано.— Конечно, но это будет нелегко.— Ну, начнем с того, что, прежде чем убить лошадь, ее должны были похитить.— Вы шутите, комиссар? Никто не заявит о пропаже коня. Это все равно что прийти к нам со словами: «Я один из устроителей подпольных скачек».— Что, прибыльное дело?— По слухам, там ставки на миллионы евро.— А кто за всем этим стоит?— Говорят, Микелино Престия.— Кто это?— Лет пятьдесят, немного не в себе. До прошлого года служил бухгалтером в строительной фирме.— Думаю, такое не по зубам чокнутому счетоводу.— Именно, комиссар. Престия — подставное лицо.— И кого он прикрывает?— Неизвестно.— Постарайся разузнать.— Постараюсь.Они вошли в дом. Фацио направился на кухню готовить кофе, а Монтальбано позвонил в мэрию — сообщить о трупе лошади на пляже.— Лошадь ваша?— Нет.— Давайте все проясним, уважаемый синьор.— А я что, темню?— Нет, но иногда человек говорит, что мертвое животное ему не принадлежит, чтобы не платить налог за вывоз трупа.— Говорю вам, лошадь не моя.— Допустим. Знаете, чья она?— Нет.— Допустим. Знаете, отчего она пала?Монтальбано решил ничего больше не говорить.— Не знаю, я увидел труп в окно.— Так вы не присутствовали при смерти животного?— Разумеется, нет.— Допустим, — сказал чиновник. И принялся насвистывать арию из «Лючии ди Ламмермур».Погребальная песнь лошади? Городские власти воздают последние почести?— И? — спросил Монтальбано.— Я размышлял, — отозвался чиновник.— О чем тут размышлять?— В чьем ведении находится вывоз трупа.— Разве не в вашем?— В нашем, если это статья 11, а если статья 23, то в ведении провинциальной санитарной службы.— Слушайте, вы вроде до сих пор мне верили, и я прошу продолжать в том же духе. Либо вы вывозите труп в течение получаса, либо я вам…— Да кто вы такой, простите?— Комиссар Монтальбано.Чиновник резко сменил тон:— Это, несомненно, статья 11, синьор комиссар.Монтальбано решил пошутить:— Так, значит, за вывоз отвечаете вы?— Однозначно.— Точно?Чиновник забеспокоился:— А почему вы спрашиваете?..— Не хотелось бы, чтобы местная санитарная служба решила, что вы неправы. Знаете, как бывает… Я за вас переживаю, не хотелось бы…— Не беспокойтесь, синьор комиссар. Это статья 11. Через полчаса труп увезут, обещаем. Мое почтение.Они выпили кофе на кухне, дожидаясь возвращения Галло и Галлуццо. Потом комиссар принял душ, побрился, переоделся, сняв испачканные штаны и рубашку, а когда вернулся в столовую, увидел Фацио — тот беседовал на террасе с двумя мужчинами, одетыми как космонавты, только что сошедшие с межпланетного корабля.На пляже, возле того места, где он обнаружил труп лошади, стоял фургон «Фьорино», задние дверцы закрыты: наверняка уже погрузили.— Комиссар, можете подойти на минутку? — позвал Фацио.— Вот он я. Здравствуйте.— Здравствуйте, — сказал один из «космонавтов».Второй лишь бросил на него недобрый взгляд.— Они не нашли труп, — встревоженно сказал Фацио.— Как это… — поразился Монтальбано. — Он же был тут!— Мы все осмотрели и ничего не нашли, — сказал тот, что пообщительнее.— Это что, шутка? Повеселиться решили? — угрожающе спросил второй.— Никто и не думал шутить, — сказал Фацио, начиная закипать. — И следи за языком.Второй открыл было рот, чтобы ответить, но передумал.Монтальбано спустился с веранды и пошел посмотреть на место, где лежала лошадь. Остальные двинулись за ним.На песке виднелись следы пяти или шести пар ботинок и две параллельные полоски от колес тачки.«Космонавты» тем временем залезли в фургон и уехали не попрощавшись.— Ее увезли, пока мы пили кофе, — сказал комиссар. — Погрузили на тачку.— Около Монтереале, примерно в трех километрах отсюда, с десяток лачуг, где живут мигранты, — сказал Фацио. — Сегодня устроят пирушку, наедятся конины.В этот момент подъехала служебная машина.— Мы собрали все, что смогли найти, — сказал Галлуццо.— А что вы нашли?— Три прута, кусок веревки, одиннадцать сигаретных окурков разных марок и пустую зажигалку «Бик».— Давайте так, — сказал Монтальбано. — Ты, Галло, двигай к криминалистам с прутами и зажигалкой. А ты, Галлуццо, бери веревку и окурки и вези к нам в контору. Спасибо за все, увидимся в участке. Мне надо сделать пару звонков.Галло замялся.— Что такое?— О чем просить экспертов?— Чтобы сняли отпечатки пальцев.Галло все еще медлил.— А если спросят, что случилось? Что сказать? Что мы расследуем убийство лошади? Да меня выпрут пинками под зад!— Скажи: случилась драка, есть пострадавшие, надо опознать нападавших.Оставшись один, он вернулся в дом, снял ботинки и носки, закатал штанины и снова вышел на пляж.История с мигрантами, похитившими лошадь, чтобы съесть, представлялась ему неубедительной. Сколько времени они с Фацио оставались на кухне, пока пили кофе и беседовали? Максимум полчаса.И за эти полчаса мигранты успели приметить лошадь, сбегать за три километра к своим лачугам, раздобыть тачку, вернуться, погрузить тушу и увезти?Но это невозможно.Разве только они увидели труп до того, как он открыл окно, а потом, когда вернулись с тачкой, заметили его возле лошади и спрятались неподалеку, выжидая.Метрах в пятидесяти борозды от колес заворачивали в сторону растрескавшейся цементной площадки — комиссар всегда помнил ее такой, с тех пор как приехал в Маринеллу. С площадки рукой подать до шоссе.— Минутку, — сказал он себе. — Пораскинем мозгами.Конечно, мигрантам удобнее везти тачку по шоссе, да и быстрее, чем по песку. Но разве они стали бы выставляться напоказ всем проезжавшим машинам? А если бы они повстречали полицейских или карабинеров?Их бы наверняка остановили, и пришлось бы отвечать на кучу вопросов. А то и до репатриации бы дело дошло.Нет, они не дураки.Тогда что же?Есть другое объяснение.Те, кто украл тушу, не мигранты, а свои ребята.Зачем они утащили труп? Чтобы его никто не нашел.Возможно, дело было так: лошади удалось вырваться, и кто-то погнался за ней, чтобы прикончить.Но ему пришлось остановиться: на берегу были люди — возможно, утренние рыбаки; они могли стать опасными свидетелями. Он возвращается обратно и сообщает шефу. Тот решает, что лошадь надо убрать. И устраивает фокус с тачкой. А он, Монтальбано, вдруг проснулся и спутал ему карты.Так что похитители туши и убийцы лошади — одни и те же люди.Да, именно так все и было.И конечно, на шоссе, за площадкой, стоял фургон, готовый забрать лошадь и тачку.Нет, мигранты тут ни при чем.Глава 2Галлуццо положил на письменный стол комиссара большой пакет с веревкой и второй, поменьше, с окурками.— Ты говоришь, там две марки?— Да, комиссар, «Мальборо» и «Филип Моррис» с двойным фильтром.Самые обычные. Он-то думал: вдруг редкая марка, которую в Вигате курят максимум человек пять.— Забери, — сказал он Фацио. — И сохрани. Вдруг пригодится.— Будем надеяться, — не слишком уверенно ответил Фацио.Вдруг дверь кабинета распахнулась, словно от взрыва бомбы, с силой шарахнув о стену. В коридоре на полу растянулся Катарелла с двумя конвертами в руке.— Я тут вам почту подносил, — сказал Катарелла, — да вот спотыкнулся.Трое в кабинете, оправившись от испуга, переглянулись и поняли друг друга без слов: вариантов только два. Можно либо устроить Катарелле выволочку, либо сделать вид, что ничего не было. Не сговариваясь, они выбрали второе.— Простите, что повторяюсь, но, по-моему, будет нелегко найти владельца, — сказал Фацио.— Надо было хотя бы сфотографировать, — сказал Галлуццо.— Разве лошадей не регистрируют, как автомобили? — спросил Монтальбано.— Не знаю, — ответил Фацио. — Мы ведь не знаем даже, что это была за лошадь.— В каком смысле?— В том смысле, что не знаем, была ли эта лошадь упряжной, племенной, верховой, скаковой…— Лошади мечутся, — подал голос Катарелла. Поскольку комиссар не предложил ему войти, он так и стоял на пороге с конвертами в руке.Монтальбано, Фацио и Галлуццо, опешив, уставились на него.— Что ты сказал? — спросил Монтальбано.— Я?! Ничего я не говорил, — ответил Катарелла, испугавшись, что зря открыл рот.— Ты же только что сказал! Что делают лошади?— Я сказал, они мечутся, синьор комиссар.— Где мечутся?Катарелла растерялся.— Где они там мечутся, когда мечутся, я вот и не знаю, синьор комиссар.— Ладно, оставь уже почту и иди к себе.Перепуганный Катарелла положил конверты на стол и вышел, опустив глаза.В дверях на него чуть не налетел вбегавший в кабинет Мими Ауджелло:— Простите за опоздание, мне пришлось заниматься малышом, он…— Извинения приняты.— А это что? — спросил Мими, увидев на столе веревку и окурки.— Забили железными прутами лошадь, — сказал Монтальбано. И рассказал ему всю историю.— Ты разбираешься в лошадях? — спросил в конце комиссар.Мими рассмеялся:— Да мне от одного их взгляда дурно делается!— Есть во всем участке кто-нибудь, кто понимает в лошадях?— По-моему, никого, — сказал Фацио.— Тогда отложим это дело. Чем кончилась история с Пепе Риццо?Это было дело, которым занимался Мими. Подозревали, что Пепе Риццо снабжает товаром всех «вукумпра»[110] провинции и может достать любую подделку — от «Ролексов» до поло с крокодилом, CD и DVD.Мими нашел склад и получил у прокурора ордер на обыск.Услышав вопрос комиссара, Ауджелло рассмеялся:— Там была целая гора барахла, Сальво! Лейблы, ярлыки, метки — не отличить от оригинала! Сердце кровью обливалось…— Замри! — велел ему комиссар.Все ошарашенно уставились на него.— Катарелла!Крик был таким громким, что Фацио выронил из рук пакеты с вещдоками.Катарелла мигом примчался, опять поскользнулся перед открытой дверью, но успел ухватиться за косяк.— Катарелла, слушай сюда.— Слушаю, синьор комиссар!— Когда ты сказал, что лошади мечутся, ты имел в виду, что их метят?— Именно так, точнехонько, синьор комиссар.Вот почему негодяям было так важно забрать труп!— Спасибо, можешь идти. Вы поняли?— Нет, — сказал Ауджелло.— Катарелла хотел сказать, что лошадям выжигают клеймо с инициалами владельца или конюшни. Наш конь, видимо, лежал на том боку, где было клеймо, потому-то я его и не увидел. Вернее, мне и в голову не пришло искать клеймо.Фацио призадумался:— Надо полагать, мигранты…— …тут ни при чем, — закончил фразу Монтальбано. — Сегодня утром, когда вы уехали, я в этом убедился. Следы тачки не шли в сторону лачуг — через пятьдесят метров они повернули к шоссе. Где их наверняка ждал фургон.— Я так понимаю, — вмешался Мими, — они лишили нас единственной зацепки.— Так что выяснить имя владельца будет непросто, — заключил Фацио.— Разве только случай поможет, — сказал Ауджелло.Монтальбано замечал, что некоторое время назад Фацио утратил веру в себя и дела стали представляться ему неподъемно сложными. Похоже, и его настигла старость.Однако они здорово ошиблись, решив, что узнать имя владельца будет непросто.Комиссар обедал у Энцо, не удостаивая подаваемые блюда должным вниманием. Из головы не шла картинка простертого на песке изувеченного животного. И вдруг в голове возник вопрос, удививший его самого: «Конина — какова она на вкус? Никогда не пробовал. Говорят, сладковатая».Съел он мало, а потому отказался от послеобеденной прогулки по молу. Вернулся в кабинет, где ждали бумаги на подпись.В четыре часа зазвонил телефон.— Синьор комиссар, к вам там одна синьора, вроде как задарма.— Она что, не назвала себя?— Назвала, синьор комиссар, Задарма, я вот сейчас только вам назвал.— Ее так и зовут — Задарма?— Точно так, синьор комиссар.Задарма, ну и ну.— Сказала, что ей нужно?— Никак нет.— Проводи ее к Фацио или Ауджелло.— Нету их, синьор комиссар.— Ладно, пусть заходит.— Меня зовут Эстерман, Ракеле Эстерман, — представилась сорокалетняя высокая блондинка в жакете и джинсах. Распущенные волосы, длинные ноги, голубые глаза, крепкое мускулистое тело. В общем, в точности такая, какой можно себе представить валькирию.— Садитесь, синьора.Она села, закинув ногу на ногу. Странное дело, ее скрещенные ноги будто стали выглядеть еще длиннее.— Слушаю вас.— Я пришла заявить об исчезновении лошади.Монтальбано подпрыгнул на стуле, но замаскировал это резкое движение, притворившись, что раскашлялся.— Вижу, вы курите, — сказала Ракеле, указав на пепельницу и пачку сигарет на столе.— Да, но, думаю, кашель…— Я не про кашель, тем более что он притворный, но раз вы курите, значит, я тоже могу закурить. — И достала пачку из кармана.— Вообще-то…— …здесь запрещено? Вы же не будете поднимать шум из-за одной сигареты? Потом проветрим.Она встала, прикрыла дверь, снова села, взяла сигарету и наклонилась к комиссару, чтобы прикурить.— Слушаю вас, — сказала она, выпуская дым через нос.— Но простите, ведь это вы пришли, чтобы сказать…— Ну да. Но когда вы так неловко отреагировали на мои слова, я поняла, что вы уже в курсе. Это так?Пожалуй, эта глазастая заметит, как дрожат волоски в носу у собеседника. С такой стоит играть в открытую.— Да, это так. Но давайте по порядку.— Давайте.— Вы живете здесь?— Я в Монтелузе уже три дня, гощу у подруги.— Если вы живете, пусть временно, в Монтелузе, то по закону заявление надо подать…— Но я поручила лошадь человеку из Вигаты.— Имя?— Саверио Ло Дука.Черт! Саверио Ло Дука — один из богатейших людей на острове, а в Вигате он держал конюшню: четыре или пять породистых лошадей, которых он завел ради красоты, ради чистого удовольствия владеть ими, и никогда не посылал на скачки. Сам же он бывал там наездами и целые дни проводил с лошадьми. Друзья у него влиятельные, так что стоит проявить осмотрительность: того и гляди ляпнешь лишнее — как говорится, пустишь струю мимо горшка[111].— Позвольте уточнить. Вы захватили с собой лошадь, когда ехали в Монтелузу?Ракеле Эстерман удивленно посмотрела на него:— Конечно. Это было необходимо.— Почему?— Потому что послезавтра во Фьякке дамские скачки, их раз в два года устраивает барон Пископо ди Сан-Милителло.— Я понял, — соврал комиссар. Он ничего не знал об этих скачках. — Когда вы заметили, что лошадь пропала?— Я? Я ничего не заметила. Сегодня на рассвете мне позвонил из Монтелузы сторож конюшни Шиши.— Я не…— Простите. Шиши — это Саверио Ло Дука.— Но если вам сообщили об исчезновении на рассвете…— …почему я так долго тянула с подачей заявления?А она умная. Но эта ее манера заканчивать начатые им фразы порядком раздражала.— Потому что мой рыжий…— Рыжий? Это кличка?— Вижу, вы совершенно не разбираетесь в лошадях?— Ну…— Рыжими называют лошадей светлой масти. Мой жеребец — кстати, его зовут Супер — иногда убегает, приходится искать. Они поискали и в три утра позвонили сообщить, что не нашли. И тогда я подумала, что он не убежал.— Понял. Но, возможно, с тех пор…— Мне бы позвонили на мобильный. — Закурила вторую сигарету. — А теперь сообщайте плохую новость.— С чего вы взяли, что…— Вы ловко ушли от ответа на мой вопрос, комиссар, предложив рассказывать по порядку. Чтобы потянуть время. А это может означать только одно. Его похитили? С меня потребуют большой денежный выкуп?— Он дорого стоит?— Кучу денег. Это чистокровный английский скаковой жеребец.Что делать? Лучше сказать, все равно догадается.— Его не похитили.Ракеле Эстерман откинулась на спинку стула и, внезапно побледнев, замерла.— Откуда вы знаете? Вы говорили с кем-то на конюшне?— Нет.Монтальбано казалось, что он будто слышит, как в ее голове на бешеной скорости крутятся шестеренки.— Он… умер?— Да.Женщина придвинула пепельницу, вынула изо рта сигарету и тщательно потушила.— Его сбил…— Нет.Видимо, до нее не сразу дошло, поэтому она повторила тихо, для себя:— Нет. — Потом внезапно поняла: — Его убили?— Да.Она молча встала, подошла к окну, открыла его, оперлась локтями о подоконник. Плечи подрагивали. Женщина тихо плакала.Комиссар дал ей выплакаться, потом тоже встал и подошел к окну. Достал из кармана и протянул ей пачку бумажных платков. Потом налил в стакан воды из бутылки, которую держал на шкафу с картотекой. Ракеле выпила все до капли.— Еще налить?— Нет, спасибо.Оба сели на свои места. Ракеле выглядела успокоившейся, но Монтальбано опасался новых вопросов, например…— Как его убили?…Вот именно. Она задала трудный вопрос! Лучше бы он, вместо игры в вопросы и ответы, рассказал всю историю разом, с того момента, как открыл окно в спальне!— Послушайте… — начал он.— Нет, — сказала Ракеле.— Вы не хотите меня слушать?— Нет. Я поняла. Вы чувствуете, как вы вспотели?А ведь он сам этого не заметил. Эту женщину стоит пригласить работать в полицию, от нее ничто не ускользнет.— И что это означает?— Что, вероятно, его убили очень жестоко. А вам тяжело мне об этом говорить. Так?— Да.— Я могу его увидеть?— Это невозможно.— Почему?— Потому что тот, кто его убил, увез вашего жеребца.— Зачем?Вот именно, зачем?— Видите ли, мы предположили, что они украли тушу…Видимо, это слово ее задело, она на мгновение прикрыла глаза.— …чтобы мы не увидели клейма…— На нем не было клейма.— …и не узнали, кто владелец. Но это предположение оказалось ошибочным, потому что вы пришли заявить о вашей пропаже.— А раз они могли догадаться, что я подам заявление, зачем было его увозить? Вряд ли затем, чтобы подложить его ко мне в постель.Монтальбано опешил. При чем тут постель?— Можете пояснить?— Вы разве не смотрели «Крестного отца»?..— Ах да.В том фильме продюсеру подложили в постель отрезанную голову лошади. Он вспомнил.— А вы, случайно, не получали предложения, от которого невозможно отказаться?Она натянуто улыбнулась:— Предложений было много. На некоторые я отвечала согласием, на другие — отказом. Но ни разу не доходило до того, чтобы убивать лошадь.— Вы уже бывали здесь прежде?— Последний раз — два года назад, по той же причине. Я живу в Риме.— Вы замужем?— И да и нет.— Отношения с…— …мужем прекрасные. Я бы сказала, братские. И потом, Джанфранко скорее покончит с собой, чем убьет лошадь.— Не представляете, почему с вами так поступили?— Единственная причина — устранить меня с завтрашних скачек, на которых я бы наверняка выиграла. Но, по-моему, это перебор.Она встала. Монтальбано тоже.— Благодарю вас за любезность.— Не будете подавать заявление?— Теперь, когда знаю, что он мертв, это не имеет смысла.— Вернетесь в Рим?— Нет. Послезавтра все равно поеду во Фьякку. И потом останусь еще на пару дней. Прошу, дайте знать, если что-то выясните.— Надеюсь. Как я могу вас найти?— Я дам вам номер мобильного.Комиссар записал номер на листочке и положил в карман.— Вообще-то, — продолжила женщина, — вы можете просто позвонить подруге, у которой я гощу.— Дайте мне ее номер.— Вам известен номер моей подруги. Ее зовут Ингрид Шёстром.Глава 3— Вот так синьора Ракеле Эстерман мгновенно разбила в пух и прах все наши блестящие версии, — заключил Монтальбано, пересказав разговор.— И все наши проблемы остались там же, где и были, — сказал Ауджелло.— Во-первых: почему похитили и убили лошадь приезжей? — спросил Фацио.— Ну… — вмешался комиссар. — Может быть, у них зуб не на нее, а на Саверио Ло Дуку.— Тогда бы они убили одну из его лошадей, — возразил Мими.— Возможно, они не знали, что это не его лошадь. А может, как раз отлично знали и убили именно потому, что она не его.— Не понял логики, — сказал Ауджелло.— Представь: некто хочет навредить Ло Дуке. Подпортить репутацию. Если убьют его лошадь, дело не выйдет за пределы провинции. А вот если убьют вверенную заботам Ло Дуки лошадь женщины его круга, та, вернувшись в Рим, расскажет об этом всем и, прямо или косвенно, его опорочит. Мы же знаем, что Ло Дука направо и налево бахвалится своей неуязвимостью: мол, тут его все уважают, включая мафию. Как тебе?— Годится, — сказал Мими.— Логика тут есть, — признал Фацио. — Но, мне кажется, все это слишком смахивает на игру «рикошет».— Возможно, — согласился Монтальбано. — И во-вторых: почему они забрали тушу, сильно рискуя?— Все, что мы об этом думали, оказалось ошибочным. И, честно говоря, мне не идут в голову другие версии, — сказал Ауджелло.— А у тебя есть идеи?— Нету, — печально отозвался Фацио.— Тогда остановимся на этом, — сказал Монтальбано. — Когда на кого-то снизойдет озарение…— Минутку, — вмешался Мими. — Синьора Эстерман передумала подавать заявление. Так что мне интересно: на каком основании мы будем действовать?— Про основание, Мими, я сейчас растолкую. Но сперва позволь задать тебе один вопрос. Ты согласен с тем, что это дело может иметь серьезные последствия?— В общем, да.— Так вот, основание, само собой, неофициально, такое: попытаться как-то предотвратить возможные последствия. Какие? Мы не знаем. Как? Мы не знаем. Где? Мы не знаем. Когда? Мы не знаем. Если хочешь выйти из игры, в которой слишком много неизвестных, просто скажи мне.— Меня забавляют все эти неизвестные, — сказал Мими.— Рад, что ты остаешься. Фацио, тебе известно, где Ло Дука держит лошадей?— Да, комиссар. В Монсеррато, близ деревни Колумба.— Бывал там?— Нет.— Съезди завтра с утра, осмотрись, узнай, кто там работает. Возможно ли, чтобы один или несколько человек проникли туда и украли лошадь? Или им требовались сообщники из персонала? По ночам там спит только сторож? В общем, все, от чего, по-твоему, можно оттолкнуться.— А я? — спросил Ауджелло.— Знаешь, кто такой Микелино Престия?— Нет. А кто?— Бывший бухгалтер, чокнутый, подставное лицо устроителей подпольных скачек. Фацио тебе расскажет все, что знает, а дальше сам разберешься.— Хорошо. Но объясни, при чем тут подпольные скачки?— Не знаю, но не стоит это упускать из виду.— Можно, комиссар? — вмешался Фацио.— Говори.— Может, лучше нам с синьором Ауджелло поменяться заданиями? Видите ли, я знаю людей из круга Престии и…— Мими, ты согласен?— «Та иль эта, я не разбира-а-а-а-ю…» — замурлыкал Мими арию герцога из «Риголетто».— Тогда всем приятного вечера…— Минутку, — перебил Ауджелло, — не хочу выглядеть занудой, но у меня есть одно замечание.— Говори.— Возможно, мы ошибаемся, принимая за чистую монету все, что нам наговорила синьора Эстерман.— Поясни.— Она пришла и заявила, что нет ни малейшей причины, по которой могли убить ее коня, и все в том же духе. Но это только слова. А мы купились как дети. Но так ли все обстоит на самом деле?— Думаешь, стоит разузнать побольше о прекрасной синьоре Ракеле?— Вот именно.— Ладно, Мими, уговорил. Беру ее на себя.Прежде чем ехать в Маринеллу, он позвонил Ингрид:— Алло, дом Шёстром?— Ошибалься номер.Откуда она берет горничных?Проверил номер, который набрал по памяти. Номер был верным.Может, он зря назвал Ингрид девичьей фамилией? Вот горничная и не поняла.А как ее по мужу? И не вспомнить.Перезвонил:— Алло? Я бы хотел поговорить с синьорой Ингрид.— Синьоля нет дома.— А ты знать, когда синьоля дома?— Не знать, не знать.Повесил трубку. Позвонил на мобильный.— Телефон вызываемого абонента…Чертыхнулся и больше набирать не стал.Вставляя ключ в замочную скважину, услышал звонок. Открыл дверь и кинулся снимать трубку.— Ты меня искал?Ингрид.— Да. Мне нужно…— Звонишь, только когда тебе что-то нужно. Нет чтобы предложить ужин на двоих, пусть без продолжения, только ради удовольствия побыть вместе.— Ты же знаешь, это не так.— Увы, именно так. Кем мне побыть на этот раз? Утешительницей? Помощницей? Сообщницей?— Ничего такого. Хочу, чтобы ты рассказала мне о своей подруге Ракеле. Она с тобой?— Нет, во Фьякке, на ужине с устроителями скачек. А мне было неохота. Впечатлила она тебя?— Я спросил не из личного интереса.— Какие мы строгие! В общем, знай: Ракеле, как пришла, только тебя и нахваливает. Какой ты вежливый, понимающий, милый, даже красивый — но это, по-моему, уже перебор… Когда увидимся?— Когда скажешь.— Давай я приеду в Маринеллу?— Сейчас?— Почему бы и нет? Что там приготовила Аделина?— Еще не смотрел.— Так посмотри. И накрой на двоих на террасе. Я проголодалась. Через полчаса буду у тебя.Полная миска капонаты, с горкой. Шесть барабулек в луковом соусе. Хватит для ужина на двоих и еще останется. И вино есть. Он накрыл на стол. Было свежо, но безветренно. На всякий случай проверил, сколько осталось виски. Всего на два глотка. Ужин с Ингрид немыслим без доброй дозы крепкого алкоголя в конце. Монтальбано оставил все на столе и сел за руль.В кафе Маринеллы купил две бутылки, выложив вчетверо дороже обычной цены. Как только зарулил на улочку, ведущую к дому, увидел красное спортивное авто Ингрид. В машине ее не было. Позвал — она не ответила. Он понял, что Ингрид спустилась к морю, прошла вдоль стены и попала в дом с террасы через балконную дверь. Открыл дверь, но Ингрид не вышла навстречу. Позвал.— Я здесь, — послышалось из спальни.Комиссар поставил бутылки на стол, пошел к ней. И увидел, как Ингрид вылезает из-под кровати.— Ты что там делала? — удивился Монтальбано.— Пряталась.— Захотелось в прятки поиграть? — И тут он заметил, что Ингрид напугана, а руки у нее дрожат. — Да что стряслось?— Приезжаю, звоню, ты не открываешь, я решила зайти через террасу. Свернула за угол и вижу: из дома вышли двое. Я встревожилась и вошла, подумала, что… Потом испугалась, что они вернутся, и спряталась. У тебя есть виски?— Сколько пожелаешь.Они перешли в другую комнату, он распечатал бутылку, налил полстакана, она выпила залпом.— Мне уже лучше.— Ты хорошо их разглядела?— Нет, только мельком. Я отпрянула и укрылась.— Оружие при них было?— Не знаю.— Пойдем.Комиссар повел ее на террасу.— Куда они ушли?Ингрид растерялась:— Сложно сказать. Когда я снова выглянула, через пару секунд, их уже не было видно.— Странно. Светит луна. Ты должна была заметить хотя бы две удаляющиеся тени.— Никого не было.Значит, они притаились неподалеку и ждут его возвращения?— Я на минутку, — сказал он Ингрид.— Даже не думай. Я с тобой.Монтальбано вышел из дома — Ингрид висела на комиссаре, вцепившись в него мертвой хваткой, — открыл машину, достал из бардачка пистолет и положил в карман.— Ты заперла машину?— Нет.— Запри.— Давай ты, — сказала она, протягивая ему ключи. — Но сперва загляни в салон, вдруг там кто-то спрятался.Монтальбано осмотрел машину, запер, и они вернулись в дом.— Ты так напугана! Я тебя никогда не…— Знаешь, когда эти типы ушли, я зашла в дом и позвала тебя, ты не ответил, и я подумала, что они… — Прервалась, обняла его и поцеловала в губы.Отвечая на поцелуй, Монтальбано почувствовал, что дело принимает опасный оборот, и пару раз дружески похлопал ее по плечу. Она поняла и отстранилась.— Как думаешь, кто это?— Понятия не имею. Наверняка мелкие воришки. Подсмотрели, как я уходил из дому, и…— Не надо сочинять байки, в которые сам не веришь!— Уверяю тебя…— Откуда воришкам знать, что в доме больше никого нет? Почему они ничего не украли?— Ты помешала.— Да они меня не видели!— Зато слышали, как ты звонила в дверь и звала. Пошли ужинать, Аделина приготовила…— Я боюсь сидеть на террасе.— Почему?— Ты будешь легкой мишенью.— Ладно тебе, Ингрид…— Тогда зачем ты взял пистолет?Если начистоту, она была права. Но комиссар решил ее успокоить:— Послушай, Ингрид, с тех пор как я живу в Маринелле, а это уже много лет, никто никогда не приходил сюда с дурными намерениями.— Все когда-нибудь начинается. — И опять она была права.— И где ты хочешь ужинать?— На кухне. Отнеси все туда и закрой дверь на террасу. Но у меня пропал аппетит.Аппетит к ней вернулся после пары стаканов виски. Они умяли всю капонату и поделили барабулек поровну — по три на каждого.— Когда начнется допрос? — поинтересовалась Ингрид.— На кухне? Пойдем в комнату, там удобный диван.Они захватили початую бутылку вина и полбутылки виски. Уселись было на диван, но Ингрид тут же встала, пододвинула стул и положила на него ноги. Монтальбано закурил.— Начинай.— Я бы хотел узнать о твоей подруге…— Почему?— Потому что я ничего о ней не знаю.— Зачем тебе знать, если она не интересует тебя как мужчину?— Она интересует меня как комиссара.— А что она натворила?— Она — ничего. Но ты наверняка знаешь, что у нее убили лошадь, к тому же зверски.— Как?— Забили до смерти железными прутами. Но ты никому не говори, даже ей.— Я никому не скажу. А ты-то сам откуда узнал?— Видел своими глазами. Конь умер тут, у террасы.— Правда? Расскажи.— Да что тут рассказывать? Проснулся, открыл окно и увидел.— Ладно, а про нее тебе зачем знать?— Твоя подруга утверждает, что у нее нет врагов, и мне приходится сделать вывод, что коня убили, чтобы напакостить Ло Дуке.— И что?— Мне надо знать, так ли это на самом деле. Как давно вы знакомы?— Шесть лет.— А как познакомились?Ингрид расхохоталась:— Ты правда хочешь знать?— В общем, да.— Дело было в Палермо, в отеле «Иджеа». Время — пять вечера, я в постели с неким Вальтером, мы забыли запереться. И тут влетает разъяренная фурия. А я и не знала, что у Вальтера есть другая. Он как раз уже одевался и успел слинять. А эта — прыг прямо в кровать и давай меня душить. К счастью, из коридора вбежали двое постояльцев и оттащили ее.— И после всего этого вам удалось подружиться?— В тот же вечер я ужинала одна в ресторане отеля. Она подсела за мой столик и попросила прощения. Мы немного поболтали, сошлись на том, что Вальтер подлец и козел, появилась взаимная симпатия, и мы подружились. Вот и все.— И часто она гостит у тебя в Монтелузе?— Да. И не только по случаю скачек во Фьякке.— Ты ее много с кем познакомила?— Практически со всеми моими друзьями. И сама она много с кем познакомилась помимо меня. Например, у нее есть друзья во Фьякке, которых я не знаю.— А романы у нее были?— С моими друзьями — нет. А чем она занимается во Фьякке, я не могу сказать.— Она с тобой не делится?— Говорила о каком-то Гуидо.— Она спит с ним?— Не знаю. Он при ней вроде верного рыцаря.— И никто из твоих друзей к ней не подкатывал?— По этому делу? Да почти все.— Из этих «почти всех» кто упорнее всех?— Ну, Марио Джакко.— Может, подруга за твоей спиной…— …переспала с ним? Это возможно, хотя и не…— А может, этот Джакко из мести за то, что она его бросила, подстроил убийство ее коня?Ингрид не колебалась:— Исключено. Марио — инженер и уже год работает в Египте на одну нефтяную фирму.— Знаю, это была глупая версия. А с Ло Дукой какие у нее отношения?— Ничего не знаю о ее отношениях с Ло Дукой.— Раз она доверила ему коня, значит, они друзья. А ты сама знакома с Ло Дукой?— Да, но он мне противен.— Ракеле говорила с тобой о нем?— Иногда. Судя по всему, он ей безразличен. Вряд ли между ними что-то было. Если только Ракеле не скрыла от меня их связь.— Так уже бывало?— Ну, если верить твоим предположениям…— Не знаешь, Ло Дука в Монтелузе?— Приехал сегодня, как только узнал про коня.— Эстерман — это ее девичья фамилия?— Нет, это фамилия ее мужа Джанфранко. А сама она — Ансельми дель Боско, аристократка.— Она мне сказала, что с мужем у них братские отношения. Почему они не разведутся?— Развестись? Да ты что! Джанфранко — ревностный католик, ходит в церковь, исповедуется, у него в Ватикане какая-то важная должность — да он никогда не разведется! Думаю, они даже не оформили раздельное проживание.Она снова рассмеялась, но смех звучал невесело.— В общем, мы с ней в одинаковом положении. Я пойду пописаю, а ты пока открой еще бутылку виски.Ингрид встала. Ее качнуло вправо, потом влево, но она устояла на ногах, потом неуверенно двинулась вперед. Они сами не заметили, как прикончили всю выпивку.Глава 4Все закончилось тем же, чем всегда.Когда от второй бутылки виски оставалось на четыре глотка и они переговорили обо всем на свете, Ингрид сказала, что ужасно хочет спать и ей надо немедленно лечь в постель.— Я подвезу тебя в Монтелузу, ты совершенно не в состоянии вести машину.— Ты, что ли, в состоянии?И правда, у комиссара немного кружилась голова.— Ингрид, мне только умыться, и я готов.— А я думаю, что пойду в душ и лягу в кровать.— Мою?— А сколько здесь еще кроватей? Я быстро, — продолжила она сонным голосом.— Послушай, Ингрид, я не…— Ладно тебе, Сальво. Что на тебя нашло? Это ведь не в первый раз. И потом, ты ведь знаешь, мне нравится спать рядом с тобой невинным сном.Невинным сном, хрена лысого! Он слишком хорошо знал цену этой невинности: бессонница, вскакивание в ночи, обливания ледяным душем…— Да, но…— Это так эротично!— Ингрид, я ведь не святой!— На это и расчет, — со смехом отозвалась Ингрид, сползая с дивана.На следующее утро он проснулся поздно, голова гудела. Порядком набрался накануне. На простыне и подушке остался аромат ее кожи.Взглянул на часы: почти полдесятого. Наверно, у Ингрид дела в Монтелузе и она не стала его будить. Что-то Аделина задерживается…Потом вспомнил: сегодня суббота, домработница по субботам приходит к полудню, а с утра закупается продуктами на неделю.Встал, отправился на кухню заварить крепкого кофе, прошел в гостиную, открыл балконную дверь и вышел на террасу.Денек как с открытки. Ветер стих, все застыло под палящим солнцем, не оставившим нигде ни клочка тени. Даже море не шелохнется.Он вернулся в дом и вдруг заметил свой пистолет на журнальном столике.Странно. Что он тут делает?..Ему разом припомнился вчерашний вечер, рассказ перепуганной Ингрид про двух чужаков, забравшихся в дом, когда он отлучился за виски.Монтальбано вспомнил, что в ящике комода хранится конверт с заначкой в 200 или 300 евро (деньги на текущие расходы он снимал в банкомате и держал в кармане). Проверил: конверт на месте, деньги целы.Кофе сварился, он выпил одну за другой две чашки и продолжил обход дома, проверяя, не пропало ли чего.Спустя полчаса убедился: на первый взгляд, ничего не пропало. Но лишь на первый взгляд. В голове вертелась неприятная мысль: что-то исчезло, а он проглядел.Отправился в ванную принять душ и побриться, оделся. Взял пистолет, запер дверь, открыл машину, сел, положил пистолет в бардачок, завел мотор и… не тронулся с места.Он вспомнил, чего не хватает. Решил проверить. Вернулся в дом, прошел в спальню, снова выдвинул ящик комода. Воры украли отцовские золотые часы и не тронули лежавший сверху конверт — видимо, не поняли, что в нем деньги. Больше ничего украсть не успели, потому что услышали, как пришла Ингрид.И тогда он испытал два противоположных чувства. Гнев и облегчение. Гнев — потому что он дорожил этими часами, одной из немногих оставшихся у него памятных вещей. Облегчение — потому что это означало: те, кто забрался к нему, дилетанты и наверняка даже не знали, что влезли в дом комиссара полиции.Утром в конторе особых дел не было, так что он сбегал в книжную лавку за новой порцией детективов.На кассе обратил внимание, что все авторы — шведы: Энквист, Шевалль и Вале, Манкелль. Неосознанный жест симпатии в отношении Ингрид? Потом вспомнил, что ему нужны хотя бы две новые рубашки. Да и лишняя пара трусов не помешает. Пошел в магазин.Когда вернулся в участок, был почти полдень.— Ай, синьор комиссар, синьор комиссар!— Что стряслось, Катарелла?— Звонил я вам, синьор комиссар!— Зачем?— Вас все не видать было, вот я и растревожился, вдруг вы приболели.— Я в полном порядке, Катарелла. Есть новости?— Никак нет, синьор комиссар. Но комиссар Ауджелло, который вот прямо сей момент явился, так он мне сказал, чтобы я его упредил, как только если вы, значится, вернетесь в присутствие.— Скажи ему, я уже тут.Зевая, вошел Мими.— В сон тянет? Небось проспал и забыл съездить в деревню Колумба…Ауджелло поднял руку, чтобы его остановить, снова звучно зевнул и сел.— Малыш сегодня глаз не дал сомкнуть, ну и…— Мими, меня эта история уже порядком достала. Сейчас позвоню Бебе и спрошу у нее.— И сядешь в лужу. Беба все подтвердит. Дай договорить…— Говори.— Сегодня в пять утра — раз все равно не спится — дай, думаю, съезжу в деревню Колумба. Наверняка там начинают работать рано. Конюшню найти непросто. Ехать туда по шоссе в направлении Монтелузы. Километра через три идет налево грунтовая дорога через частные владения, она ведет к конюшне, огороженной забором. Проезд закрыт шлагбаумом, сбоку на столбе кнопка. Сперва хотел перемахнуть через шлагбаум.— Дебилизм.— Потом нажал на кнопку, из дощатого сарая вышел какой-то тип и спросил, кто я такой.— А ты?— Да у него манеры как у пещерного человека. Разговорами от него толку не добьешься. Тогда я сказал: «Полиция». Командным тоном. И он меня сразу впустил.— Так не годится. Мы не уполномочены…— Да ладно, он ни о чем не спрашивал! Даже не знает, как меня зовут. Был готов ответить на все мои вопросы, потому что решил, что я из полицейского управления в Монтелузе.— Но ведь Эстерман не заявляла о краже, как же ты…— Сейчас дойду. Мы из всей истории знаем от силы половину. Похоже, сам Ло Дука и подал заявление в полицейское управление Монтелузы, так что за всем этим явно кроется не столь простая история.— Почему в Монтелузу?— Конюшня наполовину на нашей территории, а наполовину — на территории Монтелузы.— А что за история?— Погоди, сначала я объясню, как устроена конюшня. Так вот, проходишь за шлагбаум, слева два дощатых сарая, один побольше, другой поменьше, и сеновал. В первом живет сторож, а во втором держат упряжь и все, что нужно для ухода за лошадьми. Справа в ряд — десять стойл для лошадей. Дальше — выход в огромный манеж.— Лошади всегда там?— Нет, их выводят пастись на луга Воскуцца во владениях Ло Дуки.— Так ты узнал, как все было?— Еще бы! Тот троглодит, его зовут… Погоди-ка. — Он достал листок из кармана и нацепил очки.Монтальбано похолодел:— Мими! — Это был почти крик.Ауджелло взглянул на него удивленно:— Что такое?— Ты… ты…— О господи, да что я натворил?— Ты носишь очки?!— Ну да.— С каких пор?— Вчера вечером получил и сегодня надел. Если раздражают, сниму.— Матерь божья, ты так странно выглядишь в очках!— Странно или нет, а очки мне нужны. Хочешь совет? Пойди и ты проверься.— Да у меня отличное зрение!— Как скажешь. А я вот заметил, что с некоторых пор ты, когда читаешь, отставляешь руку с листком.— И что это значит?— Что у тебя дальнозоркость. И не надо делать такое лицо! Пара очков — еще не конец света!Может, и не конец света, но явно конец расцвета сил. Надеть очки означает смириться со старостью, сдаться ей без малейшего сопротивления.— И как зовут троглодита? — резко сменил тему комиссар.— Фирруцца Антонио, он уборщик, временно подменяет сторожа, которого зовут Ипполито Варио.— А где сторож?— В больнице.— В ночь похищения сторожил Фирруцца?— Нет, Ипполито.— Так Варио — это фамилия?Он никак не мог не пялиться на Ауджелло в очках. Это отвлекало.— Нет, Варио — это имя.— Я уже ничего не понимаю.— Сальво, если ты не прекратишь постоянно меня перебивать, я и сам запутаюсь. Что будем делать?— Ладно, говори.— Так вот, той ночью, часа в два, сторожа Ипполито разбудил входной звонок.— Он живет один?— Господи, ну и занудство! Ты дашь мне договорить? Да, он живет один.— Извини. А может, тебе стоило выбрать оправу полегче?— Бебе нравится эта. Я могу продолжать?— Да-да.— Ипполито подумал, что это Ло Дука: вернулся из своих разъездов, и приспичило увидеть лошадей. Такое с ним уже бывало. Сторож взял фонарь и пошел к шлагбауму. Темень была — хоть глаз выколи. Подошел поближе к типу, что ждал у входа, и видит: не Ло Дука. Спросил, что тому надо, а вместо ответа на него наставили револьвер. Ипполито пришлось открыть замок на шлагбауме, тот тип забрал у него ключи, а потом оглушил его рукояткой револьвера.— Значит, больше сторож ничего не видел. Кстати, сколько у тебя диоптрий?Мими возмущенно вскочил со стула.— Ты куда?— Ухожу. Вернусь, когда перестанешь цепляться к моим очкам.— Ладно, садись. Клянусь, про очки больше ни слова.Мими сел:— На чем мы остановились?— Сторож раньше видел напавшего на него типа?— Никогда. Сторожа обнаружили Фирруцца и еще двое конюхов. Тот лежал связанный, с кляпом во рту и с сотрясением мозга.— Значит, Ипполито никак не мог позвонить Эстерман, чтобы сообщить о краже.— Ясное дело.— Может, это был Фирруцца?— Этот? Исключено.— Тогда кто?— По-твоему, это важно? Я могу продолжать?— Прости.— Фирруцца и остальные сразу заметили два пустых стойла и поняли, что увели двух лошадей.— Как двух? — опешил Монтальбано.— Именно. Двух. Коня синьоры Эстерман и коня Ло Дуки — они похожи.— Ты хочешь сказать, что они никак не могли выбрать и на всякий случай увели обеих лошадей?— Я спросил у Пиньятаро, и он…— Кто такой Пиньятаро?— Один из конюхов. Маттео Пиньятаро и Филиппо Сиркья. Пиньятаро утверждает, что из тех четверых или пятерых конокрадов хотя бы один разбирается в лошадях. Он заметил, что из сарая забрали упряжь, включая седла, для двух лошадей. Так что вряд ли воры действовали наугад — скорее всего, они знали, что делают.— Как их вывезли?— В специальном фургоне. Местами еще видны следы шин.— Кто известил Ло Дуку?— Пиньятаро. Он и скорую для Ипполито вызвал.— Значит, это Ло Дука велел Пиньятаро позвонить Эстерман.— Вот приспичило тебе выяснять, кто ей звонил! Можно хоть узнать почему?— Да я и сам не знаю. Что еще?— Это все. Тебе что, мало?— Да нет. Ты неплохо справился.— Спасибо, маэстро, за столь щедрую похвалу. Тронут до глубины души.— Мими, иди ты знаешь куда!— И как нам себя вести?— С кем?— Сальво, у нас не автономная республика. Наш участок подчиняется полицейскому управлению Монтелузы. Или ты забыл?— И что?— Расследование ведется в Монтелузе. Разве нам не надо поставить их в известность о том, как и где была убита лошадь синьоры Эстерман?— Мими, ты сам подумай. Наши коллеги ведут расследование, и рано или поздно они допросят синьору Эстерман. Верно?— Верно.— А синьора Эстерман наверняка передаст им слово в слово то, что узнала от меня о своем коне. Верно?— Верно.— Тогда-то коллеги из Монтелузы и прибегут к нам с расспросами. А мы им должным образом ответим — тогда, но не прежде. Верно?— Верно. Но почему сумма всех этих верных вещей дает неверный результат?— В каком смысле?— В том смысле, что наши коллеги могут спросить, почему мы сами не сообщили им…— О, мадонна! Мими, у нас нет заявления от потерпевшей, а они не известили нас о краже лошадей. Счет равный, ноль-ноль.— Тебе виднее.— Вернемся к теме. Когда ты пришел на конюшню, сколько лошадей было в стойлах?— Четыре.— Значит, когда явились конокрады, лошадей было шесть.— Да, но к чему эти подсчеты?— Это не подсчеты. Я пытаюсь понять, почему конокрады, раз уж они проникли на конюшню, не увели всех лошадей.— Может, им фургонов не хватило.— Ты ведь шутишь, да?— А ты сомневаешься? Знаешь что? На сегодня я сказал достаточно. Бывай.Он встал.— Мими, пусть не кардинально другую оправу, раз Бебе именно такие нравятся, но хотя бы немного посветлее…Мими чертыхнулся и вышел, хлопнув дверью.Что означает вся эта история с лошадьми? Куда ни кинь, везде что-нибудь да не сходится. Например: коня Эстерман похитили, чтобы убить. Но почему его не убили на месте, а довезли до пляжа в Маринелле? А лошадь Ло Дуки — ее тоже украли, чтобы убить? Где они этим занялись? На пляже в Сантоли или недалеко от конюшни? И если одну лошадь убили, а другую — нет, то что это должно означать?Зазвонил телефон.— Синьор комиссар, тут до вас вроде как синьора Стрёмстрём.А Ингрид что понадобилось?— По телефону?— Так точно, синьор комиссар.— Переключи.— Привет, Сальво. Прости, что утром не попрощалась, но я вспомнила об одном деле.— Ерунда.— Слушай, мне звонила Ракеле из Фьякки — вчера осталась там ночевать. Она согласилась выступить на лошади Ло Дуки, сегодня днем будет ее объезжать, поэтому снова заночует во Фьякке. Несколько раз повторила, что будет рада, если ты приедешь на нее посмотреть.— А ты все равно бы поехала, даже без меня?— Поехала бы, хоть и с камнем на сердце. Всегда езжу смотреть, как выступает Ракеле.Он прикинул так и эдак. Конечно, тамошняя надутая публика невероятно действует ему на нервы, но, с другой стороны, это отличная возможность получше разобраться в друзьях и возможных недругах синьоры Эстерман.— А в котором часу скачки?— Завтра в пять. Если ты согласен, я заеду за тобой в три.Значит, ехать сразу после обеда, на сытый желудок.— Ты что, два часа добираешься из Вигаты до Фьякки?— Нет, но лучше приехать хотя бы за час. Невежливо являться, когда дают старт.— Ладно.— Да? Видишь, я была права!— Ты о чем?— Ты запал на мою подругу.— Что ты, я согласился, чтобы лишний час побыть с тобой.— Какой ты жуткий лгун… Хуже, чем…— Да погоди! Что мне следует надеть?— Поезжай голышом. Нагота тебе к лицу.Глава 5Фацио — его не было видно весь день — явился в участок около пяти.— Как улов?— Неплохой.— Прежде чем раскроешь рот, хочу сказать, что Мими сегодня рано утром съездил на конюшню Ло Дуки и узнал много интересного. — И он рассказал, что выяснил Ауджелло.Когда комиссар умолк, лицо Фацио выражало сомнение.— Что не так?— Простите, комиссар, но не лучше ли нам связаться с коллегами из Монтелузы и…— И сдать карты?— Вдруг им следует знать, что одна из лошадей убита тут, в Маринелле, комиссар.— Нет.— Как скажете. Может, объясните почему?— Может, объясню. Это личное. Не могу забыть, с какой бессмысленной жестокостью убито бедное животное. Хочу посмотреть в глаза этим уродам.— Вы ведь можете пересказать коллегам, как убили лошадь! Во всех подробностях!— Одно дело пересказать, а другое — увидеть самому.— Комиссар, простите, что настаиваю, но…— Ты что, сговорился за моей спиной с Ауджелло?— Я?! — опешил Фацио.Комиссар понял, что сморозил глупость.— Прости, я весь на нервах.И правда. Он подумал, что сказал Ингрид «да», а у него уже пропало желание ехать во Фьякку и выступать там в роли очередного воздыхателя Ракеле.— Расскажи мне о Престии.Фацио все еще дулся:— Вы не должны были мне такое говорить, комиссар.— Еще раз прошу прощения, ну?Фацио достал из кармана листок. Комиссар понял: сейчас ему будут зачитаны полные персональные данные Микелино Престии и его компаньонов.Как некоторые собирают марки, китайские эстампы, модели самолетов, раковины, так Фацио коллекционировал персональные данные. Комиссар даже думал, что, вернувшись с работы домой, тот вводил в компьютер данные, собранные в ходе расследования. А в выходной развлекался их перечитыванием.— Могу? — спросил Фацио.— Да.В другой раз комиссар запретил бы ему это заунывное чтение под угрозой смертной казни. Но сейчас надо было загладить обиду. Фацио улыбнулся и начал читать. Примирение состоялось.— Престия Микеле, называемый Микелино, родился в Вигате 23 марта 1953 года, у ныне покойных родителей Престии Джузеппе и Ларозы Джованны, проживает в Вигате по адресу Абате Мели, 32. Женился в 1980 году на Сторнелло Грации, родившейся в Вигате 3 сентября 1960 года, родители Сторнелло Джованни и…— Может, пропустишь? — робко попросил Монтальбано, начиная потеть.— Это важно.— Ладно, продолжай, — смирился комиссар.— …и Тодаро Марианна. У Микеле Престии и Сторнелло Грации был сын Бальдуччо, погиб в возрасте восемнадцати лет, разбился на мотоцикле. Престия получил диплом счетовода и в возрасте двадцати лет был принят на должность помощника бухгалтера в фирму «Коццо и Рампелло», в настоящее время владеющую тремя супермаркетами. Спустя десять лет был повышен до бухгалтера. Уволился в 2004 году. В настоящее время безработный.Он аккуратно сложил листок и положил обратно в карман.— Это все, что о нем можно узнать официальным путем.— А неофициальным?— Начну с женитьбы?— Начинай откуда хочешь.— Микеле Престия познакомился со Сторнелло на одной свадьбе. Начал ее обхаживать. Стали встречаться, успешно скрывая от всех свой роман. Девушка забеременела и была вынуждена признаться родителям. Тогда Микелино берет на работе отпуск и исчезает.— Не хотел жениться?— Даже в мыслях не держал. Но не проходит и недели, как он возвращается в Вигату из Палермо, где прятался в доме у одного друга, и заявляет, что немедленно женится, чтобы исправить ошибку.— Почему он передумал?— Ему помогли.— Кто?— Сейчас объясню. Помните, я говорил, кто мать Сторнелло Грации?— Да, но я не…— Тодаро Марианна. — И многозначительно посмотрел на комиссара.Но тот оказался не на высоте:— А кто это?— Как — кто? Одна из трех племянниц дона Бальдуччо Синагры.— Погоди, — прервал его Монтальбано. — Ты хочешь сказать, что за подпольными скачками стоит Бальдуччо?— Не прыгайте, как кенгуру, комиссар, я еще ничего не сказал про подпольные скачки. Мы говорили о женитьбе.— Ладно, продолжай.— Тодаро Марианна идет к дядюшке: так, мол, и так, ее дочь — и так далее и тому подобное. Людям дона Бальдуччо хватило суток, чтобы отыскать Микелино в Палермо и привезти его ночью сюда, на виллу.— Похищение.— Можно подумать, дона Бальдуччо этим испугаешь!— Он ему угрожал?— По-своему. Два дня и две ночи его держали в пустой комнате без еды и воды. Каждые три часа в комнату входил тип с пистолетом, щелкал затвором, глядел на Микелино, наставив на него дуло, потом отворачивался и выходил, не сказав ни слова. На третий день заходит к нему дон Бальдуччо, извиняется за долгое ожидание — сами знаете, каков дон Бальдуччо, с его улыбочками и реверансами, — и тут Микелино падает перед ним на колени и, рыдая, просит оказать ему честь и позволить жениться на Грации. Когда малыш родился, ему дали имя Бальдуччо.— А потом какими были отношения между Бальдуччо Синагрой и Престией?— Спустя год после женитьбы дон Бальдуччо предложил ему оставить должность на фирме «Коццо и Рампелло» и работать на него. Но Микелино отказался. Ответил дону Бальдуччо, что ему страшно и он не справится. И тот оставил его в покое.— А потом?— Года четыре тому назад Микелино увлекся азартными играми. И тут синьоры Коццо и Рампелло обнаружили значительную кассовую недостачу. Из уважения к дону Бальдуччо они не стали на Микелино заявлять и просто его уволили. Но деньги потребовали вернуть. Дали три месяца сроку.— Он просил денег у дона Бальдуччо?— Само собой. Но тот послал его куда подальше. Обозвал пустым местом.— Коццо и Рампелло на него заявили?— Нет. Через три месяца Микелино явился к синьорам Коццо и Рампелло с пачкой наличных. Вернул все до последней лиры.— И кто же дал ему денег?— Чиччо Беллавия.Это имя он хорошо знал. Еще бы! Чиччо Беллавия был восходящей звездой в молодой мафиозной группировке, стремившейся переплюнуть старое поколение Куффаро и Синагра. Потом он предал товарищей и перешел под начало Куффаро, став их исполнителем.Так что за подпольными скачками стояла мафия. А иначе и быть не могло.— Микелино Престия сам обратился к Беллавии?— Наоборот. Беллавия заявился к нему лично, сказал, что узнал о его затруднительном положении…— Но Престия не должен был соглашаться! Взять эти деньги равносильно заявлению, что он заодно с врагами Бальдуччо!— Я же вам сразу сказал, что Микелино Престия — пустое место. Дон Бальдуччо с такими словами его и выпер. А из благодарности к Беллавии Микелино пришлось взять на себя организацию подпольных скачек. Не смог отказаться. Так что теперь он работает против дона Бальдуччо.— Вряд ли этому Престии светит спокойная старость.— Я тоже так думаю, комиссар. Вы по-прежнему считаете, что между убийством коня и скачками есть связь?— Даже не знаю, что ответить, Фацио. А ты — нет?— Сперва, когда вы показали мне мертвого коня, я сам заговорил о подпольных скачках, помните? А теперь мне кажется, они ни при чем.— Поясни-ка.— Всякий раз, когда мы строим предположение, оно оказывается ошибочным. Вы ведь решили, что коня приезжей увели, чтобы подставить Ло Дуку. И тут же выясняется, что увели коня и самого Ло Дуки. Тогда зачем было красть коня приезжей?— Согласен. А скачки?— Ло Дука, насколько мне известно, к скачкам не имеет никакого отношения.— Уверен?— Не на все сто. Руку на отсечение не дам. Но мне кажется, он не из таких.— Никогда не доверяй тому, что кажется. Например, разве ты мог десять лет назад предположить, что Престия станет организатором подпольных скачек?— Нет.— Тогда зачем говорить «он не из таких»? И вот еще что. Ло Дука налево и направо бахвалится, что мафия его уважает. По крайней мере, уважала — до вчерашнего дня. А знаешь, почему он так говорит? Знаешь, с кем он дружбу водит, кто его прикрывает?— Нет, комиссар. Но постараюсь выяснить.— Разузнал, где проводятся скачки?— Они каждый раз меняют место. Я узнал, что однажды скачки проводили у виллы Пансеки.— Пиппо Пансеки?— Именно.— Но, насколько мне известно, Пансека…— Пансека ни при чем. Возможно, он вообще ничего не знает. Он был в Риме, и сторож на одну ночь сдал землю в аренду Престии. Денег ему отвалили столько, что хватило на новую машину. А в другой раз скачки проводили около горы Красто. Вообще это бывает раз в неделю.— Минутку. Их всегда проводят по ночам?— Конечно.— Что, в темноте?— У них полно оборудования. Привозят с собой генераторы, как при киносъемках. Врубят софиты — и вокруг светло как днем.— А как они сообщают клиентам время и место?— У них важных клиентов, тех, кто делает крупные ставки, от силы тридцать-сорок человек, остальные — мелкая сошка, придут — хорошо, а нет — еще лучше. Толпа на машинах им ни к чему, слишком опасно, привлекает внимание.— И как они оповещают?— Шифрованными звонками.— И мы ничего не можем сделать?— С нашими-то возможностями?Комиссар посидел еще пару часов в конторе, потом сел в машину и поехал в Маринеллу. Прежде чем накрыть на террасе, решил принять душ. Выложил содержимое карманов в гостиной на журнальный столик. Обратил внимание на листок с номером мобильного телефона Эстерман. Пожалуй, стоит спросить ее кое о чем. Можно и завтра, когда они встретятся во Фьякке. А вдруг не получится? Кто знает, какая там будет толпа. Лучше позвонить сейчас, время не позднее. Он так и сделал.— Алло! Синьора Эстерман?— Да, кто говорит?— Комиссар Монтальбано.— Только не говорите, что вы передумали!— Насчет чего?— Ингрид мне сказала, что вы завтра приедете во Фьякку.— Приеду, синьора.— Я буду очень, очень рада. Не занимайте вечер: будет ужин, вы в списке моих приглашенных.О мадонна! Только не ужин!— Видите ли, завтра вечером у меня…— Не ищите дурацких предлогов.— Ингрид тоже останется на ужин?— Шагу без нее не можете ступить?— Да нет, просто она везет меня во Фьякку, и я подумал, что обратно…— Не волнуйтесь, Ингрид тоже остается. Почему вы позвонили?— Я?!Перспектива ужина — людские разговоры, которые придется слушать, тошнотворная стряпня, которую придется глотать, — напрочь вышибла из головы, что звонил-то он.— Ах да, простите. Я не хотел отнимать ваше время. Если завтра у вас будет пять минут…— Завтра будет полный бардак. А сейчас у меня есть немного времени, собираюсь на ужин.С Гуидо? Свидание при свечах?— Послушайте, синьора…— Зовите меня Ракеле.— Послушайте, Ракеле. Помните, вы говорили: сторож конюшни сообщил, что ваш конь…— Да, помню. Но, видимо, я ошиблась.— Почему?— Потому что Шиши — простите, Ло Дука — сказал, что бедняга сторож в больнице. И все же…— Я вас слушаю, Ракеле.— И все же я почти уверена, что он представился сторожем. Знаете, я еще спала, было раннее утро, накануне я легла поздно…— Понимаю. Ло Дука сказал, кому он поручил позвонить?— Ло Дука никому этого не поручал. Это было бы невежливо по отношению ко мне. Он сам должен был меня известить.— И он известил?— Конечно! Позвонил из Рима часов в девять.— А вы сказали, что его опередили?— Да.— Он как-то отреагировал?— Сказал, что, наверно, звонил кто-то из конюшни, по собственной инициативе.— У вас есть еще минутка?— Слушайте, я лежу в ванне, мне хорошо. Ваш голос, звучащий около уха, для меня сейчас как… Ладно, неважно.Ракеле Эстерман решила играть по-крупному.— Вы сказали, что после обеда звонили на конюшню…— Не совсем так. Мне звонил кто-то с конюшни, сообщил, что коня пока не нашли.— Представился?— Нет.— Тот же голос, что и утром?— Вроде бы… да.— Вы говорили Ло Дуке о втором звонке?— Нет. А надо было?— Нет, в этом не было необходимости. Хорошо, Ракеле, я…— Подождите.Последовало полминуты молчания. Их не разъединили, Монтальбано слышал ее дыхание.Потом она вполголоса сказала:— Я поняла.— Что вы поняли?— То, что вы подозреваете.— А именно?— Тот, кто звонил мне дважды, не с конюшни. Это был один из тех, кто украл и убил коня. Верно?Проницательна, красива и умна.— Верно.— Почему они так поступили?— Пока не могу сказать.Она помолчала.— Да, кстати. Есть новости о коне Ло Дуки?— След затерялся.— Как странно.— Хорошо, Ракеле, у меня больше нет…— Я хотела вам сказать еще кое-что.— Слушаю.— Вы… мне очень нравитесь. Мне приятно говорить с вами.— Спасибо, — смущенно выдавил Монтальбано, не зная, что еще сказать.Она рассмеялась. И он увидел, как она лежит голая в ванне и смеется, запрокинув голову. По спине пробежал холодок.— Завтра мы вряд ли сможем хоть минутку побыть вдвоем… Хотя, возможно… — Запнулась и смолкла, будто ей в голову пришла какая-то мысль.Монтальбано немного подождал, потом кашлянул, совсем как герои английских романов.Она вновь заговорила:— В любом случае я решила остаться в Монтелузе еще на три-четыре дня — по-моему, я уже вам говорила. Надеюсь, мы еще увидимся. До завтра, Сальво.Комиссар помылся и устроился ужинать на террасе. Аделина приготовила салат из осьминожек — хватило бы человека на четыре — и огромных королевских креветок, осталось заправить маслом, лимоном, солью и черным перцем.За ужином в голове крутились мысли о какой-то ерунде.Он встал, набрал номер Ливии.— Почему ты не позвонил вчера вечером? — первым делом поинтересовалась та.Стоит ли рассказывать ей, что он напился вместе с Ингрид и напрочь забыл о звонке?— Никак не мог.— Почему?— Занят был.— С кем?Вот пристала!— Как это — с кем? С моими людьми.— И чем вы занимались?Это его окончательно выбесило.— Устроили соревнование.— Соревнование?!— Кто круче соврет.— И ты, конечно, победил. В этом спорте тебе нет равных!Началась привычная, успокаивающая ночная болтовня.Глава 6Звонок отбил у него желание ложиться спать. Он снова сел на террасе, стараясь отвлечься, думать о чем-нибудь, кроме Ливии и истории с конем.Ночь была спокойной и темной, полоска моря еле различима. Вдалеке горел фонарь, который из-за темени казался ближе, чем на самом деле. Вдруг он ощутил между нёбом и языком вкус только что пожаренной в масле камбалы. Сглотнул слюну.Ему было десять, когда дядя в первый и последний раз взял его с собой на ночную рыбалку с фонарем, целый вечер потратив на уговоры жены.— А вдруг малыш упадет в море?— Да что тебе в голову лезет? Упадет — достанем. Нас ведь двое будет, я да Чиччино!— А вдруг замерзнет?— Ты дай нам свитерок. Замерзнет — наденем.— А если спать захочет?— Поспит на дне лодки.— Сальвуццо, а сам-то ты хочешь на рыбалку?— Ну…Да он ни о чем другом и думать не мог каждый раз, когда дядя собирался на рыбалку! Наконец тетушка уступила, завалив их тысячью советов.Ночь, помнится, была точь-в-точь как эта, безлунная. С моря можно было разглядеть каждый огонек на берегу.Через некоторое время Чиччино, моряк лет шестидесяти — он сидел на веслах, — сказал:— Зажигайте.Дядя зажег фонарь. Тот горел ярким голубоватым светом.Песчаное дно моря словно внезапно приблизилось к освещенной поверхности воды, он увидел замершую стайку рыбешек, уставившихся на слепящий свет фонаря.Прозрачные медузы, две рыбы, похожие на змей, ковылявший по дну краб…— Не наклоняйся так сильно, в море вывалишься, — тихо сказал Чиччино.Мальчик был так зачарован зрелищем, что даже не понял, как низко наклонился из лодки — временами лицо касалось воды. Дядя стоял на корме с десятизубым гарпуном на трехметровом древке, привязанным к запястью трехметровым шпагатом.— Зачем, — спросил он Чиччино тоже шепотом, чтобы не распугать рыбу, — в лодке еще два гарпуна?— Один для скал, другой для открытого моря. У одного зубья прочнее, у другого — острее.— А тот, что в руках у дяди?— Гарпун для песка. Он хочет наловить камбалы.— А где она?— Прячется в песке.— А как он видит рыб через песок?— Они чуть шевелятся, и глаза у них как две черных точки. Присмотрись и тоже увидишь.Он напряг зрение, но не разглядел черных точек.Лодку качнуло, послышался плеск гарпуна, с силой рассекшего воду, и голос дяди:— Поймал!На конце лески бешено билась большая, с его руку, камбала. Часа через два, поймав с десяток крупных рыбин, дядя решил передохнуть.— Проголодался? — спросил мальчика Чиччино.— Немного.— Приготовить поесть?— Да.Чиччино сложил весла, достал из сумки сковороду и газовую горелку, бутылку масла, кулек с мукой и еще один, поменьше, — с солью. Он ошарашенно смотрел на эти приготовления. Как можно есть среди ночи? Тем временем Чиччино поставил сковороду на газ, налил немного масла, обвалял в муке две рыбины и принялся жарить.— А ты? — спросил дядя.— Потом. Слишком большие попались, три в сковороду не лягут.Пока они ждали еду, дядя говорил, что при ловле гарпуном трудность заключается в преломлении. Но он понял только, что тебе кажется — рыба вон там, а на самом деле она гораздо дальше.Аромат жарившейся камбалы возбудил аппетит. Он съел свою рыбину, держа ее на клочке газеты, обжигая рот и руки.Прошло сорок шесть лет, но ему так и не довелось еще раз почувствовать тот вкус.«Миланцы убивают по субботам» — так называлась книга рассказов Щербаненко, которую он читал много лет назад. Убивали они по субботам, потому что в остальные дни были слишком заняты работой.«Сицилийцы не убивают по воскресеньям» — подходящее название для ненаписанного романа. Потому что сицилийцы по воскресеньям с утра идут всей семьей на мессу, потом навещают пожилых родителей и остаются у них на обед, после обеда смотрят по телику футбол, а вечером всей семьей идут есть мороженое. Где тут выкроишь время на смертоубийство?Комиссар решил, что можно наведаться в душ позже обычного: он был уверен, что Катарелла не потревожит его звонком.Встал, открыл балконную дверь. Ни ветерка, ни облачка.Прошел на кухню, сварил кофе, налил две чашки, одну выпил на кухне, вторую отнес в спальню. Взял сигареты, зажигалку и пепельницу, разложил на тумбочке, устроился в постели полулежа, подложив под спину пару подушек.Выпил кофе, смакуя каждый глоток, закурил и затянулся с особым наслаждением. Наслаждался, во-первых, вкусом сигареты после кофе, а во-вторых, тем, что нет рядом Ливии, потому что, когда она дома, в таких случаях неизбежно следует угроза: «Или ты немедленно тушишь сигарету, или я встаю и ухожу. Сколько можно говорить: не хочу, чтобы ты курил в спальне!» Приходится повиноваться. А сейчас хоть целую пачку выкури — и плевать на весь мир.— Может, стоит уже немного подумать о расследовании? — спросил его внутренний голос.— Слушай, оставь эту тему хоть ненадолго! — возразил он сам себе.— Для настоящего полицейского воскресенье — такой же рабочий день, как остальные!— Даже Бог отдыхал на седьмой день!Прикинувшись глухим, Монтальбано продолжал дымить. Докурив, он растянулся на кровати, прикрыв глаза в попытке вновь задремать.Ноздри защекотал легкий сладковатый аромат, вызвавший образ голой Ракеле, нежащейся в ванне…Он понял, что Аделина не сменила наволочку, на которой позавчера спала Ингрид, и тепло его тела высвободило аромат ее кожи. Комиссар продержался пару минут и поднялся с постели, чтобы избежать напрасных волнений плоти.Ледяной душ разогнал дурные мысли.— Почему же дурные? — вмешался внутренний голос. — Они приятные и даже желанные!— В вашем-то возрасте? — лукаво возразил ему Монтальбано.С одеванием возникла проблема.По воскресеньям Аделина не приходит, значит, обедать придется у Энцо. Но у Энцо обед подают не раньше половины первого. Выйдет он оттуда часа через полтора, то есть в два пополудни.Успеет ли заехать в Маринеллу, чтобы переодеться до приезда Ингрид? Эта истинная шведка наверняка явится ровно в три.Нет, лучше сразу одеться поприличнее.Но во что? На скачки-то можно явиться и в повседневном, а на ужин? Захватить с собой сумку со сменной одеждой? Нет, это глупо.Выбор комиссара пал на серый костюм, надетый всего дважды: на похороны и на свадьбу. Вырядился как на парад: рубашка, галстук, лаковые туфли. Посмотрелся в зеркало: ну и клоун!Скинул все до трусов и сел на кровать в расстроенных чувствах.Вдруг его осенило: надо позвонить Ингрид. Сказать, что ранен в голову, но, к счастью, пуля прошла по касательной…А вдруг она перепугается и рванет в Маринеллу? Ну и что. Встретить ее лежа в постели с перевязанной головой, бинтов-то дома завались…— Давай уже посерьезнее! — сказал внутренний голос. — Сплошные отмазки! Просто тебе не хочется с ними встречаться!— И что же, разве я обязан с ними встречаться? Где написано, что мне непременно следует ехать во Фьякку? — парировал Монтальбано.И все же в половине первого комиссар был у Энцо: в сером костюме и при галстуке, но с таким лицом…— Кто-то умер? — сочувственно спросил Энцо, увидев его в таком прикиде и с похоронной физиономией.Монтальбано вполголоса чертыхнулся, но отвечать не стал. Поел без аппетита. Без четверти три снова был в Маринелле. Только успел освежиться, как подъехала Ингрид.— Ты сама элегантность! — сказала она.Еще бы! Она-то в джинсах и блузке.— Ты и на ужин так пойдешь?— Ну вот еще! Переоденусь. Взяла все с собой.Почему женщинам легко снимать и надевать одежду, а для мужика это всегда геморрой?— Ты можешь ехать потише?— Да я еле ползу!За обедом он почти ничего не съел, но и это «почти ничего» подкатывало к горлу каждый раз, когда Ингрид входила в поворот как минимум на ста двадцати.— Где проводятся скачки?— Рядом с Фьяккой. Барон Пископо ди Сан-Милителло соорудил за своей виллой ипподром, небольшой, но отлично оборудованный.— А кто этот барон Пископо?— Кроткий и любезный синьор лет шестидесяти, занимается благотворительностью.— Деньги он кротостью заработал?— Деньги ему оставил отец, младший компаньон крупной немецкой сталелитейной фирмы, а он сумел пустить их в оборот. Кстати, о деньгах: наличные у тебя есть?Монтальбано опешил:— Вход платный?— Нет, но там ставят на победительницу. В каком-то смысле делать ставку обязательно.— Там что, тотализатор?— Ну что ты! Вырученные деньги пойдут на благотворительность.— А победительнице что-то полагается?— Победительница награждает поцелуем тех, кто на нее поставил. Но некоторые не соглашаются.— Почему?— Говорят, из галантности. На самом деле победительницы бывают страшны как смерть.— Ставки высокие?— Не очень.— Примерно по сколько?— Тысяча-две евро. Некоторые ставят больше.Ни хрена себе! Интересно, большая ставка для Ингрид — это сколько? Миллион? Он почувствовал, что вспотел.— Но я не…— Не захватил?— В кармане у меня от силы сотня.— А чековая книжка при тебе?— Да.— Так даже лучше. Чек — это элегантнее.— Хорошо. На сколько?— Выпиши на тысячу.Много в чем можно упрекнуть Монтальбано, только не в том, что он жмот и скупердяй. Но выбросить тысячу евро, чтобы поглазеть на скачки в окружении толпы придурков, — это ни в какие ворота не лезет!За триста метров до виллы барона Пископо их остановил парень в новехонькой ливрее — словно сошел с полотна семнадцатого века. Правда, лицо верзилы вносило в образ некоторый диссонанс: будто его только что выпустили из тюрьмы Синг-Синг после тридцатилетней отсидки.— На машине дальше нельзя, — изрек бывший каторжник.— Почему?— Все места заняты.— И что нам делать? — спросила Ингрид.— Идите пешком. Оставьте ключи, я припаркую машину.— Это ты виноват, что мы так поздно приехали, — посетовала Ингрид, пока доставала из багажника что-то похожее на сумку.— Я?— Да. Вечно ты со своими «потише», «не гони»…Машины по обеим обочинам. Машины на просторном дворе. Перед парадным входом на огромную трехэтажную виллу с башенкой стоял еще один субъект в ливрее, расшитой золотыми шнурами. Дворецкий, что ли? На вид никак не моложе девяноста девяти лет. Чтобы не упасть, оперся на нечто вроде пасторского посоха.— Здравствуйте, Армандо, — сказала Ингрид.— Здравствуйте, синьора. Все уже ушли, — отозвался Армандо надтреснутым старческим голосом.— Сейчас мы их нагоним. Возьмите вот это, — сказала она, протягивая пакет, — и отнесите в комнату синьоры Эстерман.Армандо подхватил рукой легкий пакет, качнувшись под его весом. Монтальбано успел его поддержать. Этот божий одуванчик того и гляди свалится, если ему муха сядет на плечо!Они миновали холл в духе викторианского десятизвездочного отеля; огромный зал, увешанный портретами предков; потом второй, еще больше первого, полный оружия и доспехов, три французских окна с видом на аллею. За вычетом каторжника и дворецкого, им не встретилось ни души.— А где остальные?— Они уже там. Быстрее.Аллея вела все прямо, потом расходилась на две.Едва они с Ингрид свернули на левую аллею, окруженную высоченной изгородью, как до Монтальбано донеслись шум голосов, восклицания и смех.Через мгновение они очутились на лужайке, уставленной столами, стульями и шезлонгами с зонтиками. Там было еще два длинных стола с напитками и закуской, возле них толклись официанты в белых смокингах. Чуть поодаль — дощатая будка с оконцем, за которым сидел кассир. К нему выстроилась очередь.На лужайке было не меньше трех сотен гостей обоего пола, кто — сидя, кто — стоя; они разбились на стайки, болтали и смеялись. Неподалеку виднелся так называемый ипподром.Наряды у всех были — что твой карнавал: кто-то вырядился наездником, а кто-то нацепил цилиндр, словно собрался на прием к английской королеве; некоторые были в джинсах и водолазках, иные косили под тирольцев, один (как показалось комиссару) был в форме лесничего, другой вырядился арабом, а третий разгуливал в шортах и вьетнамках. На женщинах были шляпы с полями шириной с посадочную площадку для небольшого вертолета; они были в мини или в столь длинных одеяниях, что проходившие мимо не могли не споткнуться с риском свернуть себе шею; одна дама была в темном платье-футляре, другая — в костюме наездницы девятнадцатого века; а девушка лет двадцати — в джинсовых шортах в облипочку, выставив напоказ роскошные буфера, щедрый дар матери-природы.Наглядевшись, он заметил, что Ингрид рядом нет. Растерялся. Ощутил сильнейшее желание развернуться, пройти обратно по аллее и роскошным залам виллы, добраться до машины Ингрид, усесться в нее и…— Да это же комиссар Монтальбано! — раздался мужской голос.Он обернулся. Голос принадлежал сухощавому долговязому типу лет сорока: колониальная куртка защитного цвета, шорты, гольфы, пробковый шлем, на шее бинокль. Еще и трубка во рту. Видимо, воображает, будто разгуливает по Индии эпохи британского владычества. Тип сунул комиссару потную рыхлую ладонь — на ощупь как влажный хлебный мякиш.— Как приятно! Я маркиз Уго Андреа ди Вилланелла. Вы родственник лейтенанта Коломбо?— Это лейтенант карабинеров из Фьякки? Нет, я не…— Я не про лейтенанта карабинеров, а про того, из телевизора: помните, в плаще, у него еще жена, которой никогда не видно…Просто придурок или нарочно придуривается?— Нет, я брат-близнец комиссара Мегрэ, — резко ответил он.Собеседник сник:— С ним я не знаком, простите. — И отошел.Несомненно, придурок, еще и слегка с приветом.Появился другой, одетый садовником, в замызганном вонючем фартуке, в руках лопата.— Вижу, вы новичок.— Да, я в первый раз…— На кого поставили?— Вообще-то я еще не…— Хотите совет? Ставьте на Беатриче делла Бикокка.— Я не…— Расценки знаете?— Нет.— Сейчас оглашу. Ставишь жалкую тысчонку — / Клюнет в лоб тебя девчонка. / Пять кусков — и вуаля, / Только губы подставляй. / А за десять — не вопрос, / Поцелует и взасос.Поклонился и ушел.Да что же это за дурдом? А предложение поставить на Беатриче делла Бикокка смахивает на недобросовестную конкуренцию…Глава 7— Сальво, иди сюда!Наконец он увидел Ингрид, та звала его и махала ему рукой. Он направился к ней.— Синьор Монтальбано. Хозяин дома, барон Пископо ди Сан-Милителло.Барон, худой и высокий, был одет в точности как один тип из фильма про охоту на лис. Только на том была красная куртка, а на бароне — зеленая.— Добро пожаловать, синьор, — произнес барон, протягивая руку.— Спасибо, — сказал Монтальбано, отвечая на рукопожатие.— Как вам у нас?— Отлично.— Я рад.Барон, улыбаясь, посмотрел на него и громко хлопнул в ладоши. Комиссар растерялся. Что ему надо сделать? Тоже хлопнуть в ладоши? Вдруг у этих людей так принято выказывать радость. И он тоже громко хлопнул в ладоши. Барон, слегка опешив, удивленно покосился на комиссара, Ингрид расхохоталась. А подоспевший лакей в ливрее протянул барону закрученную трубу. Так вот почему барон хлопал в ладоши — он звал лакея! Монтальбано зарделся от стыда, а барон поднес инструмент к губам и затрубил. Звук был громким, как кавалерийский сбор. Уши Монтальбано были в десяти сантиметрах от трубы, и в голове у него загудело.Все мигом стихло. Барон передал трубу лакею и взял у него микрофон.— Дамы и господа! Прошу минутку внимания! Напоминаю: через десять минут касса закрывается и ставки приниматься не будут!— Простите, барон, — сказала Ингрид, хватая Монтальбано под руку и увлекая за собой.— Куда мы?— Делать ставки.— Да я даже не знаю, кто участвует!— Послушай, фавориток всего две. Бенедетта ди Санто-Стефано и Ракеле, хотя она выступает не на своей лошади.— Какова эта Бенедетта?— Усатая карлица. Хочешь, чтобы она тебя поцеловала? Не валяй дурака и ставь на Ракеле, как я.— А Беатриче делла Бикокка?Ингрид застыла как вкопанная:— Ты с ней знаком?— Нет. Я просто хотел узнать…— Развратница. Сейчас наверняка трахается с конюхом. Всегда этим развлекается перед скачками.— Почему?— Говорит, что потом лучше чувствует лошадь. Ты знал, что гонщики «Формулы-1» слушают двигатель задницей? Беатриче чувствует лошадь своей…— Ладно-ладно, я понял.Они нашли свободный столик и заполнили чеки.— Подожди меня здесь, — сказала Ингрид.— Давай я схожу, — возразил Монтальбано.— Там очередь, а меня пропустят.Не зная, чем себя занять, он подошел к одному из столов с закусками. Всю еду аристократы уже смели. Видать, оголодали почище аборигенов Бурунди после засухи.— Что вам угодно? — спросил официант.— «Джей энд Би», неразбавленный.— Виски закончилось, синьор.Ему непременно надо было выпить для поднятия духа.— Тогда коньяку.— Коньяк тоже закончился.— Что есть из алкоголя?— Ничего. Остались фанта и кока-кола.— Фанту, — сказал он, погрузившись в уныние еще до того, как пригубил стакан.Ингрид прибежала с двумя квитанциями в руке, а барон протрубил второй кавалерийский сбор.— Пошли, барон зовет на ипподром. — И протянула ему одну из квитанций.Ипподром был небольшим и совсем просто устроенным: большой скаковой круг, обрамленный по обоим краям невысокой изгородью.Еще там были две деревянные вышки, пока что без наблюдателей. Шесть боксов, установленных в ряд перед стартом, пустовали. Гости могли свободно располагаться стоя вдоль периметра скакового круга.— Встанем здесь, — сказала Ингрид. — Поближе к финишу.Они облокотились об изгородь. Невдалеке на земле была проведена белая полоса — видимо, финиш, — с внутренней стороны круга у полосы стояла одна из вышек, скорее всего, предназначавшаяся для судей.На другой вышке появился барон Пископо с микрофоном в руке:— Прошу внимания! Господа судьи, граф Эмануэле делла Теналья, полковник Роландо Ромерес, маркиз Северино ди Сан-Северино, займите места на вышке!Легко сказать. На обзорную площадку вышки вела неудобная деревянная лесенка. Младший из них, маркиз, весил как минимум сто двадцать кило; полковник был восьмидесятилетней развалиной со старческим тремором, а у графа не сгибалась левая нога; так что четверть часа, которая потребовалась им на покорение вышки, можно было вполне засчитать как рекорд.— Как-то раз они карабкались три четверти часа, — сказала Ингрид.— Всегда одни и те же?— Да. Традиция.— Прошу внимания! Приглашаем милых амазонок занять с лошадьми назначенные им боксы!— Как распределяют боксы?— Жеребьевкой.— Почему не видно Ло Дуки?— Наверно, он с Ракеле. Она выступает на его лошади.— Ты знаешь, какой ей дали бокс?— Первый, ближе к внутренней части.— Иначе и быть не могло! — подал голос мужчина, стоявший по левую руку от Монтальбано и слышавший весь разговор.Комиссар обернулся: рядом с ним стоял потный тип лет пятидесяти, лысая башка сияет — аж глазам больно.— Что вы хотите сказать?— То, что сказал. С Гуидо Костой в роли интенданта они еще имеют наглость называть это жеребьевкой! — возмущенно заявил потный тип, удаляясь.— Ты поняла, о чем он? — спросил комиссар у Ингрид.— Еще бы! Обычные сплетни! Гуидо отвечает за жеребьевку, вот синьор и утверждает, что все подтасовано в пользу Ракеле.— А этот Гуидо, он…— Ну да, тот самый.Значит, здешнее общество в курсе их связи.— Сколько кругов они скачут?— Пять.— Прошу внимания! С этой минуты стартер может дать сигнал к началу скачек, когда сочтет нужным.Не прошло и минуты, как раздался пистолетный выстрел.— Стартовали!Монтальбано ожидал, что барон выступит в роли комментатора скачек, но тот молча положил микрофон и взял в руки бинокль.В конце первого круга Ракеле шла третьей.— Кто первые две?— Бенедетта и Беатриче.— Думаешь, Ракеле сумеет победить?— Сложно сказать. Знаешь, на незнакомой лошади…Послышались крики, на противоположной части круга засуетились люди.— Беатриче упала, — сказала Ингрид. И ехидно добавила: — Видимо, не успела дойти до нужной кондиции, чтобы почувствовать лошадь.— Дамы и господа, сообщаю вам, что амазонка Беатриче делла Бикокка упала, но, к счастью, обошлось без последствий.На втором круге вела по-прежнему Бенедетта, за ней шла наездница, которую комиссар не мог разглядеть.— Кто это?— Вероника дель Боско, она не опасна для Ракеле.— Почему Ракеле не воспользовалась падением?— Не знаю.В начале последнего круга Ракеле вышла на вторую позицию. Метров сто они, поравнявшись с Бенедеттой, шли ноздря в ноздрю, вызвав горячий энтузиазм зрителей — все орали как полоумные.Сам Монтальбано не выдержал и завопил:— Ракеле! Давай, Ракеле!Но метров за тридцать до финиша лошадь Бенедетты рванула вперед, будто у нее враз отросло двенадцать ног, так что у Ракеле не оставалось шансов.— Какая жалость! — сказала Ингрид. — На своей лошади она бы наверняка победила. Ты расстроен?— Ну, немного.— Особенно тем, что тебе не достанется поцелуя Ракеле, да?— А теперь что будет?— Барон зачитает результаты.— Какие результаты? Мы ведь уже знаем, кто победил.— Это интересно. Подожди.Монтальбано закурил. Трое или четверо стоявших рядом зрителей возмущенно отодвинулись.— Дамы и господа! — произнес барон с вышки. — Имею удовольствие объявить, что общая сумма ставок составила шестьсот тысяч евро! Премного вам благодарен!С учетом того, что присутствовало человек триста, и все сплошь благородных кровей, деловые и состоятельные, непохоже было, чтобы они сильно раскошелились.— Амазонка, набравшая высшее число ставок, — синьора Ракеле Эстерман!Аплодисменты. Ракеле проиграла забег, но принесла больше всего денег в кассу.— Прошу уважаемых гостей на время покинуть лужайку, пока на ней будут расставлять столы для ужина. Вы можете провести время в залах виллы.Последнее, что видели Монтальбано и Ингрид, уходя с ипподрома: двое официантов, подхватив полковника Ромереса, стаскивали его с вышки.— Сгоняю переодеться, — бросила Ингрид, убегая. — Увидимся через часок в зале предков.Монтальбано пошел в зал и уселся в кресло, чудесным образом оставшееся незанятым. Ему предстояло провести час, стараясь не думать о том, что он заметил, наблюдая за скачками, и что заставило его разнервничаться. Он стал хуже видеть, факт. Всякий раз, когда лошади бежали по второй половине круга, противоположной той, где он стоял, ему не удавалось разглядеть камзолы наездниц. Все сливалось, контуры расплывались. Если бы не Ингрид, он бы и не понял, что упала Беатриче делла Бикокка.— Ну и что тут странного? — спросил его внутренний голос. — Это старость, прав Мими Ауджелло!— Что за чушь ты несешь? — возразил ему Монтальбано. — Мими Ауджелло говорит, что во время чтения я отставляю подальше руку. Это дальнозоркость, у всех стариков такое бывает. А тут скорее близорукость, и возраст ни при чем!— А что при чем?— Возможно, усталость, временное ухудшение…— В любом случае пора пойти провериться…Дискуссию прервал неожиданно возникший перед креслом субъект:— Комиссар Монтальбано! Ракеле сказала, что вы здесь, но я никак не мог вас найти.Это был Ло Дука. Лет пятидесяти, высокий, суперухоженный, суперпокрытый салонным загаром, суперсверкающая улыбка, волосы с проседью супертщательно уложены. Все-то у него супер. Монтальбано встал, они пожали друг другу руки. Этот тип еще и супернадушен.— Давайте выйдем на воздух, — предложил Ло Дука. — Тут нечем дышать.— Но барон сказал…— Неважно, пойдемте со мной.Они снова прошли через зал доспехов и вышли через одно из французских окон, но вместо того чтобы двинуться по аллее, Ло Дука сразу свернул налево. Там был ухоженный сад с тремя беседками. Две были заняты, третья — свободна. Уже смеркалось, в одной из беседок горел свет.— Хотите, включу свет? — спросил Ло Дука. — Но лучше не стоит. Нас заживо съедят комары. Впрочем, это и так случится — во время ужина.В беседке было два удобных плетеных кресла и столик, на котором стояли вазочка с цветами и пепельница. Ло Дука достал пачку сигарет и протянул комиссару.— Спасибо, я предпочитаю свои.Они закурили.— Извините, я сразу к делу, — сказал Ло Дука. — Возможно, вам сейчас не хочется говорить о вопросах, связанных с работой, но…— Нет, что вы, прошу вас.— Спасибо. Ракеле, — начал Ло Дука, — сказала мне, что ходила в участок заявить о похищении своей лошади, но передумала подавать заявление, когда вы сообщили ей, что лошадь убили.— Ну да.— Вероятно, Ракеле была слишком потрясена, когда вы сказали ей, что лошадь убита с особой жестокостью, и потому оказалась не в состоянии быть более точной…— Ну да.— Но как об этом узнали?— Случайно. Лошадь умерла прямо под окнами моего дома.— А правда, что тушу потом украли и спрятали?— Ну да.— У вас есть предположения о причинах?— Нет. А у вас?— Возможно, да.— Скажите, если хотите.— Конечно, скажу. Если вдруг будет найден мертвым Руди, мой конь, то, скорее всего, окажется, что его убили, как и другую лошадь. Тут явная вендетта, комиссар.— Вы изложили эту версию моим коллегам из Монтелузы?— Нет. Ведь вы тоже, насколько мне известно, до сих пор не сообщили своим коллегам из Монтелузы о том, что видели лошадь Ракеле мертвой.Туше. Этот Ло Дука отлично фехтует.Надо действовать осторожно.— Вы сказали «вендетта»?— Да.— Можете выразиться яснее?— Да. Три года назад я крепко поссорился с одним из тех, кто ходил за моими лошадьми, и в приступе ярости ударил его по голове железным прутом. Я не думал его покалечить, но он остался инвалидом. Естественно, я не только оплатил все расходы на лечение, но и выплачиваю ему месячное пособие, равное его прежнему жалованью.— Но раз дело обстоит так, зачем этому человеку…— Видите ли, уже три месяца жена не знает, где он. У него не все в порядке с головой. Однажды он вышел из дому, бормоча угрозы в мой адрес, и с тех пор его больше не видели. Ходят слухи, что он прибился к уголовникам.— Мафиози?— Нет. Бандиты. Обычные преступники.— Почему же этот синьор не довольствовался кражей и убийством вашей лошади, но забрал и лошадь синьоры Эстерман?— Думаю, когда он уводил лошадь, то не знал, что она не моя. Наверно, узнал уже после.— И об этом вы тоже не сказали коллегам из Монтелузы?— Нет. И думаю, что не стану говорить.— Почему?— Это означало бы спустить всех собак на несчастного, в чьем недуге виноват я.— А мне почему решили рассказать?— Мне сказали, что вы, когда хотите понять, понимаете.— Раз я, по-вашему, такой понимающий, может, скажете, как зовут этого человека?— Джерландо Гуррери. Но дайте мне слово, что никому не назовете его имя.— Можете быть спокойны. Однако вы объяснили мне мотив, но не сказали, почему воры спрятали труп.— Полагаю, Гуррери, как я уже сказал, увел двух лошадей, думая, что обе мои. Но кто-то из сообщников сказал ему, что одна из них — лошадь Ракеле. Тогда они ее убили и спрятали труп, чтобы заставить меня терзаться сомнениями.— Не понял.— Почему вы так уверены, комиссар, что лошадь, которую вы видели мертвой на пляже, — Ракеле, а не моя? Скрыв останки, они сделали опознание невозможным. А оставив меня мучиться неуверенностью, они делают мое страдание еще горше. Я ведь сильно привязан к Руди.Правдоподобная версия.— Утолите мое любопытство, синьор Ло Дука. Кто сообщил синьоре Эстерман о краже лошади?— Я полагал, что это сделал я. Но выяснилось, что меня опередили.— Кто?— Возможно, один из конюхов. Ракеле ведь оставила сторожу номера телефонов, по которым можно ее найти. А сторож повесил этот листок у себя за дверью. Он и сейчас там висит. А разве это важно?— Да, очень.— Объясните-ка.— Видите ли, синьор Ло Дука, если с вашей конюшни никто не звонил синьоре Эстерман, значит, ей позвонил Джерландо Гуррери.— Но зачем?— Возможно, он думал, что вы до последнего будете скрывать от синьоры Эстерман факт кражи, надеясь отыскать лошадь в ближайшее время, пусть и ценой большого выкупа.— Иными словами, чтобы публично меня опозорить?— Это ведь вполне вероятная версия, вам не кажется? Но если вы скажете, что Гуррери, с его съехавшей крышей, не в состоянии так тонко мыслить, моя версия рухнет.Ло Дука призадумался.— Ну, — наконец сказал он, — историю со звонком мог придумать не Гуррери, а кто-то из преступников, с которыми он в сговоре.— И такое возможно.— Сальво, где ты? — донесся до них голос Ингрид.Глава 8Саверио Ло Дука встал. Монтальбано тоже.— Простите, что столь надолго вас задержал, но, сами понимаете, не хотелось терять такую драгоценную возможность.— Сальво, ты где? — снова позвала Ингрид.— Ну что вы! Это я должен искренне поблагодарить вас за то, что вы так любезно поделились со мной информацией.Ло Дука слегка поклонился. Монтальбано тоже.Пожалуй, и в девятнадцатом веке между виконтом Кастельфомброне, «чьим предком был Бульоне», и графом Ломанто (героями песенки квартета «Четра») не мог бы развернуться столь изысканный и изящный диалог.Они свернули за угол. Ингрид, сама элегантность, стояла в проеме французского окна, ища его глазами.— Я здесь, — подал голос комиссар, подняв руку.— Простите, мне придется вас покинуть, я должен встретиться с… — заторопился Ло Дука, ускоряя шаг и так и не назвав имени того, с кем собирался встретиться.В то же мгновение раздался гулкий удар гонга. Возможно, к нему поднесли микрофон: звук был такой, будто начинается землетрясение. Оно и началось.Из виллы донесся нестройный возбужденный хор голосов:— Зовут! Зовут!Людской поток хлынул и понесся, подобно лавине или вышедшей из берегов реке. Сталкиваясь, пихаясь, протискиваясь, спотыкаясь, через три французских окна на аллею выплеснулись горланящие мужчины и женщины. В одно мгновение толпа увлекла Ингрид и потащила вперед. Она оборачивалась, открывала рот, что-то кричала, но слов было не разобрать. Все это смахивало на трагический финал фильма-катастрофы. Ошеломленный Монтальбано сперва даже решил, что на вилле вспыхнул неистовый пожар, но веселые лица бешено несшихся вперед людей эту догадку опровергали. Посторонившись, чтобы его не затоптали, комиссар переждал, пока поток схлынет. Гонг возвещал о начале ужина. Что ж они так изголодались-то, эти аристократы, предприниматели и дельцы? Ведь буквально только что заглотнули два стола, сервированных закусками, а ведут себя словно после недели строгого поста.Когда волна спала и осталось только трое или четверо замешкавшихся — те неслись так, будто бегут стометровку, — Монтальбано отважился ступить на дорожку.Найдешь теперь Ингрид, как же! А может, ему стоит, вместо того чтобы тащиться на ужин, забрать у «каторжника» ключи от машины, залезть в нее и поспать пару часиков? Идея показалась ему превосходной.— Комиссар Монтальбано! — послышался женский голос.Он обернулся: из зала только что вышла Ракеле Эстерман. Рядом с ней стоял мужчина лет пятидесяти в темно-сером костюме, ростом со свою спутницу, с поредевшей шевелюрой и лицом идеального шпиона.Под лицом шпиона комиссар понимал совершенно невзрачную внешность, из тех, что после целого дня общения назавтра не можешь припомнить. Лица а-ля Джеймс Бонд — не шпионские, потому что их, раз увидев, не забудешь, а это грозит разоблачением.— Гуидо Коста. Комиссар Монтальбано.Комиссару Монтальбано стоило немалых усилий перестать пялиться на Ракеле и обратить взгляд на Косту. Он словно оцепенел, когда ее увидел. Ракеле была одета в нечто вроде черного мешка на тонюсеньких лямках, едва прикрывавшего колени.А ноги у нее длиннее и красивее, чем у Ингрид. Волосы распущены, на шее ожерелье из драгоценных камней, через руку переброшена накидка.— Пойдем? — спросил Гуидо Коста.У него был голос актера, озвучивающего порнофильмы, теплого и глубокого тембра, таким голосом женщинам шепчут на ушко непристойности. Видимо, этот никчемный Гуидо обладал тайными талантами.— Кто знает, найдем ли мы место, — сказал Монтальбано.— Не волнуйтесь, — сказала Ракеле, — у меня зарезервирован столик на четверых. Правда, найти Ингрид будет непростой задачей.Задача оказалась простой. Ингрид ждала их, сидя за зарезервированным столиком.— Я встретила Джоджо! — радостно воскликнула Ингрид.— Ах, Джоджо! — лукаво улыбнулась Ракеле.Монтальбано перехватил понимающий взгляд двух женщин и все понял. Джоджо — наверняка бывший дружок Ингрид. И те, кто говорит, что разогретый суп уже невкусный, возможно, в данном случае ошибаются. Он тут же испугался, что Ингрид взбредет в голову провести ночь с вновь обретенным Джоджо, а ему придется спать в машине до утра.— Ты не против, если я пересяду за столик Джоджо? — спросила Ингрид у комиссара.— Вовсе нет.— Ты такой душка.Она наклонилась и поцеловала его в лоб.— Но…— Не волнуйся. Я заберу тебя после ужина, и мы вернемся в Вигату.Подошел метрдотель, бывший свидетелем разговора, и убрал прибор Ингрид.— Здесь удобно, синьора Эстерман?— Да, Маттео, спасибо.Пока тот удалялся, она объяснила Монтальбано:— Я попросила Маттео зарезервировать нам столик на краю освещенной зоны. Немного неудобно, но зато нас не так будут атаковать комары.На лужайке были расставлены десятки столов на четыре — десять мест, под слепящим светом софитов, закрепленных на четырех железных вышках. Неисчислимые тучи кровососов из Фьякки и окрестностей наверняка уже слетались, ликуя, на этот «праздник огней».— Гуидо, прошу тебя, я забыла в комнате сигареты.Гуидо молча встал и направился к вилле.— Ингрид сказала, вы ставили на меня. Спасибо. Я должна вам поцелуй.— Вы отлично выступили.— На бедняге Супере я бы наверняка победила. Кстати, я потеряла Шиши — простите, Ло Дуку. Хотела вас с ним познакомить.— Мы уже познакомились и даже поговорили.— Ах да? Он изложил вам свою версию похищения двух лошадей и убийства?— Версию с вендеттой?— Да. Вы считаете ее вероятной?— Почему бы и нет?— Знаете, Шиши — настоящий джентльмен. Хотел любой ценой возместить мне потерю Супера.— Вы отказались?— Конечно. Разве тут есть его вина? Возможно, косвенная… Но бедняга был так расстроен… Еще и потому, что я его немного задела.— А что вы ему сказали?— Видите ли, он гордится тем, что на Сицилии все его уважают, говорит, что никто и никогда не отважился бы нанести ему обиду, и однако…Появился официант с тремя тарелками, расставил их и ушел.В тарелках был желтоватый супчик с зелененькими разводами, разило от него не то скисшим пивом, не то скипидаром.— Подождем Гуидо? — спросил Монтальбано. Не от хороших манер — просто желая собраться с мужеством, чтобы поднести ко рту первую ложку.— Не стоит, суп остынет.Монтальбано зачерпнул ложку супа, поднес ее к губам, зажмурился и проглотил. Надеялся, что суп окажется безвкусным, как те пустые похлебки, которыми потчуют бездомных. Но все было гораздо хуже. Суп обжигал пищевод. Видимо, его от души сдобрили муравьиной кислотой. На второй ложке у комиссара перехватило дыхание, и он приоткрыл глаза. Оказалось, Ракеле во мгновение ока съела все — перед ней стояла пустая тарелка.— Если вам не нравится, дайте мне, — сказала Ракеле.Неужели ей по вкусу эта жуткая бурда? Монтальбано протянул ей тарелку.Она ее подхватила, чуть наклонилась, вылила суп в траву и вернула тарелку ему:— У плохо освещенных столиков свои преимущества.Вернулся Гуидо с сигаретами.— Спасибо. Ешь супчик, дорогой, а то остынет. Он превосходный. Правда, комиссар?У этой женщины явно садистские наклонности.Гуидо Коста послушно и без возражений съел суп.— Правда, вкусно, дорогой? — спросила Ракеле.Под столом ее коленка пару раз заговорщически стукнулась о колено комиссара.— Неплохо, — просипел бедолага.Не иначе муравьиная кислота сожгла ему связки.Вдруг словно туча пронеслась перед софитами.Комиссар поднял глаза: комары. Через минуту сквозь шум голосов и смех стали различимы звуки шлепков. Гости осыпали себя пощечинами, хлопали ладонями по шее, лбу, ушам.— Куда же делась моя накидка? — спросила Ракеле, заглядывая под стол.Монтальбано с Гуидо тоже наклонились. Накидки не было.— Наверно, выронила по дороге. Схожу за другой, не хочу, чтобы меня съели комары.— Я принесу, — сказал Гуидо.— Ты святой. Знаешь, где она? Скорее всего, в большом чемодане. Или в ящике шкафа.Эти двое, несомненно, спят вместе, и у них доверительные отношения. Но тогда почему Ракеле так с ним обращается? Нравится, что он ей прислуживает?Как только Гуидо ушел, Ракеле сказала:— Простите.Встала. Монтальбано опешил.Ракеле преспокойно подняла накидку со стула — она на ней сидела, — набросила на плечи, улыбнулась комиссару и сказала:— Мне не хочется дальше есть эту гадость.Сделала пару шагов и исчезла в кромешной тьме, которая начиналась рядом со столиком. Монтальбано растерялся. Что делать? Идти за ней? Но она не звала. В темноте замерцало пламя зажигалки.Ракеле прикуривала, стоя в нескольких метрах от него. Возможно, у нее приступ хандры и она хочет побыть одна.Подошел официант, принес еще три тарелки. На этот раз жареная барабулька.До ноздрей вконец перепуганного комиссара явственно донесся душок от рыбы, скончавшейся неделю назад, — ни с чем не спутаешь.— Сальво, идите сюда.Он с готовностью отозвался на призыв, лишь бы сбежать от необходимости дегустировать тухлую барабульку. Все что угодно, только не это.Монтальбано подошел на красный огонек сигареты.— Побудьте со мной.Ему нравилось разглядывать ее губы, появлявшиеся и исчезавшие при каждой затяжке.Докурив, она бросила окурок на землю, раздавив его туфелькой.— Пойдемте.Комиссар повернулся, чтобы идти к столу, но услышал ее смех:— Куда вы? Я хочу попрощаться с Лунным Лучом. Завтра рано утром за ним приедут.— Простите, а как же Гуидо?— Он подождет. Что подали на второе?— Барабульку из улова недельной давности.— У Гуидо не хватит смелости отказаться ее съесть.Она взяла его за руку.— Пойдемте. Вы незнакомы с местностью. Я поведу.Рука Монтальбано с наслаждением ощутила теплое гнездышко ее ладони.— А где стоят лошади?— Слева от изгороди скакового круга.Они шли через лес, в полной темноте, он совсем не мог ориентироваться, и это раздражало. Того и гляди рога обломаешь. Но ситуация быстро переменилась: Ракеле положила руку Монтальбано на свою талию, прикрыв ладонью, и они продолжили путь полуобнявшись.— Так лучше?— Да.Конечно, лучше. Теперь рука Монтальбано наслаждалась вдвойне: теплом женского тела и теплом ладони, лежавшей поверх нее. Вдруг лесок кончился, и комиссар увидел широкую травянистую пустошь, в глубине которой дрожал бледный огонек.— Видите свет? Стойла — там.Стало лучше видно, Монтальбано попытался убрать руку, но она крепко прижала ее:— Оставьте руку. Вы не против?— Н-нет.Комиссар услышал, как она усмехнулась. Монтальбано шагал опустив голову и глядя под ноги — боялся оступиться или на что-нибудь наткнуться.— Не понимаю, зачем барон поставил эти бестолковые ворота. Сколько лет приезжаю, и ничего не меняется, — сказала вдруг Ракеле.Монтальбано поднял глаза. Увидел кованые ворота — они были распахнуты.С обеих сторон — ничего, ни стены, ни изгороди. Абсолютно бесполезные ворота.— Никак не пойму, зачем они, — повторила Ракеле.Комиссара вдруг охватило сильное чувство неловкости, причины которого он не мог понять. Как будто оказался там, где никогда не был, а у тебя ощущение, что ты там уже был.Когда дошли до конюшен, Ракеле отпустила руку Монтальбано, высвобождаясь из объятий. Из одного стойла высунулась голова лошади, почувствовавшей ее присутствие. Ракеле подошла, приблизила губы к уху, приобняла за шею и принялась что-то нашептывать. Потом не спеша погладила лошадь по лбу, обернулась к Монтальбано, подошла к нему и приникла долгим поцелуем, прижавшись всем телом. Комиссару показалось, что вокруг потеплело градусов на двадцать. Потом она отстранилась.— Это не тот поцелуй, которым бы я вас наградила, если бы выиграла.Монтальбано ничего не ответил — он был слишком ошарашен. Она взяла его за руку и повела.— А теперь куда?— Я хочу покормить Лунного Луча.Ракеле остановилась перед небольшим сеновалом: дверь была прикрыта, но достаточно было дернуть ручку, и она распахнулась. Дохнуло крепким ароматом сена. Женщина вошла, комиссар за ней. Как только он вошел, Ракеле снова прикрыла дверь.— А где тут свет?— Неважно.— Ничего же не видно.— Мне видно, — сказала Ракеле. И оказалась голой в его объятиях. Она разделась в один миг.Аромат ее кожи завораживал. Ракеле повисла на шее Монтальбано, впившись губами в его губы, опрокинулась на спину, увлекая его за собой на сено. Комиссар растерялся.— Обними меня, — приказала она изменившимся голосом.Монтальбано обнял. А она перевернулась на живот.— Садись на меня, — раздается резкий голос.Он оборачивается и смотрит на женщину.Это уже не женщина, а почти лошадь. Она стоит на четвереньках…Сон!Вот что вызвало чувство неловкости! Бессмысленная калитка, женщина-лошадь… На мгновение он оцепенел и отнял руки…— Что с тобой? Обними меня! — повторила Ракеле.— Садись верхом, ну же, — повторяет она.Садится; та пускается вскачь бешеным галопом…Было слышно, как она поднимается; вдруг зажегся тусклый свет. Голая Ракеле стояла у двери возле выключателя и смотрела на него. Вдруг она расхохоталась, как обычно, запрокидывая голову.— Что такое?— Ты смешной. Такой милый!Подошла, встала на колени и обняла. Монтальбано стал торопливо одеваться.Еще десять минут ушло на то, чтобы вытащить друг у друга сено, забившееся во все места, куда только можно было. Вернулись той же дорогой, шли молча, отстранившись. Говорить было не о чем.Потом, как и следовало ожидать, Монтальбано врезался в дерево. На этот раз Ракеле не выручила его и не взяла за руку. Только спросила:— Ушибся?— Нет.Они подошли к лужайке со столиками, и, пока были в неосвещенном уголке, Ракеле вдруг обняла его и шепнула на ухо:— Ты мне очень понравился.Монтальбано ощутил стыд. И обиду.«Ты мне очень понравился»! Да что это за выражение на хрен? Что оно значит? Синьора довольна оказанной услугой? Товар ее удовлетворил? Десерт от Монтальбано — вкусите райского наслаждения! Мороженому от Монтальбано нет равных! Вам понравятся пирожные от Монтальбано! Отведайте!Его разобрала злость. Ракеле, видите ли, довольна! Его эта история выбила из колеи. Что между ними было? Просто совокупились, и все. Как кони на сеновале. И он не смог, не сумел вовремя остановиться. Воистину, стоит хоть раз оступиться, и ты всякий раз будешь оступаться!Почему он дал себя увлечь?Пустой вопрос. Причина ему отлично известна: страх, пусть неявный, но постоянный, перед проходящими, утекающими годами. Сперва роман с двадцатилетней девушкой — даже имени ее не хочется вспоминать, — а теперь эта история с Ракеле. Жалкие, убогие и тщетные попытки остановить время. Остановить хоть на несколько секунд, в течение которых живо одно лишь тело, а голова погружена в великую пустоту безвременья.Когда они подошли к своему столику, ужин уже закончился. Официанты уносили приборы, выглядело все довольно уныло, часть софитов выключили. За столиками сидела лишь горстка людей, готовых и дальше отдаваться на съедение комарам.Ингрид ждала их, сидя на месте Гуидо.— Гуидо вернулся во Фьякку, — сказала она Ракеле. — Он немного раздражен. Сказал, позвонит тебе позже.— Хорошо, — безразлично отозвалась Ракеле.— Где вы были?— Сальво провожал меня попрощаться с Лунным Лучом.Услышав «Сальво», Ингрид усмехнулась.— Выкурю сигарету и пойду баиньки, — сказала Ракеле.Монтальбано тоже закурил. Курили они молча.Потом Ракеле встала и поцеловала Ингрид:— Приеду в Монтелузу завтра днем.— Как хочешь.Она обняла Монтальбано, коснулась губами его губ:— Завтра позвоню.Как только Ракеле ушла, Ингрид наклонилась через стол, протянула руку и взъерошила шевелюру комиссара.— У тебя вся голова в сене.— Может, поедем уже?— Поехали.Глава 9В залах оставалось от силы человек десять. Некоторые дремали, развалившись в креслах. Было еще не очень поздно, но, видимо, огненный супчик и тухлая барабулька произвели свое действие: кто отравился, а кто заполучил несварение, так что машин во дворе почти не осталось.Они прошли триста метров пешком, пока не увидели авто Ингрид, сиротливо скучавшее под миндальным деревом. «Каторжника» поблизости не было видно. Ключ он оставил в дверце.На полупустом ночном шоссе Ингрид чувствовала себя вправе держать среднюю скорость — не больше ста пятидесяти. Мало того: она обогнала на повороте фуру, когда навстречу летел другой автомобиль. Монтальбано уже мысленно представил себе газетный некролог. Но на этот раз решил не доставлять ей удовольствия и не стал просить ехать потише.Ингрид рулила молча, сосредоточенно, зажав губами кончик языка, но было заметно, что она не в своем обычном настроении. Заговорила она, только когда вдали показалась Маринелла.— Ракеле получила что хотела? — резко спросила она.— С твоей помощью.— В каком смысле?— Вы с Ракеле сговорились — видимо, когда переодевались к ужину. Она тебе сказала, что ей хочется — как там говорится — перепихнуться со мной. Ты и отошла в сторонку, выдумав несуществующего Джоджо. Так или нет?— Да-да, все так.— Тогда что с тобой?— Запоздалый приступ ревности, устраивает?— Нет, не устраивает. Это нелогично.— Логику оставь себе, у меня голова по-другому работает.— То есть?— Сальво, со мной ты строишь из себя святого, а с другими…— Ты же сама и разрекламировала меня Ракеле, уверен!— Разрекламировала?— Ну конечно! Знаешь, Ракеле, десерт от Монтальбано — это нечто, умереть не встать! Попробуй, сама узнаешь!— Да что за хрень ты несешь?!Они приехали. Монтальбано вылез из машины, не попрощавшись.Ингрид тоже вышла и загородила ему путь:— Злишься на меня?— На тебя, на Ракеле, на всю вселенную!— Послушай, Сальво, давай начистоту. Это правда, Ракеле спросила у меня, можно ли ей попытаться, и я отошла в сторону. Но правда и то, что, когда вы остались наедине, она не приставляла тебе ко лбу пистолет, чтобы добиться своего. Она предложила, ты согласился. А мог и отказаться, на этом бы все и закончилось. Так что злись не на меня и не на Ракеле, а только на себя.— Хорошо, но…— Дай мне договорить. Я поняла, что ты имел в виду под десертом. Тебе подавай чувства? Хотел объяснения в любви? Хотел, чтобы Ракеле страстно шептала: «Люблю тебя, Сальво. Ты единственный человек в мире, которого я люблю…»? Хотел прикрыться алиби чувств, чтобы перепихнуться и не так давило чувство вины? Ракеле честно предложила тебе… погоди, как это говорится… ах да, бартер. И ты согласился.— Да, но…— Хочешь еще кое-что узнать? Ты меня разочаровал.— Почему?— Я думала, что с Ракеле ты наверняка совладаешь. А теперь хватит. Прости за прямоту и спокойной ночи.— Это ты меня прости.Комиссар дождался, пока Ингрид тронется с места, махнул на прощание рукой, потом повернулся, открыл дверь, включил свет, вошел и остолбенел.В доме все было перевернуто вверх дном.Полчаса он пытался расставить вещи по местам, потом сдался. Без помощи Аделины все равно не справиться, проще оставить все как есть.Был почти час ночи, но сон как рукой сняло. Воры взломали дверь, ведущую на веранду, не прилагая особых усилий: когда Ингрид заехала за ним, комиссар не запер ее на ключ, а только захлопнул. Поднажали плечом — дверь и открылась. Он заглянул в чулан, где горничная держала инвентарь, — они и там успели пошарить. Ящик с инструментами открыт, содержимое разбросано по полу. Наконец он отыскал молоток, отвертку и три-четыре маленьких винта. Но когда попытался починить замок балконной двери, понял: ему и правда нужна пара очков.Как же он не заметил, что стал хуже видеть? Настроение, и без того поганое из-за Ракеле и кавардака в доме, стало и вовсе отвратительным. Тут он вспомнил, что в ящике комода у него хранятся очки отца, переданные ему вместе с часами.Пошел в спальню, открыл ящик. Конверт с деньгами был на месте, очешник — тоже. Он обнаружил нечто неожиданное: часы положили обратно. Нацепил очки — сразу стал лучше видеть. Вернулся в гостиную и стал чинить замок.Воры, хоть и неверно так их называть, ничего не взяли. Наоборот, вернули то, что забрали при первом визите.Этим знаком ему ясно давали понять: дорогой Монтальбано, мы проникли в твой дом не для того, чтобы красть, а чтобы кое-что отыскать.Нашли ли они эту вещь во время своего обыска — столь скрупулезного, что и полиции не снилось? И что это за вещь? Письмо? Он не держал дома важной корреспонденции. Документ? Что-то, касающееся какого-нибудь расследования? Он редко брал бумаги домой и всегда наутро относил обратно в контору.В общем, вывод такой: если не нашли, то обязательно вернутся и устроят еще один шмон, разрушительнее первого.Балконную дверь вроде удалось починить. Он попробовал дважды, и оба раза замок сработал.— Ну вот, когда выйдешь на пенсию, сможешь заняться мелким домашним ремонтом, — заметил внутренний голос.Он сделал вид, что не расслышал. Ночной воздух дохнул морем, и у него разыгрался аппетит. Накануне в обед он почти ничего не ел, а на ужин проглотил лишь две ложки супчика с муравьиной кислотой. Открыл холодильник: оливки свежие и вяленые, качокавалло, анчоусы. Хлеб подсох, но еще съедобный. И вина вдосталь. Он наложил на тарелку всего понемногу и понес на террасу.А ведь ворам — пока будем называть их так, сказал он себе, — пришлось порядком потрудиться, чтобы провести в доме такую ревизию. Значит, им было известно, что он за городом и вернется только поздней ночью. А кто был в курсе, что он собирается во Фьякку? Только Ингрид и Ракеле.Минутку, Монтальбано, не гони, а то тебя занесет хрен знает куда.Самое простое объяснение: за ним следят. Как только увидели, что он уехал, средь бела дня взломали балконную дверь. Да и кому быть на берегу в такой час? Вошли, прикрыли дверь и спокойненько делали свое дело весь вечер. Разве в первый раз было не то же самое? Дождались, пока он выйдет за виски, и залезли в дом. Конечно, за ним следили. Может, и сейчас глазеют из засады, как он тут наворачивает оливки с хлебом. Задолбали!Он ощутил острый дискомфорт, представив, что какие-то незнакомцы наблюдают за каждым его движением. Хоть бы нашли, что ищут, — может, отвалят уже на хрен.Покончив с едой, он встал, отнес на кухню тарелку, приборы, стакан и бутылку, закрыл на ключ балконную дверь, любуясь проделанной работой, и пошел в душ. Когда мылся, с головы слетела пара соломинок и, соскользнув по телу, исчезла в сливной воронке.Его разбудили охи и ахи перепуганной Аделины, явившейся к нему в спальню.— Ох, мадонна! Ах, матерь божия! Что ж тут было-то?— Воры, Аделина.— Воры у вас в доме?!— Похоже, что так.— И что украли?— Ничего. Кстати, окажи мне услугу. Пока будешь наводить порядок, проверь, не пропало ли что.— Хорошо. Кофе будете?— Конечно.Кофе он выпил в постели. И там же выкурил первую сигарету.Потом умылся, оделся, зашел на кухню выпить вторую чашку.— А знаешь, Аделина, вчера вечером во Фьякке я такой супец попробовал!.. Ты уж прости, но я в жизни такого не ел.— Правда, синьор комиссар? — Аделина заметно расстроилась.— Правда. Я и рецепт записал. Вот найду и тебе прочитаю.— Синьор комиссар, мне бы в доме успеть прибраться.— Не беспокойся, сколько успеешь — столько успеешь. А завтра продолжишь.— О, синьор комиссар! Как вы воскресеньице-то провели?— Во Фьякку ездил с друзьями. Есть кто в конторе?— Фацио в присутствии. Позвать?— Нет, я сам зайду.Фацио сидел в своем кабинете, который когда-то делил с напарником. Тот уже лет пять как уволился, а замену все не присылали. «В связи с нехваткой кадров» — так отвечал «синьор начальник» каждый раз, когда комиссар направлял ему письменный запрос.Фацио смущенно вскочил, завидев комиссара, — тот редко заходил к нему в кабинет.— Здравствуйте, комиссар. Что-то случилось? Мне зайти к вам?— Нет. Раз уж я должен подать заявление, мне и полагается явиться.— Заявление? — Фацио совсем смешался.— Да. Хочу заявить о краже со взломом. Или попытке кражи со взломом. Взлом точно был. Взломали все, что можно и нельзя.— Комиссар, я ничего не понял…— Ко мне домой залезли воры.— Воры?!— Нет, конечно, не воры.— Не воры?— Слушай, Фацио, не надо меня передразнивать, а не то я совсем распсихуюсь. Закрой уже рот и сядь. Я тоже сяду и все тебе изложу.Фацио сел прямо, будто аршин проглотил.— Так вот, однажды вечером синьора Ингрид… — И рассказал о первом проникновении, когда исчезли часы.— Ну, — сказал Фацио, — по мне, так это подростки залезли — стянуть что-нибудь, обменять на дозу.— Есть и вторая часть. Это сериал. Вчера после обеда, в три часа, за мной заехала синьора Ингрид на машине…На этот раз в конце рассказа Фацио молчал.— Ничего мне не скажешь?— Я размышляю. Ясно, что в первый раз они стащили часы, чтобы сойти за воров, но не нашли того, что искали. А во второй раз решили играть в открытую и вернули часы. Возможно, возврат часов означает, что они отыскали ту вещь и больше не вернутся.— Точно мы не знаем. Одно понятно наверняка: им позарез надо что-то отыскать. И если они еще не нашли, то попытаются опять, сегодня вечером, в крайнем случае завтра.— Я тут кое-что придумал, — сказал Фацио.— Говори.— Вы уверены, что за вами следят?— Процентов на девяносто.— В котором часу от вас уходит горничная?— В полпервого, без четверти час.— Можете позвонить ей и сказать, что заедете домой обедать?— Да, конечно. Но зачем?— Пока вы там, никто не залезет. В три прибуду я на служебном авто. Включу сирену, типа срочный вызов. Вы выбежите из дома, запрыгнете в машину, и мы уедем.— Куда?— Съездим проветримся. Если за вами следят, они поймут, что я увез вас по срочному вызову. И сразу приступят к делу.— И?— Они не будут знать, что неподалеку притаился Галлуццо. Я его сейчас отправлю и все разъясню.— Нет, Фацио, не стоит…— Комиссар, не спорьте. Тут дело нечисто, не нравится мне все это.— Ты представляешь, что они могут искать?— Вы сами понятия не имеете, а мне откуда знать?— Когда начнется процесс над Джакомо Ликко?— По-моему, через неделю. А почему вы спрашиваете?Некоторое время назад комиссар арестовал Джакомо Ликко. Тот был шестеркой у мафии, занимался выбиванием дани. Однажды он выстрелил в ногу торговцу, отказавшемуся платить. Запуганный торговец утверждал, что стрелял незнакомец. Но комиссар нашел массу улик, которые указывали на Джакомо Ликко. Комиссару предстояло выступить свидетелем в суде, и никто не знал, чем кончится дело.— А может, они ничего и не ищут. Может, это предупреждение: придержи язык в суде, потому что мы можем входить и выходить из твоего дома когда захотим.— И это возможно.— Алло, Аделина!— Слушаю, синьор комиссар.— Чем занимаешься?— Все пытаюсь в доме порядок навести.— Ты приготовила поесть?— Позже приготовлю.— Давай сейчас. К часу заеду пообедать.— Как скажете.— Что ты купила?— Две камбалы, зажарю в масле. А на первое — паста с брокколи.Вошел Фацио:— Галлуццо выехал. Он будет следить за домом со стороны моря.— Хорошо. Не говори никому, даже Мими.— Договорились.— Сядь. Ауджелло на месте?— Да.Он взял трубку:— Катарелла, вели комиссару Ауджелло зайти ко мне.Мими немедленно явился.— Вчера я ездил во Фьякку на скачки. Синьора Эстерман тоже выступала — на лошади, которую ей одолжил Ло Дука. Мы с ним имели долгий разговор. Он считает, это месть некоего Джерландо Гуррери, бывшего конюха. Никогда не слыхали о таком?— Никогда, — хором ответили Фацио и Ауджелло.— Стоит разузнать о нем побольше. Вроде как он связался с уголовниками. Займешься, Фацио?— Хорошо.— А что конкретно сказал Ло Дука? — спросил Мими.— Сию минуту изложу.— Не такая уж беспочвенная версия, — прокомментировал Мими, когда комиссар договорил.— Мне тоже так кажется, — добавил Фацио.— Но если Ло Дука прав, — сказал Монтальбано, — вы понимаете, что это означает конец расследованию?— Почему же? — спросил Ауджелло.— Мими, то, что Ло Дука рассказал мне, он никогда не расскажет коллегам из Монтелузы. У них на руках лишь заявление о похищении двух лошадей. Они не знают, что одну из них жестоко убили, ведь мы от них это скрыли. И у нас нет заявления от синьоры Эстерман. А Ло Дука недвусмысленно дал мне понять: он знает, что мы не общаемся с коллегами из Монтелузы. Поэтому, как ни крути, у нас нет ни одной зацепки.— И что теперь? — спросил Мими.— Теперь есть минимум два дела. Первое — разузнать побольше о Джерландо Гуррери. Ты, Мими, упрекнул меня в том, что я принял на веру слова синьоры Эстерман. Проверим и то, что мне рассказал Ло Дука, начиная с травмы Гуррери. Он ведь лежал в одной из больниц Монтелузы?— Я понял, — сказал Фацио. — Вам нужны доказательства подлинности рассказа Ло Дуки.— Именно.— Будет сделано.— Второе дело — важный элемент в версии Ло Дуки. Он утверждает, что никто пока не знает точно, которая из двух лошадей убита, его или синьоры Эстерман. Ло Дука утверждает, что так поступили, чтобы поджарить его на медленном огне. Одно мы можем сказать наверняка: никто точно не знает, какую из лошадей убили. Ло Дука сказал, его коня зовут Руди. Найти бы фотографию, чтобы мы с Фацио могли взглянуть…— Я, кажется, знаю, где ее раздобыть, — сказал Мими. И добавил, посмеиваясь: — Если верить словам Ло Дуки, для больного на голову этот Гуррери неплохо соображает.— В каком смысле?— В том смысле, что сначала он убивает лошадь Эстерман, чтобы держать в напряжении Ло Дуку, потом звонит синьоре Эстерман, чтобы Ло Дука не смог утаить от нее похищение лошади… Да он просто семи пядей во лбу, этот наш стукнутый!— Я сказал об этом Ло Дуке.— А он что?— Говорит, мол, вполне вероятно, Гуррери действовал по указке сообщников.Мими только хмыкнул в ответ.Глава 10Он собирался ехать в Маринеллу, когда зазвонил телефон.— Синьор комиссар! Ай, синьор комиссар! Тут вроде как до вас синьора Задарма.— По телефону?— Так точно.— Скажи ей — меня нет на месте.Только положил трубку, телефон снова зазвонил.— Синьор комиссар, там до вас один, а назвал себя Паскуале Чиррибирричо.Наверно, Паскуале Чирринчо, один из сыновей горничной Аделины — оба воры, то в отсидке, то на воле. Монтальбано был крестным отцом сынишки Паскуале.— Паскуале, тебе чего? Опять в тюрьму угодил?— Да нет, синьор комиссар, я под домашним арестом.— Что стряслось-то?— Синьор комиссар, сегодня мне матушка звонила, все рассказала.Аделина сообщила сыну-вору, что воры залезли в дом комиссара. Монтальбано не стал отвечать, ждал продолжения.— Я хотел сказать, что обзвонил своих.— И что разузнал?— Дружки мои ни при чем. Один сказал, что они не придурки, чтобы идти на дело в ваш дом. Так что либо это заезжие, либо вообще не наша категория.— Может, категория повыше?— Не могу вам сказать.— Ладно, Паскуале, спасибо тебе.— Стараемся.Значит, как он и думал, а теперь убедился — это не воры. В версию с заезжими он тоже не верил. Это кто-то, не принадлежащий к «категории» домушников, как выразился Паскуале.Комиссар накрыл себе на террасе, положил порцию пасты с брокколи и принялся за еду. Пока жевал, постоянно ощущал на себе чей-то взгляд. Часто бывает, что пристальный взгляд ощущается как зов, будто кто-то тебя окликнул, но ты не знаешь, кто и откуда, и начинаешь озираться.По безлюдному взморью трусил хромоногий пес. Утренний рыбак давно сошел на берег, лодка лежала на песке кверху днищем.Монтальбано поднялся, чтобы пойти на кухню за камбалой, и в то же мгновение его чуть не ослепила мелькнувшая вдалеке вспышка — солнце отразилось от стекла. Вспышка шла со стороны моря.«Но на море нет ни окон, ни домов, ни машин», — подумал он.Притворившись, будто берет со стола тяжелое блюдо, комиссар наклонился и поднял глаза, всматриваясь вдаль. На некотором расстоянии от берега виднелась неподвижная лодка, но ему не удалось разглядеть, сколько человек было на борту. Эх, будь он помоложе, различил бы даже цвет их глаз. С цветом глаз, конечно, перебор, но раньше он точно видел значительно лучше.В доме лежит бинокль, но и у типов, следящих за ним с лодки, наверняка тоже есть бинокль, и они поймут, что он их обнаружил. Пожалуй, стоит прикинуться, будто ничего не заметил.Он зашел в дом, потом снова появился на террасе с камбалой и сел за стол.Постепенно до комиссара дошло, что лодка уже была там с тех пор, как он открыл балконную дверь, чтобы накрыть на стол. Просто сразу он не обратил на нее внимания.Закончил обедать уже в третьем часу, принял душ. Вернулся на террасу с книгой, сел и закурил. Лодка не двинулась с места.Взялся за чтение; через четверть часа послышался нарастающий вой сирены. Он продолжил читать, словно это его не касалось. Звук все приближался, потом прервался у площадки перед входом в дом. Со своей позиции типы в лодке могли видеть и террасу, и площадку.В дверь позвонили. Монтальбано встал и пошел открывать. Фацио даже мигалку включил.— Комиссар, срочный вызов!К чему этот театр? Они ведь одни! Может, Фацио думает, что его еще и прослушивают? Это было бы слишком!— Я сейчас.Несомненно, с лодки все видели. Он закрыл на ключ балконную дверь, потом запер входную дверь и сел в машину.Фацио врубил сирену и рванул с места, взвизгнув покрышками, — Галло умер бы от зависти.— Я понял, откуда за мной следят.— Откуда?— С лодки. Думаешь, стоит предупредить Галлуццо?— Наверное. Позвоню ему на мобильный.Галлуццо ответил сразу.— Слушай, Галлуццо, я хотел сказать, комиссар обнаружил… Да? Хорошо, смотри в оба.Закончив разговор, он обернулся к комиссару:— Галлуццо уже просек, что те трое в лодке — фальшивые рыбаки, на самом деле они следят за вашим домом.— А сам-то Галлуццо где засел?— Помните напротив вашего дома недостроенный коттедж, уже лет десять как заброшен? Вот там он и сидит, на втором этаже.— А меня ты куда везешь?— Мы вроде собирались поглазеть на достопримечательности.Перед обзорной тропой (вообще-то пешеходной, но их на полицейской машине пропустили) Монтальбано велел Фацио притормозить, зашел в магазинчик и купил путеводитель.— Всерьез собрались заняться туризмом?Нет, но, хоть он и был тут много раз, всякий раз забывал время постройки, размеры, число колонн.— Поднимемся на вершину, — сказал комиссар, — и поедем вниз, а по пути будем осматривать храмы.Добравшись до вершины, они припарковали машину и пешком дошли до верхнего храма.«Постройка храма Юноны Люцины относится к 450 году до н. э. Длина здания — 41 метр, ширина — 19,55 метра, храм украшали 34 колонны…»Скрупулезно осмотрев храм, сели в машину; проехали несколько метров, остановились, припарковались и направились ко второму храму.«Храм Конкордии возведен в 450 году до н. э. Здание украшали 34 колонны высотой 6,83 метра, храм имеет в длину 42,1 метра, в ширину — 19,7 метра…»После осмотра повторилось все то же самое.«Храм Геракла — самый древний, построен в 520 году до н. э. Длина — 73 метра 40 сантиметров…»Изучили все досконально.— Будем смотреть остальные храмы?— Нет, — отрезал Монтальбано, которому прискучила археология. — Да что там с Галлуццо, уснул он, что ли? Уже почти час прошел!— Раз не звонит, значит…— Набери ему.— Нельзя, комиссар. Вдруг он сейчас караулит у вашего дома, а у него мобильник заиграет?— Тогда позвони Катарелле и передай мне трубку.Фацио подчинился.— Катарелла, есть новости?— Никак нет, синьор комиссар. Но звонила синьора Задарма. Грит, не могли бы вы сами ей перезвонить.Еще полчаса они провели, расхаживая туда-сюда перед храмом. Монтальбано все больше заводился. Фацио пытался его отвлечь.— Комиссар, почему храм Конкордии почти цел, а остальные — нет?— Потому что был такой император, Феодосий, он повелел разрушить все языческие храмы и святилища, кроме тех, которые приспособили под христианские церкви. Храм Конкордии стал христианской церковью, вот он и уцелел. Отличный пример терпимости. В точности как в наши дни.Но после культурного экскурса комиссар тут же вернулся к главной теме:— А вдруг те трое в лодке и вправду рыбаки? Пошли посидим в кафе.Ничего не вышло. За всеми столиками — туристы: англичане, немцы, французы и особенно японцы, фотографировавшие все подряд, даже камушек, застрявший в ботинке. Комиссара это раздражало.— Поехали отсюда, — нетерпеливо выпалил он.— И куда мы поедем?— На кудыкину гору…В это самое мгновение у Фацио зазвонил мобильный.— Это Галлуццо, — сказал он, поднося телефон к уху. — Хорошо, сейчас будем, — ответил он в трубку.— Что он сказал?— Чтобы мы срочно ехали к вам домой.— А больше ничего?— Нет.Обратно летели — никакому Шумахеру и не снилось, но без мигалки и сирены. Подъехали — дверь нараспашку.Вбежали внутрь.В комнате на петлях болталась вывороченная створка балконной двери.Галлуццо, бледный как смерть, сидел на диване. В руках пустой стакан из-под воды. Увидев их, встал.— Ты цел? — спросил Монтальбано, вглядываясь ему в лицо.— Да, но страху натерпелся.— Почему?— Один из двоих стрелял в меня, трижды, но промахнулся.— Да ну? А ты?— Я ответил. Думаю, задел того, который не стрелял. Но второй, тот, что при оружии, вытащил его на улицу — их там ждала машина.— Сможешь рассказать все с самого начала?— Да, вроде уже отпустило.— Виски будешь?— Не откажусь, комиссар!Монтальбано взял стакан, щедро плеснул в него и протянул Галлуццо. Фацио вошел обратно в дом с террасы с помрачневшим видом.— Когда вы уехали, они обождали полчаса, прежде чем высадиться на берег, — начал Галлуццо.— Хотели убедиться, что мы и правда уехали, — сказал Фацио.— На берегу долго стояли у лодки, озирались. Потом — прошел почти час — двое прихватили из лодки две больших канистры и направились сюда.— А третий? — спросил Монтальбано.— Третий поплыл на лодке в море. Тогда я выбрался из коттеджа и перебежал к левому углу дома. Когда выглянул, заметил у одного в руках фомку — он как раз взломал балконную дверь. Они вошли. Пока я размышлял, что делать, снова вышли на террасу, наверняка за канистрами, которые оставили снаружи. Я решил, что пора вмешаться, и выпрыгнул из засады, наставив на них пистолет со словами: «Стой! Полиция!»— А они?— Один из двоих, тот, что покрупнее, тут же выхватил револьвер и выстрелил. Я укрылся за углом. Потом увидел, как они убегают в сторону площадки перед входной дверью. Я — за ними. Рослый снова в меня пальнул. Я ответил выстрелом, и второй — он бежал рядом с ним — покачнулся, будто пьяный, рухнул на колени. Тогда верзила схватил его за шиворот и поднял, еще раз пальнув в меня. Они выскочили на улицу — там ждала машина с распахнутыми дверцами — и уехали.— Значит, — заметил Монтальбано, — они заранее спланировали путь к отступлению.— Послушай, — спросил Фацио, — почему ты не стал их догонять?— Пистолет заело, — ответил Галлуццо.Достал пистолет из кармана и передал Фацио:— Отнеси в оружейную и не забудь передать от меня горячий привет. Если бы те типы догадались, что я не могу стрелять, вряд ли я сейчас сидел бы тут и рассказывал, как было дело.Монтальбано двинулся в сторону террасы.— Я проверил, комиссар. Две полных двадцатилитровых канистры. Собирались поджечь дом, — сказал Фацио.А вот это уже новость!— Комиссар, как мне поступить? — спросил Галлуццо.— По поводу?— Те мои два выстрела. Если в оружейной спросят…— Скажешь, пришлось стрелять в бешеную собаку, а пистолет заело!— А вы что будете делать? — спросил Фацио.— Вызову мастера починить балконную дверь, — невозмутимо ответил комиссар.— Если хотите, я за час вам все починю, — сказал Галуццо. — У вас есть инструменты?— Пойди посмотри в чулане.— Комиссар, — снова подал голос Фацио, — нам надо условиться, что будем говорить.— Ты о чем?— Через пять минут могут нагрянуть наши или карабинеры.— С какой стати?— Но ведь была перестрелка, разве нет? Четыре выстрела! Наверняка кто-то из соседей сообщил в полицию…— На что спорим?— По поводу?— Никто никуда не звонил. Большинство из тех, кто слышал выстрелы, решили, что это либо мотоциклетные выхлопы, либо шалости мальчишек. А те двое или трое, кто понял, что стреляли из пистолета, люди опытные, знают, что к чему, и продолжают заниматься своими делами.— Тут все есть, — сказал Галлуццо, возвращаясь с ящиком инструментов. И принялся за работу.Когда он застучал молотком, комиссар сказал Фацио:— Пошли на кухню. Кофе будешь?— Да.— А ты, Галлуццо?— Нет, комиссар, а то ночью не усну.Фацио был встревожен и рассеян.— Беспокоишься?— Да, комиссар. Лодка, машина, непрерывная слежка, минимум трое участников — это неспроста. Похоже на мафию, если начистоту. Возможно, когда вы вспомнили о процессе над Джакомо Ликко, то не ошиблись.— Фацио, у меня тут нет бумаг по делу Ликко. Это можно было понять уже во время первого обыска. Раз сегодня вернулись, чтобы спалить дом, значит, хотят меня запугать.— А я вам что говорю!— Ты уверен, что это из-за Ликко?— А разве у вас есть сейчас другие крупные дела?— Крупных нет.— Вот видите! Точно вам говорю: за всей этой историей наверняка стоят люди Куффаро. Ликко — один из них.— И ты считаешь, что они могут до такого дойти из-за шестерки вроде Ликко?— Комиссар, шестерка или десятка, а он их человек. Не могут они его бросить. Если не станут защищать, могут лишиться доверия и уважения подельников.— И как они себе это представляют? Я наложу в штаны, прибегу в суд и заявлю: «Простите, граждане, ошибочка вышла, Ликко ни при чем»?— Да им не это нужно! Они хотят, чтобы вы в суде выглядели неуверенно. Этого довольно. А уж адвокаты Куффаро позаботятся о том, чтобы опровергнуть ваши доказательства. Хотите совет? Сегодня оставайтесь ночевать в конторе.— Не вернутся они, Фацио. Моя жизнь вне опасности.— Откуда вы знаете?— Они явились поджигать дом в мое отсутствие. Если бы хотели убить (не говоря уже о том, что меня в любой момент могли подстрелить с лодки из ружья с оптическим прицелом), они подожгли бы дом ночью, пока я сплю.Фацио призадумался:— Правда ваша. Вы нужны им живым.Но сомнения его ничуть не рассеялись.— Я вот чего не пойму, комиссар. Почему вы не хотите сообщить об этой истории?— А ты сам подумай. Ну подам я официальное заявление о попытке кражи со взломом. Только о попытке, ведь я не знаю, забрали что-то или нет. И знаешь, что случится в тот же день?— Нет.— В эфире выпуска новостей «Телевигаты» Пиппо Рагонезе во весь экран губки сложит куриной гузкой и давай вещать: «Слыхали новость? Воры могут безнаказанно проникнуть в дом комиссара Монтальбано!» — и тут же смешает меня с дерьмом.— Понятно. Но вы же можете приватно переговорить с начальником.— С Бонетти-Альдериги? Да ты шутишь! Он прикажет действовать согласно инструкции! И я по полной огребу позора. Нет, Фацио, дело не в том, что я не хочу, а в том, что я не могу этого сделать.— Вам виднее. Планируете сегодня заехать в контору?Монтальбано взглянул на часы. Было уже позже шести.— Нет, останусь здесь.Спустя полчаса Галлуццо, сияя, объявил: ремонт окончен, балконная дверь как новая.Аделина успела прибраться в гостиной, но в спальне все было еще вверх дном. Ящики наружу, содержимое вывалено на пол, одежда сорвана с вешалок, карманы вывернуты наизнанку.Минутку!Значит, то, что они искали, может лежать в кармане. Листок бумаги? Небольшой предмет? Нет, скорее листок бумаги. Так что мы опять вернулись к началу: процесс против Ликко. Зазвонил телефон, он снял трубку.— Это комиссар Монтальбано? — низкий голос с сильным местным акцентом.— Да.— Делай, что тебе положено, козел!Не успел ответить — бросили трубку.Первое, что пришло в голову: слежка продолжается, раз позвонили уже после ухода Фацио и Галлуццо. Но если бы сослуживцы присутствовали во время звонка, что смогли бы сделать? Ничего. Правда, в компании своих людей комиссар бы не так впечатлился звонком. Тонкий психологический ход, однако. Впрочем, тот, кто всем этим заправляет, явно светлая голова, как сказал Мими.А потом подумал: никогда ему не сделать, что положено, ведь он понятия не имеет, что звонивший имеет в виду.Блин, могли бы и объяснить!Глава 11Он вернулся в спальню наводить порядок. Не прошло и пяти минут — опять телефон.Комиссар схватил трубку и выпалил, прежде чем на другом конце провода успели открыть рот:— Слушай сюда, ты, мразь…— С кем это ты так нежно? — перебила его Ингрид.— Ах, это ты? Прости, я думал… Слушаю.— Судя по приветствию, вряд ли ты в подходящем расположении духа. Но все же рискну. Я просто хотела спросить, почему ты не отвечаешь на звонки Ракеле…— Это она тебя просила узнать?— Нет, я сама. Заметила, что она расстроена. Так почему?— Поверь, сегодня был такой день, что…— Поклянись, что это не отмазка.— Клясться не буду, но это не отмазка.— Ну ладно, а я-то думала, у тебя праведная реакция отторжения на женщину, которая ввела тебя во искушение.— Не стоит выставлять это в подобном свете.— Почему?— Я могу ответить, что, как ты мне объяснила, между мной и Ракеле имел место бартер. Если синьора Эстерман осталась довольна тем, что получила…— Да, конечно, еще бы.— …то и говорить не о чем, как ты считаешь?Ингрид словно и не слышала, что он сказал.— Так я ей передам, чтобы попозже перезвонила, так?— Нет. Лучше завтра утром на работу. Сейчас мне надо… выйти.— Ты ответишь?— Обещаю.Два часа трудов, нагнись-разогнись, собери-подбери, сложи-положи — и спальня снова обрела прежний вид.Пора бы перекусить, но нет аппетита.Уселся на террасе, закурил. И вдруг подумал: в этой позе, еще и с зажженным на террасе светом, он представляет собой идеальную мишень, да и темень хоть глаз выколи. Но он ведь заверил Фацио, что его не собираются убивать, не просто чтобы успокоить, а потому, что и сам был в этом убежден. Мало того, он и пистолет оставил в обычном месте — в бардачке.С другой стороны, если те решат стрелять, разве он сможет защититься? Пистолетом, который заклинит на втором выстреле, как у Галлуццо, против трех автоматов Калашникова?Может, все-таки уехать ночевать в контору? Да ладно!Стоит ему высунуть нос из участка, чтобы пойти поесть или выпить кофе, как из-за угла вырулит мотоциклист в наглухо задраенном шлеме и зарядит в него пару килограммов свинца.Окружить себя охраной? Да ни одной охране в мире ни разу не удалось предотвратить убийство, это признанный факт.Только трупов добавится: помимо назначенной жертвы полягут еще двое-трое ребят из охраны. И это неизбежно. Убийца точно знает, что делает. Возможно, он даже досконально все отрепетировал, а телохранители, которых учили стрелять только в ответ, то есть действовать лишь в целях обороны, а не нападения, и не догадываются о намерениях того, кто пристроился где-то рядом. А когда смекнут, спустя пару секунд, будет уже поздно: разница в пару секунд между нападающим и охраной и есть главный козырь убийцы.В общем, в голове того, кто пользуется оружием для убийства, на одну передачу больше, чем у того, кто пользуется им для защиты.И все же комиссар явно нервничал. Нервничал, но не был напуган. А еще чувствовал себя глубоко оскорбленным.Когда он увидел разгром в своем доме, то ощутил чувство стыда. И пусть это сравнение притянуто за уши, но он как будто понял, почему женщинам так трудно бывает заявить об изнасиловании.Его дом, то есть его самого, жестоко изнасиловали, обшарили, вывернули наизнанку чужие руки, и он мог говорить об этом с Фацио, только прикидываясь, будто шутит. Обыск, учиненный в доме, встревожил его гораздо сильнее попытки поджога.А потом этот хамский звонок. И дело даже не в угрожающем тоне и не в брошенном под конец оскорблении.Обиден сам факт, что кто-то может думать о нем как о человеке, готовом отступиться, испугавшись угроз, и действовать по чужой воле, как какая-нибудь мокрица или инфузория. Разве он давал им когда-то повод, хоть жестом, хоть словом, составить о нем такое мнение?И конечно, они на этом не остановятся. К тому же они еще и торопятся.«Делай, что тебе положено».Возможно, Фацио прав: все, что с ним происходит, должно иметь какое-то отношение к процессу Ликко. Он устроил Ликко ловушку, чтобы тот угодил за решетку, но в выстроенной схеме обвинения было слабое место, а он никак не мог припомнить какое. Адвокаты Ликко наверняка заметили это слабое место и поговорили с Куффаро. А те взялись за дело.Первым делом завтра с утра надо перечитать бумаги по делу Ликко.Зазвонил телефон. Он не стал отвечать. Телефон замолчал. Если за ним следили, то заметили, что он даже не встал, чтобы ответить на звонок.Когда собрался спать и зашел в дом, он решил не запирать балконную дверь: надумают нанести ночной визит — хотя бы не станут в третий раз взламывать замок.Принял душ, потом лег, и едва залез под одеяло, как снова зазвонил телефон. На этот раз он встал и ответил.Это была Ливия.— Почему ты мне не отвечал?— Когда?— Час назад.Значит, это звонила она.— Наверно, в душе был, не слышал.— Ты в порядке?— Да. А ты?— Я тоже. Хотела тебя кое о чем попросить.Опять. Сначала Ингрид, теперь Ливия. У всех к нему просьбы. Ингрид он ответил полуложью, Ливии тоже придется врать? У него сложилось новое присловье: «Кто любит приврать, тому бабы не видать».— Проси.— Ты занят в ближайшие дни?— Не очень.— Мне так хочется провести несколько дней с тобой в Маринелле. Завтра в три я бы могла сесть на самолет и…— Нет! — почти выкрикнул он.— Спасибо! — помолчав, ответила Ливия. И повесила трубку.Мадонна, как ей объяснить, что его «нет» — это крик души, потому что он боится вовлечь ее в проклятое дело, в котором сам по уши увяз?А если, допустим, Ливия будет с ним и те устроят показательную пальбу? Нет, Ливии тут сейчас не место.Перезвонил. Думал, она не ответит, но Ливия сняла трубку:— Просто мне стало любопытно.— Что?— Послушать, как ты будешь оправдываться за свое «нет».— Понимаю, ты огорчилась. Но и ты пойми, Ливия, дело не в оправданиях, поверь, а в том, что ко мне в дом трижды за несколько дней забирались воры и…Ливия покатилась со смеху.Интересно, что тут смешного?! Говоришь ей, что твой дом стал проходным двором для воров, а она! Не только ни слова в утешение — она находит все это комичным? Вот это понимание! Он начал закипать.— Слушай, Ливия, я не вижу…— Воры в доме знаменитого комиссара Монтальбано! Ха-ха-ха!— Если ты успокоишься…— Ха-ха-ха!Бросить трубку? Перетерпеть? К счастью, он почувствовал, что успокаивается.— Прости, но мне это показалось таким смешным!Вот и остальные так же отреагируют, если об этом станет известно.— Я расскажу тебе, как все было. Это забавная история. Они ведь и сегодня наведались.— И что украли?— Ничего.— Ничего?! Ну давай, рассказывай!— Три дня назад Ингрид пришла ко мне на ужин…Прикусил язык, но было слишком поздно. Случилось непоправимое.На другом конце провода барометр наверняка показывал надвигающуюся бурю. С тех пор как их отношения наладились, Ливия была одержима ревностью, которой раньше никогда не страдала.— И с каких пор вы завели такую привычку? — ехидно спросила Ливия деланно веселым голосом.— Какую привычку?— Ужинать вдвоем. Под луной. Кстати, ты и свечу на стол ставишь?Кончилось все скандалом.В итоге то ли из-за визита троицы поджигателей, то ли из-за анонимного звонка, то ли из-за размолвки с Ливией комиссар так разнервничался, что почти не спал — так, проваливался каждый раз минут на двадцать за раз. Проснулся совершенно оглушенным. Полчаса в душе и четверть литра крепкого кофе — и он снова мог отличить правую руку от левой.— Меня ни для кого нет, — бросил он, проходя мимо Катареллы.Тот понесся следом:— Вас нету по телефону или лично?— Нету меня, можешь ты это понять?— Даже для синьора начальника?Для Катареллы «синьор начальник» был инстанцией лишь на одну ступеньку ниже самого Господа Бога.— Даже.Он заперся на ключ у себя в кабинете. Ругаясь, убил полчаса, чтобы найти папку с бумагами по делу Джакомо Ликко.Два часа изучал дело, делал пометки.Потом позвонил прокурору Джарриццо — тот будет выступать в суде со стороны обвинения.— Это комиссар Монтальбано. Я хотел бы поговорить с прокурором Джарриццо.— Прокурор в суде, будет занят до обеда, — ответил женский голос.— Когда вернется, передайте, что я жду его звонка. Спасибо.Положил в карман листок с заметками и опять взялся за трубку:— Катарелла, Фацио на месте?— Не присутствует, синьор комиссар.— А Ауджелло?— Он присутствует.— Скажи ему, пусть зайдет.Вспомнил, что закрыл дверь на ключ, встал, отпер ее и очутился нос к носу с Мими Ауджелло — тот держал в руке журнал.— Чего это ты заперся?Если ты что-то делаешь, по какому праву кто-то спрашивает, почему ты это делаешь? Он ненавидел подобные вопросы. Ингрид: почему не ответил Ракеле? Ливия: почему не слышал звонка? И Мими туда же.— Мими, только между нами: я тут думал повеситься, но раз уж ты пришел…— Слушай, раз у тебя такие планы, а я их безоговорочно одобряю, я тут же испарюсь, чтобы не мешать. Продолжай.— Заходи.Мими заметил на столе папку с делом Ликко:— Уроки учил?— Да. Есть новости?— Да. Вот журнал. — И положил его на стол комиссара.Роскошный, выходящий раз в два месяца глянцевый журнал, на издание которого утекали немалые деньги налогоплательщиков. Назывался он «Провинция», с подзаголовком «Искусство, спорт и красота».Монтальбано перелистнул страницы. Жуткая мазня художников-дилетантов, мнивших себя местными Пикассо, убогие вирши за подписью поэтесс с двойной фамилией (как всегда бывает у провинциалок), житие и деяния некоего уроженца Монтелузы, ставшего вице-мэром городка в канадской глубинке, и, наконец, в разделе «Спорт» — целых пять страниц, посвященных «Саверио Ло Дуке и его лошадям».— Что там?— Белиберда. Но тебе вроде нужна фотография украденной лошади. Она на третьем фото. А на какой лошади выступала синьора Эстерман?— Лунный Луч.— Четвертое фото.Фотографии были крупными и цветными, под каждой стояла подпись с указанием клички лошади. Монтальбано достал из ящика стола большую лупу, чтобы рассмотреть детали.— Ты прямо как Шерлок Холмс, — съязвил Мими.— Тоже мне доктор Ватсон выискался.Он не нашел никаких различий между мертвой лошадью с пляжа и лошадью на фотографии. Впрочем, он совершенно не разбирается в лошадях. Единственный выход — позвонить Ракеле, но ему не хотелось делать это в присутствии Мими. Вдруг та решит, что он один, и переведет разговор на опасные темы.Но как только Ауджелло вышел и направился к себе, комиссар позвонил Ракеле на мобильный:— Это Монтальбано.— Сальво! Как здорово! Я тебе утром звонила, но мне сказали, что тебя нет.Он напрочь забыл, что клятвенно пообещал Ингрид ответить на звонок Ракеле. Придется сочинять очередную отговорку. У него даже стишок сложился: «Брехня порою / Спасает нас от геморроя».— Меня не было в конторе. Но как только вернулся и узнал про твой звонок, сразу перезвонил.— Не хочу тратить твое время. Есть новости в расследовании?— В каком?— Про убийство моей лошади!— Так ведь нет никакого расследования, ты же не подала заявления.— Ах вот как! — разочарованно вздохнула Ракеле.— Да. Разве что ты обратишься в управление Монтелузы. Ло Дука заявил туда о похищении обеих лошадей.— А я надеялась, что…— Ну извини. Послушай, мне тут случайно попал в руки один журнал с фотографией лошади, украденной у Ло Дуки…— Руди.— Да. По-моему, Руди точь-в-точь похож на мертвую лошадь, что я видел на пляже.— Конечно, они между собой очень похожи. Но не одинаковые. Например, Супер, мой жеребец: у Супера, моего жеребца, было необычное пятно, вроде треугольника, на левом боку. Ты его видел?— Нет, он лежал как раз на этом боку.— Поэтому-то они и похитили труп. Чтобы лошадь не опознали. Я все больше убеждаюсь, что Шиши прав: они хотят поджарить его на медленном огне.— Возможно.— Послушай…— Да.— Я хотела… поговорить с тобой. Увидеться.— Ракеле, поверь, я не сочиняю, но у меня сейчас очень сложно со временем.— Но ты же будешь есть, чтобы не умереть с голоду?— Ну да. Но я не люблю говорить за едой.— Всего пять минут, обещаю… после ужина. Мы можем увидеться сегодня вечером?— Пока не знаю. Давай так: позвони мне сюда, в участок, ровно в восемь, и я скажу, как и что.Он снова взял в руки папку с делом Ликко, перечитал, добавил пару записей. Несколько раз проштудировал свои доказательства против Ликко, стараясь смотреть на них глазами защитника: то слабое место, про которое он вспомнил, выглядело теперь уже не парой спущенных петель, а огромной дырой. Правы дружки Ликко: поведение комиссара в зале суда будет решающим. Прояви он хоть намек на сомнение, и адвокаты мгновенно расковыряют дыру до размеров судебной ошибки. Ликко спокойненько выйдет сухим из воды, еще и извиняться перед ним придется.Ближе к часу дня вышел из кабинета, направляясь в тратторию, и тут его окликнул Катарелла:— Синьор комиссар, извиняйте, так вы есть или вас нету?— А кто звонит?— Синьор прокурор Джарриццо.— Переключи на меня!— Здравствуйте, Монтальбано, это Джарриццо, вы мне звонили.— Да, спасибо. Мне надо с вами поговорить.— Можете заехать ко мне… погодите… в семнадцать тридцать.С учетом того, что накануне он почти ничего не ел, Монтальбано решил наверстать упущенное.— Энцо, я так проголодался!— Приятно слышать, синьор комиссар. Что вам принести?— Знаешь что? Не могу выбрать.— Позвольте, я за вас выберу.Комиссар уминал одно за другим кушанья Энцо, пока не почувствовал: если добавить к съеденному хотя бы мятную карамельку, он лопнет, как тот персонаж из фильма «Смысл жизни по Монти Пайтону». Ему было понятно: этот приступ обжорства случился с ним на нервной почве.Неспешно прошелся по молу, через полчаса вернулся в контору, но все еще ощущал перегруз в трюме. Его ждал Фацио.— Что нового за ночь? — первым делом спросил тот.— Ничего. А ты чем занимался?— Съездил в больницу в Монтелузу. Целое утро там потерял. Никто не желает говорить.— Почему?— Конфиденциальность, комиссар. Я же был там неофициально.— Так ты вернулся с пустыми руками?— Кто вам сказал?! — возмутился Фацио, доставая из кармана листок бумаги.— И кто же сообщил тебе информацию?— Кузен дяди одного моего кузена. Я узнал, что он там работает.Родственные связи, порой настолько дальние, что в любой другой части Италии их уже не признали бы таковыми, на Сицилии часто дают единственную возможность раздобыть нужные сведения, ускорить решение вопроса, выяснить, где находится исчезнувший человек, пристроить безработного сынка, заплатить меньше налогов, достать бесплатные билеты в кино, а также сделать множество других дел, о которых лучше не знать тому, кто не связан с вами узами родства.Глава 12— Итак. Гуррери Джерландо, родился в Вигате… — забубнил Фацио, держа перед глазами листок.Монтальбано чертыхнулся, вскочил, перегнулся через стол и вырвал листок у него из рук.Пока Фацио приходил в себя, комиссар скомкал листок в шарик и выкинул в корзину. Он слышать не мог эти нудные перечисления, которые так нравились Фацио, — они напоминали ему запутанную библейскую генеалогию: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его…— И как мне теперь быть? — спросил Фацио.— Расскажешь, что помнишь.— Но вы потом листок-то отдайте.— Ладно.Фацио подуспокоился:— Гуррери сорок семь, женат на… Не помню, записано на листке. Живет в Вигате на улице Никотера, 38…— Фацио, последний раз говорю: никаких персональных данных.— Ладно-ладно. Гуррери положили в больницу в Монтелузе в начале февраля 2003 года, точную дату не помню, записана на…— К черту точную дату. Еще раз скажешь, что записал на листке, — достану из корзины и заставлю тебя его съесть.— Хорошо-хорошо. Гуррери был без сознания, его привез один тип, имени не помню, но записал на…— Сейчас застрелю!— Простите, вырвалось. Этот тип работал вместе с Гуррери в конюшне у Ло Дуки. Заявил, что Гуррери случайно ударили тяжелым железным прутом, которым загораживают проход на конюшню. Короче, ему пришлось делать трепанацию черепа или что-то вроде того, потому что обширная гематома давила на мозг. Операция прошла удачно, но Гуррери остался инвалидом.— В каком смысле?— У него стали случаться провалы в памяти, отключки, внезапные вспышки ярости и все такое прочее. Я узнал, что Ло Дука оплатил ему лечение и консультации, но ему не то чтобы стало лучше.— Скорее, хуже, если верить Ло Дуке.— По больнице это все, но есть и другое.— То есть?— До того как поступить к Ло Дуке, Гуррери отсидел пару годков.— Вот как?— Именно. Кража со взломом и попытка убийства.— Звучит неплохо.— После обеда постараюсь разузнать, что о нем говорят в городе.— Ладно, валяй.— Простите, комиссар, можно мне забрать листок?В четыре тридцать Монтальбано выехал в Монтелузу. Через десять минут кто-то просигналил ему сзади. Комиссар прижался к обочине, чтобы пропустить торопыгу, но тот, медленно поравнявшись с ним, сказал:— У вас колесо спущено.Мадонна! И что теперь делать? Он за всю жизнь ни одного колеса не сменил сам! К счастью, мимо как раз проезжали карабинеры. Он поднял левую руку, те притормозили.— Нужна помощь?— Да, спасибо. Огромное спасибо. Я землемер Галлуццо. Не могли бы вы помочь мне заменить левое заднее колесо…— А вы сами не умеете?— Умею, но, к сожалению, у меня плохо действует правая рука и мне нельзя поднимать тяжести.— Мы поможем.Комиссар явился в кабинет Джарриццо с десятиминутным опозданием.— Простите, прокурор, такие пробки…Прокурор Никола Джарриццо — крупный сорокалетний мужчина, почти два метра ростом и почти два метра в обхвате, — любил беседовать, расхаживая по комнате, в результате постоянно натыкался то на стул, то на створки раскрытого окна, то на собственный письменный стол. Не то чтобы он плохо видел или был рассеянным, просто ему было тесно в обычном служебном кабинете, как слону в телефонной будке.Когда комиссар объяснил ему причину визита, прокурор немнолго помолчал. Потом сказал:— Не поздновато ли?— Для чего?— Заявляться сюда со своими сомнениями.— Видите ли…— Если б вы даже явились со стопроцентной уверенностью, все равно уже поздно.— Почему, простите?— Потому что все, что надо было написать, уже написано.— Но я пришел говорить, а не писать.— Без разницы. На данном этапе уже ничего не изменить. Наверняка будут еще новые факты, возможно даже важные, но они появятся в ходе судебного разбирательства. Ясно?— Куда уж яснее. Вот я и приехал вам сказать, что…Джарриццо прервал его, подняв руку:— Кроме того, я не думаю, что ваши действия корректны. Пока не будет доказано обратное, вы еще и свидетель.Все верно. Монтальбано облажался. Он поднялся со стула, внутри у него все клокотало.— Ну тогда…— Вы куда? Уже уходите? Обиделись?— Нет, но…— Сядьте! — велел прокурор, стукнувшись о раскрытую створку двери.Комиссар сел.— Мы ведь можем поговорить в чисто гипотетическом плане, — предложил Джарриццо.Что значит — в гипотетическом плане? На всякий случай Монтальбано решил согласиться:— Хорошо.— Так вот, повторяю, чисто гипотетически и только чтобы порассуждать вслух, предположим, что некий комиссар полиции, назовем его Мартинес…Монтальбано поморщился: ему не понравилось выбранное прокурором имя.— А нельзя назвать его иначе?— Это совершенно несущественно! Но раз уж для вас это важно, предложите имя, которое вам нравится, — раздраженно ответил Джарриццо, врезавшись в рубрикатор.Д’Анджелантонио? Де Губернатис? Филиппаццо? Козентино? Ароматис? Ни одно из имен, пришедших на ум, не подходит.Он сдался:— Ладно, пусть будет Мартинес.— Так вот, предположим, этот Мартинес, проводивший, и так далее и тому подобное, расследование по делу некоего Салинаса, назовем его так…Да что за пристрастие такое у Джарриццо к испанским именам?— Салинас вам подходит? …обвиняемого в том, что он стрелял в торговца, и так далее и тому подобное, замечает, и так далее и тому подобное, что в расследовании есть слабое место, и так далее и тому подобное…— Простите, кто замечает? — спросил Монтальбано, совершенно запутавшийся во всех этих «и так далее».— Мартинес, кто же еще? Торговец, назовем его…— …Альварес дель Кастильо, — с готовностью подхватил эстафету Монтальбано.Джарриццо секунду колебался.— Слишком длинно. Назовем его просто Альварес. Торговец Альварес, открыто противореча сам себе, отрицает, что узнал Салинаса в стрелявшем. Пока все сходится?— Сходится.— А Салинас утверждает, что у него есть алиби, о котором он не хочет сообщать Мартинесу. Тогда комиссар решает продолжать двигаться в избранном направлении, поскольку убежден, что Салинас не хочет говорить про алиби, потому что на самом деле у него нет алиби. Картина совпадает?— Совпадает. Но тут мне… Мартинесу приходит в голову: а что, если у Салинаса и правда есть алиби и он выложит его в суде?— Это приходило в голову и тем, кто был уполномочен дать ордер на арест, а потом направить дело в суд! — сказал Джарриццо, споткнувшись о ковер и чуть не рухнув на комиссара — тот вмиг представил, как кончит дни, расплющенный в лепешку этим «Колоссом Родосским».— И как они разобрались?— Провели дополнительное расследование, оно закончилось три месяца назад.— Но я не…— Мартинесу не поручали, потому что он уже выполнил свою роль. Итог: алиби Салинаса — это женщина, его любовница, с которой, по его словам, он был, когда кто-то стрелял в Альвареса.— Простите. Но если у Лик… если у Салинаса и правда есть алиби, это означает, что суд завершится его…— …осуждением! — ответил Джарриццо.— Почему?— Потому что в тот момент, когда защитники Салинаса достанут из шляпы это алиби, обвинение уже будет знать, как его опровергнуть. Кроме того, защитники не знают, что обвинению известно имя женщины, которая должна предоставить это запоздалое алиби.— А я могу узнать, кто она?— Вы? Комиссар Монтальбано, при чем тут вы? Если на то пошло, об этом должен просить Мартинес.Он сел, написал что-то на листке бумаги, потом поднялся из-за стола, протянув руку ошеломленному Монтальбано:— Рад был повидаться. До встречи в суде.Прокурор направился к двери, стукнулся о закрытую створку, чуть не снеся ее, вышел. Озадаченный комиссар кинул взгляд на листок бумаги, лежавший на столе. Там было написано имя: Кончетта Сирагуза.Он примчался в Вигату, влетел в участок и, опережая Катареллу, бросил ему:— Позвони Фацио на мобильный!Не успел сесть за стол, как зазвонил телефон.— Что стряслось, комиссар?— Бросай все, чем занят, и лети сюда.— Бегу.Выходит, они с Фацио шли неверным путем. Расследование по алиби Ликко проводил не он, Монтальбано, а карабинеры по поручению Джарриццо. И, конечно, Куффаро узнали от карабинеров об этом расследовании. А значит, как ни веди он себя в суде, на ход процесса это никоим образом повлиять не может.Так что все, что происходит: дом вверх дном, попытка поджога, анонимный звонок — не имеет никакого отношения к делу Ликко. Но чего же тогда от него хотят?Фацио, не проронив ни слова, выслушал заключения, к которым пришел комиссар после разговора с Джарриццо.— Возможно, вы правы, — сказал он в конце.— Убери «возможно».— Надо дождаться их следующего шага после того, как им не удалось спалить ваш дом.Монтальбано хлопнул себя по лбу:— Уже было! А я забыл сказать!— Что?— Анонимный звонок. — И он рассказал Фацио о звонке.— Проблема в том, что вы не знаете, каких действий они от вас добиваются.— Будем надеяться, что своим следующим шагом, как ты говоришь, они дадут нам понять. Тебе удалось что-то разведать о Гуррери?— Да, но…— Что такое?— Мне нужно еще время, хочу кое-что проверить.— Скажи как есть.— Говорят, месяца три назад его завербовали.— Кто?— Куффаро. Говорят, они взяли Гуррери на место Ликко.— Месяца три назад, говоришь?— Да. Это важно?— Не знаю, но что-то уж больно часто фигурируют эти три месяца. Три месяца назад Гуррери ушел из дому, три месяца назад выяснили имя любовницы Ликко, той, что предоставила ему алиби, три месяца назад Куффаро наняли Гуррери… Не знаю, что и сказать.— Если у вас все, — ответил Фацио, вставая, — я схожу поговорить с соседкой жены Гуррери, у которой на нее зуб. Она начала мне рассказывать, но вы позвонили, пришлось прервать разговор на полуслове.— Она успела что-то сообщить?— Да. Кончетта Сирагуза уже несколько месяцев…Монтальбано подскочил, вытаращив глаза:— Что ты сказал?Фацио испугался:— Комиссар, а что я сказал?— Повтори!— Что Кончетта Сирагуза, жена Гуррери…— Едрить твою налево! — выпалил комиссар, рухнув на стул.— Комиссар, не пугайте меня! Что случилось?— Погоди, дай опомниться.Он закурил. Фацио встал и прикрыл дверь.— Сперва я хочу кое-что узнать, — сказал комиссар. — Ты говорил: по словам соседки, пару месяцев назад жена Гуррери — и тут я тебя прервал. Продолжай.— Соседка сказала, что с некоторых пор жена Гуррери будто боится собственной тени.— А хочешь знать, когда Сирагуза стала такой пугливой?— Да. А вы знаете?— Три месяца назад, Фацио, ровно три месяца.— Откуда ж вы все это знаете о Кончетте Сирагузе?— Ничего я не знаю, но могу представить. А теперь я тебе расскажу, как все было. Три месяца назад кто-то из клана Куффаро сошелся с мелким жуликом Гуррери и предложил ему войти в семью. Тот поверить не мог своему счастью: все равно что получить контракт на постоянную работу после стольких лет временной занятости.— Простите, но такой тип, как Гуррери, который, кроме всего прочего, еще и на голову болен, — на что он сдался Куффаро?— Сейчас дойду до этого. Куффаро ставят Гуррери весьма серьезное условие.— То есть?— Чтобы Кончетта Сирагуза, его жена, предоставила алиби Ликко.Настала очередь Фацио опешить.— Кто вам сказал, что любовница Ликко — Сирагуза?— Джарриццо. Он не назвал мне имени, но написал его на листке и притворился, будто забыл листок на столе.— И что это значит?— Что Куффаро плевать на Гуррери, им нужна его жена. И ей волей-неволей приходится согласиться, хоть она и сильно напугана. Куффаро говорят Гуррери, что тому лучше убраться из дома, а уж они позаботятся о надежном укрытии.Комиссар снова закурил. Фацио пошел открывать окно.— А раз Гуррери, который теперь ощущает поддержку Куффаро, хочет отомстить Ло Дуке, они и предлагают ему свою помощь. Эту операцию с лошадьми устроили Куффаро, а не бедняга Гуррери. В итоге: три месяца назад Ликко получил алиби, которого у него прежде не было, а Гуррери — вендетту, о которой мечтал. И все жили долго и счастливо.— А мы…— А нас отымели через одно место. Но я тебе вот что еще скажу… — продолжил Монтальбано.— Говорите.— В определенный момент защитники Ликко привлекут Гуррери в качестве свидетеля. К бабке не ходи. Так или иначе они заставят его говорить в суде. А Гуррери поклянется: он-де всегда знал, что его жена — любовница Ликко, потому и ушел в гневе из дому, устав от вечных причитаний жены, продолжавшей плакать по своему ненаглядному, угодившему за решетку.— Ну, раз так…— А как еще?— …то лучше вам вернуться к Джарриццо.— И что я ему скажу?— То же, что сказали мне.— Да я лучше под пулю, но к Джарриццо ни ногой. Во-первых, он намекнул, что являться к нему некорректно. Во-вторых, кому он поручил дополнительное расследование, карабинерам? Вот теперь пусть с ними и якшается. А ты давай быстренько к соседке, разговор надо закончить.Ровно в восемь зазвонил телефон.— Синьор комиссар, тут до вас синьора Задарма.Он совершенно забыл о встрече! И что теперь, соглашаться или нет? Снял трубку, так и не решив.— Сальво? Это Ракеле. Ты разгреб свою кучу дел?В ее голосе слышалась легкая ирония, это его разозлило.— Еще не успел.Пошутить решила? Вот и получай.— Так у тебя получится освободиться?— Не знаю, может, через часок… Но тебе, наверно, будет поздновато для ужина.Надеялся, что она скажет: хорошо, увидимся в другой раз. Но Ракеле сказала:— Не волнуйся, я и в полночь могу поужинать.О пресвятая богородица, чем ему занять эти полчаса? В конторе дел не осталось. Зачем он решил все усложнить? И потом, у него вдруг разыгрался такой аппетит — просто людоедский.— Подождешь минутку на телефоне?— Конечно.Он положил трубку на стол, встал, подошел к окну и притворился, будто громко с кем-то переговаривается:— Говоришь, его не найти? Лучше перенести на утро? Ладно, договорились.Направился обратно к столу, но застыл на месте.В дверях стоял Катарелла и смотрел на него то ли обеспокоенно, то ли испуганно.— Вы не приболели, синьор комиссар?Монтальбано, не отвечая, махнул на него рукой: мол, уходи сейчас же. Катареллу как ветром сдуло.— Ракеле? Мне удалось освободиться. Где увидимся?— Выбери ты.— Ты на машине?— Ингрид мне оставила свою.А Ингрид-то! Всегда готова поспособствовать его встречам с Ракеле!— Ей она разве не нужна?— За ней заехал друг, он ее и назад привезет.Комиссар объяснил ей, где они встретятся. Прежде чем выйти из кабинета, прихватил с письменного стола журнал, который принес Мими Ауджелло. Пригодится на случай, если разговор с Ракеле вдруг свернет в опасное русло.Глава 13На парковке возле кафе он заметил, что машины Ингрид еще нет. Само собой, Ракеле задерживалась. Не было у нее той даже не шведской, а скорее швейцарской пунктуальности, что присуща ее подруге. Замялся, не зная, где лучше ждать, снаружи или в кафе. Ему было немного не по себе из-за этой встречи, глупо отрицать. Никогда прежде — а Монтальбано стукнуло уже 56 — комиссару не приходилось вновь встречаться с женщиной, совершенно ему чужой, после того как у них было быстрое — как бы это назвать? — плотское соитие, так сказал бы прокурор Томмазео. Настоящая причина, по которой он не хотел отвечать на ее звонки, состояла в том, что ему было неловко с ней говорить. Неловко и даже стыдно, после того как он показал этой женщине ту сторону себя, которая, по сути, ему не принадлежала.Что говорить? Как себя вести? Как держаться?Чтобы набраться храбрости, он вылез из машины, зашел в кафе и заказал на стойке у бармена Пино порцию неразбавленного виски.Только допил, видит — уставившись на входную дверь, Пино застыл, что твоя статуя: рот разинут, как у волхва, «увидевшего звезду», в одной руке стакан, в другой — тряпка.Он обернулся посмотреть.В дверях стояла Ракеле; она только что вошла.Умопомрачительно элегантная, пугающе красивая.Ее присутствие словно добавило яркости всем зажженным лампочкам. Пино превратился в мраморное изваяние, будучи не в силах шевельнуться.Комиссар пошел ей навстречу. Настоящая гранд-дама.— Здравствуй, — сказала улыбаясь, голубые глаза лучились искренней радостью. — Вот и я.Не стала целовать и не подставила щеку для поцелуя.На Монтальбано накатила волна благодарности: в одно мгновение он снова был в своей тарелке.— Аперитив?— Лучше не надо.Монтальбано забыл заплатить за виски, а Пино так и стоял, замерев в прежней позе, будто зачарованный.На парковке Ракеле спросила:— Ты решил, куда поедем?— Да. В Монтереале, на взморье.— По-моему, это по дороге на Фьякку. На твоей машине или возьмем авто Ингрид?— Давай на машине Ингрид. Можешь сесть за руль? Я немного устал.Это было не так, просто он слегка захмелел от виски. Возможно ли, чтобы два глотка виски ударили ему в голову? Или таково убойное действие гремучей смеси виски с Ракеле?Выехали. Ракеле рулила уверенно, быстро, но плавно. Долетели до Монтереале за десять минут.— Теперь показывай дорогу. — И внезапно, видимо, под воздействием той гремучей смеси, комиссар напрочь забыл дорогу.— Кажется, направо.Повернули на грунтовую дорогу и уперлись в сельский домик.— Вернемся назад и повернем налево.Опять не то: дорога закончилась перед складом сельскохозяйственного консорциума.— Видимо, надо ехать прямо, — сделала вывод Ракеле.Действительно, она оказалась права.Спустя десять минут они сидели за столиком ресторана, где комиссар бывал несколько раз — кормили там вкусно.Столик, который они выбрали, располагался под навесом, в самом начале пляжа. Шагах в тридцати лениво и еле слышно шелестело море. Высыпали звезды, на небе не было ни облачка.За другим столиком сидели двое мужчин лет пятидесяти, на одного из которых вид Ракеле произвел почти летальный эффект: поперхнувшись вином, тот едва не задохнулся. Приятель еле успел восстановить ему дыхание с помощью увесистых шлепков по спине.— Здесь подают белое вино, вполне подойдет как аперитив, — сказал Монтальбано.— Если составишь мне компанию.— Конечно. Ты голодная?— Пока ехала в Маринеллу из Монтелузы, еще не была, но сейчас — да. Наверно, это из-за морского воздуха.— Рад слышать. Признаюсь, женщины, которые не любят есть, потому что боятся растолстеть, мне не…Прервался. С чего это он разоткровенничался? Что вообще происходит?— Я никогда не сидела на диете, — сказала Ракеле. — Вернее, пока, к счастью, в этом не было необходимости.Официант принес вино. Выпили по первому бокалу.— Действительно хорошее вино, — сказала Ракеле.Вошла парочка лет тридцати в поисках свободного столика. Но как только девушка заметила, какие взгляды ее кавалер бросает на Ракеле, она мигом подхватила его под руку и увела с веранды в помещение.Снова появился официант и, наполняя пустые бокалы, спросил, что они желают заказать на ужин.— Тебе первое или закуски?— Либо одно, либо другое? — ответила вопросом на вопрос Ракеле.— Здесь подают пятнадцать видов закусок. Рекомендую попробовать все.— Пятнадцать?— Даже больше.— Несите закуски!— А на второе? — спросил официант.— Позже решим, — сказал Монтальбано.— К закускам подать еще бутылку вина?— Пожалуй, да.Вскоре стол был заставлен тарелками — казалось, булавку некуда воткнуть.Креветки большие и малые, кальмары, копченый тунец, жареные тефтельки из мальков, морские ежи, мидии и черенки; отварные ломтики осьминога; ломтики осьминога в соусе; анчоусы, маринованные в лимонном соке; сардины в масле, крошечные жареные кальмарчики; кальмары и каракатицы, заправленные апельсином и кусочками сельдерея; рулетики из анчоусов, начиненные каперсами; рулетики из сардин; карпаччо из рыбы-меча…Тишина, в которой они ели, иногда обмениваясь одобрительными взглядами по поводу вкуса и аромата, была нарушена лишь однажды, в момент перехода от рулетиков из анчоусов к осьминожкам, когда Ракеле спросила:— Что такое?И Монтальбано ответил, чувствуя, что краснеет:— Ничего.Парой минут ранее он отключился, любуясь, как ее рот открывается, когда она подносит к нему вилку, на мгновение обнажая розовое, как у кошки, нёбо; блестящие зубы сжимают, потом выпускают вилку; рот закрывается, губы ритмично двигаются в такт жеванию. При одном взгляде на этот рот кружилась голова. Внезапно Монтальбано вспомнил вечер во Фьякке, когда он зачарованно глядел на ее губы, освещенные огоньком сигареты.Когда они доели закуски, Ракеле протяжно вздохнула:— Боже мой!— Все в порядке?— Более чем.Официант подошел, чтобы убрать тарелки:— Что желаете заказать на второе?— А мы можем немного повременить? — предложила Ракеле.— Как будет угодно господам.Официант удалился. Ракеле сидела молча. Потом вдруг наполнила бокал вином, взяла пачку сигарет и зажигалку, встала, спустилась по двум ступенькам, которые вели на пляж, легким движением ноги скинула туфельки и направилась к морю. Остановилась у кромки прибоя, море лизало ей ноги.Она не велела Монтальбано следовать за ней, как и в тот вечер во Фьякке. И комиссар остался сидеть за столиком. Потом, минут через десять, увидел, как она возвращается. Перед тем как ступить на лестницу, Ракеле снова надела туфли.Когда она села за столик напротив него, Монтальбано показалось, что лазурь глаз Ракеле стала еще более искрящейся, чем обычно. Она посмотрела на него и улыбнулась. И тут из ее левого глаза выкатилась слеза.— Наверно, песчинка попала, — сказала Ракеле. Это была явная ложь.Официант возник словно ночной кошмар.— Господа уже выбрали?— А что у вас есть? — спросил Монтальбано.— Рыба, жаренная в масле, рыба на решетке, рыба-меч в любом виде по вашему желанию, барабулька по-ливорнски…— Мне только салат, — сказала Ракеле. И добавила, обращаясь к комиссару: — Прости, но больше я не съем.— Ну что ты. Я тоже возьму салат. Но…— Но?.. — повторил официант.— Добавь туда оливок, маслин, сельдерея, морковки, каперсов и всего, что придет на ум повару.— И мне то же самое, — попросила Ракеле.— Желаете еще бутылочку вина?В бутылке оставалось еще на пару бокалов.— Мне достаточно, — сказала она.Монтальбано покачал головой, и официант удалился, вероятно, слегка расстроенный скромными размерами заказа.— Прости, — сказала Ракеле. — Я встала и ушла, ничего тебе не сказав. Но… в общем, мне не хотелось плакать при тебе.Монтальбано молчал.— Иногда — к сожалению, довольно редко — на меня накатывает, — продолжила она.— Почему к сожалению?— Знаешь, Сальво, я вряд ли стану плакать от огорчения или от боли. Все держу в себе. Так уж я устроена.— В участке ты плакала, я видел.— Это было во второй или третий раз в жизни. И при этом, как ни странно, на меня накатывает неудержимое стремление расплакаться в некоторые минуты… счастья… Нет, пожалуй, это слишком громкое слово. Скорее, когда я чувствую внутри большой покой, умиротворение, когда все узлы распутаны… Довольно, не хочу наскучить тебе описанием своих душевных состояний.И на это Монтальбано ничего не сказал.Но тем временем он спрашивал себя, сколько же разных Ракеле живут в одной Ракеле. Та, с которой он познакомился в участке, — умная, рациональная, ироничная, сдержанная; та, с которой он имел дело во Фьякке, — женщина, которая цинично добилась желаемого и при этом оказалась способной в один миг раскрепоститься, утратив всякую трезвость, всякий контроль; та, что сейчас сидела перед ним, — женщина ранимая, признавшаяся ему, пусть не сказав это открыто, насколько она несчастлива, раз столь редкими для нее были мгновения покоя, мира с самой собой.Но, с другой стороны, что он знал о женщинах?«Вот извольте, этот список красавиц…», как исполнил бы моцартовский Дон Жуан, а списочек-то скудноват — раз-два и обчелся: один роман до Ливии, потом Ливия, потом двадцатилетняя девушка, имя которой даже вспоминать не хочется, и вот теперь Ракеле.А Ингрид? Ну, Ингрид — особая статья, но в их отношениях демаркационная линия между дружбой и чем угодно иным и правда весьма тонка.Женщин он за время своих расследований узнал, конечно, много, но это были знакомства при особых обстоятельствах, а женщины в таких случаях всегда старались казаться иными, чем они были на самом деле.Официант принес салат, освеживший язык, нёбо и мысли.— Хочешь виски?— Почему бы и нет?Заказали, им сразу принесли. Настало время поговорить о деле, беспокоившем Ракеле.— Я принес журнал, но оставил его в машине, — начал Монтальбано.— Какой журнал?— С фотографиями лошадей Ло Дуки. Я тебе говорил по телефону.— Ах да. И, кажется, я тебе сказала, что у моего коня было треугольное пятно на боку. Бедный Супер!— А как случилось, что ты увлеклась лошадьми?— Отец заразил своей страстью. Ты, конечно, не знаешь, но я была чемпионкой европейского уровня.Монтальбано изумился:— Серьезно?— Да. Дважды выигрывала конкурс на Пьяцца ди Сиена в Риме, побеждала на скачках в Мадриде и Лоншане… Славные были времена. — Она смолкла.Монтальбано решил играть в открытую:— Почему ты так хотела со мной увидеться?Она вздрогнула — не ожидала вопроса в лоб. Потом выпрямилась, и комиссар понял: перед ним снова та Ракеле, что была при первой встрече в участке.— По двум причинам. Первая — сугубо личная.— Расскажи.— Поскольку после моего отъезда мы вряд ли увидимся, я хотела объяснить тебе мое поведение во Фьякке. Чтобы у тебя не осталось искаженного впечатления обо мне.— Не надо ничего объяснять, — сказал Монтальбано, резко ощутив, как его вновь накрывает волной неловкости.— Нет, надо. Ингрид — а она меня хорошо знает — должна была предупредить тебя, что я… Не знаю, как сказать…— Если не знаешь, как сказать, то и не говори.— Если мужчина мне нравится, по-настоящему, глубоко — а такое со мной нечасто случается, — то я не могу не… начать с ним с того, что для других женщин — финишный рубеж. Вот. Не знаю, насколько я…— Ты отлично все объяснила.— А потом — два варианта. Либо я и слышать не хочу об этом человеке, либо стараюсь как-то удержать его рядом с собой, в качестве друга, любовника… И когда я сказала, что ты мне понравился (кстати, Ингрид передала, что тебя это огорчило), я не имела в виду то, что между нами произошло. Я имела в виду то, каков ты, твои поступки… в общем, тебя как человека. Понимаю, моя фраза могла быть неправильно истолкована. Но я не ошиблась, раз ты подарил мне этот вечер. И закроем эту тему.— А вторая причина?— Она касается украденных лошадей. Но я передумала и теперь не знаю, стоит ли тебе об этом говорить.— Почему нет?— Ты сказал, что не ведешь это расследование. Не хочу вешать на тебя лишние проблемы.— Тем не менее, если хочешь, расскажи.— На днях я ездила с Шиши на конюшню, там мы застали ветеринара за осмотром лошадей.— Как его зовут?— Марио Анцалоне. Отличный врач.— Не знаком. И что случилось?— Ветеринар в разговоре с Ло Дукой заявил, что не может взять в толк, почему украли Руди, а не Лунного Луча — лошадь, на которой я выступала во Фьякке.— Почему?— Он сказал, что если в шайке был знаток, то он, несомненно, предпочел бы Лунного Луча, а не Руди: во-первых, потому что Лунный Луч гораздо лучше Руди, а во-вторых, потому что Руди болен и вряд ли поправится — он вообще-то предлагал его усыпить, не дожидаясь предсмертной агонии.— А как реагировал Ло Дука, ты знаешь?— Да. Ответил, что слишком привязался к Руди.— Чем он болен?— Вирусным артериитом: эта болезнь повреждает стенки артерий.— То есть вышло так, будто воры влезли в шикарный автосалон и угнали дорогущее авто, прихватив заодно раздолбанную малолитражку.— Вроде того.— А болезнь заразна?— Да. Кстати, по дороге в Монтелузу я устроила Шиши головомойку: «Как же так? Ты обещал заботиться о моем коне, а сам выделил ему стойло рядом с больной лошадью?»— А прежде где ты его держала?— Во Фьякке, у барона Пископо.— И как оправдывался Ло Дука?— Сказал, что его лошадь уже миновала заразную стадию болезни. И добавил, что, хотя, с учетом обстоятельств, это лишено смысла, я могу позвонить ветеринару и тот подтвердит его слова.— То есть его лошадь умирала?— Ну да.— Так зачем было ее красть?— Потому-то я и хотела с тобой увидеться. Я все думала над этим и пришла к выводу, который противоречит тому, что сказал тебе Шиши во Фьякке.— А именно?— Украсть и убить хотели только мою лошадь, но, поскольку Руди как две капли воды похож на Супера, они не поняли, которая из них моя, и увели обеих. Хотели опозорить Шиши, так и вышло.Эта версия в участке уже звучала.— Ты читал вчерашние газеты? — продолжила Ракеле.— Нет.— В «Коррьере делль Изола» напечатали большую статью о похищении наших лошадей. Но журналисты не знают, что моя была убита.— Откуда же им знать?— Ведь во Фьякке все видели, как я выступала на чужой лошади! Наверняка у людей возникли вопросы. Супер побеждал во многих соревнованиях, его отлично знали в мире конного спорта.— На нем всегда ездила именно ты?Ракеле странно усмехнулась:— Если бы!Потом, помолчав, спросила:— Прости за любопытство: ты хоть раз бывал на настоящих скачках?— Впервые — во Фьякке.— А футбол тебе нравится?— Когда играет национальная сборная, иногда смотрю. Но мне больше нравятся гонки «Формулы-1» — возможно потому, что я так толком и не научился водить машину.— Ингрид сказала, ты много плаваешь.— Да, но не ради спорта.Они допили виски.— Ло Дука справлялся в полицейском управлении Монтелузы о ходе расследования?— Да. Сказали, новостей нет. Боюсь, их и не будет.— Не факт. Еще виски?— Нет, спасибо.— Что будешь делать?— Если ты не против, я бы поехала домой.— В сон клонит?— Нет. Но мне хочется понежиться в постели, вспоминая этот вечер.На парковке, прощаясь, оба внезапно ощутили желание обняться и поцеловаться.— Ты еще побудешь?— Дня три. Завтра позвоню — попрощаться. Ты не возражаешь?— Нет.Глава 14Комиссар открыл глаза: уже рассвело. В то утро он не стал тут же зажмуриваться, отказываясь принять новый день. Наверно, потому, что он проспал всю ночь крепким спокойным сном, с того момента, как уснул, и до тех пор, пока не проснулся, — в последнее время такое случалось с ним все реже.Он лежал, следя за изменчивой игрой света и тени, которую затеяли на потолке солнечные лучи, проникшие сквозь жалюзи. Прохожий на берегу превратился в фигурку а-ля Джакометти, словно сплетенную из шерстяных нитей.Комиссар вспомнил, что в детстве мог целый час просидеть, глядя в калейдоскоп — подарок дяди, — зачарованный постоянно меняющимися цветными формами. Дядя купил ему револьвер, в который заряжались темно-красные бумажные ободки в маленьких черных пупырышках: они вставлялись в барабан и при каждом выстреле издавали хлопок…Тут в памяти всплыла перестрелка Галлуццо с двумя поджигателями.Он подумал: странно, уже почти сутки, как те, что хотели от него неизвестно чего, не дают о себе знать. А ведь они спешили! С чего это вдруг решили ослабить удила? И тут же рассмеялся: никогда раньше ему не случалось использовать слова из конного лексикона.Было ли это следствием дела, которое он вел, или еще не улеглось впечатление от вечера, проведенного с Ракеле?Конечно, Ракеле — женщина, которая…Зазвонил телефон.Монтальбано мигом слетел с кровати — только бы ускользнуть от мысли о Ракеле.Была половина седьмого утра.— Ай, синьор комиссар! Это Катарелла звонит.Ему захотелось пошутить.— Как вы сказали, простите? — сказал он, изменив голос.— Катарелла это, синьор комиссар!— Какой комиссар? Это скорая ветеринарная помощь.— Пресвятая дева! Простите, ошибся я.Он тут же перезвонил:— Алё? Это витринарная помощь?— Нет, Катарелла. Это Монтальбано. Погоди, сейчас дам тебе номер ветеринарной помощи.— Да не нужен мне номер этой… витринарной!..— А что ж ты тогда им звонишь?— Сам не знаю. Простите, синьор комиссар, запутался я. Вы бы уж трубку-то повесили, а я снова начну.— Хорошо.Он перезвонил в третий раз:— Синьор комиссар, это вы?— Я.— Вы что же, спали?— Нет, рок-н-ролл танцевал.— Правда? Вы и танцевать умеете?— Катарелла, говори уже, что стряслось?— Труп нашли.Ну еще бы! Раз Катарелла звонит в семь утра, значит, свежий покойничек.— Мужчина или женщина?— Пол-то мужской.— И где нашли?— В предместье Спиночча.— Это где?— Не знаю я, синьор комиссар. В общем, сейчас Галло подберет.— Кого, покойника?— Никак нет, синьор комиссар, вас, лично и персонально. Галло приедет на машине и сам отвезет вас туда, в смысле на место, а место, стало быть, и есть в предместье Спиночча.— А что, Ауджелло не смог поехать?— Никак нет, поскольку, когда я ему позвонил, супруга его тогда же мне и ответила, что его дома нету.— А мобильного телефона у него разве нет?— Так точно, есть. Но мобильный вроде как выключен.Еще бы, станет Мими нестись куда-то из дому в шесть утра! Наверняка спит себе преспокойненько. А жене велел в случае чего всем вешать лапшу на уши.— А Фацио где?— Уже выехал с Галлуццо в вышеуказанную местность.Галло постучался в дверь, и комиссар с намыленным лицом впустил его:— Заходи. Пять минут — и я готов. Кстати, где это предместье Спиночча?— У черта на куличках, комиссар. За городом, километров десять от Джардины.— Что знаешь о покойном?— Вообще ничего, комиссар. Фацио позвонил и велел за вами заехать, вот я и заехал.— А дорогу ты хоть знаешь?— Теоретически. На карте глянул.— Галло, мы на шоссе, тебе тут не автодром в Монце.— Знаю, комиссар, я тихо поеду.Но не прошло и пяти минут, как пришлось напомнить:— Галло, я тебе что говорил — не гони!— Да я ж еле ползу, комиссар.Еле ползти — по разбитому шоссе, сплошь трещины, выбоины, колдобины и ямы, будто после бомбежки, да еще и пыль столбом, — для Галло означало держать скорость около восьмидесяти.Вокруг — унылый вид, иссохшая желтая земля, редкие чахлые деревца. Любимый пейзаж Монтальбано. Последний дом они миновали километр назад. По пути им встретились лишь повозка, тащившаяся из Вигаты в направлении Джардины, да крестьянин на муле, трусивший в обратную сторону.Проехав поворот, они увидели невдалеке служебное авто и ослика. Ишак, отлично понимая, что поживиться вокруг нечем, грустно стоял возле машины и не проявил к вновь прибывшим особого интереса.Галло вырулил на обочину, заложив такой крутой маневр, что комиссара резко мотануло, несмотря на ремень безопасности, и голова чуть не оторвалась от тела.Он выругался:— Ты что, не мог плавнее затормозить?— Здесь остановлю, комиссар, зато будет место для других машин, когда подъедут.Они вышли из машины. И тогда только заметили, что за служебным авто, на левой стороне шоссе, на земле, у торчавших метелок сорго сидели Фацио, Галлуццо и крестьянин; они перекусывали. Крестьянин достал из сумки пшеничный хлеб и кусок сыра и разделил по-братски.Ни дать ни взять сельская идиллия, прямо «завтрак на траве».Солнце уже порядком припекало, все сидели в одних рубашках.Завидев комиссара, Фацио и Галлуццо вскочили и спешно накинули пиджаки. Крестьянин остался сидеть. Но поднес руку к кепке, на манер воинского приветствия. На вид ему было никак не меньше восьмидесяти.Мертвец в одних трусах лежал ничком параллельно дороге. Чуть пониже левой лопатки зияла огнестрельная рана, окруженная небольшим пятном запекшейся крови. На правой руке вырван клок мяса. Над обеими ранами вились сотни мух.Комиссар наклонился рассмотреть свежую рану.— Собака, — сказал крестьянин, дожевывая последний кусок хлеба с сыром. Потом достал из сумки бутыль с вином, откупорил, глотнул, убрал назад.— Это вы его обнаружили?— Да. Утром, ехал мимо на осле, — сказал крестьянин, поднимаясь с земли.— Как ваше имя?— Контрера Джузеппе, и карты у меня не крапленые.Спешит доложить легавым, что у него нет судимостей. А как же он сообщил в участок из такой глуши? Почтового голубя, что ли, отправил?— Вы сами звонили?— Нет, сынок мой звонил.— А где ваш сын?— Дома, в Джардине.— Он был с вами, когда вы обнаружили…— Нет, со мной его не было. Он дома был. Спал еще, барчук. Счетовод он.— Но раз его не было с вами…— Разрешите, комиссар? — вмешался Фацио. — Наш приятель Контрера, как только заметил тело, позвонил сыну и…— Да, но как он ему позвонил?— Вот этой штукой, — сказал крестьянин, доставая из кармана сотовый телефон.Монтальбано поразился. Крестьянин был одет по старинке: фланелевые штаны, ботинки, подбитые железом, сорочка без воротника, жилет.Мобильный никак не вязался с руками в узловатых мозолях, смахивающими на рельефную карту Альп.— А почему вы сами нам не позвонили?— Во-первых, — ответил крестьянин, — я этой штукой умею только сыну звонить, а во-вторых, с какого хрена лысого мне знать ваш номер?— Мобильник, — опять вмешался Фацио, — синьору Контрере подарил сын: боится, что отец, принимая во внимание возраст…— Мой сын Козимо — засранец. Счетовод и засранец. О своем здоровье пусть печется, а не о моем, — заявил крестьянин.— Ты записал его данные и адрес? — спросил Монтальбано у Фацио.— Да, комиссар.— Тогда вы можете идти, — сказал Монтальбано Контрере.Крестьянин снова отдал честь и вскарабкался на осла.— Ты всех известил?— Сделано, комиссар.— Надеюсь, скоро подъедут.— Им не меньше получаса добираться, комиссар, в лучшем случае.Монтальбано быстро принял решение.— Галло!— Слушаю, комиссар.— Как далеко отсюда Джардина?— По такой дороге минут пятнадцать.— Поехали выпьем кофе. Вам привезти?— Нет, спасибо, — дружно отозвались Фацио и Галлуццо; они неплохо угостились хлебом с сыром.— Я кому сказал — не гони!— Да кто гонит-то?Минут через десять гонки с препятствиями на скорости под восемьдесят (кто бы сомневался!) машина уткнулась капотом в кювет; задние колеса едва не оторвались от земли.Операция по вызволению машины из кювета — поднажми-ка, давай-давай, за рулем то Галло, то Монтальбано, проклятия и крики, пот градом, мокрые рубашки — длилась полчаса. Левое крыло промялось и скребло о колесо. Хочешь не хочешь, а Галло пришлось сбавить скорость.В общем, когда, покончив с делами, они вернулись в Спиноччу, прошло более часа.Там уже были все, кроме прокурора Томмазео. Монтальбано забеспокоился. Когда еще тот подъедет, все утро из-за него потеряешь. Водит-то он хуже слепого, с каждым деревом здоровается.— Что слышно о Томмазео? — спросил он у Фацио.— Так ведь прокурор уже уехал!Он что, превратился в легендарного автогонщика Фанхио времен его мексиканской карьеры?— Ему повезло, доктор Паскуано подвез, — продолжил Фацио, — прокурор выдал разрешение убрать тело, а назад в Монтелузу он поехал с Галлуццо.Криминалисты уже отсняли первую серию фотографий, Паскуано велел перевернуть труп. На вид убитому было лет пятьдесят или немного меньше. На груди не было выходного отверстия от убившей его пули.— Знаешь его? — спросил комиссар у Фацио.— Нет.Доктор Паскуано закончил осмотр тела, ругаясь на мух, перелетавших с мертвеца ему на лицо и обратно.— Что скажете, доктор?Паскуано прикинулся, что не расслышал. Монтальбано повторил вопрос, в свою очередь прикинувшись, что не понял. Стягивая перчатки, Паскуано бросил недобрый взгляд на Монтальбано. Он взмок, лицо раскраснелось.— А что вам сказать? Отличный денек.— Превосходный, правда? А о покойнике что скажете?— Да вы назойливее этих мух! Какого хрена вы хотите от меня услышать?!Наверняка накануне вечером в покер продулся. Монтальбано понял: придется запастись терпением.— Давайте поступим так, доктор. Вы будете говорить, а я — вытирать вам пот, отгонять мух и иногда нежно целовать вас в лобик.Паскуано расхохотался и разом выложил:— Его убили выстрелом в спину. Вы это и без меня видите. Пуля осталась в теле. Это тоже вы без меня видите. Стреляли не здесь, и это вы тоже без меня поняли сами: никто не станет разгуливать в трусах даже по такому раздолбанному шоссе, как это. Мертв он уже — и на это у вас вполне достаточно опыта — не меньше суток. Насчет укушенной руки даже идиот поймет, что это собака. Вывод: не было никакой нужды заставлять меня распинаться на жаре, задыхаясь и теряя терпение. Я понятно излагаю?— Более чем.— Тогда желаю здравствовать всей честной компании.Развернулся, сел в машину и отбыл.Ванни Аркуа, шеф криминалистов, продолжал нащелкивать кассеты бесполезных фотографий. Из всей тысячи снимков будет от силы два-три толковых. Комиссару надоело, и он решил вернуться. Что тут еще делать?— Я поехал, — сказал он Фацио. — Увидимся в конторе. Двинули, Галло?Не стал прощаться с Аркуа; впрочем, тот с ним не поздоровался, когда явился. Взаимной симпатии они не испытывали.Пока он вытаскивал машину из канавы, пыль въелась в одежду, проникла сквозь рубашку и, смешавшись с потом, налипла на коже.Он не готов провести день в конторе в таком виде. И потом, уже почти полдень.— Отвези меня домой, — сказал он Галло.Открыв дверь, сразу понял: Аделина уже закончила уборку и ушла.Прошел в ванную, разделся, принял душ, бросил в корзину грязную одежду, пошел в спальню и открыл платяной шкаф — выбрать, во что переодеться. Заметил, что среди брюк висит пара в нераспакованном пакете из химчистки — наверно, Аделина забрала с утра. Их и надел, вместе с любимым пиджаком, а под него — одну из недавно купленных рубашек.Сел обратно в машину и поехал обедать к Энцо.Было еще рано, и в зале кроме него сидел всего один клиент. В новостях по телевизору передавали про труп, обнаруженный в камышах рыбаком в предместье Спиночча. По мнению полиции, это убийство: на шее мужчины обнаружены явные признаки удушения. Полагают, но это еще не подтверждено, что убийца зверски изувечил труп, разодрав его зубами. Расследование ведет комиссар Сальво Монтальбано. Подробности в следующем выпуске новостей.Телевидение, как обычно, выполнило свою задачу, сдобрив новость ошибочными или выдуманными деталями и подробностями, плодом чистой фантазии. А люди-то поведутся. Зачем журналисты так поступают? Чтобы убийство выглядело еще отвратительнее, чем оно есть? Им уже недостаточно просто сообщить о смерти, надо нагнать ужаса. С другой стороны, разве Америка не развязала войну, опираясь на вранье, бредни, измышления, сдобренные клятвами и заверениями со стороны высокопоставленных лиц и транслируемые телеканалами всего мира? А эти телеканалы, в свою очередь, норовят подлить масла в огонь. Кстати, чем кончилась история с сибирской язвой? Что это вдруг о ней перестали говорить?— Если другой клиент не против, можешь выключить телевизор?Энцо пошел спрашивать другого клиента.Тот заявил, обращаясь к комиссару:— Выключайте, мне все это на хрен не нужно.Пятидесятилетний здоровяк уплетал тройную порцию спагетти с моллюсками.Комиссар сделал такой же заказ. А на второе — любимую барабульку.Выйдя из траттории, решил, что в прогулке по молу нет нужды, и вернулся в контору, где его ждала гора бумаг на подпись.Когда комиссар расправился с бюрократической рутиной, было уже почти шесть. Он решил отложить остальное на завтра. Положил ручку на стол, и тут же зазвонил телефон. Монтальбано подозрительно на него посмотрел. С некоторых пор он все больше проникался уверенностью, что все телефоны наделены независимым разумом. Иначе как объяснить, почему звонки раздаются в подходящий или в неподходящий момент и никогда — в момент ничегонеделания?— Ай, синьор комиссар! До вас синьора Задарма звонит, соединить?— Да. Привет, Ракеле, как ты?— Отлично, а ты?— Я тоже. Ты где?— В Монтелузе. Но я уезжаю.— Уже возвращаешься в Рим? Ты же сказала…— Нет, Сальво, я еду во Фьякку.Внезапный и необъяснимый приступ ревности. Хуже того: необоснованный. Нет ни малейшей причины испытывать его.— Еду с Ингрид на разборку, — продолжила она.— Обуви? Одежды?Ракеле рассмеялась:— Нет. Буду разбираться с чувствами.Это означало лишь одно: она едет вручать Гуидо уведомление об увольнении.— Но мы вернемся сегодня вечером. Увидимся завтра?— Давай попробуем.Глава 15Не прошло и пяти минут, как телефон снова зазвонил.— Синьор комиссар! До вас тут доктор Пискуано.— По телефону?— Так точно.— Соедини.— Что это вы до сих пор не вынесли мне мозг? — Паскуано, как всегда, сама любезность.— С чего это?— Не хотите, что ли, узнать результаты вскрытия?— Чьи?— Монтальбано, это печальный симптом. Клетки вашего мозга распадаются все быстрее. И первый симптом — потеря памяти, вы знали об этом? С вами еще не случалось такого: сделаете что-то, а спустя мгновение забываете, что вы это сделали?— Нет. А разве вы не старше меня на пять лет, доктор?— Да, но возраст еще ни о чем не говорит. Попадаются и двадцатилетние старики. В общем, думаю, всем очевидно, что из нас двоих вы в большем маразме.— Спасибо. Так вы скажете, о каком вскрытии речь?— О сегодняшнем утреннем трупе.— Ну нет, доктор! Я все могу себе представить, но чтобы вы так быстро провели вскрытие! Прониклись симпатией к покойнику? Обычно вы тянете по несколько дней…— А тут у меня выдалась пара свободных часов, и я разделался с ним до обеда. По сравнению с тем, что я говорил утром, есть две небольшие новости. Во-первых, я достал пулю и отправил ее криминалистам, а те, разумеется, проявятся не раньше, чем пройдут очередные выборы президента республики.— Так не прошло ж еще и трех месяцев, как выбрали нынешнего!— Вот именно.Это правда. Комиссар вспомнил, как отправил им железные пруты, которыми забили лошадь, чтобы те сняли отпечатки пальцев, и до сих пор ни ответа, ни привета.— А вторая новость?— Я нашел в ране следы ваты.— И что это означает?— Означает, что тот, кто в него стрелял, и тот, кто выкинул его за городом, — два разных человека.— Можете получше объяснить?— Конечно, охотно, особенно с учетом возраста.— Чьего возраста?— Вашего, дражайший. Старость приводит еще и к этому — человек начинает медленее соображать.— Доктор, почему бы вам не увеличить…— Если бы! Возможно, мне бы больше везло в покер! Объясняю: судя по всему, кто-то стрелял в будущего покойника и серьезно его ранил. Друг, сообщник или кто он там, отвез его домой, раздел и попытался уменьшить потерю крови из раны. Но тот все равно вскоре умер. Тогда сообщник дождался темноты, погрузил его в машину и вывез за город, как можно дальше от дома.— Правдоподобная версия.— Спасибо, что поняли без дополнительных разъяснений.— Доктор, а особые приметы?— Шрам после удаления аппендицита.— Пригодится для опознания.— Кого?— Покойника, кого же?— Покойнику никто не оперировал аппендицит!— Так вы же только что сказали!— Видите ли, милейший, это еще один признак старения. Ваш вопрос был задан нечетко, и я предположил, что вы хотите знать мои особые приметы.Шутник нашелся, тот еще балагур. Забавляется, доводя Монтальбано.— Ладно, доктор, мы разобрались, я повторю вопрос развернуто, чтобы вам не пришлось слишком напрягать мозги, а то вдруг они не выдержат: у трупа, чье вскрытие вы сегодня производили, есть особые приметы?— Я бы сказал, что да.— Можете мне их назвать?— Нет. Предпочитаю в письменной форме.— А когда у меня будет ваш отчет?— Когда у меня будет время и желание его написать.Переубеждать его было бессмысленно.Он еще часок посидел в конторе, потом, поскольку ни Фацио, ни Ауджелло так и не объявились, уехал домой.Незадолго до того, как он лег спать, позвонила Ливия. И на этот раз разговор чуть было не кончился скандалом.Они перестали понимать друг друга на словах: как будто слова, которые они подыскивали в одном словаре, имели противоположные смыслы — в зависимости от того, кто их использовал, он или Ливия. И эти двойные смыслы были постоянной причиной размолвок, недопонимания, стычек.Но как только они оказывались вместе и им удавалось побыть в тишине, рядом, все менялось. Их тела сперва словно бы принюхивались, потом вступали в немую беседу, прекрасно все понимая без слов. Разговор состоял из мелких движений: то нога передвинется на несколько сантиметров, чтобы оказаться поближе к другой ноге, то голова слегка склонится к другой голове. И в конце концов эти безмолвные тела сливались в крепких объятиях.Спал он плохо, даже приснился кошмар, разбудивший его посреди ночи. Подумав, комиссар рассмеялся. Как это он прожил столько лет, ни секунды не думая о лошадях и конюшнях, а теперь даже во сне они не оставляют его в покое?Он на ипподроме с тремя параллельными дорожками. С ним начальник отделения Бонетти-Альдериги, облаченный в безукоризненный жокейский костюм. Сам он небрит и нечесан, одет неряшливо, рукав пиджака надорван. Чисто уличный попрошайка. На трибуне полно горланящих и жестикулирующих людей.— Ауджелло, наденьте очки, прежде чем сядете на лошадь! — приказывает Бонетти-Альдериги.— Я не Ауджелло, я Монтальбано.— Неважно, все равно наденьте! Не видите, что ли, — вы слепы как крот?— Не могу надеть, я их по дороге обронил — карман дырявый, — пристыженно отвечает он.— Оштрафовать! Он говорил на диалекте! — гремит голос в громкоговорителе.— Видите, что вы натворили? — журит его начальник.— Простите.— Берите лошадь!Он оборачивается и замечает, что лошадь бронзовая и припала на задние ноги, в точности как та статуя во дворе студии РАИ, итальянского радио и телевидения.— И как мне быть?— Потяните за гриву!Едва руки комиссара касаются гривы, как лошадь просовывает голову ему между ног, встает и поднимает его, а он соскальзывает вдоль шеи и оказывается верхом, но лицом к крупу животного, то есть задом наперед.С трибун слышен смех. Оскорбившись, он с трудом переворачивается, как можно крепче вцепившись в гриву, потому что лошадь, теперь уже из плоти и крови, расседлана и не взнуздана.Раздается выстрел, лошадь вылетает галопом, направляясь к средней дорожке.— Нет! Нет! — кричит Бонетти-Альдериги.— Нет! Нет! — вторят трибуны.— Это не та дорожка! — не унимается Бонетти-Альдериги.Остальные жестикулируют, но он видит лишь нечеткие цветные пятна — ведь очки потерялись. Понимает, что лошадь делает что-то не то, но как сказать ей об этом? И потом, было непонятно, почему дорожка не та.Он понял это спустя мгновение, когда бег лошади стал затрудненным. Дорожка шла по мелкому песку, как на пляже, и ее ноги увязали в нем с каждым шагом все глубже. Песчаная дорожка. Почему она попалась именно ему? Он пытается повернуть голову лошади налево, чтобы она перешла на другую дорожку. Но тут замечает, что остальные дорожки исчезли, как исчез и ипподром с оградой, и трибуна, и даже дорожка, по которой скакала лошадь, — и все вокруг превратилось в песчаный океан.С каждым шагом, дававшимся ей с огромным усилием, лошадь увязала все глубже: сначала ноги, потом живот и грудь. И вот она замерла, словно задохнувшись в песке.Комиссар попытался спешиться, но песок крепко держал его в плену. Тогда он понял, что погибнет в этой пустыне, и уже готов был разрыдаться, как вдруг в нескольких шагах от него возник человек, чье лицо он никак не мог без очков разглядеть.— Ты сам знаешь, как выбраться, — говорит человек.Он хочет ответить, но стоит открыть рот, как туда сыплется песок; он чувствует, что задыхается.Монтальбано проснулся, отчаянно хватая ртом воздух.Во сне причудливо перемешались вымысел и реальные события. Но что может означать этот бег по неправильной дорожке?В контору он приехал позже обычного: пришлось завернуть в банк — в почтовый ящик кинули письмо с угрозой отключить свет из-за просроченного платежа. Он же поручил эти платежи банку! Простояв почти час в очереди, вручил письмо служащему, тот поискал в базе и выяснил, что квитанция оплачена в срок.— Синьор, случилась накладка.— А мне что делать?— Не волнуйтесь, мы обо всем позаботимся.Он давно уже мечтал переписать конституцию. Раз уж этим занимается всякий встречный-поперечный, почему бы и ему не попробовать? Статья номер один («Италия — демократическая республика, основывающаяся на труде») в его редакции звучала бы примерно так: «Италия — непрочная республика, основывающаяся на накладках».— Ай, синьор комиссар! Вам конверт от икспертов, вот только что доставили!Вскрыл, пока шел в кабинет.Несколько фотографий лица покойника из предместья Спиночча, данные о возрасте, росте, цвете глаз… Никаких особых примет.Бесполезно просить Катареллу искать такое лицо в списке пропавших. Он убирал фото в конверт, когда вошел Мими Ауджелло. Снова достал фото и протянул ему:— Видел его когда-нибудь?— Это труп, который нашли в Спиночче?— Да.Мими нацепил очки. Монтальбано нервно заерзал на стуле.— Никогда не видел, — сказал Ауджелло, кладя фото и конверт и убирая очки в нагрудный карман.— Дашь примерить?— Что?— Очки.Ауджелло протянул ему очки, Монтальбано надел, и все вокруг расплылось, как на фото, снятом не в фокусе. Снял и вернул Мими.— В отцовских лучше вижу.— Не можешь же ты просить каждого встречного в очках дать тебе их примерить! Сходи уже к окулисту! Он проверит зрение и выпишет…— Ладно-ладно. Как-нибудь схожу. А что это тебя вчера весь день не было видно?— Да я и с утра и после обеда занимался делом того мальчугана, Анджело Веррузо.Мальчик — ему не было шести, — вернувшись домой из школы, расплакался и отказался от еды. После долгих уговоров матери удалось выяснить, что учитель завел его в подсобку и заставлял делать «гадкие вещи». Мать стала расспрашивать, и малыш рассказал, как учитель достал свое хозяйство и заставлял его трогать. Синьора Веррузо — разумная женщина и не думает, что учитель, пятидесятилетний отец семейства, способен на подобное, но, с другой стороны, у нее нет оснований сомневаться в словах сына.А так как она — подруга Бебы, то и рассказала обо всем ей. А Беба, в свою очередь, сообщила мужу. И тот поделился с Монтальбано.— Ну и как прошло?— Слушай, с бандитами легче иметь дело, чем с этими ребятишками! Невозможно понять, когда они говорят правду, а когда сочиняют. К тому же приходится действовать с оглядкой: не хочу подставлять учителя — стоит пойти молве, и ему конец…— А какое твое впечатление?— Учитель ничего такого не делал. Я не слышал ни одного высказывания против него. И потом, в каморку, о которой говорит мальчик, едва влезут ведро и пара швабр.— Тогда зачем мальчишка выдумал эту историю?— Чтобы отомстить учителю, который, возможно, его обижает.— Ни за что ни про что?— Какое там! Хочешь узнать о его последней проделке? Он нагадил на газетку, свернул ее в кулек и засунул в ящик учительского стола.— И почему только его назвали Анджело? Что у него общего с ангелом?— Когда он родился, родители и представить не могли, что вырастет из их отпрыска.— Он продолжает ходить в школу?— Нет, я посоветовал матери сказать, что мальчик болен.— Это правильно.— Здравствуйте, комиссар, — входя, приветствовал Фацио.Заметил фото мертвеца:— Можно мне взять одну? Хочу кое-кому показать.— Забирай. Что ты делал вчера после обеда?— Продолжал собирать сведения о Гуррери.— С женой говорил?— Еще нет. Зайду к ней сегодня в течение дня.— И что ты узнал?— То, что говорил вам Ло Дука, комиссар, отчасти подтвердилось.— То есть?— Гуррери ушел из дому больше трех месяцев назад. Все соседи слышали.— Почему?— Он разругался с женой, обзывал ее шлюхой и беспутной бабой и кричал, что никогда больше не вернется.— А он не говорил, что собирается поквитаться с Ло Дукой?— Этого они не слышали. Но и поклясться, что он такого не говорил, соседи не могут.— Может, соседка еще что-нибудь рассказала?— Соседка — нет, а вот дон Миникуццу — да.— Что за дон Миникуццу?— Зеленщик. Держит овощную лавку напротив дома Гуррери. Ему видно всех входящих и выходящих.— И что он сказал?— Миникуццу говорит, Ликко никогда туда не заходил, комиссар. Тогда как он может быть любовником жены Гуррери?— А что, он хорошо знает Ликко?— Спрашиваете! Да он ему дань платил! И еще одну важную вещь сказал Миникуццу. Однажды ночью он подумал, что плохо запер рольставни. Встал с постели и пошел проверять. А когда был у магазина, дверь дома Гуррери открылась и вышел Чиччо Беллавия, которого он хорошо знает.Как тут было не вылезти этому Чиччо Беллавии!— И когда это было?— Месяца три тому назад.— Значит, наша версия работает. Беллавия идет к Гуррери и предлагает ему сделку. Если его жена предоставит алиби Ликко, выдав себя за его любовницу, Гуррери наймут к себе Куффаро. Гуррери подумал-подумал и согласился, разыграв спектакль, будто навсегда покидает дом, поскольку жена наставила ему рога.— Надо признать, план неплохой, — отметил Мими. — И что, Миникуццу готов дать показания?— Ни боже мой! — ответил Фацио.— Так, значит, мы ни к чему не пришли, — сказал Ауджелло.— Однако кое-что необходимо уточнить, — возразил Монтальбано.— Что именно? — спросил Фацио.— Мы ничего не знаем о жене Гуррери. Ее так легко удалось уговорить, потому что они предложили денег? Или они ей угрожали? А как она поведет себя, когда узнает, что может попасть в тюрьму за лжесвидетельство? Она понимает, что рискует свободой?— Комиссар, — сказал Фацио, — я считаю, Кончетта Сирагуза — честная женщина, которую угораздило выйти замуж за преступника. В плане поведения я не слыхал о ней ничего дурного. Уверен, ее принудили. С одной стороны — тумаки, пинки, пощечины мужа, а с другой — то, что сказал ей Чиччо Беллавия. У бедняжки не было выбора.— А знаешь, что я скажу, Фацио? Возможно, это даже к лучшему, что ты еще не успел с ней поговорить.— Почему?— Потому что надо придумать, как загнать ее в угол.— Я мог бы туда пойти, — сказал Мими.— И что ты ей скажешь?— Что я адвокат от Куффаро, меня прислали проинструктировать ее, что следует говорить в суде, ну и дальше по ходу дела…— А вдруг они это уже сделали и она начнет подозревать?— И правда. Тогда отправим ей анонимку!— Уверен, она не умеет читать и писать, — сказал Фацио.— Тогда давайте так, — продолжал настаивать Мими, — я наряжусь священником и…— Кончай уже бред нести! Пока что никто не идет к Кончетте Сирагуза. Надо немного подумать, дождаться, пока нас осенит подходящая идея… Спешить некуда.— Идея со священником была подходящей, — заметил Мими.Зазвонил телефон.— Ай, синьор комиссар! Ай, синьор комиссар!Дважды? Наверняка «синьор начальник».— Начальник отделения?— Так точно, синьор комиссар.— Соедини, — сказал он, включая громкую связь.— Монтальбано?— Здравствуйте, синьор начальник, слушаю вас.— Не могли бы вы немедленно явиться? Простите за беспокойство, но дело очень серьезное и разговор не телефонный.Тон начальника был такой, что комиссар немедленно дал согласие.Повесил трубку, переглянулся с коллегами.— Когда он так говорит, дело наверняка серьезное, — заметил Мими.Глава 16В приемной начальника отделения Монтальбано, конечно же, столкнулся с синьором Латтесом, слащавым и церемонным шефом канцелярии. И что тот вечно ошивается в приемной? Время девать некуда? Шел бы уже к себе в кабинет — баклуши бить. При одном его виде у Монтальбано начинал глаз дергаться. Приметив комиссара, Латтес состроил такую физиономию, будто только что узнал, что выиграл в лотерею пару миллиардов.— Как я рад вас видеть! Ну до чего же приятно! Как дела, дражайший?— Хорошо, спасибо.— А супруга ваша?— Потихоньку.— А детки?— Растут, хвала Мадонне.— Воздадим хвалу Богородице.Латтес был убежден, что комиссар женат и имеет минимум двоих детей. После сотни тщетных попыток объяснить, что холост, Монтальбано сдался. А присказка «хвала Мадонне» в общении с Латтесом была обязательной.— Синьор начальник мне…— Постучитесь и входите, он вас ожидает.Постучался, вошел.На мгновение застыл на пороге, увидев Ванни Аркуа, сидевшего у письменного стола начальника управления. Что тут делает шеф криминалистов? Его тоже срочно вызвали? А почему? Уровень неприязни к Аркуа мигом зашкалил.— Входите, прикройте дверь и садитесь.Обычно Бонетти-Альдериги намеренно оставлял дверь открытой. Чтобы можно было ощутить расстояние между ним, начальником управления, и комиссаром крошечного участка. Однако сегодня «синьор начальник» повел себя иначе. За мгновение до того, как Монтальбано сел, он поднялся со стула и протянул ему руку. Комиссар начал буквально цепенеть от ужаса. Что должно было такого случиться, чтобы начальник стал обращаться с ним вежливо, как с нормальным человеком? Через пять минут ему зачитают смертный приговор?Комиссар приветствовал Аркуа легким кивком. С учетом теплоты их отношений, это можно было зачесть как бонус.— Монтальбано, я хотел вас видеть, потому что речь идет об одном деликатном деле, которое меня сильно беспокоит.— Слушаю, синьор начальник.— Так вот. Как вы наверняка знаете, доктор Паскуано провел вскрытие трупа, обнаруженного в предместье Спиночча.— Да, знаю. Но отчет еще не…— Я его поторопил. После обеда пришлет. Но дело не в этом. Дело в том, что доктор Паскуано проявил завидную прыть и, достав пулю из трупа, сразу отправил ее экспертам.— Он мне говорил.— Хорошо. Синьор Аркуа, изучив пулю, с удивлением… Но, возможно, будет лучше, если он сам расскажет.Ванни Аркуа говорить не стал. Вытащил из кармана запаянный пластиковый пакетик и протянул комиссару. Лежавшую в нем пулю слегка покорежило выстрелом, но в целом она хорошо сохранилась.Монтальбано не нашел в ней ничего странного.— И что?— Парабеллум девятого калибра, — сказал Аркуа.— Сам вижу, — слегка раздраженно отозвался Монтальбано. — И что дальше?— Такими стреляют только наши, — сказал Аркуа.— Нет, уж позволь тебя поправить. Не только полицейские. Еще карабинеры, налоговая полиция, вооруженные силы…— Хорошо-хорошо, — прервал его начальник.Комиссар прикинулся, будто не слышал, и продолжил:— …и все те уголовники, а их много, я бы даже сказал — большинство, которым удалось так или иначе раздобыть боевое оружие…— Это я отлично знаю, — сказал Аркуа, ухмыляясь так, что Монтальбано внезапно захотелось хорошенько его отметелить.— Тогда в чем проблема?— Давайте по порядку, Монтальбано, — сказал начальник. — То, что вы говорите, совершенно правильно, но надо полностью отмести малейшие подозрения.— Какие конкретно?— Что его убил один из наших. Вам поступали сведения о перестрелке в прошлый понедельник?— Не припомню, чтобы…— Так я и думал. Это все усложняет, — сказал начальник.— Почему?— Потому что, если об этом разнюхают журналисты, можете себе представить, сколько помоев, подозрений, наветов на нас выльется!— Просто надо сделать так, чтобы они не разнюхали.— Совсем не просто. Опять же, если этого человека убил один из наших, скажем, по личной причине, я хочу это знать. Мне тяжело, больно и неприятно думать, что среди нас может быть убийца.Монтальбано взъярился:— Я понимаю ваши чувства, синьор начальник. Но можно ли узнать, почему вызвали одного меня? Вы что же, думаете, что убийцу надо искать именно на моем участке и нигде более?— Так ведь тело нашли между Вигатой и Джардиной, а оба предместья находятся в вашем ведении, — сказал Аркуа. — Так что логично предположить, что…— Да ничего это не логично! Этот труп могли привезти туда из Фьякки, из Фелы, из Галлотты, из Монтелузы…— Не лезьте в бутылку, Монтальбано, — вмешался начальник. — То, что вы говорите, резонно, но ведь с чего-то надо начать, правда?— Да что вы пристеба… Почему настаиваете на том, что это может быть кто-то из полиции?— Вовсе я не настаиваю, — сказал начальник. — Моя цель — доказать со всей определенностью, что его убил не полицейский. Желательно до того, как поползут злые слухи.Он был, несомненно, прав.— Быстро не получится.— Что поделать. Сколько понадобится, никто нас не подгоняет, — сказал Бонетти-Альдериги.— Какие будут инструкции?— Во-первых, проверьте, со всей деликатностью, нет ли в барабанах пистолетов сотрудников вашего участка недостающих гильз.В это самое мгновение пол под ногами Монтальбано бесшумно разверзся, и он провалился в бездну вместе со стулом. Его как громом поразило. Комиссар еле сдержался, чтобы не выдать себя: не шелохнулся, не вспотел и даже не побледнел. Ценою как минимум года жизни даже выдавил из себя улыбку.— Что это вы заулыбались?— Так ведь следователь Галлуццо в понедельник утром дважды стрелял в напавшую на меня собаку. Он подвез меня домой в Маринеллу, и только я вылез из машины, а эта собака… Там и старший следователь Фацио был.— И что же, он ее пристрелил? — поинтересовался Аркуа.— Не понял вопроса.— Если пристрелил, мы постараемся ее найти, достанем пулю и поймем…— Что значит «если»? По-вашему, мои люди стрелять не умеют?— Отвечайте же, Монтальбано, — вмешался начальник. — Он попал в собаку?— Нет, промахнулся, а повторно выстрелить не смог, пистолет заело.— Можно мне взглянуть? — невозмутимо спросил Аркуа.— На что?— На оружие.— Зачем?— Хочу провести сравнение.Если Аркуа проведет сравнение, выстрелив из этого пистолета, все окажутся в полном дерьме: он, Галлуццо и Фацио. Надо любой ценой этому помешать.— Спроси в оружейной. Думаю, он еще у них, — сказал Монтальбано.Потом встал — бледный как полотно, ноздри раздуты, руки трясутся, безумный взгляд — и произнес дрожащим от возмущения голосом:— Уважаемый начальник, синьор Аркуа глубоко оскорбил меня!— Полноте, Монтальбано!— Именно, глубоко оскорбил! А вы были тому свидетелем, синьор начальник! И я прошу вас это подтвердить! Своей просьбой синьор Аркуа поставил под сомнение мои слова. Пистолет в его распоряжении, но и он, синьор Аркуа, в свою очередь, должен быть в моем распоряжении.Аркуа перепугался, что его и впрямь вызовут на дуэль.— Но я не имел в виду… — начал он.— Полноте вам, Монтальбано… — повторил Бонетти-Альдериги.Монтальбано добела сжал кулаки:— Нет, синьор начальник, прошу меня извинить. Мне нанесено смертельное оскорбление. Я готов исполнить все ваши приказания. Но если синьор Аркуа потребует оружие моего следователя, вы получите его вместе с моим прошением об отставке. И вытекающим из него публичным заявлением. Всего хорошего.И прежде чем Бонетти-Альдериги успел открыть рот, чтобы ответить, он развернулся к ним спиной, открыл дверь и вышел, поздравляя себя с успешно сыгранной трагической мизансценой. Он сделал бы блестящую карьеру в Голливуде. Может, даже «Оскара» бы отхватил.Ему срочно нужно было удостовериться в услышанном. Комиссар сел в машину и поехал к Паскуано.— Доктор на месте?— Да, но он…— Я сам зайду.В зале, где работал Паскуано, двери были с круглыми стеклянными окошками.Прежде чем зайти, он заглянул. Доктор мыл руки, халат испачкан кровью. Стол для вскрытий пустовал. Комиссар толкнул дверь.Завидев его, Паскуано разразился проклятиями:— Чтоб вам пусто было! И здесь будете меня преследовать? Располагайтесь на столе, я мигом вас обслужу! — И схватил костную пилу.Монтальбано попятился — с Паскуано лучше перебдеть.— Доктор, да или нет — и я уйду!— Клянетесь?— Клянусь. Покойнику из Спиноччи делали трепанацию черепа или вроде того?— Да, — ответил Паскуано.— Спасибо, — ответил комиссар, спешно ретируясь. Теперь у него было необходимое подтверждение.— Ай, синьор комиссар! Я вам сказать хотел, что…— Потом скажешь. Срочно вызови ко мне Фацио и ни с кем не соединяй! Меня ни для кого нет!Бегом явился Фацио:— Что такое, комиссар?— Входи, закрой дверь и садись.— Слушаю.— Я знаю, кто этот покойник из Спиноччи.— Правда?!— Гуррери. А еще я знаю, кто его убил.— Кто?— Галлуццо.— Вашу ж мать!— Вот именно.— Так мертвец — Гуррери? Значит, он один из тех двоих, что в понедельник собирались спалить ваш дом.— Да.— А вы уверены?— На все сто. Доктор Паскуано сказал, что нашел следы операции на голове, трехлетней давности.— А вам-то кто сказал, что покойник — Гуррери?— Никто. Сам догадался. — И рассказал о встрече с начальником и Аркуа.— Выходит, мы в полном дерьме, комиссар, — заключил Фацио.— Нет, мы близки к тому, но еще не окунулись.— Но если доктор Аркуа будет настаивать, чтобы ему выдали пистолет…— Это вряд ли. Начальник, скорее всего, велит ему оставить эту затею. Я там такую сцену закатил! Но… Слушай, мы ведь оружие на ремонт в Монтелузу сдаем, верно?— Да.— А пистолет Галлуццо уже отослали?— Нет еще. Я случайно сегодня утром заметил. Хотел сдать пистолет агента Феррары, его тоже заело, но ни Туртуричи, ни Манцеллы не было на месте, а они отвечают…— Этот гондон Аркуа не станет просить у меня оружие. Я ведь сказал, что его заело, он проверит все пистолеты, которые прибудут из нашего участка. Нам надо обязательно поиметь его до того, как он поимеет нас.— И как же?— Есть одна мыслишка. Пистолет Феррары еще у тебя?— Да.— Погоди-ка, я позвоню кое-куда.Поднял трубку:— Катарелла! Дозвонись синьору начальнику и соедини меня с ним.Соединили сразу, и он включил громкую связь.— Слушаю вас, Монтальбано.— Синьор начальник, прежде всего хочу сказать: я глубоко сожалею, что позволил себе сорваться в вашем присутствии и…— Рад слышать…— А еще я хотел сообщить, что высылаю синьору Аркуа запрошенное оружие…Запрошенное оружие. Звучит неплохо.— …чтобы он произвел любые проверки, какие сочтет нужными. Еще раз простите меня, синьор начальник, и примите мои самые искренние…— Принимаю, принимаю. Рад, что у вас с Аркуа все разрешилось благополучно. До свидания, Монтальбано.— Мое почтение, синьор начальник. — Повесил трубку.— И что вы собираетесь делать? — спросил Фацио.— Возьми пистолет Феррары, вынь из барабана два патрона и смотри не потеряй. Скоро они нам пригодятся. Потом положи пистолет в коробочку, красиво упакуй и отвези Аркуа с моими наилучшими пожеланиями.— А что мне сказать Ферраре? Если он не сдаст сломанный пистолет, ему не выдадут другого.— Пусть тебе в оружейной выдадут пистолет Галлуццо, скажи, что он мне нужен. И скажи им, что пистолет Феррары тоже у меня, пусть выдадут ему другой. А если Манцелла и Туртуричи потребуют объяснений, я им скажу, что сам хочу отвезти пистолеты в Монтелузу и устроить там разнос. Главное — потянуть время, буквально три-четыре дня.— А с Галлуццо что будем делать?— Если он в конторе, пришли его ко мне.Через пять минут явился Галлуццо:— Вызывали, шеф?— Садись, убийца.Закончив беседовать с Галлуццо, он взглянул на часы: слишком поздно, наверняка Энцо уже прикрыл лавочку.Тогда комиссар решил, не теряя времени, сделать последний оставшийся шаг. Взял фото Гуррери, положил в карман, вышел, сел в машину и поехал.Виа Никотера была не совсем улицей, а скорее узким и длинным проулком в квартале Лантерна. Под номером тридцать восемь значился обветшалый двухэтажный дом с запертым парадным. Напротив — овощная лавка, видимо дона Миникуццу, закрытая в этот час. Жильцы дома разорились на домофон; он нажал кнопку у таблички с надписью «Гуррери». Спустя мгновение раздался щелчок открывающегося замка, хотя его так и не спросили, кто там.Лифта не было, но и дом был небольшой, на каждом этаже по две квартиры. Гуррери жил на втором. Дверь была открыта.— Можно?— Заходите, — отозвался женский голос.Крошечная прихожая с двумя дверьми: одна вела в гостиную, другая — в спальню. Монтальбано сразу ощутил дух бедности, от которого сжалось сердце. Плохо одетая, непричесанная женщина лет тридцати ждала его, стоя в гостиной. Видимо, она вышла за Гуррери в ранней юности; наверняка тогда была настоящей красавицей — до сих пор, несмотря на все лишения, ее лицо и тело хранили черты былой красоты.— Чего вам? — спросила она.Монтальбано разглядел испуг в ее глазах.— Я комиссар полиции, синьора Гуррери. Меня зовут Монтальбано.— Я все сказала карабинерам.— Знаю, синьора. Давайте сядем.Они сели. Женщина примостилась на краешке стула, напряженная, готовая вскочить и убежать.— Я знаю, что вас вызвали свидетельницей по делу Ликко.— Да.— Но я тут не за этим.Она заметно приободрилась. Но страх еще таился в глубине глаз.— Тогда чего вам надо?Монтальбано запнулся. Он был на распутье. Не хотелось обращаться с ней жестоко — такой она была жалкой. Теперь, сидя рядом с женщиной, он не сомневался: бедняжку заставили назваться любовницей Ликко не подкупом, а побоями, насилием и угрозами. С другой стороны, полумерами и любезностью тут ничего не добьешься. Наверно, лучше все же устроить ей встряску.— Как давно вы не видели мужа?— Три месяца, примерно так.— И вестей от него не получали?— Нет.— Детей у вас нет, верно?— Нету.— Вы знакомы с неким Чиччо Беллавией?Глаза женщины опять наполнились животным страхом. Монтальбано заметил, что у нее слегка дрожат руки.— Да.— Он сюда приходил?— Да.— Сколько раз?— Два раза. Всегда при муже.— Вам придется пройти со мной, синьора.— Сейчас?— Сейчас.— Куда?— В морг.— А что это такое?— Туда привозят убитых людей.— Зачем?— Вам надо пройти опознание.Он достал из кармана фото:— Это ваш муж?— Да. Когда его сняли? Зачем мне идти?— Мы уверены, что Чиччо Беллавия убил вашего мужа.Она резко вскочила, схватившись за столик. Раскачиваясь, заголосила:— Проклятый! Проклятый Беллавия! Клялся, что ничего ему не сделает!Потом у нее подкосились ноги, и она без чувств рухнула на пол.Глава 17— Имейте в виду: времени у меня в обрез. И не берите в привычку являться без договоренности, — заявил прокурор Джарриццо.— Знаю и прошу прощения за вторжение.Монтальбано взглянул на часы:— Я приехал, чтобы рассказать вам вторую, весьма занимательную серию приключений комиссара Мартинеса.Джарриццо недоуменно уставился на него:— Что еще за Мартинес?— Уже забыли? Помните воображаемого комиссара, о котором вы в прошлый раз рассказали некую историю? Он еще вел дело рэкетира Салинаса, который ранил торговца, и так далее и тому подобное, помните?Джарриццо, чувствуя, что над ним смеются, недобро зыркнул на комиссара. Потом холодно процедил:— Теперь вспомнил. Слушаю вас.— Салинас говорил, что у него есть алиби, но не уточнял, какое именно. Вы обнаружили, что его защитники собирались заявить в суде, что в то время, когда Альвареса…— Господи! А Альварес кто такой?— Торговец, которого ранил Салинас. Так вот, защитники собирались заявить, что Салинас в то время находился дома у некоей Долорес, которая была его любовницей. А мужа Долорес и саму Долорес планировали привлечь в качестве свидетелей. Но вы мне сказали, что прокуратура намеревается опровергнуть это алиби, хотя у нее нет уверенности. И тут комиссар Мартинес, устанавливая личность одного убитого, обнаруживает, что это некий Пепито, мелкий воришка, прислужник мафии и муж Долорес.— И кто же его убил?— Мартинес полагает, что его убрал один мафиози, некто Беллавия, то есть, простите, Санчес. Мартинес задается вопросом: почему Долорес предоставила Салинасу алиби? Ведь она не была его любовницей. Тогда почему? Ради денег? Потому что ей угрожали? Или ее заставили силой? И тут ему приходит в голову одна мысль. Он идет домой к Долорес, показывает ей фото убитого мужа и говорит, что убийца — Санчес. И по реакции женщины Мартинес вдруг догадывается о неожиданной истине.— А именно?— Долорес действовала из любви.— К кому?— К мужу. Это кажется невероятным, но это так. Пепито — мерзавец, он дурно с ней обращался, часто поколачивал, но она его любила и терпела от него все. Санчес сказал ей, встретившись с ней наедине, что либо она предоставит алиби Салинасу, либо они убьют Пепито, которого у нее фактически похитили. Узнав от Мартинеса, что, хотя Долорес приняла условия шантажистов, Пепито все равно убили, она решила отомстить и призналась. Конец истории.Комиссар взглянул на часы:— У меня ушло четыре с половиной минуты.— Да, но, видите ли, Монтальбано, Долорес призналась воображаемому комиссару, который…— Она готова повторить все конкретному, а не воображаемому прокурору. А уж этого прокурора мы назовем его настоящим именем, то есть Джарриццо, хорошо?— Тогда другое дело. Позвоню карабинерам, — заторопился Джарриццо, — и отправлю их…— …во двор, — закончил за него Монтальбано.Джарриццо опешил:— В какой двор?— Во двор дворца правосудия. Синьора Сирагуза — пардон, Долорес — сидит в служебном авто, и с ней старший следователь Фацио. Мартинес не хотел ни на минуту оставлять ее одну после того, как она заговорила: опасается за ее жизнь. У синьоры при себе сумка с личными вещами. Сами понимаете, прокурор Джарриццо, женщине путь домой заказан, ее тут же уберут. Так что участок Мартинеса надеется, что синьора Сирагуза — пардон, Долорес — получит должную защиту. Всего наилучшего.— А вы куда?— Зайду в кафе, перехвачу бутерброд.— Вот Ликко и обосрался, — сказал Фацио, когда они вернулись в участок.— Ага.— Вы не рады?— Нет.— Почему?— Потому что я пришел к истине путем слишком многих ошибок.— Каких ошибок?— Назову тебе только одну, идет? Мафия не просто наняла Гуррери, как сказал ты и как я сказал Джарриццо, зная, что это неправда. Они держали его в заложниках, заставляя думать, что он на них работает. Чиччо Беллавия постоянно пас его и говорил, что делать. А если бы жена не дала нужных им показаний, они бы, недолго думая, прикончили его.— И что это меняет?— Все, Фацио, все. Взять, к примеру, кражу лошадей. Гуррери не мог быть организатором, он максимум лишь принимал участие в похищении. А значит, версия Ло Дуки про вендетту со стороны Гуррери отпадает. И уж конечно, не он звонил синьоре Эстерман.— Может, это был Беллавия?— Может, и он, но я убежден, что Беллавия — тоже исполнитель. И уверен, что из тех двоих, кто хотел поджечь мой дом, второй, тот, что стрелял в Галлуццо, — это Беллавия.— Так, значит, за всем стоят Куффаро?— Теперь у меня нет сомнений. Прав был Ауджелло, когда говорил, что у Гуррери не такие светлые мозги, чтобы организовать подобную махинацию; и прав был ты, когда утверждал, что Куффаро хотят добиться от меня определенного поведения в суде. Но и они допустили ошибку. Разбудили спящую собаку. А собака, то есть я, проснулась и укусила их.— Ах да, комиссар, забыл спросить: как там Галлуццо?— В целом нормально. В конце концов, он ведь стрелял в целях самозащиты.— Простите, но вы сказали Сирагузе, что ее мужа убил Беллавия.— Я и прокурору Джарриццо так сказал.— Да, но мы-то знаем, что это не он.— Что ты так паришься из-за этого уголовника? Мы знаем, что на нем висят минимум три убийства. Три плюс один будет четыре.— Да я не парюсь, комиссар, но Беллавия, конечно, скажет, что это не он.— И кто ему поверит?— А вдруг он расскажет, как все было на самом деле? Что Гуррери подстрелил полицейский?— Тогда ему придется рассказать как и почему. Придется рассказать, что они явились спалить мой дом, чтобы повлиять на мое поведение на суде против Ликко. Иными словами, ему придется втянуть в историю Куффаро. Думаешь, он на такое решится?По дороге домой на него накатил волчий голод. В холодильнике стояла миска с благоухающей капонатой и тарелка с побегами дикой спаржи, горькими, как стрихнин, заправленными только оливковым маслом и солью. В духовке томился каравай свежего пшеничного хлеба. Он накрыл на столике на террасе и расставил тарелки с едой. Сгустилась темнота. Неподалеку от берега виднелась лодка с фонарем. Комиссар взглянул на нее и почувствовал облегчение: теперь он точно знал, что с этой лодки никто за ним не следит.Он лег в постель и раскрыл одну из купленных шведских книжек. Главным героем там был его коллега, комиссар Мартин Бек, и Монтальбано очень любил его способ вести расследования. Когда дочитал и погасил свет, было четыре утра. Так что проснулся он только в девять, и то потому, что Аделина гремела на кухне посудой.— Аделина, сделаешь мне кофе?— Уже несу, синьор комиссар.Выпил мелкими глотками, смакуя, зажег сигарету. Докурил, встал и пошел в ванную. Одевшись и собравшись, зашел на кухню выпить, как обычно, вторую чашку.— Ох, синьор комиссар, я ж вам все забываю одну штуку отдать, — сказала Аделина.— Какую штуку?— Мне ее в прачечной вернули, когда я за вашими штанами заходила. В кармане нашли.Она взяла со стула сумочку, открыла, достала какой-то предмет и протянула комиссару. Это была подкова.Пока кофе лился ему на рубашку, Монтальбано вновь почувствовал, как земля уплывает из-под ног. Дважды за сутки, это уж слишком!— Синьор комиссар, что с вами? Рубашку испортили!Монтальбано буквально потерял дар речи. Изумленный, потрясенный, ошарашенный, он таращился на подкову.— Синьор комиссар, не пугайте меня! Что с вами?— Ничего, ничего, — с усилием выдавил он.Взял стакан, налил воды и выпил залпом.— Ничего, ничего, — повторил он Аделине; та все смотрела на него, держа в руке подкову.— Дай-ка, — сказал, снимая рубашку. — И свари еще кофе.— А не вредно вам пить столько кофе?Он не ответил. Походкой лунатика двинулся в гостиную с подковой в руке, поднял трубку, набрал номер участка.— Алё, полицейский учас…— Катарелла, это Монтальбано.— Что с вами, синьор комиссар? Голос у вас больно странный!— Слушай, меня сегодня с утра не будет в конторе. Фацио есть?— Никак нет, в отсутствии он.— Когда приедет, скажи, чтоб мне позвонил.Комиссар открыл балконную дверь, вышел на террасу, сел, положил подкову на столик и уставился на нее, будто никогда ничего подобного в жизни не видел. Понемногу пришло ощущение, что котелок снова начал варить.Первыми припомнились слова доктора Паскуано.Монтальбано, это явный признак старения. Клетки вашего мозга распадаются все быстрее. Первый симптом — потеря памяти, вы знали об этом? С вами еще не случалось такого — сделаете что-то, а спустя мгновение забываете, что вы это сделали?Именно что случалось. Еще как случалось! Подобрал подкову, положил в карман и напрочь забыл о ней. Но когда? Где?— Вот и кофе, — сказала Аделина, ставя на столик поднос с кофейником, чашкой и сахарницей.Он выпил чашку обжигающего черного кофе, глядя на пустой пляж. И вдруг увидел на пляже завалившуюся на бок мертвую лошадь. А вот и он сам, лег плашмя и дотянулся рукой до подковы. Та держалась на одном гвозде, наполовину выпавшем из копыта…Что же произошло потом? Потом случилось что-то, что…А, вот что! Фацио, Галло и Галлуццо вышли на террасу, и он поднялся с песка, машинально сунув подкову в карман.Потом пошел переодеться, закинул снятые штаны в корзину с грязной одеждой.Потом принял душ, болтал с Фацио, потом прибыли «космонавты», а труп исчез. Спокойствие, только спокойствие, Монтальбано. Надо выпить еще кофе.Так, начнем сначала. Утром несчастной умирающей лошади удается вырваться, и она отчаянно скачет по песку…Господи! Неужели песчаная дорожка из того ночного кошмара — об этом? И он неправильно истолковал свой сон?…и падает замертво у него под окном. Убийцам надо увезти и спрятать труп. Они находят тачку, фургон, перевозку, что-то такое. Явившись за тушей, они замечают, что комиссар проснулся, увидел лошадь и вышел на пляж. Тогда они прячутся, выжидая подходящего момента. И вот наконец удача: комиссар и Фацио — на кухне, оттуда пляжа не видно. Они посылают лазутчика; тот, убедившись, что хозяин и его гость мирно беседуют, подает знак остальным — мол, путь свободен, — а сам продолжает наблюдение. Туша мгновенно исчезает. Но тогда…Там осталось еще немного кофе?Кофейник был пуст, но он не решился попросить Аделину сварить еще. Встал, зашел в дом за бутылкой виски и стаканом и направился обратно на террасу.— С утра пораньше, синьор комиссар? — остановил его укоризненный голос Аделины: та наблюдала за ним с порога кухни. И снова он ничего не ответил. Налил и сделал глоток.Раз те наблюдали за ним, пока он разглядывал лошадь, значит, они видели, как он подобрал подкову и положил в карман. А это означает, что……что ты был неправ, кругом неправ, Монтальбано.Не собирались они влиять на твои показания в суде против Ликко, Монтальбано. Суд против Ликко тут ни при чем.Им нужна подкова. Ее-то они и искали, когда перевернули дом вверх дном. Даже часы вернули, чтобы понял: в его дом залезли не воры.Но почему эта подкова столь важна?Единственный логичный ответ таков: пока она у него, в похищении трупа лошади нет никакого смысла.Но раз для них так важно добыть подкову, почему после неудачного поджога они оставили попытки?Проще простого, Монтальбано. Потому что Галлуццо подстрелил Гуррери и тот умер. Накладка вышла. Но они как пить дать заявятся снова.Он снова взял в руки подкову, чтобы изучить получше. Обычная подкова, каких он видел десятки.Что же в ней такого, что за нее уже заплатил жизнью один человек?Он поднял глаза на море, и тут сверкнула вспышка. Нет, никто не следил за ним в бинокль с лодки. Вспышка случилась у него в голове.Комиссар вскочил, побежал к телефону, набрал номер Ингрид.— Алё? Кто говолить?— Синьора Ракеле дома?— Ты ждать.— Алло? Кто это?— Монтальбано.— Сальво! Какой приятный сюрприз! Как раз собиралась тебе звонить! Мы с Ингрид хотели пригласить тебя сегодня на ужин.— Да, хорошо, но…— Куда пойдем?— Приходите лучше ко мне, я скажу Аделине, чтобы… но…— Почему ты все время говоришь «но»?— Ты мне вот что скажи. Твоя лошадь…— Да? — встрепенулась Ракеле.— Подковы у твоей лошади имели какие-то отличия?— В каком смысле?— Не могу сказать, я в том не разбираюсь, ты ведь знаешь… Может, на них что-то выбито, какой-то знак…— Да. Но почему ты об этом спрашиваешь?— Так, одна безумная мысль. И что за знак?— Ровно по центру дуги выбита маленькая буква W. Мне их делает на заказ в Риме один кузнец…— А Ло Дука для своих лошадей заказывает у того же…— Ну что ты!— Жаль, — вздохнул он с напускным огорчением. И повесил трубку. Не хотел, чтобы Ракеле начала задавать вопросы.Последний фрагмент головоломки, которую он собирал в уме с того самого вечера во Фьякке, встал на место и придал смысл картинке.Ему хотелось петь. А кто запретит? Затянул во весь голос из «Богемы» Пуччини: «Холодная ручонка, надо вам ее согреть…»— Синьор комиссар, что с вами творится-то сегодня? — изумилась горничная, примчавшись с кухни.— Ничего, Аделина. Кстати, приготовь-ка на ужин что-нибудь вкусное. У меня будет двое гостей.Зазвонил телефон. Ракеле.— Нас разъединили, — поспешно сказал комиссар.— Слушай, в котором часу нам приехать?— В девять подойдет?— Отлично. До вечера.Только положил трубку, как телефон снова зазвонил.— Это Фацио.— Я передумал, сейчас сам приеду, дождись меня.Он распевал всю дорогу: мелодия и слова крепко засели в голове. Когда доходил до места, дальше которого не помнил, начинал петь сначала.— «…Надо вам ее согре-е-е-еть…»Доехал, запарковался, прошел, напевая, мимо остолбеневшего Катареллы.— «Темно ужасно…» Катарелла, скажи Фацио, пусть немедленно зайдет ко мне. «…Мы ищем ключ напра-асно…»Зашел в кабинет, сел, откинулся на спинку кресла:— «Еще немножко-о-о…»— Что случилось, комиссар?— Фацио, закрой дверь и сядь.Достал из кармана подкову и положил на стол:— Рассмотри хорошенько.— Можно взять в руки?— Да.Пока Фацио разглядывал подкову, он снова принялся тихонько напевать:— «…И взглянет нам в окошко…»Фацио вопросительно посмотрел на него:— Подкова как подкова.— Вот именно. Потому-то они и сделали все возможное и невозможное, чтобы получить ее: вломились в дом, попытались устроить поджог, а Гуррери поплатился жизнью.Фацио вытаращил глаза:— Вот из-за этой подковы?— Так точно.— И она была у вас?— Так точно. А я напрочь про нее забыл.— Но это же самая простая подкова, ничего особенного!— В этом и заключается ее особенность: в ней нет ничего особенного.— И что все это значит?— Это значит, что убитая лошадь не принадлежит Ракеле Эстерман.И он снова негромко запел:— «Певец любви беспечный…»Глава 18Мими Ауджелло пришел поздно, и комиссару пришлось повторить ему все, что он уже рассказал Фацио.— В общем, — последовал комментарий Ауджелло, — подкова принесла тебе удачу. Помогла понять, что к чему.Монтальбано изложил обоим свою идею: устроить хитроумную ловушку, которая должна сработать как часы. Если сработает, в сети попадется много крупной рыбы.— Вы согласны?— А то, — сказал Мими.Фацио, как всегда, колебался:— Все должно произойти в конторе, тут нет возражений, комиссар. Но ведь тут будет и Катарелла!— И что такого?— Катарелла может провалить операцию. Предположим, он проводит Престию ко мне, а Ло Дуку — к вам. Вы же понимаете, что с ним надо как с ребенком…— Ладно, зови его сюда. Отправлю его с секретной миссией. Ты пока позвони, куда тебе надо, потом возвращайся. И ты, Мими, иди готовься.Оба вышли; спустя миллионную долю секунды в кабинет влетел Катарелла.— Катарелла, входи, закрой дверь на ключ и садись.Катарелла исполнил.— Слушай меня внимательно. Хочу поручить тебе одно деликатное дело, о котором никто не должен знать. Никому ни слова.Растроганный Катарелла заерзал на стуле.— Ты должен поехать в Маринеллу и занять наблюдательный пост в строящемся доме, том, что рядом с моим, на другой стороне улицы.— Синьор комиссар, я отлично знаю, где эта улица и где этот дом. А как займу я тот пост, дальше-то чего делать?— Захвати с собой листок и ручку. Будешь записывать всех, кто проходит по берегу мимо моего дома, и помечай: мужчина, женщина, ребенок… Когда стемнеет, возвращайся в контору со списком. И смотри, чтобы тебя никто не заметил! Это суперсекретная операция! Выдвигайся прямо сейчас.Под грузом огромной ответственности тронутый до слез оказанным ему доверием Катарелла зарделся как мак; от волнения у него перехватило в горле; он встал, отдал честь, щелкнув каблуками, с трудом справился с ключом, отпер дверь и вышел из кабинета.— Я все, — сказал Фацио, заходя в кабинет спустя несколько минут.— Микелино Престия вызван к четырем, Ло Дука — к половине пятого. А вот адрес Беллавии.Протянул листок, Монтальбано сунул его в карман.— Пойду проинструктирую Галло и Галлуццо, — продолжил Фацио. — Синьор Ауджелло просил передать, что у него все готово; в четыре он будет на парковке.— Отлично. Знаешь, что я тебе скажу? Пойду-ка я пообедаю.Поклевал закуски, макароны даже заказывать не стал. Пищевод словно судорогой свело. И петь расхотелось. Его вдруг охватило беспокойство по поводу послеобеденной операции. Все ли сработает как надо?— Синьор комиссар, что-то вы меня сегодня не порадовали.— Прости, Энцо, трудный день.Он взглянул на часы. Времени оставалось только на прогулку до маяка, без посиделок на скале.На месте Катареллы сидел агент Лаваккара, толковый юноша.— Ты понял свою задачу?— Так точно, Фацио мне все объяснил.Прошел к себе в кабинет, открыл окно, выкурил сигарету, закрыл окно, сел за стол, и тут в дверь постучали. Четыре десять.— Войдите!Появился Лаваккара:— Синьор комиссар, к вам синьор Престия.— Пусть зайдет.— Здравствуйте, комиссар, — входя, поздоровался Престия.Лаваккара прикрыл дверь и вернулся на пост, а Монтальбано встал и протянул вошедшему руку:— Садитесь. Искренне сожалею, что пришлось вас побеспокоить, но вы же знаете, как бывает…Микеле Престия. Сильно за пятьдесят, одет хорошо, золотые очки, на вид честный счетовод. Спокоен как удав.— Можете подождать пять минут?Стоит потянуть время. Он притворился, будто читает какую-то бумагу, то посмеиваясь, то хмурясь. Потом отложил в сторону и молча пристально уставился на Престию. Фацио сказал, что Престия — инфузория, марионетка в руках Беллавии. Однако нервы у него крепкие.Наконец комиссар решился:— К нам поступило заявление на вас от вашей жены.Престия вздрогнул. Заморгал. А рыльце-то в пуху: наверняка ожидал чего-то другого. Открыл рот, закрыл и наконец выговорил:— Моя жена? Заявила на меня?— Написала нам длинное письмо.— Моя жена?!Тот все не мог оправиться от потрясения:— И в чем же она меня обвиняет?— В систематическом дурном обращении.— Меня? То есть я ее…— Синьор Престия, советую вам не отпираться.— С ума сойти! Голова кругом! Можно взглянуть на письмо?— Нет. Мы уже отослали его прокурору.— Послушайте, комиссар, тут наверняка какая-то ошибка. Я…— Вы Престия Микеле?— Да.— Пятьдесят пять лет?— Нет, пятьдесят три.Монтальбано наморщил лоб, словно охваченный внезапными сомнениями:— Уверены?— Конечно!— Странно! Проживаете на улице Линкольна, 47?— Нет, я живу на улице Аббата Мели, в доме номер 32.— Серьезно?! Можете предъявить документы?Престия достал бумажник и протянул ему удостоверение личности; Монтальбано долго и пристально изучал документ. Иногда поднимал глаза на Престию, потом снова погружался в чтение.— По-моему, ясно, что… — начал было Престия.— Ничего не ясно. Простите. Я ненадолго.Комиссар встал, вышел из кабинета, закрыл дверь, пошел к Лаваккаре. Там уже сидел Галлуццо.— Приехал?— Да. Я только что проводил его к Фацио, — ответил Лаваккара.— Галлуццо, пошли со мной.Монтальбано вернулся в кабинет в сопровождении Галлуццо, напустив на себя виноватый вид. Дверь закрывать не стал.— Страшно сожалею, синьор Престия. Тут явный случай совпадения имен. Простите меня за причиненное беспокойство. Пройдите со следователем Галлуццо, вам надо подписать согласие. Всего хорошего.Он протянул руку. Престия что-то пробурчал под нос и вышел вслед за Галлуццо. Монтальбано почувствовал, как превращается в изваяние: вот он, момент истины. Престия прошел два шага по коридору и столкнулся нос к носу с Ло Дукой; тот выходил вслед за Фацио из его кабинета. Монтальбано увидел, как оба на мгновение замерли.Находчивый Галлуццо гаркнул жандармским тоном:— Так что, Престия, мы идем или нет?Престия, вздрогнув, двинулся дальше. Фацио легонько толкнул в спину Ло Дуку — тот застыл, проглотив язык. Ловушка сработала безупречно.— Комиссар, к вам синьор Ло Дука, — сказал Фацио.— Прошу, проходите. Фацио, останься. Садитесь, синьор Ло Дука.Ло Дука сел. Он был бледен: все еще не оправился после того, как увидел Престию выходящим из кабинета комиссара.— Не знаю, к чему такая спешка… — начал он.— Скажу через минуту. Но сперва официальный вопрос: синьор Ло Дука, вам нужен адвокат?— Нет! Зачем мне адвокат?— Как пожелаете. Синьор Ло Дука, я пригласил вас, потому что мне надо задать несколько вопросов по поводу похищения лошадей.Ло Дука деланно улыбнулся:— Ах, вот что? Ну, спрашивайте.— Тем вечером во Фьякке во время нашего разговора вы сказали, что кража лошадей и убийство предположительно коня синьоры Эстерман — это вендетта некоего Джерардо Гуррери, которого вы несколько лет назад ударили железным прутом, сделав его инвалидом. Поэтому и лошадь синьоры Эстерман забили до смерти железными прутами. Что-то вроде закона возмездия, если не ошибаюсь.— Да… кажется, я так и сказал.— Отлично. А кто вам сказал, что убийство лошади совершено железными прутами?Ло Дука выглядел растерянным:— Ну… думаю, синьора Эстерман… может, кто-то еще. И вообще, какое это имеет значение?— Это важно, синьор Ло Дука. Потому что я не рассказывал синьоре Эстерман, как была убита ее лошадь. И никто другой не мог этого знать. Я говорил об этом единственному человеку, который с вами не общается.— Это настолько несущественная деталь…— …что она и вызвала у меня первое подозрение. Признаюсь, в тот вечер вы сыграли мастерски. Не только назвали мне имя Гуррери, но даже высказали сомнение, что убитая лошадь принадлежала синьоре Эстерман.— Послушайте, комиссар…— Нет уж, это вы меня послушайте. Мои подозрения окрепли, когда я узнал от синьоры Эстерман, что именно вы настояли на том, чтобы ее лошадь держали в вашей конюшне.— Это было элементарное проявление вежливости!— Синьор Ло Дука, прежде чем вы продолжите, должен предупредить: у меня только что состоялся долгий и плодотворный разговор с Микеле Престией, который в обмен на определенную, скажем так, благосклонность к нему полиции предоставил мне ценные сведения о похищении лошадей.Попал! В яблочко! Ло Дука побелел как полотно, вспотел и заерзал на стуле. Он ведь своими глазами видел Престию после его разговора с комиссаром и слышал, как бесцеремонно обращался с ним полицейский. Так что на обман он купился, но все же попытался выгородить себя:— Не знаю, что там этот субъект мог…— Вы позволите мне продолжить? Знаете, я ведь нашел то, что вы искали.— Я? И что же я искал?— Вот это, — сказал Монтальбано.Сунул руку в карман, достал подкову и положил на стол. Это добило Ло Дуку. Его так качнуло, что он чуть не свалился со стула. Изо рта вытекла струйка слюны — до него дошло, что песенка спета.— Это обычная подкова, без отличительных особенностей. Я снял ее с копыта мертвой лошади. А на подковах лошади синьоры Эстерман выбита буква W. Кто мог знать об этой особенности? Уж конечно, не Престия, не Беллавия и не бедняга Гуррери. А вот вы знали. И предупредили сообщников. Так что, помимо туши, надо было обязательно достать и подкову, которую я подобрал, ведь с ее помощью можно доказать, что убитая лошадь не принадлежала синьоре, как вы хотели внушить всем вокруг. Это была ваша тяжело больная лошадь, которая либо пала бы сама, либо ее усыпил бы ветеринар. Только что Престия объяснил мне, что лошадь синьоры Эстерман принесет огромные деньги устроителям подпольных скачек. Но вы, конечно, сделали это не из-за денег. Тогда зачем? Вам угрожали?Ло Дука — он не мог говорить и весь взмок — опустил голову в знак согласия. Потом собрался с духом и произнес:— Они требовали у меня лошадь для подпольных скачек, я отказался… Тогда они показали одну фотографию, с мальчиком…— Достаточно, синьор Ло Дука. Я продолжу сам. Тогда, поскольку лошадь синьоры Эстерман очень похожа на одну вашу неизлечимо больную лошадь, вы замыслили мнимое похищение и жестокое убийство собственной лошади, собираясь выдать это за месть изувеченного конюха. Да как вы могли?! Где было ваше сердце?!Ло Дука закрыл лицо руками. Слезы градом катились сквозь пальцы.— Я был в отчаянии… Сбежал в Рим, чтобы не…— Хорошо, — сказал Монтальбано. — Послушайте. Все кончено. Только один вопрос, а потом вы свободны.— Свободен?!— Расследование веду не я. Вы подали заявление в отделение Монтелузы, верно? Так что я положусь на вашу совесть. Поступайте как сочтете нужным. Но мой вам совет: расскажите все моим коллегам в Монтелузе. Уверен, они сумеют замять историю с фотографией. Если этого не сделаете, вы окажетесь в полной власти Куффаро, и они выжмут вас, как лимон, а потом вышвырнут. А вопрос такой: вы знаете, где Престия прячет лошадь синьоры Эстерман?Монтальбано отлично понимал: этот вопрос — слабое звено в его замысле. Если Престия раскололся, он должен был рассказать, где они держат похищенного коня. Но Ло Дука был слишком потрясен и раздавлен, чтобы заметить странность заданного вопроса.— Да, — ответил он.Фацио пришлось помочь Ло Дуке подняться со стула и дойти до парковки.— Вы в состоянии сесть за руль?— Д-да.Отъезжая, тот едва не задел соседнюю машину.Фацио проводил его взглядом и вернулся в кабинет комиссара:— Что скажете, пойдет он в управление?— Думаю, да. Позвони Ауджелло и передай мне трубку.Мими сразу же ответил.— Ты следишь за Престией?— Да. Он едет в направлении Силианы.— Мими, мы узнали, где они прячут лошадь. Это в четырех километрах за Силианой, в конюшне на отшибе. Наверняка оставили кого-то на шухере. Сколько с тобой людей?— Четверо на джипе и двое в фургоне-перевозке.— Смотри в оба, Мими. Что бы ни случилось, звони сразу Фацио.Повесил трубку.— Галло с Галлуццо ждут меня в машине?— Да.— Оставайся тут, у меня в кабинете. Предупреди Лаваккару, пусть переводит на тебя все звонки. Будем держать связь через тебя. Напомни-ка адрес, что-то не могу найти.— Виа Криспи, 10. Там на первом этаже вроде как офис, две комнаты. В первой — вышибала. А сам он, если не в отлучке по мокрому делу, сидит в дальней комнате.— Галло, давай сразу договоримся. И смотри, на этот раз все серьезно. Чтобы никаких сирен и визга покрышек. Нам надо застать его врасплох. И останови не перед домом 10, а немного раньше.— А разве вы не с нами?— Я поеду за вами на своей машине.Добрались минут за десять. Монтальбано припарковался за служебным авто и вылез из машины.К нему подошел Галлуццо:— Комиссар, Фацио велел сказать, чтобы вы захватили пистолет.— Вот, уже беру.Открыл бардачок, достал пистолет и положил в карман.— Галло, оставайся в первой комнате и следи за вышибалой. А ты, Галлуццо, пойдешь со мной во вторую. Там нет запасного выхода, так что он не сбежит. Я войду первым. Еще раз: поменьше шума.На короткой улочке припарковано с десяток машин. Магазинов нет. Единственные живые существа — прохожий с собакой.Монтальбано вошел в дом. За столом — тридцатилетний верзила, погрузился в чтение спортивного журнальчика. Поднял глаза, увидел Монтальбано, узнал, резко вскочил, правой рукой расстегивая пиджак, чтобы достать револьвер, заткнутый за пояс брюк.— Без глупостей, — тихо сказал Галло, держа его на мушке.Верзила положил руку на стол. Монтальбано и Галлуццо переглянулись, комиссар повернул ручку двери дальней комнаты, открыл и вошел, следом за ним — Галлуццо.— А! — только и успел проронить, опуская руку с телефонной трубкой, лысый мужчина лет пятидесяти: в одной рубашке, хмурое лицо, глазки-щелки. Он не выглядел таким уж удивленным.— Я комиссар Монтальбано.— Вас я отлично знаю, комиссар. А его вы мне не представите? — ехидно заметил лысый, пристально глядя на Галлуццо. — Сдается мне, мы с этим синьором уже виделись.— Вы Франческо Беллавия?— Да.— Вы арестованы. Предупреждаю: ничему из того, что вы скажете в свою защиту, никто не поверит.— Вообще-то положено говорить иначе, — ответил Беллавия и расхохотался. Потом сказал, успокоившись: — Не дрейфь, Галлуццо, я, хоть и не возьму на себя убийство Гуррери, тебя сдавать не стану. Так за что вы хотите меня арестовать?— За кражу двух лошадей.Беллавия расхохотался еще громче:— Ого, вот уж напугали! Какие у вас доказательства?— Признание Ло Дуки и Престии, — ответил Монтальбано.— Славная парочка! Один с мальчиками спит, второй вообще полупсих!Он поднялся и протянул руки Галлуццо:— Ты, давай надевай наручники, устройте уже полный балаган!Галлуццо, стараясь не встречаться взглядом с Беллавией, надел на него наручники.— Куда везем?— К прокурору Томмазео. Пока будете ехать в Монтелузу, я туда позвоню и сообщу.Комиссар вернулся в контору, зашел к себе в кабинет:— Есть новости?— Пока нет. А у вас?— Арестовали Беллавию. Он не оказал сопротивления. Сейчас позвоню Томмазео из кабинета Мими.Прокурор был еще на месте. Поворчал, что комиссар не поставил его в известность заранее.— Все произошло за пару часов, прокурор, совершенно не было времени…— И какое выдвинуто объявление?— Кража двух лошадей.— Для такого типа, как Беллавия, обвинение, прямо скажем, слабоватое.— Знаете, прокурор, как говорят в моих краях? «Мушиная куча — мала, да могуча». Уверен, это он убил Гуррери. Если с ним хорошенько поработать — хоть он и крепкий орешек, — рано или поздно расколется.Монтальбано вернулся в кабинет; Фацио говорил по телефону:— Да… да… Хорошо. Сейчас передам комиссару.Повесил трубку и сказал:— Ауджелло сообщил, что видел, как Престия входит в дом рядом с конюшней. Но перед домом, помимо машины Престии, стоят еще четыре, так что Ауджелло полагает, у них там сходка. А раз вы хотите избежать перестрелки, он говорит, лучше обождать, пока остальные разъедутся.— И это правильно.Прошел час с лишним без звонков. Видно, сходка затянулась.Монтальбано не выдержал:— Звони Мими, спроси, что там у них.Фацио созвонился с Ауджелло.— Говорит, они еще в доме, не меньше восьми человек. Придется еще подождать.Монтальбано взглянул на часы и вскочил. Было уже полдевятого.— Слушай, Фацио, мне непременно надо ехать домой. Будут новости — звони.Примчался, отпер балконную дверь, накрыл на террасе.Едва закончил, в дверь позвонили. Пошел открывать. Ингрид и Ракеле явились нагруженные пятью бутылками — в трех было вино, в двух виски — и пакетом с тортом.— Кассата, — объявила Ингрид.Значит, у них серьезные намерения. Монтальбано пошел на кухню откупоривать бутылки и услышал телефонный звонок. Наверняка Фацио.— Ответьте вы, — сказал женщинам.Услышал голос Ракеле:— Алло! — Потом: — Да, это дом комиссара Монтальбано. А кто говорит?Внезапно он все понял и похолодел. Бросился в гостиную. Ракеле только что положила трубку.— Кто звонил?— Не сказали. Женщина. Повесила трубку.На этот раз он не провалился сквозь землю, но почувствовал, как потолок рушится ему на голову. Наверняка это была Ливия! И как теперь объяснить ей, что ничего особенного не произошло? Будь проклято то мгновение, когда ему пришло в голову пригласить их в гости! Он уже приготовился провести ночь за тягостным телефонным выяснением отношений. Расстроенный, вернулся на кухню, и тут снова зазвонил телефон.— Я сам! Сам подойду! — крикнул он.На этот раз звонил Фацио:— Комиссар! Дело сделано. Ауджелло арестовал Престию и везет его к прокурору. Забрали лошадь синьоры Эстерман, вроде бы она в отличной форме. Погрузили в фургон.— Куда ее везут?— В конюшню одного приятеля Ауджелло. Коллеги из Монтелузы уже в курсе.— Спасибо, Фацио. Мы действительно отлично потрудились.— Это вы молодец, комиссар.Он вышел на террасу, прислонился к косяку балконной двери и сказал женщинам:— После ужина я вам кое-что расскажу.Не хотелось портить застолье всякими объятиями, слезами и благодарностями.— Ну-ка, посмотрим, что нам приготовила Аделина.Примечание автораКак и все романы, главный герой которых — комиссар Монтальбано, этот тоже был навеян реальными фактами: убитой лошадью, найденной на берегу моря в Катании, и похищением нескольких скаковых лошадей из конюшни в окрестностях Гроссето.Думаю, нет нужды повторять, но я все же повторю, что имена персонажей и ситуации, в которые они попадают, — целиком и полностью плод моей фантазии; они не имеют никакой связи с реально существующими людьми. Так что, если кто из вас узна́ет в них себя, это будет лишь означать, что ваша фантазия намного богаче моей.

Книга VII. ВОЗРАСТ СОМНЕНИЙКомиссар Монтальбано в смятении. Пока его сердце мучается вопросом, имеет ли он право — в его-то возрасте — влюбиться в прекрасную, молодую, несвободную женщину и что теперь с этой любовью делать, его ум бьется над очередным запутаннейшим делом. Зачем случайная попутчица назвалась чужим именем, дав при этом ключи к преступлению? Откуда в порт приплыла лодка со страшным грузом? Что творится на роскошной яхте «Ванесса»?С каждой страницей вы и Монтальбано будете всё ближе к разгадке. Вот только порадует ли она вас?..Глава 1Ужасная выдалась ночь. Едва он уснул, как над самым ухом будто из пушки выстрелили — грохот такой, что мертвого поднимет. Чертыхаясь, он сел на кровати. Теперь не заснешь, понятное дело, не стоит и пытаться.Он встал, подошел к окну и выглянул на улицу. Гром гремел почти не переставая, небо затянули свинцовые тучи, а зловещие молнии, как гигантские вздыбленные кони, скакали по небу, потряхивая ослепительной гривой. Штормовые волны захлестывали пляж, вода подобралась к самой веранде. Посмотрел на часы — было только шесть утра.Он пошел на кухню, поставил кофе и сел в ожидании. Память услужливо прокрутила перед мысленным взором недавний сон. Это началось у него несколько лет назад. Вот уж наказание господне — помнить все, что тебе снится! Счастливчики те, кто забывает сны, стоит лишь открыть глаза: ни хороших, ни плохих снов — ничего у них в голове не остается. Чем он хуже? За что такое мучение?! А главное — он видит не просто сны, а нечто с намеком на реальность, отчего в голове у него постоянно роятся вопросы, ответа на которые он не находит. И все это сильно раздражает и нервирует.Накануне вечером он лег спать в хорошем расположении духа. Уже неделя, как в комиссариате была тишь да гладь, и он раздумывал, не воспользоваться ли случаем, чтобы сделать Ливии сюрприз, нагрянув к ней в Боккадассе. Выключив свет, он растянулся на кровати и почти сразу уснул. И увидел этот сон…— Катарелла, съезжу-ка я в Боккадассе, — сказал он, входя в комиссариат.— И я с вами!— Нет, ты — нет.— Почему?— Потому.Тут вмешался Фацио:— Извините, комиссар, но вы тоже не сможете поехать в Боккадассе.— Почему?Интересно, куда это он гнет?— Вы что, забыли?— Что именно?— Вы умерли вчера утром. В семь пятнадцать, если быть точным… — И вынул из кармана носовой платок, промокнуть глаза. — Монтальбано Сальво, урожденный…— Слушай, давай без паспортных данных. Правда, что ли, умер? И как это случилось?— Инсульт.— Где?— Прямо на рабочем месте.— А подробнее?— Вы разговаривали по телефону с господином начальником, — уточнил Катарелла.Значит, этот сукин сын Бонетти-Альдериги довел-таки его до ручки…— Если хотите, можете взглянуть… — предложил Фацио. — Прощание состоится в вашем кабинете.На его письменном столе, расчищенном от бумаг, возвышался открытый гроб. Заглянул. На покойника вообще-то не похож, однако в гробу лежал именно он, Монтальбано.— Ливии уже сообщили?— Да. — Мими Ауджелло, отвечая, крепко его обнял, не сдерживая рыданий: — Прими мои соболезнования.— Соболезнуем, — подхватил нестройный хор голосов.Это были начальник полиции Бонетти-Альдериги, его секретарь, доктор Паскуано, Якомуцци, Бурджо и два могильщика.— Сердечно благодарю, — ответил им Монтальбано. — Как я умер? — поинтересовался он у подошедшего доктора.Паскуано тут же вскипел:— Он и мертвый действует мне на нервы! Ждите результатов вскрытия.— Может, хотя бы намекнете?— По всей вероятности, инсульт, правда… тут кое-что не сходится…— Ну уж нет! — вмешался начальник полиции. — Комиссар Монтальбано не может расследовать собственное убийство!— Почему?— Так не пойдет. Слишком велика личная заинтересованность. И потом, такое не предусмотрено законом. Расследование я поручил новому оперуполномоченному.Тут Монтальбано пришла в голову одна мысль.— Ливия когда приедет? — отозвал он в сторону Мими.— Она сказала, что… — Мими замялся.— Ну?Мими разглядывал носки своих ботинок.— Она еще не определилась.— В каком смысле?— Она не уверена, что успеет на похороны.Взбешенный Монтальбано вышел во двор. Там уже стояло множество венков и катафалк, готовый сопроводить его в последний путь. Он вытащил телефон:— Алло, Ливия? Это Сальво.— Привет, ты как? Ах, прости, я забыла…— С чего это ты не уверена, что успеешь…— Послушай, Сальво, если бы ты был жив, я бы постаралась оставаться с тобой. Возможно, даже вышла бы за тебя замуж. В конце концов, что еще остается в моем возрасте, учитывая потраченные на тебя годы? Но поскольку мне вдруг представился такой шанс… Надеюсь, ты меня понимаешь…Он выключил телефон и вернулся в кабинет. Гроб уже накрыли крышкой, и кортеж двинулся к выходу.— Вы идете? — спросил его Бонетти-Альдериги.— Ну конечно, — ответил он.Но едва они вышли во двор, как один из тех, кто нес гроб, споткнулся и упал, а гроб ударился о землю со страшным грохотом, от которого Монтальбано и проснулся.Уснуть он уже не смог, и в голове роились нелепые мысли. Одна из них особенно досаждала. Когда Ливия сказала про шанс, интересно, что она имела в виду? Похоже, его смерть представлялась ей своего рода освобождением. Тогда напрашивался следующий вопрос: отражают ли подобные сны реальность? Ибо в таком случае реальность выглядела неприглядно.Конечно, Ливия сыта по горло, если не по самую макушку, с этим не поспоришь. Но почему совесть просыпается в нем именно тогда, когда тело должно спать, лишая его сна и отдыха? Значит, решил он, Ливия не захотела приехать на его похороны по уважительной причине. И в реальности это не предвещало ничего хорошего.Выйдя из дома, Монтальбано увидел, что море подступило к самой веранде, чего прежде никогда не случалось. Пляжа не было, сплошная толща воды.Минут пятнадцать отборных ругательств, и проклятый мотор наконец завелся. Комиссар и без того был взвинчен, а тут еще это.Но, проехав метров сто, пришлось остановиться: пробка тянулась насколько хватало глаз, точнее, насколько можно было видеть в лобовое стекло, заливаемое потоками воды, при мельтешении бесполезных дворников.Любопытно, что все машины, направлявшиеся в Вигату, покорно стояли друг за другом, ехать по встречке никто не отважился.Минут через десять Монтальбано решил выбраться из пробки, свернув на Монтереале. Та дорога, конечно, длиннее, зато у него добавится шансов вовремя поспеть в комиссариат.Однако выбраться было невозможно: машина уткнулась носом в капот переднего автомобиля, а в его капот уперлась та, что следовала за ним.Ничего не попишешь, он заперт. А главное — и это раздражало больше всего — непонятно почему.Минут через двадцать Монтальбано, потеряв терпение, открыл дверцу машины и решительным шагом двинулся вперед. Ливень был такой, что света белого не видно. Оказалось, затор произошел оттого, что дорога просто кончилась — дальше начиналось море. Там, где по идее была земная твердь, пенилась грязно-коричневая вода. На краю водной пучины, у самой воды, стояла машина, которую вот-вот должна была поглотить бездна. Оценив обстановку, комиссар пришел к выводу, что дела у сидевших в машине плохи. Рассмотреть их мешала стена дождя.Монтальбано постучал в окно. Стекло опустилось, и показалось испуганное лицо — девушка лет тридцати в очках с толстыми, как бутылочное дно, стеклами.Кроме нее в машине никого не было.— Выходите.— Зачем?— Боюсь, если помощь не подоспеет, вашу машину затопит.Рот у нее искривился, как у ребенка, который вот-вот заплачет.— Куда же мне деваться?— Заберите все необходимое и идемте в мою машину.Девушка молча смотрела на него. Не доверяет незнакомцам, это понятно.— Можете не беспокоиться, я комиссар полиции.Вероятно, он сказал это таким убедительным тоном, что она послушалась. Подхватила какой-то пакет и вышла.Пока бежали к машине, она тоже промокла до нитки. Девушка села рядом с водительским сиденьем, и он наконец представился:— Комиссар Монтальбано.Она внимательно вгляделась в его лицо:— Точно! Теперь узнала. Я видела вас по телевизору.Она тут же принялась чихать, и чихала так долго и обстоятельно, что заслезились глаза. Сняла очки, протерла, снова водрузила на нос.— Меня зовут Ванесса. Ванесса Диджулио.— Похоже, вы простудились.— Ничего удивительного!— Может, заедем ко мне? Переоденетесь, высушитесь.— Не думаю, что это удобно… — робко возразила она.— Удобно что?— Ехать к вам.Что она себе вообразила? Что он набросится на нее, не успев войти в дом? Он производит впечатление горячего парня? И вообще, она себя в зеркало видела?— Ну, если вы…— А как мы доберемся до вашего дома?— Пешком. Тут метров сто, не больше. Похоже, мы застряли всерьез и надолго.Переодевшись, Монтальбано сварил кофе — с молоком для девушки и большую чашку себе. Ванесса тем временем приняла душ и переоделась в платье Ливии, сидевшее на ней мешком. По пути на кухню она умудрилась задеть сначала дверной косяк, потом стул. Интересно, как она получила права с таким-то зрением? Смешная, даже нелепая. Монтальбано обратил внимание, что у нее кривые мускулистые ноги — в джинсах было незаметно, а сейчас, в платье Ливии — да. Мужские ноги, не женские. Мышиное личико, угловатая походка, и титек почти нет.— Где ваша одежда?— Я повесила ее на радиатор — джинсы, рубашку и куртку.Она села, Монтальбано налил ей кофе с молоком и предложил печенье, которое Аделина всегда покупала, а он никогда не ел.— Извините, — сказал он, выпив первую чашку кофе, — мне надо позвонить.— Ох, комиссар! Тут такое!— Что случилось, Катарелла?— Светопреставление! Форменное светопреставление!— Да в чем дело?— Ураган сорвал с крыши черепицу, и вода залила кабинет, ваш кабинет!— Ну и что, большой урон?— Не то слово! То есть бумаги, что вам на подпись лежали, так намокли — прямо сплошное месиво, ни на что уж не пригодны!Долой бюрократию! Ликующая песнь торжественно зазвучала в душе Монтальбано.— Слушай, Катарелла, я дома, дорогу размыло.— То есть, я правильно понял, вы не в состоянии…— Разве что Галло придумает, как меня отсюда забрать…— Подождите, я позову, он здесь, рядом.— Слушаю вас, комиссар.— Привет, Галло. Я ехал на работу, но метрах в ста от дома встал в пробку — дорогу размыло, сильный шторм. Машину оставил там, поэтому я без колес. Если придумаешь, как…Галло не дал ему закончить:— Максимум через полчаса я у вас.Монтальбано вернулся на кухню, сел и закурил.— Вы курите?— Да, но мои сигареты намокли.— Возьмите мои.Она взяла сигарету и прикурила.— Мне неловко, что пришлось вас побеспокоить…— Да ладно вам! Через полчаса за мной заедут. Вам же в Вигату?— Да. В десять надо быть в порту, я еду из Палермо. Встречаю тетю. Но в такую погоду… дай бог, если им удастся к вечеру причалить.— Кажется, в десять утра ни почтовых, ни паромов нет.— Ну да, тетя приплывает на своем судне.При слове «судно» он невольно поморщился. Все так сейчас говорят: «Пойдем, посмотришь мою посудину» — и демонстрируют тебе круизный лайнер.— Весельном? — спросил он с самым невинным видом.Но девушка на шутку не отреагировала.— У нее яхта, с капитаном и четырьмя матросами. Она любит путешествовать. Одна. Мы очень давно не виделись.— И куда же она направляется?— Никуда.— Не понял.— Тетя обожает море. Может себе позволить, денег ей хватает. После смерти дяди Артуро ей досталось большое наследство и слуга, тунисец Зизи.— Значит, тетя решила купить себе яхту?— Нет. Яхта осталась после дяди Артуро, он часто ходил в море. У него было огромное состояние. Откуда — никто не знает, говорили, что он компаньон какого-то банкира, кажется, его фамилия Рикка.— А вы, простите, чем занимаетесь?— Я?Девушка на минутку задумалась. Как будто выбирала из большого количества своих занятий одно, попроще.— Учусь.За эти полчаса Монтальбано выяснил, что Ванесса сирота, живет в Палермо, изучает архитектуру, жениха нет. Она понимает, что не красотка, хотя очень надеется устроить свою личную жизнь, любит читать и слушать музыку, не выносит духи и запахи вообще, живет в собственной квартире с котом по имени Элевтерий и предпочитает ходить в кино, а не смотреть телевизор. Тут она резко остановилась, посмотрела на комиссара и вдруг сказала как отрезала:— Спасибо.— За что?— За то, что выслушали. Знаете, нечасто бывает, чтобы мужчина слушал меня так долго.И Монтальбано вдруг почувствовал себя виноватым.Вскоре приехал Галло.— Все стоит, — махнул он рукой. — Там пожарные и дорожные службы. Неизвестно, когда управятся.Девушка вздохнула:— Пойду переоденусь. Моя одежда уже подсохла.Они вышли, дождь припустил еще сильнее. Галло двинулся по направлению к Монтереале, затем свернул на Монтелузу, и через полчаса они были в Вигате.— Отвезем синьорину в порт.Галло остановил машину у портового управления.— Узнайте, какие новости. Мы вас подождем, — сказал Монтальбано девушке.Ванесса вернулась минут через десять.— У тети все в порядке, помощь не нужна, но идут медленно и будут здесь не раньше четырех.— Что вы будете делать?— Ждать. Что мне остается?— Где?— Не знаю. Я тут вообще ничего не знаю. Пойду в кафе.— Почему бы вам не подождать у нас в комиссариате? Там будет удобнее.Проводив Ванессу в приемную, Монтальбано вспомнил, что накануне купил роман под названием «Одиночество простых чисел»[112], и решил предложить его девушке.— Как здорово! Я как раз хотела почитать.— Если вам что-то понадобится, обращайтесь к Катарелле.— Спасибо! Вы не представляете…— Как называется судно вашей тети?— «Ванесса». В честь меня.Уходя, Монтальбано окинул ее взглядом. Мокрый щенок — мятая-премятая недосохшая одежда; прядь черных волос свисает на лицо. И еще комиссар подметил, что сидела она так, как сидят беженцы-мигранты, готовые в любой момент вскочить со стула либо смиренно сидеть на нем целую вечность.— Позвони в портовое управление, — попросил он, проходя мимо Катареллы. — Скажи, если «Ванесса» выйдет с ними на связь, пусть нам сообщат.Катарелла смотрел на него с недоумением.— Что непонятно?— Вы сказали «баронесса». Какая еще баронесса?Монтальбано поморщился.— Ладно, я сам.Глава 2Кабинет представлял жалкую картину, как говорится, без слез не взглянешь. Вода текла с потолка так, будто наверху разом прорвало десяток труб. Монтальбано решил воспользоваться отсутствием Мими Ауджелло и бесцеремонно расположился в его кабинете.Около часа дня он поднялся, чтобы пойти на обед, но тут зазвонил телефон.— Комиссар, звонят из администрации порта. Только чего-то говорят, что они не капитан, а лейтенант… этот… как там его…— Катаре, в порту не обязательно все — капитаны.— Как это не обязательно? Уж коли это порт…— Обсудим в другой раз. Соедини меня с ним.— Здравствуйте, комиссар. Лейтенант Гарруфо.— Добрый день. Слушаю вас.— Мы только что получили известия от «Ванессы». Они собирались войти в порт. Но поскольку ветер усилился, они полагают, что смогут пришвартоваться не раньше пяти. А пока им придется снова выйти в море и взять курс…— Спасибо.— Они сказали еще кое-что.— Что именно?— Было плохо слышно, не знаю, правильно ли мы поняли. Кажется, у них на борту труп.— Кто-то из экипажа?— Нет. Они говорят, он был в лодке, которая просто чудом не перевернулась.— Какой-нибудь бедолага из беженцев.— Вроде нет… Дождемся, когда они причалят, вы согласны?Согласен, а что остается?Бедняга наверняка помер от голода и жажды, даже в агонии тщетно пытаясь разглядеть дымок парохода или силуэт рыбацкой лодки.Лучше об этом не думать. Рыбаки рассказывали леденящие душу истории: бывало, вытащат сети, а там — труп, или части трупа, и они их — сразу в море, подальше от греха. Останки сотен мужчин, женщин, детей, отчаянием гонимых в невозможно тяжелый, мучительный путь, в надежде вопреки всему добраться до берегов, где можно заработать на кусок хлеба.Чтобы отправиться в путь, эти люди лишались всего, продавали последнее, душу закладывали, лишь бы наперед заплатить работорговцам, скупщикам человеческой плоти, которые без зазрения совести оставляли их умирать и выбрасывали в море при малейшей опасности.А тем, кто остался в живых и наконец смог ступить на твердую землю, какой же теплый прием им оказывают в наших краях!Так называемые лагеря беженцев — настоящие концентрационные лагеря.А сколько людей, почему-то считающих себя порядочными и гуманными, мечтают от них избавиться и предлагают нашим морякам палить из пушек по лодкам несчастных, потому что все они — воры и бандиты, от них одна зараза, а работать они ни хрена не хотят.Точно так же, в таком же духе было и с нашими, когда они направлялись в Америку.Только память человеческая коротка, все забывается.Думая об этом, Монтальбано обычно приходил к заключению, что святой Иосиф и Дева Мария, будь они в наших краях, со всеми этими дурацкими законами Коцци-Пини, до грота бы ни за что не добрались.Он пошел сообщить девушке о звонке.— Звонили из порта, говорят, «Ванесса» придет в порт не раньше пяти.— Что ж… А можно я здесь еще посижу?И она с надеждой протянула к нему руку, будто милостыню просила. Не выгонять же на улицу мокрого щенка…— Конечно можно.Она благодарно улыбнулась, а он вдруг почувствовал к ней острую жалость, и у него невольно вырвалось:— Может, пойдем пообедаем?Ванесса, не раздумывая, согласилась. Дождь не прекратился, лишь немного стих, и Галло отвез их на машине.Аппетит у девушки был отменный, одно удовольствие смотреть. Как будто дня два голодала. Чтобы не испортить впечатление от жареной форели с хрустящей корочкой, которую она уплетала за обе щеки, комиссар решил повременить с сообщением о трупе на борту «Ванессы».Когда они вышли из траттории, дождь прекратился. Взглянув на небо, Монтальбано понял, что это не временная передышка, погода явно налаживалась. Можно не звонить Галло, а прогуляться пешком, хоть и придется идти по грязи и лужам.Галло ждал их в комиссариате:— Дорогу очистили, вам нужно срочно забрать ваши машины.Через час Ванесса и Монтальбано вернулись в Вигату каждый на своем авто.— А вот и вы, комиссар! Только-только как раз из порта звонили! Баронесса-то ваша уже на подходе!Монтальбано взглянул на часы — полпятого.— Вы сможете сами добраться до порта?— Не беспокойтесь, комиссар. Большое спасибо, вы были так любезны!Она вытащила из мешка книгу и протянула ему.— Уже прочли?— Страниц десять осталось.— Возьмите ее себе, дочитаете.— Спасибо!Комиссар пожал протянутую руку. Какое-то время девушка молча на него смотрела, а потом вдруг кинулась на шею и поцеловала.Дождь прекратился на улице, но не в кабинете. С потолка продолжало течь. Там, наверху, скопилось столько воды, что оставалось только ждать, пока она вся не выльется… Монтальбано снова переместился в кабинет Ауджелло. В дверь постучали. Это был Фацио.— Рабочие починят крышу завтра утром. Уборщица приберется. Я посмотрел бумаги на вашем столе, их остается только выбросить.— Ну так выброси.— А потом?— Что потом?— На эти бумаги надо было ответить, а мы даже не знаем, о чем нас спрашивали.— Да наплевать!— Мне-то плевать. А что вы скажете начальнику полиции, когда тот спросит, почему у нас из рук вон плохо ведется делопроизводство?И он, конечно, прав.— Слушай, там целые дела остались?— Ну да.— Сколько?— Штук тридцать.— Возьми их и положи в раковину. Набери воды и оставь часа на два.— Комиссар, они ж придут в негодность!— Этого я и добиваюсь. Когда они хорошенько подмокнут, подсунь их к тем, мокрым. Да не бросай, аккуратно положи. Это будет доказательство понесенного нами ущерба. Такой момент нельзя упускать.— Но…— Погоди, я еще не закончил. Потом возьми стул, заберись на него и вылей двадцать ведер воды на шкаф с архивом. Только не открывай его.— Чтобы сложилось впечатление, будто вода текла с крыши?— Именно.— Комиссар, шкаф с архивом у нас железный. Туда ни капли не просочится.Монтальбано расстроился.— Ладно. Шкаф отменяется.Фацио смотрел на него, не скрывая удивления:— Но зачем все это?— Пока разберутся, какие дела намокли, пока восстановят, пройдет не меньше месяца. Нам подфартило, я считаю! Целый месяц не будем подписывать эти дурацкие никому не нужные бумажки.— Ну, если вы так считаете… — уходя, бросил Фацио.— Катаре, соедини меня с синьором Латтесом.Он решил в красках расписать, что в комиссариате все плавают на плотах, а документы если не потонули, то как минимум нечитабельны. И даже собирался высказать предположение: уж не предвестие ли это грядущего всемирного потопа? Может статься, что этого ханжу и бюрократа Латтеса хватит удар.— Комиссар, вы уж извините, но у вас тут Карузо на проводе. Неужто тот самый?— Не думаю… Он давно умер.— Ну и слава богу!— Это почему же?— А я-то думаю, откуда у нас в порту взялся Карузо?— В порту?.. Гарруфо, Катаре, фамилия лейтенанта — Гарруфо. Соедини скорее.— Комиссар Монтальбано? Это Гарруфо.— Слушаю, лейтенант.— Проблема у нас. Труп.Часто приходится слышать, что смерть — это освобождение. Для того, кто умер, естественно, потому что для того, кто остался топтать эту землю, почти всегда канитель.— Можно подробнее?— Доктор Раккулья убедительно просит, чтобы вы сюда заскочили.Раккулья работал портовым врачом, человек серьезный и уважаемый. К тому же комиссар относился к нему с симпатией. Что ж, придется, как выразился лейтенант, заскочить.— Хорошо, сейчас буду.Выйдя на улицу, он с удовольствием отметил, что уже распогодилось, небо снова стало голубым, и только сверкающие лужи, которыми была усеяна дорога, свидетельствовали об утреннем происшествии. Солнце клонилось к закату, но вполне еще припекало. У нас тут как в тропиках, подумал комиссар, чем не тропический ливень был сегодня? Только на тех островах, что показывают в американских фильмах, люди едят, пьют и плевать на все хотели, а мы едим только то, что разрешает врач, пьем, сообразуясь с возможностями печени, и на работе надрываемся как каторжные. Что называется, почувствуйте разницу.Пресловутое судно оказалось яхтой, большой и элегантной, которая пришвартовалась у центрального пирса. На ветру бился флаг, кажется панамский. У трапа комиссара ждали человек в морской форме, который оказался лейтенантом Гарруфо, и доктор Раккулья.Неподалеку матрос из управления порта охранял вытащенную на пирс резиновую лодку.На борту яхты было пусто. Владелица и экипаж, должно быть, находились внизу.— Что там, доктор?— Мне пришлось побеспокоить вас, поскольку машина скорой помощи сейчас заберет труп в Монтелузу на вскрытие. Я бы хотел, чтобы вы на него взглянули.— Зачем?— Затем, что на трупе есть…— Доктор, вы не так меня поняли. Мне кажется, этот случай не в моей компетенции. Разве труп не нашли в нейтральных…— Лодка с трупом была перехвачена практически у входа в гавань, а не в нейтральных водах, — перебил его лейтенант Гарруфо.— А! — вяло отреагировал Монтальбано.Что ж, он сделал попытку отфутболить расследование, не вышло. А если попытаться отсрочить нерадостную встречу?— Возможно, течением, учитывая штормовые условия…Гарруфо только усмехнулся.— Комиссар, я вас понимаю, с этим делом геморрой еще тот, но нет никаких сомнений, что лодка направлялась из порта… Я сейчас все объясню.Он с таким нажимом произнес «из порта», что Монтальбано ничего не оставалось, как поднять белый флаг:— Ладно, где он?— Идемте, — сказал лейтенант. — Я покажу.На палубе не было ни души. Они спустились в салон. В центре на столе, покрытом брезентом, лежал труп.Монтальбано совсем не так его себе представлял: перед ним было мускулистое тело мужчины лет сорока, абсолютно голого. За исключением лица, остальные части тела были целы и невредимы — ни ран, ни шрамов. Лицо же являло собой сплошное месиво.— Это вы его раздели или…— Мне сказали, его нашли в лодке именно так, голым.— На спине тоже…— Никаких ран.В воздухе ощущался сладковатый запах. Труп был явно несвежим. Комиссар хотел задать еще вопрос, но тут одна из дверей открылась, и в салон вошла женщина, одетая в робу с пятнами мазута. Она вытирала руки какой-то грязной тряпкой.— Долго он будет тут лежать? — И исчезла в одной из кают.Следом за ней появился мужчина лет пятидесяти, сухопарый и изрядно зажаренный на солнце, с бородой-эспаньолкой, в белоснежных, безупречно отглаженных брюках, синем кителе с серебряными пуговицами. На голове у него было что-то вроде военного берета.— Здравствуйте. Я капитан Спарли, — представился он Монтальбано.С остальными, должно быть, уже знаком. По акценту — как пить дать генуэзец.— У вас что, механик — женщина? — спросил комиссар.Капитан рассмеялся:— Нет, это хозяйка. У нас резервный двигатель барахлил, поэтому мы задержались; в общем, она сама захотела все проверить.— Она знает в этом толк? — не удержался Монтальбано.— Знает, — усмехнулся капитан и добавил, понизив голос: — Лучше всякого механика.В этот момент с палубы позвали:— Эй, есть тут кто?— Пойду посмотрю, — сказал капитан.Вскоре вниз спустились двое в белых халатах, подхватили брезент с трупом и понесли наверх.— Как вы считаете, доктор, сколько дней… — начал Монтальбано.Но тут снова возник капитан. За ним шел матрос в черном свитере с надписью «Ванесса». В руках у него была бутылка спирта и тряпка. Он протер стол и положил на него белую салфетку, которую достал из стоявшего тут же шкафа.— Садитесь, прошу. Что-нибудь выпьете? — спросил капитан.Выпить никто не отказался.— Как вы считаете, доктор, сколько дней… — снова начал комиссар, сделав глоток виски, тип которого определить не смог, хотя нашел, что никогда не пил ничего вкуснее.Дверь каюты распахнулась и выпустила ту самую женщину. Она уже переоделась и была в джинсах и рубашке. Никаких украшений. Высокая брюнетка, элегантная, привлекательная. Должно быть, около пятидесяти, но тело сорокалетней. Она подошла к шкафу, взяла стакан и молча протянула капитану. Тот налил ей виски почти по самый край. Она поднесла стакан к губам и одним глотком выпила едва ли не половину. Потом вытерла губы тыльной стороной ладони и обратилась к капитану:— Спарли, завтра утром уходим отсюда, поэтому позаботься о…— Минуточку… — вмешался комиссар.Дама посмотрела на него так, будто только сейчас заметила его присутствие. Но, не удостоив ответом, обратилась к капитану:— Это кто?— Комиссар Монтальбано.— Комиссар чего?— Комиссар полиции, — ответил капитан, немного смущаясь.Смерив Монтальбано взглядом, дама обратилась уже к нему:— Что вы хотели сказать?— Что вряд ли завтра утром вы сможете покинуть порт.— Это еще почему?— Потому что начнется следствие. Вас нужно будет допросить и…— А что я тебе говорила, Спарли? — сердито сказала дама.— Ладно, не будем об этом, — уклончиво заметил капитан.— Синьора, не могли бы вы сказать мне то, что говорили ему?— Я советовала ему не трогать эту лодку, не связываться с трупом, ведь потом проблем не оберешься, а он…— Но я моряк… — оправдывался капитан.— Знаете, синьора… — начал лейтенант.— Не хочу ничего знать, — раздраженно отрезала она. — По-вашему, комиссар, надолго нас задержат? — И поставила пустой стакан на стол.— В лучшем случае на неделю, синьора.— Да я с ума здесь сойду! — Она взъерошила себе волосы. — Что я буду делать неделю в этой дыре?Что-то явно привлекало комиссара в этой женщине, хоть она со всеми своими замашками и пыталась казаться брутальной.— Можете посмотреть храмы Монтелузы, — посоветовал он то ли в шутку, то ли всерьез.— А потом?— Сходить в музей.— А потом?— Не знаю, съездите в какой-нибудь городок неподалеку, Фьякка к примеру, там делают пиццу, которая называется табиска…— У меня нет машины.— Возьмете машину вашей племянницы.— Какой еще племянницы? — Она посмотрела на него с нескрываемым удивлением.Глава 3Возможно, племянница у нее не одна, подумал комиссар.— Вашей племянницы Ванессы.Во взгляде синьоры читалось все то же недоумение, будто он говорил по-турецки.— Ванессы?— Ну да, лет тридцати, брюнетка, в очках, живет в Палермо, а фамилия… как ее… Диджулио, вот.— Ах да! Она уехала, — отрезала синьора.Монтальбано заметил, что, прежде чем ответить, она бросила взгляд на капитана. Не самый удобный момент, чтобы что-то выяснять, решил комиссар.— Вы можете арендовать автомобиль, с водителем или без, — подсказал доктор Раккулья.— Я подумаю, — ответила синьора. — Извините. — И снова скрылась в каюте.— Ну и характер! — заметил лейтенант.Капитан Спарли возвел глаза к потолку и развел руками, словно подтверждая, что и не такое случается.— Кажется, вы хотели что-то спросить, — обратился доктор к комиссару.— Не важно, — ответил Монтальбано.Он думал теперь совсем о другом.Спустившись на набережную, комиссар заметил, что рядом с яхтой пришвартован огромный моторный катер, почти такой, как в фильмах про агента 007. И не странно ли — тоже под панамским флагом.— Он только что прибыл? — спросил комиссар лейтенанта.— Нет, этот катер в порту уже дней пять. Двигатели проверяли. Какая-то проблема, вызывали техника из Амстердама.Комиссар прочел название: «Бубновый туз». Доктор Раккулья откланялся и пошел к своей машине.— Я хотел бы кое-что спросить, — обратился к комиссару лейтенант.— Пожалуйста.— Почему вы интересовались «Ванессой» еще до того, как мы сообщили вам про лодку с трупом?Хороший вопрос, достойный настоящего сыщика. Комиссар на минуту задумался: полуправды будет довольно.— Эта племянница, которую я упомянул и которая, по словам синьоры, сразу уехала, обратилась в комиссариат, потому что…— Я понял, — сказал Гарруфо.— Думаю, я скоро к вам наведаюсь, — прощаясь, заметил Монтальбано.— Я в вашем распоряжении.Они пожали друг другу руки.Он поехал за машиной лейтенанта, держась на приличном расстоянии. Подождал, пока тот припаркуется, выйдет из машины и войдет в администрацию порта; выждав пять минут, комиссар проделал то же самое.— Что вам угодно? — спросил его дежурный.— Я насчет швартовки.— Первая дверь направо.За стеклянной перегородкой сидел старичок-мичман с журналом кроссвордов в руках.— Добрый день. Комиссар Монтальбано, — протянул он свое удостоверение.— Слушаю вас.— Сегодня утром вы дежурили?— Да.— Помните девушку лет тридцати, в очках, она интересовалась, нет ли вестей от яхты «Ванесса»…— Минуточку! — перебил его мичман. — Я прекрасно помню эту девушку, но она ни про какую яхту не спрашивала.— Вы уверены?— Знаете, комиссар, вы — четвертый из тех, кто сюда сегодня заходил. Трое мужчин, включая вас, и одна девушка. Как я могу ошибиться?— А что она спрашивала?— Она интересовалась, нет ли у нас в порту матроса по имени… погодите, посмотрю, я еще в береговой охране спрашивал… Вот, Анджело Спиталери, это ее кузен.— И что же?— Нет тут такого.Ничего не скажешь, эта девушка, как там ее зовут на самом деле, ловко обвела комиссара вокруг пальца.Бедняжка, мокрый щенок! А он-то растаял, пожалел.Как пить дать, комедию ломала. И про себя веселилась, что крутила им, как марионеткой!Но зачем городить огород? Так самозабвенно врать? Конечно, с какой-то целью, но с какой?Несмотря на поздний час, Монтальбано вернулся в комиссариат. Галло был еще на рабочем месте.— Ты, случайно, не помнишь номер машины девушки, которая была здесь сегодня?— Нет, комиссар, я на него даже не взглянул. Помню только, что синяя «панда».— Значит, мы ее не найдем…— Не думаю, комиссар.Он велел позвать Катареллу.— Эта девушка сегодня утром…— Та, что ждала в приемной?— Да. Она к тебе подходила? Что-то спрашивала?— Один раз подходила, комиссар.— Чего хотела?— Спросить, где уборная.— Значит, пошла в туалет?— Да-да, я ее даже проводил.— А ты не заметил чего-то странного?— Не знаю… — Катарелла покраснел.— Что значит «не знаю»? Или да, или нет!— Откуда мне знать, что синьора делала в уборной… Слышал, что воду спустила, но…— Я не о том, что она там делала! Может, что-то было, пока вы туда шли!— Совсем упустил из виду, комиссар.— Ну хорошо, иди.— Разве что грохот…— Какой грохот?— Поскольку у вышеупомянутой синьоры была в руке какая-то торба из холста, упомянутая торба в тот момент, когда вышеупомянутая синьора входила, ударилась о дверной косяк, произведя упомянутый звук.Монтальбано так и подмывало вскочить и треснуть Катареллу как следует.— И каким он был, этот упомянутый звук?— Будто железяка какая, что ли. Я еще подумал, что бы это могло быть? Может, прут железный, или подкова, или какая статуэтка. Или…— Оружие? — прервал его комиссар. — Нож или пистолет, например?Катарелла на минуту задумался.— А то.— Хорошо, принеси-ка мне телефонный справочник Палермо.Нужно было кое-что сделать, просто для очистки совести. Поискал Диджулио Ванессу, почти уверенный, что зря, однако имя в справочнике значилось.Монтальбано набрал номер, и ему ответил женский голос, но нисколько не похожий на тот, что был у девушки.— Это доктор Панцика, я ищу Ванессу.— Ванессу? Ванессу Диджулио?А что в том такого?— Совершенно верно.— Но она давно умерла!— Простите, я не знал.— А вы, простите, кто?— Фабио Панцика, нотариус. По вопросу наследства.Слово «наследство» — приманка, которую люди заглатывают, как стая голодных рыб. И действительно:— А вы не можете рассказать поподробнее?— Охотно! Вы, простите, кто?— Матильда Мауро, я была лучшей подругой Ванессы, и она завещала мне эту квартиру.Как пить дать, перед синьорой Матильдой вдруг забрезжила надежда на прибавку к наследству.— Могу я узнать, синьора Мауро, что случилось с Ванессой?— Она выполняла задание. Вертолет, на котором она летела, упал. Она выжила, но ее схватили и, поскольку были уверены, что она — шпионка, пытали, а потом убили.Монтальбано растерялся:— Но когда?! Где?!— В Ираке. За два месяца до Насирии[113].— Почему же про это ничего не известно?— Понимаете, это было секретное задание. А больше я ничего не могу вам сказать.Больше ему и не требовалось. Эпизод, конечно, занятный, но углубляться в него — только зря время терять.— Синьора, благодарю, вы очень любезны. А другую Ванессу Диджулио вы, случайно, не знаете?— К сожалению, нет.Ужинать на веранде не стоило: хотя дождь давно прекратился, было слишком сыро. Он накрыл себе на кухне, но есть ему не хотелось. Попался на удочку девчонки, как последний карась!Удрученный Монтальбано сел за стол, взял лист бумаги и ручку и начал писать.Дорогой Монтальбано,поздравляю тебя с присвоением звания заслуженного идиота, коим выставила тебя так называемая Ванесса Диджулио (понятно, что имя фальшивое), и считаю своим долгом обратить твое внимание на нижеследующее:1) Встреча с Ванессой была совершенно случайной. Но как только она поняла, что человек, который решил ей помочь, — это известный комиссар полиции, она сумела трезво оценить ситуацию и ловко обратить ее в свою пользу. Что из этого следует? Что у Ванессы хорошая реакция, она находит выход из любых непредвиденных ситуаций, извлекая для себя максимальную выгоду. И созданный ею образ мокрого щенка, которым ты так проникся, — не что иное, как хорошо разыгранный спектакль. Замечу, спектакль профессиональный, не любительский, цель которого — пустить пыль в глаза такому идиоту, как ты.2) Понятно, что Ванесса знала о прибытии «Ванессы».3) Понятно, что Ванесса — не племянница хозяйки яхты.4) Понятно, что с ней связано какое-то тайное обстоятельство, известное, однако, хозяйке яхты и капитану Спарли (многозначительный взгляд, которым они обменялись).5) Понятно, что Ванесса никогда не поднималась на борт «Ванессы».6) Понятно, что, сказав, что «племянница» уехала, и таким образом оборвав разговор, хозяйка рассчитывала не вызвать у вас подозрений, дорогой комиссар.7) Понятно, что если ты ни в чем не сомневаешься, то, вне всякого сомнения, скоро окажешься в дерьме.Тогда, может быть, нужно, чтобы у тебя появились сомнения.Вспомни, что Ванесса, когда пила кофе с молоком, рассказала тебе кое-что о так называемой тетушке, хотя ты ни о чем ее не расспрашивал. Тем не менее она рассказала — именно тебе.К примеру:1) О том, что муж тети по имени Артуро был очень богат.2) О том, что это он купил яхту «Ванесса», оставив ее жене в наследство.3) О том, что он любил плавать по морям (как, впрочем, и вдова).4) О том, что никто не знал, чем он зарабатывает и откуда у него столько денег. Иными словами, в последней фразе Ванессы заключена свобода выбора. Догадки могут быть любыми, в том числе наихудшими.Почему она хотела заронить в тебе сомнения? Она могла бы этого не делать. И все-таки сделала.Подумай над этим. Крепко тебя обнимаю.Поскольку спать было слишком рано, он сел в кресло и включил телевизор. На местном «Свободном канале» его друг, журналист Николо Дзито, брал интервью у бородатого господина лет пятидесяти, оказавшегося капитаном Дзурло, начальником порта.Предметом обсуждения, конечно же, было сегодняшнее происшествие, труп в лодке, подобранной «Ванессой». Дзито, как обычно, задавал очень толковые вопросы.— Капитан Дзурло, на каком расстоянии от входа в порт экипаж «Ванессы», по их словам, заметил лодку?— На расстоянии немногим больше итальянской мили.— Вы говорите, итальянской? Разве миля не одинакова для всех?— Теоретически морская миля составляет шестидесятую долю градуса земного меридиана, и ее значение должно составлять 1852 метра. Но фактически в Италии она равна 1851 метру и 85 сантиметрам, в Англии — 1853 метрам и 18 сантиметрам, в Соединенных Штатах…— Почему такой разброс?— Чтобы усложнить нам жизнь.— Прекрасно вас понимаю! Значит, мы можем сказать, что лодка с трупом находилась совсем близко к порту?— Конечно.— Не могли бы вы объяснить, почему «Ванесса», подобрав лодку с трупом, не сразу вошла в порт? Из-за шторма?Капитан улыбнулся:— Разве это шторм? Для шторма ветер был слабоват.— Вот как? А что это было?— Скажем так, сильный ветер. Девять баллов по шкале Бофорта…— То есть?— Это означает, что скорость ветра составляет примерно восемьдесят километров в час, а волны могут достигать высоты шесть метров. «Ванесса» могла налететь на восточный мол. Резервный двигатель у них барахлил, им пришлось вернуться в открытое море и сделать еще один заход, чтобы причалить надежно.— А почему резиновая лодка не перевернулась?— По чистой случайности. Возможно, она оставалась на плаву благодаря отливу.— Тогда самый важный вопрос. Исходя из вашего богатого опыта, лодка плыла из порта, уносимая течением, или наоборот, ее несло в порт?Монтальбано вперился взглядом в экран.— Трудно сказать. Видите ли, есть постоянное течение на выходе из порта, но будет справедливо сказать, что, учитывая погодные условия, это течение было аннулировано более сильным течением с юго-востока.— А ваше личное мнение на этот счет?— В экспертном заключении я бы такое не написал, но скажу, что лодку вынесло течением на выход.— То есть она двигалась изнутри?— Что значит изнутри?— От центрального пирса, к примеру.— Нет, отойдя оттуда, она ударилась бы о восточный мол.— И откуда она, по-вашему, шла?— Это должно быть место неподалеку от входа в порт.— Благодарю вас, капитан.Монтальбано пошел спать озадаченный, что не помешало ему, однако, прекрасно выспаться.Приехав в Вигату на следующий день около девяти утра, он решил зайти сначала в портовое управление.— Что вам угодно? — спросил все тот же дежурный.— Я бы хотел поговорить с лейтенантом Гарруфо.— Обратитесь в справочную.Мичман как будто никуда и не уходил. Он сидел в той же позе и в руках держал тот же журнал с кроссвордами. Может, он вообще и не спал, просто вечером дежурный матрос укрывал его брезентом, выключал свет и закрывал дверь. Утром уборщица снимала брезент, протирала пыль, и мичман возвращался в строй.— Лейтенант Гарруфо?— Его нет.— А кто вместо него?— Лейтенант Белладонна.— Я бы хотел…— Минуточку. Если не ошибаюсь, вы комиссар Монтальбано?Мичман снял трубку, набрал номер, что-то сказал, положил трубку.— Лейтенант ждет вас. Второй этаж, вторая дверь направо.Дверь была приоткрыта, и он автоматически заглянул в кабинет, но подумал, что ошибся, и постучал в соседнюю дверь.— Входите.Он вошел. Офицер, сидевший за письменным столом, встал. Монтальбано понял, что снова ошибся: офицер был в чине капитана.— Мне нужен лейтенант Белладонна.— Дверь рядом.Значит, он не ошибся. Лейтенант Белладонна оказался женщиной.— Можно? Я комиссар…— Проходите, пожалуйста, — сказала она, выходя из-за стола ему навстречу.Лейтенант не то чтобы соответствовала своей фамилии, она, можно сказать, ее превосходила. У Монтальбано на секунду перехватило дыхание. Брюнетка, чуть выше его ростом, большие сияющие глаза, алые губы безо всякой помады, а главное — какое-то невероятное обаяние.— Я в вашем полном распоряжении.«Если бы!» — вздохнул про себя комиссар.— Не знаю, в курсе ли вы истории с трупом, обнаруженным командой с яхты…— Да, я знаю.— Вот что меня интересует. Правильно ли я понимаю, что любое судно, заходящее в наш порт, должно сообщать о своем прибытии?— Конечно.— И о предполагаемом времени прибытия тоже?— Обязательно.— Зачем?— По разным причинам. Движение кораблей в порту, наличие свободных причалов, готовность персонала…— Понятно. Если я не слишком побеспокою, можно ли узнать, когда «Ванесса» сообщила о своем решении зайти в ваш порт?— Я вам отвечу. Пойдемте со мной.Монтальбано шел за ней, любуясь плавными движениями юбки в такт шагам. Проходя мимо автомата для кофе и снеков, он неожиданно для себя спросил:— Не хотите кофе?— Хочу!Монтальбано позволил ей самой нажимать на кнопки: он был в этом деле совершенно беспомощным. Все время путал, какую именно нажать, получал бутерброды, шоколадки, мороженое — все, кроме кофе.Кофе был хорош.— Подождите меня здесь, пожалуйста.Лейтенант открыла дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и скрылась за ней. Вернулась она минут через десять.— Знаете, их прибытие было не предусмотрено. В шесть утра они связались с нами и сказали, что вынуждены зайти в порт из-за плохих погодных условий.Это подтверждало мысль, которая пришла ему в голову перед тем, как он уснул. Откуда так называемая Ванесса знала, что яхта придет в порт? Выходит, она получила информацию с утра пораньше, можно сказать, ни свет ни заря. И эту информацию ей передал кто-то из портового управления или непосредственно с яхты. Он поблагодарил лейтенанта и стал прощаться.— Я с вами. Выкурю на улице сигаретку.Сигаретку они выкурили вместе. Она сказала, что ее зовут Лаура. И поскольку они внезапно подружились, то выкурили не по одной, а по две, разговорившись о том о сем. А когда прощались, было понятно, что совместных сигарет они готовы выкурить не один десяток.Глава 4Выйдя из машины, он увидел на крыше комиссариата двух рабочих. Те были заняты делом: латали дыры, но на лице Монтальбано отразилось беспокойство.— Позови-ка Фацио, — попросил он Катареллу.В кабинете было прибрано, только на потолке оставались еще влажные пятна. Когда хорошенько просохнет, нужно обязательно побелить. Он с удовольствием отметил также, что стол идеально чист, ни одной бумажки на подпись.— Доброе утро, комиссар.— Послушай, Фацио, у этих рабочих есть страховка? Не хотелось бы, чтобы наш комиссариат способствовал увеличению печальной статистики, это я про убийства при нарушении техники безопасности.Он всегда так говорил — «убийства», потому что был более чем уверен: большинство несчастных случаев со смертельным исходом происходит по вине работодателей.— Не волнуйтесь, у них есть ремни безопасности. Может, вы просто не заметили.— Рад за них. Фацио, у меня к тебе просьба, и лучше тебя это не сделает никто.— Слушаю вас.— Под каким-нибудь предлогом — предположим, что нужно предоставить сведения в прокуратуру, — поднимись на борт «Ванессы» и добудь мне все паспортные и прочие данные на хозяйку, капитана и четырех членов команды.Фацио вопросительно посмотрел на Монтальбано:— Комиссар, извините, каким боком это касается найденного трупа?Хороший вопрос, учитывая, что Фацио ничего не слышал про так называемую Ванессу.— Чистой воды любопытство.Фацио взглянул на него с еще большим недоверием.— А что значит паспортные и прочие данные? — спросил он немного погодя.— Какова атмосфера на борту, какие между ними взаимоотношения… Знаешь, когда люди находятся вместе в замкнутом пространстве круглые сутки, бывает, они начинают друг друга ненавидеть, грызутся… Одно неосторожное слово — и понеслось.Все эти объяснения показались Фацио неубедительными, однако дальше задавать вопросы он не решился.Ближе к обеду комиссар решил позвонить судмедэксперту.Не исключено, что преждевременно, но чем черт не шутит.— Это Монтальбано. Мне нужен доктор Паскуано.— Доктор занят, — ответил секретарь.— Вы не могли бы мне помочь?— Постараюсь.— Узнайте, пожалуйста, у ассистента, когда доктор будет делать вскрытие тела, найденного вчера в море.— Минуточку.Минуточка длилась ровно столько, сколько Монтальбано потребовалось, чтобы, повторяя таблицу умножения, дойти до семь на восемь. Хороший способ скоротать время.— Как раз этим он и занимается.— Комиссар, прошу меня простить, — развел руками Энцо, едва завидев его на пороге траттории.— Простить за что?— Нету сегодня рыбы. Из-за этого шторма…— А что есть?— На закуску капоната[114], приготовленная моей женой, на первое — паста алла норма, знаете, с жареными баклажанами и копченым творогом, или макароны с брокколи, а на второе баклажаны по-пармски — язык проглотите.Он был прав. Вместо того чтобы глотать язык, комиссар предпочел заказать еще одну порцию.Выйдя на улицу, Монтальбано понял, что без медитативно-дижестивной прогулки не обойтись, и решил прогуляться, как обычно, до маяка. Однако вскоре изменил своей привычке и оказался у причала, где были пришвартованы «Ванесса» и «Бубновый туз».На палубах обоих судов не было ни души, очевидно, все еще обедали.Комиссар дошел до края мола и присел на плоский валун. Оттуда силуэты яхты и катера были хорошо видны.Выкурив половину сигареты, он заметил, что рядом с «Бубновым тузом» в море плавает деревянный ящик — такие часто используют для рыбы. Он вспомнил интервью с капитаном Дзурло и решил понаблюдать, куда будет двигаться ящик, уносимый течением.Сунул руку в пачку, пересчитал сигареты. Оставалось десять, должно хватить.Примерно через час ящик сел на мель между волноломами. Капитан Дзурло был прав: течением от пирса любые плавающие предметы неизбежно выносило к восточному молу, тому самому, на котором комиссар сейчас сидел.Есть над чем подумать.Монтальбано спустился по скользким камням и, чертыхаясь, добрался до ящика. Поймал его, вернулся к плоскому валуну, на котором сидел, и оттуда снова бросил находку в море.На этот раз было достаточно получаса, чтобы удостовериться, что ящик уверенно плывет к выходу из порта.Монтальбано вернулся к машине и решил поехать в Монтелузу, поговорить с доктором Паскуано.— Доктор у себя в кабинете, — сказал секретарь в приемной.Комиссар подошел к двери и постучал. Тишина. Постучал еще раз. Нет ответа. Тогда он повернул ручку и вошел.Паскуано сидел за столом. Он что-то писал и даже не взглянул на вошедшего.— Голову даю на отсечение, у меня на пороге невоспитанный комиссар Монтальбано, — только и сказал он.— Вашей голове ничего не угрожает, доктор. Вы угадали.— Нет, угрожает, потому что вы определенно пришли, чтобы вынести мне мозг.— Снова угадали!— Чтоб мне так в покер везло!— Как вчера в клубе?— Не говорите! Почти выиграл, беру две карты, эх… Ладно! Что вам угодно?— Вы прекрасно знаете.— Возраст чуть больше сорока, спортивного телосложения, ухоженное тело, белая кожа, следов перенесенных операций нет, зубы не нуждались в услугах дантиста, здоровые сердце и легкие, не носил ни очков, ни контактных линз. Достаточно?— Для живого да. А что скажете о трупе?— Тело нашли минимум через три дня после смерти.— Его лицо обезобразил убийца? Он убит ударом по голове?— Нет! — ответил доктор, отрицательно качая головой.— Его застрелили или зарезали?— Нет.— Удушили?— Нет.— Доктор, почему бы нам не поиграть в холодно-горячо? По крайней мере, у меня хотя бы будут подсказки.— Его отравили, дорогой мой.— Как?— Обычно, как крысу.Монтальбано поднял брови.— Вас это удивляет? — спросил Паскуано.— Да, ведь яд нынче…— Не в моде, вы хотите сказать?— Да…— А я бы настоятельно рекомендовал его начинающим убийцам. Выстрел производит шум — соседи могут услышать; удар ножом — это брызги крови… А вот яд… Вы не находите?— Но лицо?— Над этим поработали уже посмертно.— Очевидно, чтобы усложнить опознание трупа.— С удовольствием хочу отметить, комиссар, что, несмотря на возраст, вам удается сохранять определенную ясность ума.Монтальбано решил не отвечать на провокацию.— А пальцы, что с ними?— В целости и сохранности, как и все тело.— Значит, отпечатков его пальцев нет в нашей базе данных.— Поздравляю! Можно только позавидовать вашей безупречной логике. Все, Монтальбано, оставьте меня в покое…— Последний вопрос. Он был женат?— Вы меня об этом спрашиваете? Я могу только сказать, что не обнаружил на пальце следа от кольца. Но это ровным счетом ничего не значит.— А вы не скажете…— Не скажу, дорогой мой! Вы обещали, что вопрос будет последним. Так сдержите свое слово хотя бы раз в жизни!Раз уж приехал, Монтальбано решил зайти в полицию, поговорить с криминалистами. Он знал, что их начальник, Ванни Аркуа, с которым они постоянно собачились, сейчас в отпуске, и его замещает Кузумано.— Что скажешь?— С чего начать?— С лодки.— Маленькая лодка с веслами…— Были весла? Я не видел.— Нет. Или утонули в море, или лодку буксировали. Лодка английского производства, таких много. Никаких отпечатков пальцев, работали в перчатках. Тело оказалось там незадолго до того, как лодку обнаружили.— Спасибо.— Еще кое-что про лодку. Отсутствуют следы предыдущего использования.— Что это значит?— Мы полагаем, что лодку распаковали и надули непосредственно перед убийством. Внутри, в разных местах, обнаружены куски целлофана, упаковка производителя.— Что-нибудь о трупе?— Ничего. Он был совершенно голый. Но…— Ну, говори.— Имей в виду, это мое личное мнение.— Ладно, не томи.— Капитан Спарли, прежде чем вытащить тело, сделал фотографии и передал нам. Хочешь взглянуть?— Нет, твое впечатление.— На фоне лодки белизна тела выделялась очень сильно. Этот человек определенно не мог быть моряком.— Это вы, комиссар! Фацио сказал мне сказать вам, как только вы придете, что он придет, когда я ему скажу!— Ну так скажи.Через две минуты Фацио с торжествующим видом вытянулся перед комиссаром.— Комиссар, давайте сначала договоримся.— То есть?— Вы не будете сердиться и не будете ругать меня последними словами, если я иногда буду заглядывать в свои записи.— Если только это не анкетные данные: отец, мать и все такое…— Договорились.Он сел на стул, стоявший перед письменным столом.— С кого начать?— С владелицы.— Это женщина, характер у нее…— Я знаю, давай дальше.— Ее зовут Ливия…Монтальбано даже подпрыгнул. Фацио с удивлением на него посмотрел:— Комиссар, позвольте заметить, ваша невеста не единственная женщина с таким именем. Ливия де Сталь, из Ливорно, недавно исполнилось пятьдесят два, но ни за что столько не дашь. В молодости, если ее послушать, была моделью, но если послушать Маурилио Альвареса, путаной.— А кто такой Альварес?— Механик, я к нему еще вернусь. В тридцать пять лет Ливия познакомилась в Форте-дей-Марми с богатым инженером Артуро Джованнини, который в нее влюбился и женился на ней. Брак длился десять лет, потом инженер умер.— От старости?— Они ровесники. Однажды во время шторма он выпал из лодки и…— Не называй ее лодкой.— А как мне ее называть?— Яхта.— Упал в море, тело так и не нашли.— Кто тебе рассказал эту историю?— Вдова.— Маурилио это подтверждает?— Мы не обсуждали трагедию с Альваресом. В общем, ей досталась лодка, она продолжает ходить на ней в море, как когда-то — инженер.— А на что он жил?— Инженер? Он получил хорошее наследство.— А вдова?— На наследство от наследства.— Ты уверен?— Нет. Про владелицу это все. Теперь капитан. Его зовут Никола Спарли, генуэзец, пятьдесят пять лет, еще при инженере служил на этой яхте помощником капитана, которого звали… — Фацио вытащил из кармана листок и посмотрел: — Филиппо Джаннитрапани. Потом занял его место.— Этот Джаннитрапани сам ушел?— Нет, синьора, став хозяйкой, сразу его уволила.— За что?— Послушать капитана Спарли, эти двое не могли ужиться потому, что характер у капитана Джаннитрапани был похлеще, чем у синьоры.— А что Маурилио об этом говорит?— Маурилио говорит, что Спарли и синьора были любовниками еще до того, как муж ее умер.— Ты хочешь сказать, что муж утонул… — начал Монтальбано.— Нет, комиссар. Если его и сбросили в море, то по другой причине.— Объясни-ка.— Говорят, что синьора через два года после свадьбы пошла по рукам…— Как-как?— Маурилио говорит, неделю ее пользовал один моряк, потом она перешла к следующему, и так весь экипаж. Когда круг заканчивался, все начиналось сначала. Пока она не сошлась с капитаном Спарли. Инженер был в курсе этой карусели, но молчал, кажется, ему все было до фонаря. Он просто уходил спать в свободную каюту.— Это тебе рассказал Маурилио?— Да.— Синьора и до его рук дошла?— Да.— А что, если Маурилио на нее наговаривает, потому что не заполучил ее в единоличное распоряжение?— Кто ж знает! Но Маурилио явно имеет на нее зуб, а она цепляется к нему почем зря, спускается в машинное отделение и клюет этого Маурилио, говорит, что лучше его разбирается в двигателях, любой малостью попрекает.— А остальные члены экипажа?— Маурилио Альварес — испанец, он на «Ванессе», как и Спарли, с тех пор, как инженер ее приобрел. Трое теперешних моряков были наняты после того, как Спарли избавился от прежней команды, чтобы не вспоминать о шашнях синьоры.— Погоди, я что-то не понял. Уволил всех, кроме Альвареса?— Да. Потому что Альварес под защитой.— Какой защитой?— В завещании инженера сказано, что Маурилио может находиться на борту до тех пор, пока сам не захочет уйти.— А Маурилио как это объясняет?— Он не объясняет, он говорит, что был очень привязан к инженеру.— Эта привязанность не помешала ему, однако, затащить синьору в свою постель.Фацио развел руками.— Ладно, остальные трое, кто они?Фацио снова заглянул в свой листок.— Ахмед Шайкри, двадцать восемь лет, из Туниса, Стефано Рикка, тридцать два года, из Виареджо, и Марио Диджулио, из Палермо, лет…Диджулио! Та же фамилия, которую он услышал от Ванессы!Неужели совпадение? Все-таки лучше проверить.— Стоп! Завтра утром приведи сюда этого Диджулио.Фацио удивленно посмотрел на комиссара:— А что он натворил?— Ничего не натворил, просто хочу поближе познакомиться. Найти любой предлог, но чтобы завтра в девять он был в комиссариате.Телефон зазвонил в тот момент, когда Монтальбано собирался домой.— Комиссар, здесь синьора, вообще-то женщина, но с мужским именем. Она утверждает, что ее зовут Джованнино и у ней якобы есть дело до вашей собственной персоны.— Пусть зайдет.Это была Ливия Джованнини, владелица яхты.Она вошла, ослепительно улыбаясь. На ней было элегантное вечернее платье.— Комиссар, простите, что беспокою.— Прошу вас, проходите.— Вчера я настолько растерялась, что забыла задать вам один вопрос. Могу я вас кое о чем спросить?Что за китайские церемонии! Спектакль разыгрывает, ясное дело.— Конечно!— Откуда вы узнали, что у меня есть племянница?Вот что не давало ей покоя! Вот что не терпелось ей узнать! Наверняка советовалась с капитаном Спарли и все-таки пришла в комиссариат, чтобы спросить напрямую. Значит, что-то есть во всей этой истории с лжеплемянницей. Что-то важное. Но что?— Вчера я помог девушке добраться в Вигату, был шторм, и дорогу размыло, — начал Монтальбано и вкратце рассказал всю историю.— Так что она вам обо мне говорила? — поинтересовалась синьора.— Ничего особенного, рассказала о вашем муже. Да, еще добавила, что вы очень богаты и любите морские путешествия. Пожалуй, все.— Ну и славно! — Синьора явно приободрилась.— Почему?— Потому что бедняжка порой бывает не в себе. Рассказывает странные истории, и это меня беспокоит…— Понятно. Поверьте, вам не о чем беспокоиться.— Спасибо! — Синьора ослепительно улыбнулась на прощание.— Всегда рад, — широко улыбнулся в ответ Монтальбано.Глава 5Открывая дверь у себя в Маринелле, Монтальбано услышал телефонный звонок, но, когда поднял трубку, было слишком поздно: на другом конце провода раздались гудки. Посмотрел на часы: восемь тридцать пять.Тогда он выпустил пар, высказав все, что думает про владелицу яхты, отнявшую у него драгоценное время.Дело в том, что он дал Лауре номер телефона в Маринелле, и они условились, что она позвонит в восемь тридцать. А ее номера он не спросил. Как теперь быть? Звонить в администрацию порта? Или подождать немного в надежде, что она перезвонит? Он решил подождать.Переоделся, пошел на кухню и заглянул в духовку. Аделина, горничная, приготовила такую гигантскую макаронную запеканку, что хватило бы на четверых. Открыл холодильник — на тот случай, если останется голоден, что маловероятно, — а там еще и заливное.Снова зазвонил телефон. Это была Лаура.— Я недавно звонила, но…— Простите, пришлось задержаться на работе…— Где мы встретимся?— Знаете, в Маринелле есть бар…— Я не хочу.— Что?— Встречаться там. Не люблю бары.— Тогда можно было бы…— Вы можете объяснить, как добраться до вашего дома? — напрямую спросила она.Это было проще простого, а она определенно девушка решительная. Он объяснил.— Тогда сделаем так. Я приеду к вам, выпьем аперитив и придумаем, куда пойти поужинать.— Так точно.Лаура появилась примерно через полчаса. Она переодела форму, и теперь на ней была юбка до колена, белая блуза и жакет. Волосы рассыпались по плечам. Милая, энергичная, приятная во всех отношениях.Монтальбано открыл стеклянную дверь, Лаура вышла на веранду и с восхищением огляделась.— Как красиво!— Что будете пить?— Немного белого вина.У комиссара в холодильнике всегда имелась бутылка. Он достал ее, тут же заменив другой.— Мы можем расположиться здесь?— Конечно.Они выпили вино на веранде, но было прохладно, и им пришлось вернуться в дом.— Куда поедем?— Есть два варианта: мы можем отправиться в ресторан в Монтереале, но туда только на машине, или останемся здесь.На лице ее промелькнуло сомнение, и Монтальбано решил, что позволил себе лишнее.— Конечно, мы едва знакомы, но уверяю вас…Лаура рассмеялась, будто жемчужное ожерелье рассыпалось по земле.— Что вы, у меня и в мыслях не было…Он почувствовал легкий укол самолюбия. Она думает, он совсем старый и ему ничего не хочется? К счастью, она продолжила:— Должна признаться, я ужасно голодна, сегодня я не обедала.— Идемте со мной.Он провел ее на кухню, открыл духовку, достал запеканку. Она посмотрела, вздохнула и на секунду закрыла глаза.— Что скажете? Как вам мое предложение?— Остаемся!Они продолжили знакомство. Она рассказала, что выбрала военную стезю из-за отца-адмирала, которому скоро на пенсию, что окончила морскую академию в Ливорно, что плавала на «Веспуччи»[115], что ее жениха зовут Джанни и он тоже морской офицер, несет службу на крейсере, что ей тридцать три года, что она в Вигате почти три месяца и еще не успела ни с кем подружиться. Что впервые ужинает в Вигате вдвоем с мужчиной.Он же рассказал ей о Ливии. Тем временем Лаура перешла от запеканки к заливному. Определенно она понимала толк в еде.— Хочешь… простите, хотите… — начал Монтальбано.— Если не возражаешь, можно на «ты».— Конечно не возражаю. Может, кофе, виски?— А есть еще вино?— Тело уже опознали? — спросила Лаура после долгой паузы.— Пока нет. Думаю, это будет нелегко.— Я слышала, он убит ударом в лицо.— Нет, лицо ему изуродовали потом. Он отравлен.— Значит… — начала она. И остановилась. — Я просто подумала… Было бы глупо говорить об этом тебе. Знаешь, я навела справки. Мне сказали, что ты — сыщик от бога.Монтальбано покраснел. И она рассыпала еще одну нитку жемчуга.— Как здорово! Есть еще мужчины, способные краснеть!— Ладно, прекрати. Скажи лучше, о чем ты подумала.— Я подумала, на него напали грабители. Он гулял вдоль пирса, на него напали, потребовали бумажник. Парень дал отпор, а тот, другой, схватил камень и стукнул его по голове. Потом сбросил труп в лодку, их здесь полно… Вы проверили, кому принадлежит лодка?Монтальбано просто чудом снова не покраснел. Как он сам не подумал! Это первое, что должно было прийти ему в голову. Вот растяпа!— Нет, криминалисты считают, что лодка была совсем новой.Лаура поморщилась:— В любом случае я бы все равно проверила.Лучше сменить тему, чтобы совсем не опозориться.— Хотел тебя спросить: много ли богатых людей проводит целый год в море, путешествуя из одного порта в другой?— Ты имеешь в виду Ливию Джованнини?— Вы знакомы?— «Ванесса» уже заходила в наш порт, я тогда только начала работать в Вигате. Для оформления кое-каких документов поднялась на борт. Так мы и познакомились. Тогда они вернулись из Танжера, а до этого провели несколько месяцев в Александер-Бей.— Это где? — удивился Монтальбано.— Маленький порт в Южной Африке.— А сейчас они откуда?— Из Ретимнона…— А это где?— Остров Крит… И направлялись в Оран, но погода спутала их планы.Комиссар был озадачен.— Тебя это удивляет?— В общем, да. «Ванесса», конечно, не маленький кораблик, но все же…— Вообще-то это одна из лучших яхт. Кроме того, муж синьоры Ливии в свое время переделал и оснастку, и двигатели.— Спарли сказал, у них вспомогательный двигатель барахлит.— Да ладно! Мне кажется, паруса они используют только для красоты. Изначально там двадцать четыре спальных места, но они перекроили каюты, поэтому теперь у них есть дополнительный салон.— Моторный катер тоже не шутка.— «Бубновый туз»? Это «Бальетто»[116], прекрасный экземпляр, два мощных двигателя, девять спальных мест. Может плыть куда угодно.— Я вижу, ты разбираешься.— Просто мне интересно.— Возвращаясь к нашему разговору про богатых людей, которые…— …всю жизнь проводят в море? Не думаю.— Тогда как ты объяснишь такую страсть к путешествиям?— Никак не объясню. Возможно, увлечение мужа передалось жене.Монтальбано задумался на секунду. Затем спросил:— А можно узнать, в какие порты заходила «Ванесса» в прошлом году?— Все отмечается в судовом журнале.— А как бы в него заглянуть?— Для этого нужен ордер и веское основание. Скажи, почему ты так интересуешься «Ванессой»? Ведь они подобрали лодку с трупом случайно.— Не знаю… любопытно… Не нравятся мне такие случайности.Не мог же он рассказать, что подозрения заронила в нем девушка, назвавшаяся именем яхты.Лаура ушла за полночь с обещанием, что на следующий день они созвонятся.Он же продолжал думать об убитом.Если, как утверждал доктор Паскуано, его специально изуродовали до неузнаваемости, это означает, что кто-то может его опознать. На первый взгляд, вывод, достойный Катареллы.Но от него можно оттолкнуться.Маловероятно, что смерть этого бедолаги произведет эффект разорвавшейся бомбы, как говорят журналисты. Национальная пресса отведет сюжету максимум пять строчек, местная — половину колонки. Из всех телеканалов скажут об этом разве что местные.То есть те, кто мог бы опознать труп, не будь он так изуродован, находятся в Вигате и ее окрестностях. Значит, если труп будет опознан, мы прямиком выходим на убийцу. А почему?А потому, что человек отравлен. Чтобы отравить человека, нужно подсыпать ему яд в еду или питье.Значит, как ни крути, жертва была знакома с убийцей.Не исключено, что беднягу пригласили выпить аперитив или поужинать вместе, как он пригласил Лауру, и когда тот отвернулся…Лаура! Царица небесная, как она хороша! Что ему лезет в голову? Что его так разобрало? В его-то возрасте… Но какие у нее глаза! И как она на него смотрела! На этом рассуждения застопорились, и он решил, что лучше пойти спать.— Фацио на месте? — первое, что спросил Монтальбано, входя в комиссариат.— Да-да, комиссар. И с ним совместно на месте еще один человек.— Скажи Фацио, чтобы зашел.Не успел он сесть, как появился Фацио.— Что Диджулио?— Да ничего. Вы же знаете этих, из Палермо…— Мне интересно, как он отреагировал, когда ты сказал, что он должен пойти с тобой в полицию. Задергался?— Нет. Все тихо и спокойно. Сказал: я так и думал.— Он так и думал?!— Именно.— Приведи-ка его.— Я останусь?— Нет.Фацио вышел, обиженный.Марио Диджулио был лет сорока, с лицом из тех, что забываются сразу, как только ты отвернулся.На нем был черный джемпер с круглым вырезом и грязные джинсы. Монтальбано представлял его себе совсем иначе. Как справедливо отметил Фацио, он был совершенно спокоен. Едва комиссар предложил ему сесть, он неожиданно заговорил:— Заявление поступило, да?Монтальбано неопределенно развел руками, что могло означать все и ничего.— Эти уроды!Он промолчал.— Мерзавцы проклятые!Отметив глубокое уважение, с которым Диджулио говорил о неизвестных, комиссар решил аккуратно выведать подробности:— Расскажите вашу версию событий.— В Ретимноне мы с Зизи зашли в таверну выпить пива, там было два грека…— …и они начали первыми.— Точно. Зизи вспыхнул, я к нему. Завязалась драка, и…— Вы разгромили заведение.— Разгромили?! Это слишком! Ну, сломал Зизи несколько стульев…Зизи. Где он слышал это имя? Кто-то упоминал. Но кто? Когда? Ничего не приходило на ум.— Скажите, Зизи — он из местных?Диджулио удивленно посмотрел на комиссара:— Нет, он член экипажа.— Но, кажется, среди вас…— Ах, простите, мы называем его Зизи, а вообще-то он Ахмед Шайкри, тунисец.Сверкнула молния, комиссар вдруг вспомнил:— Он был слугой у прежнего владельца?На лице Диджулио отразилось крайнее удивление.— Слугой у прежнего… Вряд ли! Зизи появился на борту месяца три назад.Голова у Монтальбано, как хороший мотор, заработала на полную катушку.— Не могли бы вы назвать мне имена остальных членов экипажа?— Они ни при чем, они не участвовали в потасовке.— Все равно назовите.— Маурилио Альварес, механик, и Стефано Рикка…Монтальбано уже не слушал. Рикка! Он вспомнил. Ванесса говорила, что Рикка — это банкир, партнер ее дяди Артуро. Она — Ванесса, как яхта, а Диджулио, Зизи и Рикка — члены экипажа…Какова девчонка! Как все закрутила! Хитра и сообразительна, ничего не скажешь!А не кажется ли тебе, что ты ошибался? Ты думал, что эта Ванесса провела тебя как мальчишку, а на самом деле у нее была какая-то цель.Нужно как-то отделаться от матроса.— Послушайте, у вас, случайно, нет сестры по имени Ванесса?— У меня? Нет, у меня брат по имени Антонио.— Хорошо, можете идти.— А как же заявление? — Диджулио растерялся.— Какое?— Хозяина таверны.— Его не было.— Тогда почему меня сюда привели?— Было другое заявление.— Еще одно?— Да, иск некоей Ванессы Диджулио к брату Марио. Но поскольку вы утверждаете, что у вас нет сестер…— Я не утверждаю, просто у меня их действительно нет!— Значит, ошибка. Совпадение. Ничего, бывает. Всего доброго, дорогой мой.Монтальбано был уверен: Ванессе сообщил об изменении курса яхты не Диджулио. Нужно обязательно поговорить с другими членами экипажа. Он позвал Фацио. Тот пришел со все еще обиженным видом.— Садись.Монтальбано колебался. Может, рассказать ему историю с Ванессой? Теперь, когда дело приняло неожиданный оборот, важно заполучить такого союзника, как Фацио.— Помнишь, позавчера размыло дорогу?— Ну да.— Помнишь, я привел в комиссариат девчонку-бедолагу, Ванессу Диджулио?— Ну да.— А знаешь, никакая она не Ванесса, никакая не Диджулио и даже не бедолага. Комедиантка, разыграла передо мной настоящий спектакль.Фацио хлопал глазами.— Это как?И Монтальбано все ему рассказал.— А вы что об этом думаете? — спросил Фацио, когда Монтальбано закончил.— Знаешь, меня насторожила одна, казалось бы, мелочь. Ванесса, так будем ее называть для удобства, как только я представился комиссаром Монтальбано, принялась чихать и чихала без остановки.— Простите, что в этом такого? — недоумевал Фацио.— А то. Голову даю на отсечение, она притворялась. Хотела выиграть время и решить, стоит ли сообщать мне о том, что ей известно. И на всякий случай навела меня на след яхты.— Зачем?— Могу лишь предположить. На долговременную, так сказать, память.— Это как?— Если с ней вдруг что-то случится, дала мне зацепки, кого допросить.— Но Ванессу на яхте в глаза не видели!— Вот именно. Я думаю, что-то пошло не так.— А что?— На борту яхты оказался труп. Это означало, что будет много шума. Сбегутся все: полиция, администрация порта, криминалисты, судмедэксперты… Слишком много народу. Она решила исчезнуть. Понял?— Понял. Но мы не знаем, зачем она появилась, это факт.— Поэтому важно выяснить, кто с ней контактирует. Кто-нибудь из портового управления? Не думаю. Диджулио — нет, я уверен. Мне нужна твоя помощь.— Я готов.— Уловка, на которую попался Диджулио, с другими членами экипажа не пройдет. Постарайся найти подход к тунисцу, как его там…— Шайкри.— Да, для друзей он Зизи. Постарайся что-нибудь раскопать, может, напоить его… Они выходят на берег?— Конечно! Только и делают, что шляются по барам.— В общем, подружись с ним, что ли…На пороге появился Мими Ауджелло. Нарядный, с улыбкой от уха до уха.— Ты откуда?— Как? Катарелла не сказал? Отвез вчера Бебу с малышом к ее родителям. Взгляни на меня! Я сегодня наконец-то выспался!Монтальбано задумчиво смотрел на него.— В чем дело? — встревожился Ауджелло.— Мими, ты явился вовремя. Я тут подумал…— Но ты постоянно этим занят! Меня это касается?— В некотором роде. Ты мог бы приударить за пятидесятилетней дамой, которой на вид не больше сорока?Мими ни минуты не колебался:— Могу попробовать.Глава 6Довольный собой, Монтальбано решил поехать на обед к Энцо. Кажется, он нашел нить, которая тянется к разгадке поведения так называемой Ванессы. Он почти уверен, что она действовала по какому-то плану, возникшему у нее в голове в тот самый момент, когда она узнала в нем комиссара Монтальбано.Скорее всего, за этим спектаклем стоит что-то серьезное, весьма серьезное.Он чувствовал, что вела она себя с ним так неспроста, хоть и не мог понять истинную причину.В отношении трупа из лодки все оставалось по-прежнему — тут он не продвинулся ни на шаг, не с чем себя поздравить.Неопознанный труп. Куда двигаться дальше? Те, кто изуродовал лицо этому парню, достигли своей цели.С другой стороны, если парень приезжий, бесполезно шерстить отели в Вигате, Монтелузе и окрестностях. Во-первых, долгая история, а во-вторых, проблема та же: как опознать человека без лица и без документов?А если он все-таки местный, почему не поступало заявлений о пропаже человека?У Энцо, какое счастье, в меню вернулась рыба, и Монтальбано, компенсируя вынужденное воздержание, решил ни в чем себе не отказывать. Ему поджарили кефали и кальмаров — такой порцией наелся бы весь комиссариат.Понятно, что без прогулки до маяка не обойтись. И на этот раз Монтальбано решил сделать большой круг, чтобы посмотреть на «Ванессу» и «Бубнового туза», стоявших по-прежнему рядом.Пройдя мимо яхт, он услышал за спиной смех и голоса. Не останавливаясь, обернулся.Ливия Джованнини, владелица «Ванессы», и капитан Спарли спускались по трапу «Бубнового туза», а огромный мужик, метр девяносто, не ниже, широкоплечий, рыжеволосый, с палубы махал им рукой. Катер немаленький, и тот мужик, должно быть, спускался в каюты, согнувшись пополам. Джованнини и капитан Спарли поднялись на «Ванессу».Дойдя до края мола, Монтальбано сел на свой любимый плоский камень и, закурив, задумался.Зачем хозяйка «Ванессы» и капитан поднимались на борт «Бубнового туза»?Визит вежливости к соседям? Может, у них так принято? Не исключено, что сейчас обед, и этих, с «Ванессы», пригласили. Вполне возможно.Или они знакомы? Старая дружба? Бизнес или что-то еще?Срочно надо сделать вот что: разузнать про «Бубнового туза».Но тогда круг гипотез будет не сужаться, а расти, вовлекая дополнительных персонажей. А это худшее, что может случиться в ходе расследования.Понятно, что сведения о «Бубновом тузе» можно получить только у Лауры. Кстати, надо спросить у нее кое-что еще, и как можно скорее.Лаура! Царица небесная, как она…И снова мысли о ней его захлестнули. Просто наказание, невозможно сосредоточиться ни на чем другом. Он вспоминал ее походку, ее смех… и стыдился своих мыслей. Несерьезно это, в его-то возрасте. Но ничего поделать с собой не мог.По дороге он решил заскочить в Монтелузу. Припарковался перед лабораторией судебной медицины, вошел, постучал.— Доктор Паскуано на месте?— На месте-то на месте.Что в переводе означало: он здесь, но беспокоить его не рекомендуется.— Послушайте, мне нужно просто посмотреть бумаги, аутопсия изуродованного трупа, которые подписал доктор.— Показать бумаги могу, а отдать нет.— Я просто выпишу для себя кое-что, здесь же, при вас. Будьте так любезны!— Хорошо, только доктору не говорите.Спустя полчаса Монтальбано припарковался у телестудии «Свободный канал».— Дзито на месте?— У себя, — ответила секретарша.С журналистом они обнялись, как старые друзья. Встречались не часто, но всякий раз очень тепло.Монтальбано передал сведения, добытые в судебной экспертизе. Рост, вес, цвет волос, ширина плеч, длина ног, зубы… Дзито пообещал, что информация пройдет в вечернем выпуске новостей в восемь вечера и в полночь. Тем, кто может дать хоть какую-то информацию, просьба звонить в комиссариат.Фацио ждал в комиссариате, вид у него был, как у побитой собаки.— Что случилось?— Комиссар, у нас проблемы!— Тоже мне новость! У меня проблемы начались, едва я появился на свет. Проблемой больше, проблемой меньше… Выкладывай!— Я пошел на обед и увидел, что они сидят в таверне у Джакомино: Диджулио, Рикка и Альварес. Я сел за соседний столик и стал прислушиваться к разговору. Они говорили о Зизи, я навострил уши. И знаете что?— Мне не интересны чужие разговоры, но ты ведь все равно скажешь.— Вчера вечером Зизи арестовали.Монтальбано выругался.— Кто?— Карабинеры.— За что?— Они возвращались на яхту. В порту стояла машина карабинеров. Зизи был пьян, он подошел к машине, расстегнул штаны и помочился прямо на колесо.— Он в своем уме?! Карабинеры были в машине?— Да.— А дальше?— Он с кулаками набросился на карабинера, который пытался его задержать.Монтальбано снова выругался.— Что будем делать? — спросил Фацио.— Ничего. Не могу же я требовать, чтобы карабинеры его освободили. Постарайся тогда подобраться к Рикке.Накануне они договорились с Лаурой созвониться вечером, около семи, но было уже почти восемь, а никто не звонил.Поскольку теперь у него был номер ее мобильного телефона, после некоторых раздумий он решил позвонить сам.— Это Монтальбано.— Я узнала твой голос.Совершенно нейтральный ответ.— Ты забыла, что…— Я ничего не забыла.Черт возьми, какой темперамент!— Много работы?— Нет.— Тогда почему…— Я решила, что не буду тебе звонить.— А-а-а…Повисла пауза.Монтальбано охватил страх: ему показалось, что связь прервалась. Глупость, конечно, но он испугался, как ребенок, брошенный в открытом космосе.— Алло! Алло! — закричал он.— Не кричи так! Я здесь!— Ты можешь объяснить, почему…— Это не телефонный разговор.— Хотя бы попробуй.— Я сказала — нет.— Давай встретимся, прошу тебя! У меня есть пара вопросов, это касается «Ванессы».Снова пауза.Но на этот раз Монтальбано слышал ее дыхание.— Хочешь, поужинаем вместе? — спросила она.— Да.— Только не у тебя дома.— Ладно. Где скажешь.— Поедем в ресторан в Монтереале, о котором ты говорил.— Хорошо. Давай так, ты приедешь в участок, возьмем мою машину и…— Нет. Расскажи, как добраться до ресторана. Увидимся там. Через час, мне надо заехать домой.Что случилось с Лаурой? Почему так изменилось ее настроение? Он терялся в догадках.Минут через десять зазвонил телефон.— Матерь Божья, комиссар! Это вы?Плохой знак. Когда Катарелла начинал вот так, как теперь, причитать, это означало, что на другом конце провода «господа начальники».— Начальник полиции?— Да, да, комиссар! Дело очень-очень срочное!— Скажи ему, что меня нет.Не исключено, что придется ехать в Монтелузу, и тогда прощай ужин с Лаурой.— Матерь Божья, комиссар! — причитал Катарелла.— Что еще?— Каждый раз, когда приходится врать господам начальникам, я чувствую, что совершаю смертный грех!— Ничего, покаешься на исповеди!Прошло три четверти часа, и Монтальбано уже собирался уходить, когда на пороге возник Фацио.— Комиссар, у меня есть приятель, карабинер, и я решил…— Что ты сделал?— Я спросил, что они собираются делать с Шайкри.— А как ты объяснил свой интерес?— Назвался его другом, сказал, что парень спьяну всегда теряет голову, и извинился за него.— Что дальше?— Сегодня в пять его отпустили. Парня обвинили в сопротивлении представителям власти. Что будем делать? Мне посмотреть, нет ли его в таверне у Джакомино?— Иди и оставь пока Рикку в покое.Снова зазвонил телефон. Отвечать или нет? Вот в чем вопрос. Благоразумие подсказывало, что лучше не отвечать, но, поскольку он и Лауре дал этот номер, он поднял трубку.— Алло!— Какое счастье, комиссар Монтальбано, что я вас застал! Вы только что вернулись?— Только что.Чертов Латтес, начальник канцелярии, за глаза именуемый «латексом». Кстати, почему-то он убежден, что Монтальбано женат и у него есть дети.— Дорогой комиссар, начальник полиции поручил мне срочно вас найти.— И вы это сделали.— Необходимо подготовить опись дел, уничтоженных потопом, если так можно выразиться.— Понимаю.— Не найдется ли у вас часик-полтора?— Когда?— Прямо сейчас. Можно по телефону. Вы продиктуете мне список, мы составим описание, это нужно для…Он понял, что проиграл. Отменить ужин с Лаурой?Нет, ни в коем случае нельзя идти на поводу у чинуш.Как быть? Как достойно выйти из ситуации?Разве что разыграть небольшой спектакль.— Нет! Нет! Не могу! Боже! У меня совсем нет времени! — начал он голосом великого трагика.Латтес включился сразу:— У вас что-то случилось?— Только что звонила моя супруга. Из больницы!— Ах, боже мой!— Мой младшенький, Джанфранческо, ему очень плохо, я должен немедленно…— Монтальбано, ради всего святого! Бегите, бегите! Буду молиться за вашего… как, вы сказали, его зовут?Монтальбано не мог вспомнить, пришлось выпалить наугад:— Джанантонио.— Но, кажется, вы сказали Джанфранческо?— Вот видите — совсем ничего не соображаю! Джанантонио — это старший, с ним, слава богу, все в порядке!— Бегите, бегите! Не теряйте времени! И завтра утром, прошу вас, дайте мне знать, как дела.Монтальбано помчался в Монтереале.Не проехав и двух километров, машина остановилась. В баке не осталось ни капли бензина. Он знал, что поблизости есть заправка.Взять канистру, бегом на заправку, налить, заплатить, вернуться назад, доехать до заправки, полный бак, и вперед. Сопровождая каждое действие потоком ругательств.Когда, тяжело дыша, вбежал в ресторан, он тут же увидел за одним из столиков Лауру.— Еще пять минут, и я бы ушла, — сказала она, обдав его ледяным холодом.Он тоже нервничал из-за передряг с бензином, из-за своего опоздания, из-за работы, и был, можно сказать, на грани.— Тогда я пошел.Это вырвалось непроизвольно, неожиданно для него самого.Он развернулся, сел в машину и поехал домой.Ничего не оставалось, как принять душ, чтобы успокоиться.Прошло какое-то время, и на свежую голову Монтальбано еще больше сожалел о своем идиотском поступке.Помощь Лауры ему необходима: Мими Ауджелло мог подобраться к синьоре Джованнини только с ее помощью.Вот что получается, когда к работе примешивается личный интерес.Он решил, что завтра первым делом позвонит Лауре и попросит прощения.Есть совершенно не хотелось, не исключено, что аппетит придет, если подышать свежим воздухом. Вечер, не в пример вчерашнему, был теплым — можно сидеть в одних трусах. Монтальбано включил на веранде свет, взял сигареты, зажигалку и открыл стеклянную дверь.И сразу отступил назад.Не из-за холода, нет. Прямо перед ним, опустив глаза, молча стояла Лаура.Очевидно, она стучала, а он не слышал, и тогда, зная, что он наверняка дома, она зашла со стороны моря.— Прости, — сказала Лаура.И подняла глаза. И всю серьезность как рукой сняло — она тут же рассмеялась.Монтальбано, словно увидев в ее глазах свое отражение, наконец вспомнил, что он в одних трусах.— Ох!И бегом в ванную, как актер немого кино.Он был так смущен и взволнован, что запутался в брюках и упал, поскользнувшись на мокром полу.Когда наконец он вышел на веранду, Лаура сидела на лавке и курила.— Похоже, мы поссорились, — сказала она.— Да. Ты тоже извини меня, знаешь…— Давай без взаимных извинений. Я должна тебе кое-что объяснить.— Не надо.— Мне кажется, это необходимо. У тебя есть еще вино?— Конечно.Он принес бутылку и два стакана. Лаура залпом выпила целый стакан и продолжила:— Я не собиралась тебе звонить, более того, пообещала себе, что если ты позвонишь сам, я скажу, что не могу с тобой встретиться.— Почему?— Дай договорить.Но он не дал.— Лаура, если я вчера вечером тебя чем-то обидел…— Ты меня не обидел, наоборот.Что означает это наоборот? Лучше промолчать и дать ей высказаться.— Я не хотела тебя видеть, потому что боюсь показаться смешной. И потом, это нечестно.Монтальбано растерялся.Он понимал: что бы он ни сказал сейчас, все будет не то. И был сбит с толку.— Я сказала себе, что нам нельзя встречаться, чтобы не наделать ошибок. Со мной такое впервые. Как же обидно, когда ситуация выходит из-под контроля, и ты чувствуешь, что абсолютно ничего не можешь с этим поделать, это тебе не подвластно. Да, и когда ты позвонил, я не знала… Пожалуйста, помоги мне.Она замолчала, налила себе еще вина. И пока несла к губам стакан, Монтальбано увидел, как блестят ее глаза, из которых вот-вот польются слезы.Глава 7Помоги мне. В чем? И почему она плачет? Как помочь, если он совершенно не представляет, что у нее случилось?Внезапно Монтальбано понял. Первая реакция — неужели это правда?Неужели она чувствует то же, что и он?Неужели между ними вспыхнуло пламя?Он рассердился на себя за этот романтический штамп, но ничего более оригинального в голову не приходило.Ноги вдруг стали ватными, сердце учащенно забилось, ему было радостно и в то же время страшно.«Это ты мне помоги», — чуть не вырвалось у него.Молча взывая о помощи, он боролся с желанием обнять Лауру и крепко прижать к себе. Это стоило ему невероятных усилий, на лбу выступили капельки пота.И тогда он сделал единственное, что может сделать в этой ситуации тот, кто считает себя настоящим мужчиной, пусть и ценой физической боли, не обращая внимания на нож, вонзающийся в грудь.— Раз уж мы встретились, — сказал он так, будто ничего не произошло, будто он ничего не понял из ее слов и не заметил заключенного в них страдания, — я хотел тебя попросить об одной услуге, если ты не возражаешь, конечно.— Хорошо.Ему показалось, что она огорчена и вместе с тем рада.— Мими Ауджелло, мой заместитель, хороший парень, отличный полицейский, умеет находить с женщинами общий язык.— И? — спросила Лаура, не понимая, куда он клонит.— Я подумал, было бы неплохо познакомить его с владелицей яхты.— Ясно. Ты думаешь, если они поладят, твой человек сможет что-то разузнать?— Именно.— Почему тебя так интересует эта яхта? Я знаю, что ее проверяла налоговая полиция и не обнаружила никаких нарушений.— Это еще ничего не значит.— Объясни.— Пока я ничего не могу объяснить, поверь. Это всего лишь, так сказать, чутье, интуиция…Черт! Строит из себя полицейскую ищейку, вместо того чтобы рассказать всю правду про историю с Ванессой!— И чутье тебя никогда не подводило? — насмешливо спросила она.— Ты считаешь, это просто богатая вдова, чье единственное занятие — морские прогулки, которые иногда заканчиваются в постели капитана?— Почему бы нет? Что в этом такого?— Ладно. Тогда нет смысла продолжать.— Прости, но, если я думаю иначе, это совсем не означает, что я не хочу тебе помочь. Что я могу для тебя сделать?— Придумать, как познакомить Ауджелло с Джованнини.Она помолчала.— Если ты не… — начал Монтальбано.— Попробую что-то придумать. Но ты уверен, что на яхте не знают, кто он?— Уверен на все сто.— Как их познакомить?.. Это непросто. Я должна провести его на яхту, но для этого необходимо найти какой-то веский предлог.— Ты могла бы представить его как одного из сотрудников чего-то там, которому надо кое-что уточнить.Лаура рассмеялась:— Прекрасная подсказка!— Прости, но я не могу…— Мне надо еще подумать, уверена, что-нибудь придумаю.Она снова налила себе вина.— Не слишком ли много на пустой желудок? Может, съешь что-нибудь? — остановил ее Монтальбано.— Да. — И тут же: — Нет! Я поеду.Она встала.— Оставайся, — попросил Монтальбано.Она села. И снова встала.— Нет, поеду.— Подожди, прошу тебя!Снова села.Как будто кто-то дергал ее за невидимые нити.Монтальбано пошел на кухню, открыл духовку. На противне лежали четыре огромные кефали, запеченные по особому рецепту Аделины. Включил духовку, чтобы разогреть рыбу. Достал из холодильника тарелку с оливками, сыр и соленые сардины. Приготовил скатерть, салфетки, приборы, чтобы накрыть на веранде стол. Решил проверить, готова ли кефаль, открыл духовку, наклонился, достал противень и вдруг почувствовал, что к его спине прислонилась Лаура, обвив его руками.Он замер, окаменел, чувствуя, как кровь бежит по венам все быстрее и быстрее, а сердце стучит громче, чем отбойный молоток. Горячий противень обжигал пальцы, но он не чувствовал боли.— Прости меня!И тело его освободилось, а ее руки медленно, будто желая продлить ласку, разжали объятия.Он услышал удаляющиеся шаги.Озадаченный, взволнованный, потрясенный Монтальбано поставил противень на стол, открыл кран и сунул обожженные пальцы под холодную воду, затем подхватил скатерть, столовые приборы и пошел на веранду.В дверях он остановился.Нужно сделать всего пять или шесть шагов к возможному счастью.Он не решался, эти несколько метров — как трансатлантический перелет, унесут его далеко-далеко от привычной жизни и, конечно, полностью изменят ее уклад. Способен ли он на такое, в его-то возрасте?Нет, прочь вопросы. Прочь сомнения, муки совести, доводы рассудка.Он закрыл глаза, будто собираясь прыгнуть с обрыва, и шагнул.Веранда была пуста.Послышался шум удаляющегося автомобиля.Монтальбано рухнул на стул. В горле стоял такой ком, что было трудно дышать.Уснул он около четырех утра, все ворочался с боку на бок, вставал и снова ложился. Пытался убедить себя, что утро вечера мудренее. И не было ему этой ночью ни сна, ни отдыха, одно сплошное страдание — сердце разрывалось от тоски и жалости к самому себе. Было, да сплыло. Он упустил момент. В голове крутились стихи Умберто Сабы[117]. Обычно поэзия помогала ему в трудные минуты. Но сейчас эти строки были как соль на рану. Поэт сравнивал себя с собакой, бегущей за тенью бабочки, и, как собаке, ему пришлось довольствоваться лишь тенью девушки, в которую он был влюблен. Потому что он знал, сколь горькой бывает человеческая радость[118]. Но надо ли быть мудрым? Следует ли уступить благоразумию, отказаться от любви?Около пяти он проснулся и уже не сомкнул глаз. На мгновение ему показалось, он почти поверил, что сцена на кухне ему приснилась. Если бы не боль в обожженных пальцах.Лаура оказалась мудрее, чем он.Оказалась мудрее или испугалась?Кратковременный уход, бегство от реальности самой реальности не отменяло — она оставалась прежней. И даже стала плотнее, чем была, ведь теперь оба прекрасно понимали, что с ними происходит.Как бы стали они вести себя на людях? Тщательно скрывать свои чувства?Постараться любыми способами избегать встреч. Во всяком случае, попробовать. А расследование дела? Ее помощь? Слишком высокая цена, он не готов ее заплатить.В девять зазвонил телефон. Монтальбано уже полчаса как был на работе.Настроение хуже некуда, делать ничего не хотелось. Он смотрел на пятна, оставшиеся на потолке после потопа, пытаясь разглядеть в них какого-нибудь зверя или на худой конец лицо, но в это утро фантазия явно спала, и пятна оставались просто пятнами.— Ах, комиссар! Там один человек, он говорит, что его зовут Фьорентино.Неужели Катарелла смог правильно произнести фамилию?— Он сказал, по какому вопросу?— Конечно. Он хотел бы поговорить лично с вами.— Давай, соедини меня с ним.— Как я могу вас соединить, если он здесь…— У нас?— Да.— Пусть зайдет.Вошел господин лет пятидесяти, невысокий, хорошо одетый, в очках.— Присаживайтесь, синьор Фьорентино.Посетитель удивленно посмотрел на Монтальбано:— Вообще-то моя фамилия Тоскано.В искусстве коверкать фамилии Катарелла превзошел самого себя.— Извините. Слушаю вас.— Я хозяин отеля «Беллависта».Монтальбано знал этот новый отель на окраине города по дороге в Монтереале.— Недавно у нас поселился клиент, сказал, на одну ночь, поднялся ненадолго в номер, потом попросил вызвать такси и уехал, с тех пор мы его не видели.— Вы сами оформляли его документы?— Нет, я лишь изредка захожу в гостиницу, мое дело — торговля мебелью. Вчера вечером, я уж спать собирался, позвонил ночной портье, он услышал на «Свободном канале» про неопознанный труп. Говорит, описание соответствует нашему клиенту. И я пришел сюда, чтобы поставить вас в известность.— Спасибо, синьор Тоскано. Значит, в журнале отеля остались сведения об этом человеке?— Безусловно.— Вы поедете со мной?— Конечно. Я попросил ночного портье задержаться сегодня после дежурства.Документ, оставленный в гостинице, оказал лишь незначительную помощь делу. Паспорт Европейского союза, выдан во Франции, продлен два года назад. Владельца паспорта звали Эмиль Ланнек, родился в Руане 3 сентября 1965 года. На маленькой фотографии лицо сорокалетнего мужчины, светловолосого, широкоплечего. Монтальбано показалось, что он уже слышал это имя. Но когда? При каких обстоятельствах? Он изо всех сил напрягал память, но в голову ничего не приходило.В паспорте не было ни одной пустой страницы: везде стояли визы, штампы, отметки о прибытии — убытии, главным образом африканских и восточных стран. Поколесил парень за эти два года! Видать, крутился как волчок!Эмиль Ланнек. Имя не шло у Монтальбано из головы. Почему-то оно ассоциировалось с морем. Кажется, у этого Ланнека была какая-то морская профессия.Может, они познакомились в Сен-Тропе? Тогда Монтальбано поддался уговорам Ливии, а потом злился на себя и готов был застрелиться на этом скучном элитном курорте.— Я возьму с собой, — сказал Монтальбано, убирая паспорт в карман.Куда больше помог делу Гаэтано Шиме, сорок лет, ночной портье.— Это вы регистрировали гостя?— Да, комиссар.— Когда вы работаете?— С десяти вечера до семи утра.— Во сколько приехал этот господин?— Кажется, утром в половине десятого.— А почему вы были на работе в это время?Шиме развел руками:— Так вышло. В тот день мой коллега — мы друзья — отвозил жену в больницу и попросил меня подменить его до полудня. Мы часто выручаем друг друга.— Как он выглядел?— Точно так, как сказали по телевизору. Я хорошо рассмотрел его, когда он спустился, чтобы…— Пожалуйста, давайте по порядку. Когда он приехал, как он вам показался?— В каком смысле, простите? — смутился портье.— Он волновался, нервничал?— Нет, он был абсолютно спокоен.— Как он приехал?— Полагаю, что на такси.— Что значит «полагаю»?— Отсюда не видно, подъехало ли такси. Но гость, когда вошел, держал в руках бумажник, будто он только что заплатил за поездку. А после я услышал звук отъезжающей машины.— Как вы думаете, откуда он приехал?Портье не раздумывал ни секунды:— Из Пунта-Раизи. Из аэропорта. — И, опережая вопрос комиссара: — В семь приземляется самолет из Рима. А через полчаса после этого парня приехали три наших клиента из Рима. Похоже, француз вышел из аэропорта раньше других.— Почему вы так думаете?— У него из багажа была только ручная кладь, что-то вроде большого портфеля, а у гостей, которые пришли после него, были чемоданы, то есть они ждали свой багаж.— Дальше.— Этот парень поднялся к себе в номер и примерно через час снова спустился.— Он куда-нибудь звонил?— Через наш коммутатор — нет.— Но из номера можно звонить напрямую, без коммутатора?— Конечно. Тогда начисляется плата за исходящий звонок, а на этот номер таких сведений не поступало.— У него был мобильный телефон?— Не знаю, не видел.— Дальше.— Значит, он спустился и попросил меня вызвать ему такси. Так как наш отель на окраине, машина ехала к нам минут двадцать.— А что он делал в это время?— Сидел, листал журнал. Он был…Портье замолчал.— Нет, ничего, простите.— Так не пойдет. Закончите фразу.— Когда он спустился, мне показалось, что настроение у него изменилось.— Как?— Он выглядел счастливым, повеселел. Даже напевал.— Наверное, узнал хорошие новости?— Похоже на то.— Вам бы в полиции работать.— Спасибо, я своей работой доволен.— Он говорил по-итальянски?— Немного. Потом за ним приехало такси, и он вышел.— И больше не возвращался?— Даже не звонил.— Он бронировал номер заранее?— Нет.— Как вы считаете, откуда он узнал об отеле?— Мы рекламируем его, — сказал хозяин гостиницы, — в том числе за границей.— Ему кто-нибудь звонил в эти дни?— Никто.— Вы уверены, что он не останавливался в отеле прежде?— Нет, раньше я его не видел.— Вы знаете таксиста, который приехал за ним?— Конечно! Пиппино Мадония, номер четырнадцать, из службы такси.— А где его вещи?— Все в номере, — снова встрял хозяин.— Можно мне ключ?— Хотите, я вас провожу? — предложил хозяин.— Нет, спасибо.Эмиль Ланнек и море.Номер на четвертом этаже был в идеальном порядке и сиял чистотой. Даже туалет. Казалось, там никто никогда не останавливался. С балкона открывался вид на море, слева был виден почти весь порт. На стуле лежал небольшой чемодан. Монтальбано открыл его.Внутри он нашел мужскую сорочку, трусы и пару чистых носков, рядом — пакет с грязной одеждой.И чего никак не ожидал увидеть — большой бинокль. Монтальбано повертел бинокль в руках, вышел на балкон и нацелился на далекую точку в море, оказавшуюся обычной рыбацкой лодкой. Бинокль был невероятно мощным — можно было рассмотреть лица рыбаков.Тогда Монтальбано направил бинокль на порт.Он не сразу понял, что это палуба «Ванессы», а именно — трап, ведущий вниз, к каютам.Вернулся в номер и высыпал содержимое чемодана на кровать. Ни бумаг, ни документов, ни билетов, абсолютно ничего. Положил бинокль на прежнее место, взял чемодан и отнес его вниз.— Пожалуйста, пусть он хранится у вас.Глава 8В службе такси, как только Монтальбано назвал себя, его направили к секретарю, синьору Инкардону. У синьора было постное лицо, козлиная бородка, а вся его фигура выражала недовольство всем и вся.— Мне срочно нужно поговорить с вашим водителем по фамилии Мадония, такси номер четырнадцать.— Пиппино порядочный человек. — Инкардон вперился в Монтальбано тяжелым взглядом.— Я ни секунды в этом не сомневаюсь, но…— Можете сказать, в чем дело?— Нет.— В данный момент он на работе, и беспокоить его, думаю, не стоит.— А я думаю, стоит. — Монтальбано почувствовал нарастающее раздражение. — Или вы хотите продолжить беседу в полицейском участке?— Чем могу быть вам полезен?— Вы можете с ним связаться?— Конечно!— Спросите, где он сейчас. Он мне нужен.Монтальбано произнес это таким безапелляционным тоном, что секретарь молча вышел и вскоре вернулся.— В данный момент он на стоянке возле бара «Вигата».— Скажите ему, чтобы ждал меня там.— А если появится клиент?— Пусть скажет, что занят. Я оплачу простой.На стоянке было четыре такси, водители вышли из машин и болтали. Завидев машину комиссара, они замолчали и уставились на нее с явным любопытством. Видать, четырнадцатый номер успел поделиться новостью с коллегами.— Кто из вас Мадония? — спросил Монтальбано, опуская окно.— Я, — ответил крепкий мужик лет пятидесяти с гладкой, как колено, головой.Монтальбано неспешно припарковался на стоянке такси.— Здесь нельзя, — заметил один из таксистов.— Да ну?! — сделал удивленное лицо комиссар.Он открыл переднюю дверцу такси номер четырнадцать и сел на место пассажира. Водителю ничего не оставалось, как сесть рядом.— Заводи и поехали.— Куда?— Расскажу по дороге.Как только они отъехали от стоянки, Монтальбано спросил:— Вы помните, когда вам звонили из отеля «Беллависта», чтобы забрать клиента?— Дорогой комиссар, мне звонят оттуда каждый божий день!— Мужчина лет сорока, спортивного телосложения, крепкий такой парень… — Он вспомнил, что у него с собой паспорт, и сунул его под нос таксисту.— А! Француз! — воскликнул таксист, посмотрев на фотографию.— Вы его помните?— Еще бы!— Что значит «еще бы»?— Он не знал, куда ехать. Чудик какой-то.— А подробнее?— Сначала я отвез его на кладбище, он вышел, побыл там десять минут и вернулся. Потом я отвез его к северной балке, он вышел, побыл там десять минут и вернулся. Потом мы поехали на вокзал, он вышел, побыл там десять минут и снова сел в машину. В конце концов попросил отвезти его в ресторан «Золотая рыбка», там вышел и расплатился.— Вы видели, как он заходил в ресторан?— Нет, он стоял на улице и смотрел по сторонам.— В котором часу это было?— Да почитай в полпервого.— Ладно. Поезжайте тем же маршрутом, оставите меня у «Золотой рыбки». Нет, лучше вернемся на стоянку, я возьму свою машину и поеду за вами.Монтальбано расплатился с таксистом, припарковал машину и вернулся туда, где тот оставил Ланнека.Он был уверен, что француз специально наматывал круги, чтобы никто не понял его намерений. У дверей ресторана стоял официант и призывно смотрел на подъехавшего комиссара. Монтальбано отозвался на приглашение.Ресторан почему-то пустовал, а может, просто для обеда было рано. Комиссар сел за первый попавшийся столик и открыл меню.Меню обещало многое, главное — чтобы слова не расходились с делом.Подошел официант:— Готовы сделать заказ?— Да. Но сначала один вопрос.Он вынул из кармана паспорт и протянул официанту. Тот долго рассматривал фотографию:— Что вы хотите узнать?— Заходил ли к вам этот человек?— Нет, не заходил. Но я его видел.— Расскажите, как это было.— А вам-то к чему об этом знать? — И улыбка исчезла с его лица.— Я — Монтальбано, комиссар…— О господи! И правда! Как же я вас не узнал?!— Рассказывай.— Я-то стоял у дверей, почитай как сегодня, а он в такси приехал, этот синьор. Таксист уехал, пассажира оставил на тротуаре. А тот будто не знал, куда идти. Тогда я подошел и спросил, могу ли быть ему полезным. И знаете, что он ответил?— Нет.— Вот именно! Так и сказал: нет. И пошел себе. Да. Свернул направо, и больше я его не видел. Вот и все. Что вам принести?Черт его дернул зайти в этот тухлый ресторан! С заоблачными ценами. Повар у них или конченый наркоман, или серийный маньяк с садистскими наклонностями. Все или переварено, или пересолено, или подгорело — ни одно блюдо не удалось, даже случайно.За соседним столиком сидела пара, друзья по несчастью. Едва отобедав, девушка побежала в туалет, а парень тем временем выпил все вино, должно быть, пытался заглушить ужасный вкус пищи.Выйдя на улицу, Монтальбано решил прогуляться, свернув направо — вслед за Ланнеком. Он прошел вперед и увидел, что дорога ведет к северной балке порта.Пройдя через северные ворота, комиссар оказался прямо перед «Бубновым тузом» и «Ванессой».Ланнек и море.Француз, в этом Монтальбано уже не сомневался, должен был встретиться с кем-то в порту. Он не знал, что это свидание со смертью. И вначале покружил по городу, чтобы приехать на эту встречу, последнюю в своей жизни.Еда застряла у Монтальбано где-то на подходе к желудку тяжелым комком. Он знал, что нужно сделать. Зашел за штабеля деревянных ящиков, согнулся пополам, сунул два пальца в рот и с облегчением освободил желудок от съеденной гадости. Вернулся к машине и поехал в тратторию к Энцо. Первым делом прополоскал в туалете рот.— Что вам принести? — спросил Энцо.— Все самое лучшее, что у тебя есть.— Ну наконец-то, комиссар! Синьор комиссар! Господин начальник синьор Латекс четыре раза звонил, персонально искал вашу персону!Черт бы побрал эту сверку испорченных документов…— Я еще не вернулся. Ауджелло на месте?— Нет, не на месте.— А Фацио?— Да.— Пусть зайдет.Первое, что комиссар заметил у вошедшего Фацио, — черный фингал под глазом.— Что случилось?— Получил в глаз.— От кого?— От нашего друга Зизи.— Садись и рассказывай, как было дело.— Вчера вечером около девяти я стоял у таверны Джакомино и ждал этих, с «Ванессы». Они пришли после одиннадцати.— Кто там был?— Вся команда. Альварес, Рикка, Диджулио и Зизи. Через полчаса зашел и я. Они ели-пили, болтали, смеялись. Зизи пил больше всех. Потом он встал и подошел ко мне. Диджулио хотел его остановить, но Зизи его оттолкнул. Я молча смотрел. Зизи встал прямо передо мной: «Чего это ты меня пасешь, сука легавая?» На хорошем итальянском. Похоже, он из тех, кто ищет приключений на свою задницу.— А ты?— А что мне оставалось? Я не мог промолчать, когда все в таверне слышали. Я решил, что спуску ему не дам. Только я встал, как он набросился на меня с кулаками. Тут вмешался Рикка, но тоже угодил под раздачу. Зизи этот, он как бык. Но я улучил момент и хорошенько дал ему по яйцам. И пока он корчился на полу от боли, надел на него наручники.— Где он?— Здесь, в участке.— А что делает?— Спит.— Ладно. Когда проспится, тащи его сюда. А пока взгляни на это.Монтальбано достал паспорт и протянул его Фацио.— Ланнек. Кто это? — спросил Фацио, листая страницы.— Девяносто девять процентов — труп из лодки.И рассказал все: и про визит к доктору Паскуано, и про Дзито, включая ужасный обед в «Золотой рыбке».— Комиссар, а может, бедняга тоже поел в «Золотой рыбке», и они-то его отравили? — неуклюже пошутил Фацио.— Ты не помнишь, этот Ланнек раньше не попадал в поле нашего зрения?— Нет, а почему вы спрашиваете?— Что-то имя знакомое.— Вы могли с ним встретиться где угодно, но я уверен: здесь его не было.— Ах, комиссар! Матерь Божья, комиссар! Мария заступница!Дверь распахнулась с такой силой, что комиссар подскочил на стуле. На пороге появился взбудораженный Катарелла.— Прошу извинения, громко как вышло: дверь-то у меня сама из рук вылетела.— Успокойся! Что случилось?— Вас спрашивает лейтенант Сферлацца!— По телефону?— Нет, не по телефону! Изволили прибыть лично!— Что ему нужно?— Он хотел с вами поговорить. Но берегитесь, комиссар! Держите ухо востро!— Почему?— Они без формы, в штатском!— По-твоему, это что-то значит?— Жди беды! Большой беды! Примета такая.— Не беспокойся, зови его.Монтальбано и лейтенант были давно знакомы и относились друг к другу с симпатией. Они пожали друг другу руки.— Прости, что беспокою, — начал лейтенант.— Ничего. Присаживайся, слушаю.— Я узнал, что Шайкри, один из матросов с «Ванессы», напал на твоего полицейского, и тот его арестовал. Это так?— Да. Мне кажется, вы тоже его задерживали, когда он нассал на вашу машину. — Повисло молчание. — И почти сразу выпустили.Лейтенант немного смутился.— В том-то и дело. Когда он сидел у нас, мне позвонили из регионального управления. Относительно Шайкри.— Чего хотели?— Спрашивали, задержали ли мы его.— Но откуда они в Палермо об этом узнали? — удивился Монтальбано.— Не знаю.— Неужели такой мелкий эпизод заинтересовал региональное управление?— Вот именно.— Продолжай.— Я подтвердил, и они попросили его подержать. Обещали прислать человека из Палермо, для допроса Шайкри.— За то, что он отлил и ударил карабинера?!— Я тоже удивился. Но выполнил приказ.— И что человек, приехал?— В тот раз нет. Мне перезвонили, мол, человек приехать не сможет. И велели действовать в соответствии с законом. Ну, мы составили протокол и отпустили Шайкри.— А что от меня нужно?— Человек из управления хочет поговорить с Шайкри.— Погоди, то есть ты хочешь, чтобы я отдал вам тунисца?— Так точно.— Об этом и речи быть не может!— Человек, который приехал… — Лейтенант явно был в затруднении.— Что за человек?— Не знаю. Похоже, он из отдела по борьбе с терроризмом. Этот человек, который приехал, когда узнал, что вы арестовали Шайкри… Он предполагает, что ты ему его не отдашь.— Еще бы! И что он собирается делать?— Если ты откажешь, он позвонит начальнику полиции.— Ты думаешь, что начальник полиции…— Уверен, он не сможет отказать.Монтальбано призадумался.— Можем договориться.— Предлагай.— Я отдам вам Шайкри на вечер с условием, что утром вы вернете его обратно.— Хорошо, — согласился лейтенант Сферлацца.Монтальбано снял трубку и попросил Фацио зайти.— Отдай лейтенанту Шайкри.Фацио изменился в лице: отдать арестованного сопернику? Тем не менее он по-военному ответил:— Слушаюсь!А через пять минут Фацио стоял перед комиссаром, кипя от злости.— Не могли бы вы объяснить, почему…— Нет! — сухо отрезал Монтальбано.Фацио развернулся и вышел.— Катарелла, скажи, Ауджелло вернулся?— Еще нет.— А утром он приезжал?— Конечно.— Когда?— В то время, когда вы разговаривали с господином Фьорентино.— А потом?— Потом ему позвонили, я соединил, и вскоре после этого Ауджелло ушел.— Кто звонил, не помнишь?— Имя-то я позабыл, но это была лейтенант, женщина, из администрации порта.Трубка едва не выпала у Монтальбано из рук.Лаура! Она связалась с Мими Ауджелло, а ему ничего не сказала!Позвонила Мими, будто его, Монтальбано, нет и никогда не было! Обиду, досаду, раздражение и огорчение он чувствовал одновременно. За что, почему она так? Решила сбросить Монтальбано со счетов? Тут дверь распахнулась с такой силой, что от удара о стену с потолка отвалился кусок штукатурки.— Простите, комиссар, тут дело-то срочное, а дверь эта опять вылетела из рук.— Чего тебе? — спросил Монтальбано, переведя дыхание.— У вас трубка лежит не на месте, а звонит Ауджелло, и я не могу вас соединить, поскольку трубка лежит не на месте, а идут гудки, будто у вас занято, потому что трубка…— Он сказал, что перезвонит?— Да-да. Через пять минут.И Монтальбано положил на место трубку.— Сальво!Он не сразу ответил. Сосчитал до ста, чтобы успокоиться и не наговорить Мими лишнего.— Сальво!— Слушаю тебя, Мими.— Сегодня утром мне звонила, сославшись на тебя…— Я знаю.Это было неправдой. Но он не собирался посвящать в это Мими.— Офицер из администрации порта, а кроме того, она…— Ты о чем?— Боже мой, Сальво, ты видел, какая это красавица?— Ты находишь?.. — Он сказал это безразличным тоном, даже с прохладцей.— Сальво, только не говори, что ты…— Да, она милая, согласен. Но до красавицы ей далеко. Давай лучше по делу.— Я бы такой шанс не упустил. Я даже думаю, что…И хихикнул, придурок! Срочно прекратить это издевательство.— Выкладывай, что там у тебя.— Поскольку «Ванесса» вчера заправилась горючим, Лаура считает, что я могу подняться с ней на борт под предлогом проверки топлива.— Я не понял.— Мы скажем, что я — представитель компании-импортера. Что мы нашли кое-какие нарушения, примеси, которые могут повлиять на работу двигателей. И под этим предлогом пройти на яхту.— А если тебе придется общаться только с механиком?— Лаура считает, что это исключено. Все вопросы решает хозяйка.— Ты разбираешься в топливе?!— До сегодняшнего дня не разбирался. Но сегодня в обед Лаура мне кое-что объяснила. После обеда мы поговорили с парнем, который знает в этом толк, а вечером Лаура придет ко мне и…Нет, это невыносимо! Монтальбано в отчаянии бросил трубку на рычаг и, как тигр, заметался вокруг стола, чтобы справиться с отчаянием.Лаура дома у Мими! Они будут вдвоем что-то обсуждать!А ведь это он сказал Лауре, что Мими знает подход к женщинам. Конечно, ей стало любопытно, она захотела сама убедиться…Нет, лучше не думать, не рвать себе душу!Будь он неладен, тот день, когда ему пришло в голову познакомить Джованнини с Мими!А что теперь? Ты сам вырыл себе яму! Сам напросился, идиот. Преподнес Мими подарок на блюдечке с голубой каемочкой!Глава 9По дороге в Маринеллу Монтальбано не на шутку сцепился с водителем, который при обгоне так прижал его к обочине, что комиссар едва не свалился в придорожную канаву. Черный от злости, он догнал, обогнал незадачливого автолюбителя и заставил его остановиться, развернув свою машину поперек дороги.Вышел из машины — волосы дыбом, глаза сверкают, готовый разорвать врага.Однако тот, завидев выходящего из машины комиссара, сначала сдал назад, потом прибавил газу и рванул вперед. Комиссар едва удержался на ногах, чтобы не упасть.Влип в классическую дорожную разборку! Перед голосом совести он оправдывался тем, что это была необходимая разрядка и снятие нервного напряжения.Открывая дверь, он услышал телефонный звонок.С работы, как пить дать.— Алло!— Простите, что побеспокоил вас дома, — произнес заискивающий голос, — но я хотел узнать…Кто это? Голос казался знакомым и в то же время незнакомым.— Что вы хотели?— Узнать про малыша, конечно!— Я думаю, вы ошиблись номером. Это не детский сад!— Я говорю с комиссаром Монтальбано?— Да!— Я хотел узнать, как ваш малыш, ваш сынишка… Как, вы сказали, его зовут?Черт! Латтес, будь он неладен! И эта его туфта про больного ребенка! Как же его звали? Надо ответить в общих чертах.— Немного лучше, спасибо. Извините, не сразу вас узнал. Знаете, я так беспокоюсь, так переживаю…— Прекрасно вас понимаю, синьор Монтальбано. Желаю скорейшего выздоровления, от всего сердца. Да поможет вам Бог… И держите меня в курсе.— Непременно.— Что касается сверки дел…Монтальбано нажал на рычаг. У него не было ни малейшего желания говорить с Латтесом о делах.Не успел он снять куртку, как телефон зазвонил снова. Конечно, это Латтес, должно быть, решил, что связь прервалась.Монтальбано понял, что придется снова разыгрывать трагедию, чтобы хоть на время его оставили в покое.Он поднял трубку и заговорил с надрывом:— В то время как жизнь моего сына, моей кровиночки, висит на волоске, когда он страдает и мучается на больничной койке, вы говорите мне о делах?! Бессердечный вы человек!В трубке воцарилась тишина. Возможно, он перебрал, с Латтесом надо поделикатней.— Простите, если я повысил голос, но постарайтесь меня понять. Бедный малыш…— Что за малыш? О ком речь? — прервал его знакомый женский голос.Ливия!Весь мир, казалось, обрушился ему на плечи.Он немедленно повесил трубку. Он погиб, раздавлен.Ливия ни за что не поверит, что история с сыном — выдумка чистой воды.Снова зазвонил телефон.Надо успокоиться, собраться с мыслями, в таком состоянии говорить с Ливией опасно. Монтальбано нагнулся и вытащил телефонный провод из розетки.Разделся, бросая одежду на пол, и пошел в душ.Нужно срочно освежить тело и мозги.Выйдя из душа, он включил телефон. Теперь можно спокойно, без нервов поговорить с Ливией. Надо сказать ей правду, открыто и прямо. Она поверит. Он набрал номер.— Ливия, послушай меня. Клянусь, у меня нет никакого сына.— Я в том нисколько не сомневалась, — ответила Ливия.Как неожиданно! Монтальбано обрадовался, ситуация значительно упрощалась.— А почему ты так уверена?— Ты не мог бы скрывать сына так долго. С кем ты говорил?— С Латтесом. Представляешь, он думает, что я женат и у меня есть дети, по крайней мере двое. И я не хотел его переубеждать. Решил подыграть. Он думал спихнуть на меня свои дела, вот я и сочинил историю, будто мой ребенок серьезно болен. Все.— Все? — холодно переспросила Ливия.— Да.— Тебе не стыдно?— Боже мой, Ливия, за что?— Придумать, что твой сын серьезно болен, только затем, чтобы…— Ты о чем? Ты сама сказала минуту назад, что этого ребенка не существует!— Все равно. Для Латтеса существует.— Ливия, ты бредишь!— Нет, дорогой! Я считаю, что подло прикрываться больным ребенком, если ты чего-то там не хочешь делать.— Ливия, сама подумай! Этот ребенок — просто фантазия!— Которая отражает твои моральные качества.— В каком смысле?— В том смысле, что ты мог найти другое оправдание! Хоть у меня и нет детей, мне такое никогда не пришло бы в голову.Возможно, Ливия в чем-то права. Даже так: она совершенно права. Нельзя шутить с болезнями детей, даже вымышленных. Но признать ее правоту было выше его сил.— Кто бы говорил о моральных качествах!— Что ты имеешь в виду?— Ты не пришла на мои похороны!Ливия даже задохнулась:— Что… ты о чем?! С ума сошел?— Нет, не сошел! Мне приснилось, что я умер, а ты не захотела приехать ко мне из Боккадассе.— Но это же сон!— И что? Ребенок — это тоже почти что сон!— Ну нет. Это не одно и то же! Ты умер, мир праху твоему, а этого ребенка ты заставляешь страдать и…— Ладно, забудем. Знаешь, что я сделаю? Завтра позвоню Латтесу и все ему объясню.— Делай как считаешь нужным, только не впутывай сюда ребенка. И еще: если для тебя это так важно, прости, что не пришла на твои похороны. В следующий раз буду непременно.И они наконец-то засмеялись.— Как ты? — спросил Монтальбано.— Хорошо. А ты?— Я завяз в одном деле… Кстати, ты не знаешь, кто такой Эмиль Ланнек?— Это что? Очередная твоя шутка?— Ты его знаешь или нет?— Конечно. Мы с ним познакомились вместе с тобой.— Где?— В Маринелле.Он ничего про это не помнил.— Правда? И кто это?— Это… — начала она, но вдруг остановилась и хихикнула, — то же самое, что твой ребенок.— Ладно, Ливия, не…Но она уже повесила трубку. Он перезвонил, но в ответ раздавались лишь гудки.Так Ливия наказывала его за несуществующего малыша. Черт возьми, эта женщина никогда не давала ему спуску!Есть совершенно не хотелось, Монтальбано не стал заглядывать ни в холодильник, ни в духовку. Он взял бутылку виски, стакан, сигареты и сел на веранде.Эмиль Ланнек.Вернулся в дом, взял паспорт француза и снова устроился на веранде.Судя по визам, Ланнек три раза был в Южной Африке, два раза в Намибии, знать бы, где это, четыре раза в Ботсване, а это, интересно, где, и еще в Марокко, Алжире, Тунисе, Ливии, Египте, Ливане и Сирии.Объехал все страны Средиземноморского побережья Африки, кроме Израиля.Чем, интересно, торговал господин Ланнек?Монтальбано выпил первый стакан и отправился за географическим атласом, чтобы найти Намибию и Ботсвану. Эти две страны прилепились к верхней части ЮАР.Все эти названия, Южная Африка, что-то знакомое… Он вдруг вспомнил, что и «Ванесса» плавала в тех же краях, со слов Лауры. Сердце вдруг сжалось.Лаура!Сейчас она у Мими. Конечно, они поужинали, и Мими не упустит случая, это факт! О топливе они говорят! Придумывают прикрытие! Знаем мы Мими, Казанова ему в подметки не годится! Не исключено, что прямо сейчас он сжал ее в объятиях…Чтобы отогнать от себя эту картинку, комиссар залпом выпил целый стакан.Нужно сосредоточиться на Ланнеке усилием воли, как это делает индийский йог.С трудом, но удалось.Есть ли какая-то связь между Ланнеком и «Ванессой»? Но когда «Ванесса» прибыла в порт, Ланнек был уже мертв. И еще, «Ванесса» пришвартовалась в порту незапланированно. Но что это значит? С кем Ланнек должен был встретиться? И почему он, Монтальбано, не помнит, при каких обстоятельствах они познакомились в Маринелле?Что ему сказала Ливия?Что Ланнек — то же самое, что и ребенок, которого он выдумал.Погоди, Монтальбано, остановись. Горячо.Ливия ясно дала понять, что Ланнека не существует, что он — лишь плод воображения.Монтальбано вдруг озарило. Выдуманный персонаж! Литературный герой!Он резко встал, вошел в дом и остановился перед библиотекой. Должно быть, речь идет о книге, которую они читали вместе с Ливией.Рука, независимо от сознания, потянулась к книге в голубой обложке: «Семейство Питар» Жоржа Сименона. Отличный роман, он перечитал его еще пару раз, уже один. Открыл наугад.Вот он, главный герой, Эмиль Ланнек из Руана, владелец и капитан старого судна под названием «Гром небесный».Он пролистал книгу и вспомнил сюжет. Прекрасная история, у которой, однако, ничего общего с его расследованием.Что это, случайное совпадение? Почему убитого звали так же, как персонажа из романа Сименона? Какая вероятность, что это не случайно? Одна на миллион?Или француз так пошутил: взял себе имя, надеясь, что никто не вспомнит, откуда оно?Первым делом нужно проверить паспорт. Возможно ли, что ни одна из служб, ставящих визы, не усомнилась в подлинности документа? Возможно.Он вернулся на веранду и налил себе еще виски.И потом, что нам с того, настоящий паспорт или фальшивый?Пусть он не Ланнек, а Парбон или Лапойнт, как это поможет следствию?Нет, ошибаешься. Поможет. Еще как! Не исключено, что французские коллеги смогут выяснить, кто подделал паспорт, и разузнать все про Ланнека. Не исключено, что они ищут этого человека, и не исключено, что…Тут мысли стали путаться. Монтальбано почувствовал, что пьян. Не просто почувствовал, а был реально пьян. Он встал, пошатываясь вошел в дом, закрыл дверь на веранду, лег в постель и мгновенно уснул.Ближе к рассвету ему приснился сон.Он стоит на веранде незнакомого дома, ночь, в руках у него бинокль, направленный в освещенное окно, за которым — он точно знал — спальня Мими Ауджелло.Не успел он навести резкость, как, откуда ни возьмись, черная тень легла на окно и полностью его закрыла.Что это? Присмотревшись, он увидел, что это чайка села на провода и закрыла обзор.Он почти отчаялся, и вдруг чайка вспорхнула и полетела прочь, мимо окна.В комнате на стене колыхались тени, мужская и женская, слившиеся в любовном экстазе… Мими и Лаура!Он резко проснулся.Но, странное дело, не злился совсем. Его занимали детали сна.Чайка помешала разглядеть происходящее в комнате…Что это значит? Определенно что-то значит.Он встал, открыл стеклянную дверь и вышел на веранду.Многообещающий сегодня денек: на небе ни облачка, ни один лист не шелохнется. Рыбацкий баркас, его утренний друг, был далеко в море, и в этот момент моторная лодка, направлявшаяся в порт, на мгновение его закрыла. Баркас исчез и снова появился, стоило лодке пройти мимо.Монтальбано вдруг понял значение сна.Помнишь, ты стоял с биноклем Ланнека и рассматривал порт?Что ты увидел?Палубу «Ванессы» и трап, ведущий вниз, к каютам. А если «Ванессы» нет, что бы ты увидел? Ты бы увидел катер, «Бубновый туз».В тот день, когда Ланнек приехал в Вигату, «Ванессы» в порту еще не было.Может быть, Ланнек встречался с кем-то с «Бубнового туза»? И с помощью бинокля, поскольку телефоны могут прослушиваться, получил указания о времени и месте встречи?Едва дождавшись половины седьмого, он нашел в телефонном справочнике номер отеля «Беллависта» и позвонил.— Это синьор Шиме?— Да. Кто спрашивает?— Монтальбано.— Доброе утро, комиссар, чем могу быть полезен?— Простите за беспокойство, в прошлый раз я забыл кое о чем вас спросить.— Спрашивайте!— Ланнек, заселяясь, ни о чем вас не просил?Портье замешкался.— Вы не помните или…— Знаете, трудно сказать… о, вспомнил! Он попросил номер с видом на море.— Именно так и попросил?— Дайте-ка подумать… Он попросил номер с видом на порт.Бинго!Подытожим. Нам известно, что Ланнек, приехав в Вигату, поселился в отеле «Беллависта» и попросил номер с видом на порт. У Ланнека с собой мощный бинокль. На «Бубновом тузе», зная время прибытия француза, выставляют наблюдателя с биноклем или чем там еще.Как только Ланнек появляется на балконе, «Бубновый туз» выходит на связь.Как? С таким биноклем француз мог прочитать инструкции, написанные на доске, прямо на палубе!Они назначают ему встречу у ресторана «Золотая рыбка». Ланнек кружит на такси, чтобы запутать следы, и приезжает к назначенному месту. Откуда уходит, свернув направо.Восстанавливая события, комиссар был уверен, что за углом Ланнека ждала машина, которая и отвезла его к катеру.Почему на машине, а не пешком, там всего два шага?Вероятно, потому, что пешком придется пройти мимо охраны на северном входе. В машине труднее заметить человека, особенно если он наклонился, спит или читает газету…Француз поднимается на борт. Они говорят о делах и, скорее всего, не могут договориться. Тогда его решают убрать.А может, судьба Ланнека была решена уже до того, как он сюда приехал, и это путешествие — лишь способ передать его в руки палача. Пригласили на обед и отравили.Но почему они использовали крысиный яд?Стрелять, конечно, было глупо. Выстрел мог привлечь внимание рыбаков или гуляющих по набережной.Не лучше ли было зарезать?Нет, нож оставил бы повсюду пятна крови, и эти пятна, даже тщательно замытые, в случае расследования непременно найдут.Задушить? Великан, которого Монтальбано видел на борту «Бубнового туза», мог бы сделать это одной левой.Что-то странное было в этой истории с ядом. Нужно над этим подумать.В любом случае, как только он умер, его раздели догола, разбили ему лицо и где-то держали труп. То утро, когда разыгрался шторм, представилось удачным моментом, чтобы от трупа избавиться.Завели мотор, сделали круг в районе порта, по ходу дела надули новехонькую лодку, положили в нее тело и, подъехав к маяку у восточного мола, спустили на воду, уверенные, что течением лодку вынесет в открытое море.Однако «Ванесса», шедшая в порт, встретила лодку с трупом на своем пути.Монтальбано был доволен реконструкцией событий.А главное — обрадовался, что целый час смог не думать о Лауре, о Лауре, которая улыбалась лежащему подле нее Мими…Глава 10Монтальбано решил поехать в полицейское управление Монтелузы, не заходя в комиссариат.К счастью, кабинет, куда он направлялся, был далеко от «господ начальников», вряд ли он столкнется с этим чертовым Латексом.Но рано или поздно они встретятся, и ему придется во всем признаться. Монтальбано пообещал Ливии, что расскажет правду про жену и детей, то есть расскажет, что он холост, у него есть подруга, но детей, к несчастью, нет. Вообще-то он уже говорил об этом по крайней мере пять раз, и каждый раз выяснялось, что Латтес его не услышал. При каждой следующей встрече тот спрашивал, как семья и дети. Убедить Латтеса в том, что он бездетен и холост, совершенно невозможно.В голове у комиссара созрело решение: нужно заявиться к Латтесу небритым, в трауре, и, безутешно рыдая, сказать, что жена и дети разбились в автокатастрофе. Это, пожалуй, вариант.А Ливия? Если она узнает, то как минимум обвинит его в убийстве целого семейства! Нет, надо поискать другое решение.С такими мыслями он приехал в полицейское управление, поднялся на второй этаж, заглянул к секретарю.— Скажите, синьор Джеремикка у себя?— Да, в кабинете. Проходите.Аттилио Джеремикка, сухопарый человек лет пятидесяти, курильщик таких вонючих сигарет, что Монтальбано не сомневался — табак в них специально смешивают с куриным дерьмом, — разглядывал в стоявший на столе большой микроскоп купюру в пятьдесят евро. Джеремикка поднял голову и, увидев Монтальбано, вышел ему навстречу с распростертыми объятиями.Они обнялись как старые друзья.Немного поболтали, и наконец Джеремикка спросил, нужна ли помощь. Монтальбано протянул ему паспорт Ланнека и кратко изложил обстоятельства.— Что от меня требуется?— Выяснить, не фальшивый ли документ.Джеремикка рассматривал паспорт, закурив свою очередную вонючую сигарету.Монтальбано старался не дышать, но тут требовалась тренировка подводника, поэтому он сделал вид, что чихнул, поднес платок к носу и больше уже не отнимал.— Трудно сразу дать ответ, — наконец сказал Джеремикка. — Если это подделка, то однозначно работал мастер. Видишь, сколько границ пересек его владелец, не вызвав подозрений?— Значит, ты думаешь, он не фальшивый?— Я этого не говорил. Фальшивый паспорт — не редкость. Многие годами ездят с поддельными документами. А этот Ланнек…— Кстати об имени: я хотел тебе кое-что сказать…— Говори!— Персонаж по имени Эмиль Ланнек, уроженец города Руана, есть в романе Сименона. Как видишь, то же имя и место рождения. Вдруг пригодится?— Не знаю. Слушай, могу я оставить его у себя?— Ненадолго. Недели хватит?— Да.— Что ты собираешься делать?— Хочу посоветоваться с французским коллегой, большим специалистом в таких делах.— Отправишь его во Францию?— Нет необходимости.— Но как твой коллега поймет, бумага там, штемпели…— Паспорт — это не банкнота, Сальво! — Джеремикка улыбнулся. — Как правило, мошенники используют украденные документы или чистые бланки, незаконно похищенные в соответствующих организациях. Вот почему я сказал, что это, на мой взгляд, работа настоящего профессионала. А если моему французскому коллеге понадобится информация, мы воспользуемся интернетом. Не беспокойся, недели мне хватит.Вернувшись в комиссариат, Монтальбано первым делом пригласил к себе Фацио.— Карабинеры вернули нам Шайкри?— Да, комиссар. Он здесь.Не успел Монтальбано попросить привести задержанного, как зазвонил телефон.— Подожди минутку, — поднял он трубку.— Комиссар! Матерь Божья! Прокурор Томмазео на проводе, хочет поговорить…— Хорошо, давай.— Монтальбано?— Слушаю вас, синьор Томмазео.— Я вот по какому вопросу: вчера вечером ко мне ворвалась разъяренная синьора Джованнини, хозяйка яхты «Ванесса»… интересная, замечу, женщина… вы в курсе?— Да, я в курсе, конечно.— Она, должно быть, истинная госпожа, я в этом просто убежден.— Госпожа? — переспросил, недоумевая, Монтальбано.— Госпожа в интимных играх, дорогой мой! Плети, кожаные штаны, каблуки, шипы… Запрячь мужчину, как зверя, накинуть удила, покататься на нем…Монтальбано едва удержался от смеха. Перед его мысленным взором предстала картинка: голый Мими, распростертый на ковре, и Джованнини, наступающая каблуком ему на спину… Ох уж эти сексуальные фантазии прокурора Томмазео! Бедняга не знал женской ласки! Должно быть, когда он думал о Джованнини, глаза у него затягивала пелена, руки дрожали, а в уголках рта появлялась слюна.— Значит, пришла вчера ко мне. Кричит, что мы держим ее судно в порту без всяких на то оснований, что это переходит все границы, что мы злоупотребляем своим положением, что они не имеют никакого отношения к убийству, они всего лишь подобрали труп… По правде говоря…— Что вы решили?— О том и речь. Я готов дать им возможность покинуть порт в любое время.— А я бы…— Монтальбано, у нас нет оснований их задерживать. Я уверен: ни она, ни кто-либо из членов экипажа не причастны к преступлению. Если вы думаете иначе, скажите. Но аргументированно. Итак, я вас слушаю.Поскольку прокурор Томмазео ничего не знал о лже-Ванессе и подозрениях комиссара, он был совершенно прав.Но нельзя позволить им уйти прямо сейчас.— Можете ли вы дать мне еще два дня?— Один — максимум. Поймите, больше никак. Но объясните, зачем?— Могу я зайти к вам?— Хорошо, буду ждать.Придется обойтись одним днем. Он повесил трубку и попросил привести Шайкри.Всего один день. Но если Мими расстарается, возможно, синьора Джованнини задержится и на неделю.Тунисец Ахмед Шайкри двадцати восьми лет походил на обычного сицилийского моряка. У него были умные глаза, уверенный вид и какая-то естественная элегантность.Монтальбано он сразу понравился.— Останься, — попросил комиссар Фацио, который намеревался выйти из кабинета. — Садитесь, Шайкри.— Спасибо, — вежливо поблагодарил тунисец.Не успел Монтальбано начать разговор, как Шайкри его опередил:— Прежде всего я хотел бы искренне попросить прощения у присутствующего здесь инспектора за то, что его ударил. Прошу, примите мои извинения. К сожалению, от вина…Он говорил на прекрасном итальянском.— Сицилийского вина, — перебил его Монтальбано.— Простите… — удивленно посмотрел на него Шайкри.— Я говорю, сицилийское вино коварнее греческого.— Не понял…— Послушайте, Шайкри, вино, к примеру, в Александер-Бей, Южная Африка, не оказывает на вас такого воздействия.— Но я не… — не очень естественно удивился Шайкри.— Поясню свою мысль. От вина, которое вы пьете в Александер-Бей, вы не лезете в драку с местными карабинерами и полицейскими. Ведь так?Фацио навострил уши, зная, что комиссар просто так не затеял бы этот разговор, а Шайкри от неожиданности вздрогнул, но продолжал делать вид, что ничего не понимает.— Ладно, можете идти, — сказал Монтальбано.На этот раз Шайкри всерьез удивился:— Как? Вы меня больше не задерживаете?— Нет.— Но я скандалил, набросился с кулаками…— На этот раз мы вас простили. К тому же вас привлекли к ответственности карабинеры, так?— Так.— И вчера допросили.— Да.У Монтальбано внутри все задрожало. Настал подходящий момент произнести фразу, которая позволит ему понять, прав ли он в своих предположениях.— Кстати, если вы увидите ее, а я уверен, что увидите или, возможно, услышите, передайте ей от меня большой привет.Шайкри даже подскочил на стуле:— Что? Кому я должен…— Девушке, которая вчера вас, скажем так, допрашивала.На лбу у Шайкри выступили капельки пота.— Я… не понимаю…— Не важно. До свидания.И, обращаясь к Фацио:— Проводи его.Как только Шайкри ушел, Фацио, конечно, вернулся в кабинет Монтальбано.— Комиссар, объясните, в чем дело?— После разговора с лейтенантом Сферлаццей я понял, что Шайкри — информатор, тот самый человек, с которым хотела связаться так называемая Ванесса. Это он предупредил ее о том, что им пришлось поменять курс из-за шторма и что они идут в порт Вигаты.— Но как?— Не знаю. Возможно, по мобильному телефону. Ванесса ехала на встречу с ним. Но лодка с трупом спутала все планы. Тогда Шайкри вынудил карабинеров арестовать его, и они помогли ему связаться с девушкой. Вчера они смогли наконец встретиться и поговорить.— А я? А мне за что досталось?— Ты пойми, он — умный парень. Он хотел доказать своим приятелям, что вино оказывает на него подобный эффект — провоцирует на драку с представителями правопорядка.— Комиссар, а кто такая эта Ванесса?— Сферлацца упомянул отдел по борьбе с терроризмом, но, думаю, лукавит. Что-то с этой яхтой не так. Ванесса их пасет. И знаешь что?— Нет.— Я думаю, в этой истории с трупом замешан «Бубновый туз».Фацио сел:— Выкладывайте.— Как будем действовать? — спросил Фацио после того, как Монтальбано изложил ему свою версию.— Если о «Ванессе» нам кое-что известно, то «Бубновый туз» — темная лошадка. Нужно раздобыть о них хоть какие-то сведения.— Я этим займусь.— Могу подсказать, откуда начинать. Пойди в портовое управление и поговори с лейтенантом Белладонной, это женщина. Попроси ее рассказать тебе все, что им известно про «Бубновый туз». Отправляйся немедленно, времени мало.Монтальбано чувствовал, что не может пойти туда сам. Видеть Лауру выше его сил, особенно после того, как она, несомненно, провела ночь с Мими.— Что, если она спросит, зачем нам эта информация?— Думаю, ты можешь ей все рассказать. Скажи, у нас есть веские основания подозревать, что убийство произошло на борту катера.В двенадцать тридцать раздался звонок по внутренней линии. На проводе был Мими Ауджелло:— Все получилось.— В каком смысле?— В том, как мы и хотели. Лаура привела меня на яхту и почти сразу ушла, а я потребовал у них канистру горючего для проверки. Джованнини не оставляет меня ни на минуту. Кстати, она отлично разбирается в двигателях.— Ты откуда звонишь?— С причала. Решил отнести канистру в машину. Возвращаюсь на яхту, они любезно пригласили меня пообедать. Синьора определенно положила на меня глаз.— Что думаешь делать дальше?— На обеде, конечно, будет капитан. Но я постараюсь улучить момент и пригласить хозяйку на ужин. Она не откажет, а дальше дело техники.— Мими, Джованнини жаловалась прокурору Томмазео, она считает, что яхта удерживается незаконно. Прокурор хочет дать им разрешение покинуть порт, но я выпросил один день. Времени у нас в обрез, ты понял?— Прекрасно понял.Стоял погожий денек, небо за ночь будто покрасили свежей краской. Монтальбано сел в машину, чтобы поехать на обед к Энцо, и вдруг ему стало так грустно, что все вокруг — небо, дома, люди — окрасилось в серый цвет, как ненастным осенним днем.Он и без того был не голоден, а тут аппетит и вовсе пропал. Не стоило ехать в тратторию, ему захотелось вернуться домой, в Маринеллу, отключить телефон, раздеться, лечь в постель и завернуться с головой в одеяло. А если Фацио позвонит?— Если меня будут искать, я дома. Вернусь к четырем, — предупредил он Катареллу.Сон не шел, хоть Монтальбано и закутался в одеяло, как мумия. Он прекрасно понимал, отчего ему так тоскливо. У грусти было конкретное имя — Лаура. Вероятно, самое время оценить ситуацию беспристрастно, если, конечно, в данной ситуации можно остаться беспристрастным.Лаура ему понравилась, очень, с первого взгляда, она разбудила в нем чувства, казалось, давно забытые. Чувства, которые он испытывал лишь в дни далекой юности.Вероятно, его случай не уникальный. Скорее всего, нечто подобное случается со многими мужчинами за пятьдесят. Что это? Отчаянная и безуспешная попытка вернуться в юность, как будто, почувствовав себя молодым, можно скинуть с плеч все эти годы.Вот что его беспокоило: ты не можешь с уверенностью сказать, настоящие, подлинные ли чувства испытываешь либо это всего лишь самообман, страсть, рожденная иллюзией того, что можно вернуться назад, в молодость. Случалось ли с ним нечто подобное? Он не обсуждал это с Лаурой. Он позволил себе пассивно плыть по течению, но обстоятельства изменились.Оказалось, что Лауру тоже к нему тянет. И как он это воспринял?Он был счастлив и вместе с тем боялся.Счастлив, потому что влюбился, или потому, что смог влюбить в себя девушку? В его-то возрасте…Есть разница, как говорится.А страх за последствия — не означал ли он, что чувства его не столь глубоки, раз он мог действовать рассудочно?В любви рассудок отключается либо молчит. А если благоразумие постоянно вмешивается, заставляя оценивать негативные стороны отношений, значит, это не настоящая любовь.А может, все обстоит совсем иначе?Может, его страхи основаны на смешанных чувствах, которые он испытывал, слушая Лауру: не справиться, не суметь противостоять силе настоящей любви?И этот последний довод, возможно самый разумный, навел его на одну мысль.Когда он решил прибегнуть к помощи Лауры, чтобы свести Мими с хозяйкой яхты, не было ли у него иных намерений, в которых стыдно признаться даже самому себе?Давай, Монтальбано, давай начистоту.Неужели ты не думал о том, что знакомство Лауры и Мими может принять иной оборот? Неужели не учитывал? Только не ври себе, может, ты просто-напросто все просчитал? Не таил ли ты надежду, что Лаура окажется в постели с Мими? Не приложил ли сам к этому руку?На этот последний вопрос он решительно ничего не мог ответить.Провалявшись в постели с такими мыслями около получаса, он встал.Результат был обратный: грусть превратилась в черную тоску. Мрачное настроение заката, как говорил Витторио Альфьери[119].Глава 11— Синьор комиссар! Доктор Пискуано звонил, чтобы я сказал вам, что он ищет вас, чтобы поговорить с вами лично, с вашей собственной пер…— Он перезвонит?— …соной. Нет, синьор комиссар, он мне сказал совсем по-другому.— Что он сказал?— Чтобы вы сами, собственной персоной, то есть лично позвонили ему в лабораторию.— Ах, в лабораторию? — не сразу оторвался от своих мыслей Монтальбано.— Вам лучше знать куда, главное, что вы меня поняли.— Катаре, набери-ка лабораторию и соедини меня с доктором.Минут через десять в кабинете Монтальбано зазвонил телефон.— Это вы, доктор? — спросил комиссар.— Вы удивлены?— Еще бы! Ваш звонок — такая редкость! Боюсь, завтра случится землетрясение.— А вы шутник, Монтальбано! Сами знаете, если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе.— В данном случае, доктор, у горы не было никаких причин идти к Магомету.— Действительно! Выходит, теперь моя очередь действовать вам на нервы.— Я к вашим услугам! Долг платежом красен.— Нет, вы так просто не отделаетесь! Вы у меня в неоплатном долгу! Разве можно сравнивать ваше воздействие на мою нервную систему с моим…— Хорошо-хорошо. Ну, не томите!— Вот видите, это старость. Прежде вы были куда терпимее! Так вот, я пишу отчет о трупе неизвестного, найденном в лодке.— Кстати, перебью вас, это уже не труп неизвестного. Мне удалось найти его паспорт, это Эмиль Ланнек, француз, урожденный…— Послушайте, мне настолько фиолетово…— Что именно?— Как его зовут и прочее. Для меня это просто труп. Хотел вам сказать, что я переделал экспертизу: кое-что меня смущало.— Что именно?— Лицо сильно разбито, но некоторые шрамы… короче, там пластика.— Чего?— Это ваше «чего» должно выразить изумление или вы хотите уточнить, что именно он себе переделал?— Доктор, я прекрасно понял, что он переделал себе лицо.— Вот и прекрасно! Кое-что вы еще понимаете!— Вы уверены, что это пластическая операция?— Более чем. Речь идет, заметьте, не о мелочах, а о существенных переделках.— Но почему тогда…— Вы считаете, что я должен отвечать на ваши «почему»? Это ваша прямая работа, комиссар. Или ваш мозг с возрастом стал…— Знаете, доктор, что я вам скажу?— Можете не продолжать. Я прекрасно понимаю, что сейчас услышу, и от всей души желаю вам того же!Если все, что сказал доктор Паскуано, правда, то что это меняет?В конце концов, свое у француза лицо, данное ему от рождения, или переделанное, какая в этом польза для следствия?Убийцы хотели обезобразить труп до неузнаваемости. Зачем?Задумайся над этим еще раз, Монтальбано.Обыскав труп Ланнека, убийцы не обнаружили при нем паспорта. Где он мог быть? В гостинице, конечно. Значит, если фото покойного появится на страницах газет или в новостях, первым, кто его опознает, будет работник гостиницы.Стоп, Монтальбано!Он схватил телефонный справочник и нашел номер отеля «Беллависта». Ему ответил незнакомый голос. Должно быть, дневной портье.— Это комиссар Монтальбано.— Я вас слушаю.— Будьте добры, синьора Тоскано.— Его сегодня не будет. Если он вам нужен, он на мебельной фабрике.— Дайте, пожалуйста, его телефон.Хозяин отеля ответил сразу.— Синьор Тоскано? Это Монтальбано.— Добрый вечер, комиссар.— Хочу задать вам один вопрос, крайне важный.— Слушаю вас.— В ту ночь, когда приехал Ланнек, постарайтесь вспомнить, не случилось ли чего необычного?Тоскано немного помолчал.— Пытаюсь вспомнить… Да, кое-что… к чему мы…— Расскажите, пожалуйста!— Отель, как вы знаете, расположен на окраине города, и как-то ночью, давно это было, месяца три назад, к нам забрались воры и вскрыли сейф, где мы храним деньги и драгоценности наших гостей.— А как же ночной портье?— Это было глубокой ночью, часа в три-четыре, он как раз прилег отдохнуть… Скорее всего, его усыпили, потому что он проспал часа два и проснулся с сильной головной болью…Монтальбано, почему ты об этом ничего не знал?!— Вы заявили об ограблении?— Конечно. Мы заявили карабинерам.— А они?— Поскольку это была кража со взломом, но никто не пострадал, карабинеры решили, что у бандитов среди гостей был подельник, который усыпил портье, распылив газ из баллончика, и открыл дверь грабителям. На этом все. Хорошо, страховка все покрыла!— Так что же случилось ночью, когда приехал Ланнек?— После того ограбления мы наняли охрану, ночью каждые полчаса они обходят гостиницу. В ту ночь, когда приехал Ланнек, охрана заметила машину, стоявшую у запасного выхода. Фары были выключены. Но как только охранники к ней подошли, машина уехала. Поскольку в тот раз ничего не случилось, мы не сочли нужным… Вы думаете, это связано с убийством?Связано, еще как связано, но Монтальбано не собирался ему это говорить.— Нет, конечно. Но чем черт не шутит.Доктор Паскуано прав: чем старше становишься, тем чаще используешь поговорки.Значит, возвращаясь к нашим баранам: кто-то с «Бубнового туза» пытался выкрасть паспорт Ланнека, но охрана его спугнула. Не стали навлекать на себя подозрения. Слишком рискованно.Ты на правильном пути, комиссар. Паспорт — это единственное, что позволило бы опознать труп. Не было бы паспорта — труп навсегда остался бы безымянным. Но поскольку выкрасть паспорт не удалось, убийцы решили обезобразить Ланнеку лицо.Интересно, какое лицо было более узнаваемо, настоящее или фальшивое?Комиссар подумал, что неплохо обсудить этот вопрос с Джеремиккой, и собрался было ему позвонить, но на пороге возник Фацио.— Я поговорил с лейтенантом.Монтальбано ощутил легкий укол ревности.Фацио видел Лауру, говорил с ней, вдыхал ее аромат.— Что узнал? — сдавленным голосом спросил комиссар.— Случилось что? — обеспокоился Фацио.— Ничего. В горле пересохло. Рассказывай.— Во-первых, я узнал, что «Бубновый туз» принадлежит итало-французской компании, которая…— Ежу понятно, что не частному лицу. Самый простой способ ухода от налогов. Чем занимается эта компания?— Импорт-экспорт.— Чего?— Всего понемногу.— А зачем им понадобилось такое габаритное судно?— Их интересуют страны Средиземноморского бассейна, от Марокко и Алжира до Сирии, Турции и Греции…Те же страны, что и в паспорте француза.— Еще я узнал, что катер уже не раз заходил в порт Вигаты. Обычно на один — максимум два дня. В этот раз они задержались, ждут кого-то, чтобы решить проблему с двигателями.— Может, им самолетом надо было обзавестись?— Почем я знаю? Это их дело, комиссар.— Я заметил у них одного бычару, тот раскланивался с хозяйкой «Ванессы» и капитаном.— Это генеральный директор компании, Маттео Дзигами, рост метр девяносто один.— А сколько всего человек на борту?— Пять. Дзигами, его секретарь Франсуа Пети и три члена экипажа. Компания называется «Скиэ».— Что это значит?— Средиземноморская компания по импорту-экспорту. Лейтенант Гарруфо считает, что…— А не лейтенант Белладонна?— Нет, Гарруфо.— Ее не было, что ли?— Нет. Дежурный мичман сказал, что у лейтенанта Белладонны была тяжелая ночь…Вот это да! В администрации порта в курсе, что они с Мими… Нет, быть такого не может…— Высадились новые беженцы, и лейтенанту пришлось работать всю ночь до утра.Значит, она не ужинала с Мими, не ходила к нему домой!В голове у Монтальбано раздался праздничный перезвон колоколов. Мелодию подхватили сотни скрипок. Он смотрел на Фацио, тот открывал и закрывал рот, но слова заглушала музыка.— Фацио, ты отлично справился! — вскочил комиссар и бросился обнимать своего ничего не понимавшего сотрудника.Вырвавшись наконец из объятий, Фацио осторожно спросил:— Дальнейшие указания будут?— После, после поговорим.Фацио подумал, что комиссар не в себе. Уходя, он слышал, как тот принялся напевать. А Монтальбано уже рассказывал Джеремикке о фальшивом лице.От таких треволнений у комиссара не на шутку разыгрался аппетит.Он взглянул на часы — восемь тридцать. Скрипки смолкли, колокола продолжали звонить, но тише и где-то в отдалении.Выйдя из кабинета, Монтальбано прошел мимо Катареллы, устремив взгляд, как лунатик, куда-то вдаль.— Синьор комиссар, что с вами, вам плохо?— Мне? Катарелла, мне хорошо!Зря Катарелла беспокоился, Монтальбано в эти минуты чувствовал себя помолодевшим. Двадцатилетним. Ну ты загнул, Монтальбано! Ладно, сорокалетним.Он сел в машину и поехал домой, в Маринеллу. Первым делом побежал к холодильнику — пусто, одни оливки и банка с килькой. Посмотрел в духовке — и там ничего. На кухонном столе лежала записка.Плохо мне, голова разболелась, готовить не могу, пошла домой, извиняйте,Аделина.Нет, невозможно в такой вечер заснуть на голодный желудок.Единственный выход — поехать к Энцо.— Аделина вам изменила, — заметил Энцо, едва комиссар вошел.— Она заболела и оставила меня без ужина. Что у тебя есть?— Чего ваша душа пожелает.Для начала салат из морепродуктов. А поскольку жареные рыбки были особенно аппетитными, он не удержался и попросил добавки. Далее — большая тарелка спагетти с чернилами каракатицы. И в завершение двойная порция запеченной кефали.После такого ужина прогуляться до маяка сам бог велел. На этот раз Монтальбано к яхтам не пошел. На набережной было пусто, и он шел не спеша.В воздухе разлилось умиротворение, море дышало спокойно и ровно.Монтальбано сел на свой любимый камень, закурил и с горечью подумал, что как полицейский он, возможно, хорош, но как мужчина явно не на высоте.Монтальбано шел к маяку и думал о Лауре, о том, как обрадовался, когда узнал, что она не пошла на ужин к Мими.Неожиданно в голове возникла предательская мысль: а ты, Монтальбано, как ты мог так подумать о девушке? Ты был уверен, что она, та самая Лаура, которая накануне не захотела остаться с тобой, смущенная зарождающимся чувством, на следующий же день упала в объятия Мими! И это приводило тебя в отчаяние!Откуда такая уверенность? Ах да, ты считал, что Лаура ведет себя нечестно, неправильно по отношению к тебе.И что? А то, что твоя уверенность основана на предубеждении не только в отношении Лауры, но в отношении женской природы вообще.То есть ты думаешь, что достаточно женщину поманить, и она твоя. Сразу скажет «да». Вот что ты думаешь о женщинах. И ладно бы у тебя не было никакого опыта! Попробуй завтра рассказать Лауре о своих подозрениях — увидишь, что будет. Как минимум она залепит тебе пощечину и потребует извинений.— Лаура, прости меня! — сказал Монтальбано вслух.И дал себе слово, что завтра утром обязательно ей позвонит.Выкурив очередную сигарету, комиссар повернул назад. Он дошел до середины пирса, когда услышал рокот приближающегося катера.Катер береговой охраны тянул за собой большую лодку. На освещенной прожектором палубе можно было рассмотреть темную массу — человек тридцать беженцев прижались друг к другу, дрожа от холода и голода. На пирсе, где обычно высаживались беженцы, было все готово к их приему: автобусы, полицейские, врачи и просто зеваки.Комиссару довелось однажды принимать беженцев, после чего он решил, что с него хватит. К счастью, в обязанности комиссариата Вигаты прием и распределение беженцев не входил, ими занималось полицейское управление Монтелузы.В глазах у этих несчастных ты всегда читаешь страх, ужас пережитого в прошлом и неуверенность в будущем; читаешь в их слабых телах, дрожащих руках, молчаливых слезах, читаешь на лицах детей, в один миг постаревших…Нельзя прочитать только запах, а может, никакого запаха и не было, он существовал лишь в воображении Монтальбано. Но он чувствовал его, и от этого запаха у него подкашивались ноги, разрывалось сердце.Это был особый запах, не запах немытого тела, нет. Древний, въевшийся в кожу запах отчаяния, безнадежности, бед и страданий, запах смирения, приятия произвола и жестокости, заставляющий пригибаться к земле.Этот запах всех слабых и униженных, про который он читал у Элио Витторини[120], проникал сквозь ноздри и забивал легкие, не давая дышать.Вот только сейчас ноги Монтальбано, не внимая доводам рассудка, несли его к пристани.Катер береговой охраны причалил к берегу. Комиссар, оставаясь в отдалении, прислонился к парапету и наблюдал за происходящим.Он как будто попал в немое кино, на середину фильма. Сотрудники всех служб действовали слаженно, никто не ждал команд, никто не командовал. В ночной тишине раздавались лишь звуки, сопровождавшие их действия: шаги, хлопанье закрывавшихся дверей, сирены скорой помощи, звуки отъезжавших автомобилей.Телевизионщики со своими камерами казались здесь лишними. Если бы они дали сейчас в эфир подобный сюжет, снятый несколько месяцев назад, никто не заметил бы разницы.Монтальбано дождался, пока погаснут прожекторы. Набережная погрузилась в темноту. Неподалеку стояли несколько сотрудников береговых служб и тихо переговаривались. Комиссар повернулся и пошел к машине.Вдруг он услышал за спиной чьи-то быстрые шаги.Остановился. Обернулся.Это была Лаура.Неожиданно они оказались в объятиях друг друга. Она уткнулась лицом в его грудь. Монтальбано чувствовал, как дрожит ее тело. Говорить они не могли.А потом Лаура выскользнула из его объятий, повернулась и побежала назад. Он смотрел ей вслед до тех пор, пока ее силуэт не исчез в темноте.Глава 12Вернувшись в Маринеллу, он первым делом решил выключить из розетки телефон. Если позвонит Ливия, он не сможет с ней говорить — каждое его слово будет сопровождаться угрызениями совести и жгучим стыдом за то, что приходится врать.— Чем занимался сегодня?— Все как обычно, Ливия.— Расскажи-ка.Придется громоздить одну ложь за другой, все больше и больше. Изворачиваться. Недоговаривать… Нет, увольте, в его-то возрасте…Нужно спокойно поразмыслить. Трезво обдумать все, что с ним произошло, и принять решение. Твердое и окончательное. И если он решит поддаться свалившемуся на него чувству, от которого было радостно и вместе с тем страшно, нужно честно и откровенно поговорить об этом с Ливией.Но сейчас он не в состоянии думать. В голове какая-то каша.Если раньше звонили колокола и пели скрипки, после случившегося на набережной музыка смолкла, и в тишине было слышно, как течет по жилам кровь — стремительным потоком, как высокогорный ручей, — и громко бьется сердце. Нужно освободиться от этой энергии, которая с каждой минутой сгущалась все больше, потому что ее давление становилось невыносимым.Он надел плавки, вышел на пляж, дошел до кромки воды, где песок был влажным и плотным, и побежал.Когда комиссар вернулся домой, на часах было двенадцать тридцать.Он бегал два часа без остановки и только теперь почувствовал, как болят мышцы.Не отказав себе в удовольствии вволю постоять под струями теплого душа, Монтальбано решил, что пора отправляться спать. Он испытывал усталость от пробежки и от внезапно свалившегося на него счастья.Счастье, когда оно так огромно, способно подкосить тебя так же, как и сильная боль.Проснулся он оттого, что ему показалось, что в спальне хлопают ставни, которые давно пора починить. Может, поднялся ветер?Монтальбано открыл глаза, включил свет и увидел, что ставни закрыты. Что же тогда хлопало? Раздался звонок и стук в дверь. Кто-то не просто звонил, но еще и колотил в дверь ногами. Комиссар взглянул на часы — десять минут четвертого.На пороге стоял Фацио. Это он наделал столько шуму.— Комиссар, прошу прощения, я звонил, но никто не ответил. Я подумал, что вы отключили телефон.— Что случилось?— Шайкри. Его нашли мертвым.Почему-то он предвидел, что случится беда.— Погоди, я оденусь.Через пять минут комиссар уже сидел рядом с Фацио в служебной машине.— Как это произошло?— Не знаю, комиссар. Мне позвонил Катарелла, он говорил про какого-то Кракки, я не сразу понял, что это наш тунисец. Позвонил вам, но вы не брали трубку, тогда я решил приехать.— Куда мы едем?— В порт. Туда, где стоит «Ванесса».На набережной у яхты стояли лейтенант Гарруфо, моряк из портового управления и капитан Спарли. Они пожали друг другу руки.— Что случилось? — спросил Монтальбано у Гарруфо.— Думаю, вам лучше поговорить с капитаном, — ответил лейтенант.— Я был в своей каюте, — начал Спарли. — Собирался ложиться спать и вдруг услышал крик.— Во сколько это было?— Пятнадцать минут третьего, я машинально посмотрел на часы.— Где кричали?— В том-то и дело. Мне показалось, что в кубрике. Видите, вот здесь, ближе к набережной.— Только крик или какой-то шум?— Нет. Это был именно крик, внезапный, резко оборвавшийся.— Что вы сделали?— Пошел в кубрик. Там были Альварес, Рикка и Диджулио, которые крепко спали. Койка Шайкри была пуста.— Дальше?— Тогда я подумал, что, возможно, кричали на набережной. Вышел на палубу с фонарем. Набережная, насколько я мог видеть, была пуста. Я облокотился на поручни, эти самые, у трапа, рука с фонариком опустилась вниз. Вот так, случайно, я его увидел.— Позвольте мне взглянуть.— Отсюда тоже видно, нет смысла подниматься на борт.Он подошел к самому краю набережной и осветил небольшой, в полметра, просвет между стеной причала и бортом яхты. Монтальбано и Фацио посмотрели вниз.Из воды головой вниз торчало человеческое тело. Вода доходила до бедер, наружу торчали лишь таз и нелепо расставленные ноги.У Монтальбано невольно вырвался вопрос:— Капитан, как вы поняли, что это Шайкри?Спарли не сомневался ни секунды:— По цвету брюк. Он часто их надевал.Штаны были желтого цвета, ярко-желтого, даже фосфоресцентного.— Вы сообщили синьоре Джованнини?— Н-нет… — Капитан на мгновение поколебался.— Ее нет на борту?— Она на борту, но… она спит. Не хотелось ее беспокоить. И потом, какая от нее польза?— А что вы сказали команде?— Они еще не пришли в себя после вчерашней пьянки. Будут только мешать.— Возможно, вы правы. Помощи от них никакой. Как вы думаете, капитан, как это случилось?— Похоже, бедняга Ахмед спускался по трапу и оступился. Он был в стельку пьян, упал в воду, ударился головой. Захлебнулся и утонул.Монтальбано помолчал.— Что будем делать? — спросил лейтенант, обращаясь к комиссару.— Если все было так, как говорит капитан, это не в моей компетенции, а в вашей, лейтенант. Несчастный случай в порту. Вы согласны?— Да… — вяло протянул лейтенант.«Теперь помучайся ты, — злорадно подумал Монтальбано. — А что касается синьоры Джованнини, то в ближайшее время покинуть порт она точно не сможет».По дороге в Маринеллу Фацио спросил:— Вы верите, что это был несчастный случай?Монтальбано ответил вопросом на вопрос:— Объясни, зачем капитану фонарик, если набережная прекрасно освещена?— Точно. Зачем?— Чтобы мы поверили, что тело он обнаружил случайно. Без фонарика никак.— Почему же тогда вы промолчали? — удивился Фацио.— Потому что так лучше, поверь. Сделаем вид, что мы заглотили наживку. Так или иначе, труп окажется в руках доктора Паскуано. А завтра утром я к нему заеду.Около пяти утра Монтальбано вернулся домой и снова лег в постель. Сна не было ни в одном глазу.Он встал, сварил себе кофе, выпил чашечку и устроился за кухонным столом с листом бумаги и ручкой.В голове у комиссара крутился вопрос: как убийцы узнали, что тунисец сотрудничал с полицией? Возможно, тот прокололся. Например, подставился под арест два раза подряд.Пока он так думал, рука автоматически выводила на бумаге линии.Присмотревшись, он различил в своих каракулях портрет Лауры.Но, поскольку художник из него никакой, можно было подумать, что портрет рисовал мертвецки пьяный подражатель Пикассо.В шесть часов, несмотря на выпитый кофе, он стал клевать носом и решил прилечь. Проснулся часа через три от шума на кухне.— Аделина?— Встали? Сварю вам кофе.За очередной чашкой кофе комиссар поинтересовался:— Как ты себя чувствуешь? Голова прошла?— Да-да, спасибо, синьор.Будь благословенна головная боль Аделины! Если бы не она, Аделина не ушла бы, оставив комиссара без ужина, не пошел бы он к Энцо, не гулял бы у пирса и не встретился бы с Лаурой.В десять Монтальбано был у себя в кабинете. Первым делом он позвонил Паскуано.— Доктор работает и просил…— Не могли бы вы ему передать…— Конечно.— Скажите ему, что горе срочно нужен Магомет.Повисла пауза.— Но… — только и мог сказать секретарь.Комиссар уже повесил трубку. На пороге стоял Мими Ауджелло.Вид у него был слегка потрепанный.— Тяжелая выдалась ночь, Мими? — иронично заметил Монтальбано.— Не говори!— Тебе достался приз?— В каком-то смысле…— Она отказалась?— Если бы!— Выкладывай!— Ладно, Сальво, но сначала выпью кофе. Двойной. Катарелла приготовит.— С ликером, для восстановления сил. Вижу, ты основательно вымотан.Ауджелло ничего не ответил. Молча сидел и ждал свой кофе.Выпив кофе, как и обещал, он приступил к рассказу:— Вчера вечером мы с Ливией пошли ужинать.Монтальбано, в голове у которого все время крутилась Лаура, вздрогнул:— С Ливией?!— Сальво, ты забыл, как зовут Джованнини? Это не твоя Ливия, не волнуйся. Я повез ее в ресторан в Монтелузе. Она поела от души и выпила полторы бутылки вина. Надеюсь, мне возместят расходы?— Разве ты не получил компенсацию натурой? Дальше?— Потом она взяла инициативу в свои руки.— Это как?— Послушай, можно я не буду вдаваться в подробности?— Ладно. Только начало. Что она сказала?— Сказала? Ничего. Она действовала!— Каким образом?— Не успели мы отъехать от ресторана, как она положила руку сам понимаешь куда.Романтичная натура эта Джованнини!— И спросила, куда я ее повезу. Я ответил, что мы можем поехать ко мне, но она сказала, что предпочитает на яхте, в своей каюте.— Во сколько это было?— Я не смотрел на часы, около полуночи. Мы поднялись на яхту и внизу, в салоне столкнулись с капитаном.— Ах вот как? Но говорят, что Спарли — любовник Джованнини. Он разозлился? Кричал? Что он тебе сказал?— Ничего. Пожелал нам спокойной ночи и пошел наверх, на палубу.— Может, он — запасной вариант, когда у Джованнини нет кого-то получше?— Возможно. В общем, он не устраивал сцен. Мы зашли в каюту, Ливия мигом разделась…— Мими, окажи мне услугу…— Конечно.— Не называй ее Ливией.— Почему?— Мне неприятно.— Хорошо. Она с порога завелась и уже не могла остановиться. Сальво, это не женщина, а электрическая мясорубка, которую забыли отключить от сети. Может, поэтому капитан, увидев меня с ней, улыбнулся. Я освободил его от тяжкой повинности! К счастью, примерно в полтретьего мы поняли, что что-то случилось.— Почему к счастью?— Потому что мясорубка ненадолго выключилась.— Одним словом, как говорили латиняне, морс туа — вита меа, твоя смерть — моя жизнь.— Сальво, ты шутишь, но все так и обстоит.— Вы слышали крик?— Какой крик? Не было никакого крика.— А что было?— Капитан позвонил кому-то и сообщил, что случилась беда.— А дальше?— Лив… Джованнини надела халат и вышла из каюты. Когда вернулась, сказала, что ничего страшного, пьяный матрос свалился в воду, но его вытащили.— Ты знаешь, что он мертв?— Конечно, я потом узнал, но она мне об этом не сказала.— Почему?— Как это почему? Потому что хотела продолжения! Она боялась, если я узнаю, что он не просто мертв, а застрял там, в каком-то метре от нас, то у меня ничего не получится.— Когда ты сбежал с яхты?— В половине седьмого, когда труп увезли. Поехал домой, немного поспал. Вернусь — еще посплю, потому что сегодня вечером Лив… Джованнини хочет устроить второй раунд.— Ты смог поговорить с ней в короткие передышки?— Да. Она спросила, сколько я зарабатываю, пришлось немного увеличить себе оклад.— Она удивилась?— Нет. Спросила про жену и детей. Я сказал, что холост. Хорошо, что мы не поехали ко мне! Там повсюду детские игрушки…— Обычные вопросы.— Да, но я уверен, она куда-то клонит. Я сказал, что работа мне не нравится, я с удовольствием поменял бы ее на более доходную. В общем, показал, что готов. Мне кажется, она что-то задумала.— Слушай, а как ты справился?— Звучит нескромно, но, кажется, я был на высоте.— В этом я нисколько не сомневаюсь, я имею в виду, обсуждали ли вы проверку топлива с лейтенантом Белладонной.— А, ты про это? Обсуждали, конечно. Это минутное дело.Если б на голову Монтальбано с потолка свалилась балка, было бы не так больно.— Где? Ко… когда?— Бедняжка! Она работала всю ночь и позвонила мне в шесть утра.— И пришла… к тебе?— Сальво, что с тобой? Почему ты заикаешься? Нет, я заходил к ней в портовое управление.Динь-дон-дан, динь-дон-дан.— Дорогой Мими! Дорогой мой! — вскочил комиссар и бросился обниматься. — Ты устал, тебе надо поспать. Иди поспи, наберись сил!Входивший в эту самую минуту Фацио замер на пороге.Что это с комиссаром? Лезет ко всем обниматься…— Чего тебе? — спросил Монтальбано, когда Мими ушел.— Хочу напомнить вам про звонок доктору Паскуано.— Уже позвонил. Думаешь, у меня старческий маразм, все забываю?— И что он говорит? Я не…— Смотри, как я могу! — и Монтальбано вскочил ногами на стол. — Оп-ля!Фацио вытаращил глаза. Комиссару явно нужна врачебная помощь, и как можно скорее.— Ах, доктор! Вас спрашивает доктор Пискуано, который…— Соединяй.— Монтальбано, у нас телефоны не работают, какая-то авария.— Простите, а как же вы звоните?— С сотового, конечно, но я не люблю долго разговаривать по этому устройству. Что вы хотели от Магомета?— У вас там моряк, который упал…— Я с ним работал сегодня утром.— Можете рассказать?— По сотовому — нет. Если приедете в течение получаса, я вас жду.Глава 13На полпути между Вигатой и Монтелузой остановились два большегруза — один на одной полосе, другой — на встречной, заняв собой всю и без того узкую дорогу, движение по которой неизбежно застопорилось. Только мопедам удавалось прошмыгнуть.Шоферы-дальнобойщики оказались старыми друзьями и, должно быть, давно не виделись. Они вышли из кабин грузовиков, болтали и смеялись, хлопая друг друга по спине, и плевать хотели на создавшуюся пробку. Позади комиссара, машина которого уткнулась в грузовик, направлявшийся в Монтелузу, образовался длинный хвост из трубивших в клаксоны автомобилей.В другое время Монтальбано и сам бы не отказался погудеть клаксоном, прибавив крепкое словцо, и даже выскочил бы из машины, поставить водил на место. Но сейчас он спокойно, с блаженной улыбкой на лице ждал, когда дальнобойщики наговорятся и наконец разъедутся по своим делам.Динь-дон-дан.Доктор Паскуано отчего-то тоже был в прекрасном расположении духа.Он поздоровался и пригласил Монтальбано пройти в кабинет, не отпуская в адрес комиссара обычных своих колкостей и грубостей. Не иначе, накануне вечером выиграл в покер!Но был ли доктор действительно в хорошем настроении, или так только показалось комиссару, учитывая, что все окрасилось для него в розовый карамельный цвет?— Значит, хотите узнать про моряка? Зачем?— Как зачем? Это моя работа.— В ваши-то годы… Странно, что не теряете рвения!Спокойно, комиссар, пропусти мимо ушей, запасись терпением и не отвечай на легкую провокацию, ибо после нее может вступить тяжелая артиллерия.— Что вы об этом думаете?— Похоже на несчастный случай.— Нет, так не пойдет! Не играйте со мной, как кошка с мышью, доктор. «Похоже» меня не устраивает. Мне нужна определенность.— К чему она вам?— Полагаю, ваша работа в том, чтобы делать выводы, а не оперировать догадками, предположениями, гипотезами — вещами неоднозначными, одним словом…— Вы так думаете о нашей работе?! А знаете, что в мире нет ничего более неоднозначного, чем человек? И если бы мы не высказывали предположений, нашей работе была бы грош цена? Или вы думаете, что мы непогрешимы, как папа римский?— Доктор, я пришел сюда не для того, чтобы спорить с вами о возможностях медицины. Если не можете сказать точно на сто процентов, то хотя бы на пятьдесят.Паскуано не сдавался:— Начну с вопроса. Вам кажется, там все не так просто?— По правде говоря, да.— Вы знаете, что, когда человек тонет, его легкие наполняются водой?— Знаю. А у покойника ее не было?— Я этого не говорил. Вода была.— Значит, он утонул?— Что за слабость у вас к преждевременным выводам? В старости обычно становятся благоразумнее и мудрее!Постоянные намеки на возраст начинали выводить комиссара из себя.— Доктор, так была вода или ее не было?— Не горячитесь, не то я закрою рот и не скажу больше ни слова. Вода была, но недостаточно, чтобы захлебнуться.— От чего же он умер?— От сильного удара по черепушке. Железный прут — мгновенная смерть. Все совпадает.— Совпадает с чем?— С железным крюком, торчащим из бетонной стены причала. Он выступает из воды примерно на полметра. Вы не заметили?— Нет, я был там, но крюк закрывало тело.— Тогда объясню. Пьяный матрос оступился, упал в узкую щель между причалом и яхтой, ударился головой о железный крюк и отдал богу душу.— Доктор, я ничего не понимаю…— Естественно, учитывая ваш…— Он умер сам? Или его убили?— То, что вы ничего не понимаете, объясняется вашим возрастом, а не тем, что я неудачно излагаю факты. Послушайте, они очень умны. Они думали, мы поверим, что смерть наступила от удара о железный крюк. Но крюк-то покрыт зеленой слизью. А вокруг раны следов водорослей нет.— А вода, как вы это объясните?— Превентивные меры.— Не понял.— Видите, в каком вы состоянии? Не пора ли вам в отставку? Поймите, ваше время истекло! По-моему, дело было так: убийцы, а их было по крайней мере двое, схватили его и удерживали его голову под водой, пока он почти не захлебнулся…— Но там высокий причал!— Кто вам сказал, что его убили именно там?— А где?— На борту! Сунули головой в ведро или что-то подобное, с морской водой, подержали там, вытащили, когда он почти захлебнулся, нанесли смертельный удар по голове, потом оттащили в нужное место и сбросили с набережной вниз.— Я все равно не понимаю, что значит «превентивные меры»?— Вы отдаете себе отчет, насколько серьезна ситуация с вашими мозгами? Убийцам необходимо было создать впечатление, будто жертва жила какое-то время после удара.Вроде бы все. Монтальбано сдерживался из последних сил.— Спасибо, доктор. Скажите, вы уже сообщили о результатах вскрытия в полицейское управление?— Конечно. Как только закончил свою работу.Если Паскуано в своих выводах прав, а, кажется, он прав, убийство, весь этот кавардак с окунанием головы в ведро с водой никак не мог произойти на борту яхты.Мими Ауджелло хоть и кувыркался с Джованнини, не мог ничего не услышать. Нет, слишком большой риск.Возможно, они планировали совершить убийство на яхте, но тут появляется Джованнини с Мими, и их планы рушатся.Капитан Спарли ждет возвращения Шайкри и видит, что на борт поднимается Ауджелло. Что он предпримет в этом случае? Побежит на «Бубновый туз» и предупредит их о неувязке.Совершенно ясно: если убийство произошло не на яхте, оно могло произойти только на катере.Да, убивали не на набережной, но на набережной осуществили последнюю часть задуманного — вынесли тело и бросили его в воду.И здесь мы подошли к очень важному для следствия моменту, а именно к тому, что стоит за взаимной любовью «Ванессы» и «Бубнового туза»? А кораблики, вне всяких сомнений, родственные души. Проще говоря, они сообщники в каких-то темных делишках, настолько темных, что не гнушаются убийством.Если все обстоит таким образом, не хватает лишь одной детали: знала ли Джованнини о готовящемся убийстве? Если да, то почему привела к себе Мими?Значит, Джованнини ни при чем?Минутку, Монтальбано. Вспомни, что говорил тебе доктор Паскуано, не торопись с выводами.Давай подумаем в обратном направлении, основываясь на том факте, что Джованнини привела Мими на яхту. За ужином в Монтелузе ей приходит в голову обеспечить себе железное алиби. Во время совершения убийства она находится в каюте с посторонним и…Нет, не то.Если бы она пошла домой к Мими, алиби выглядело бы убедительнее!А если Джованнини была против убийства тунисца на борту ее яхты? Не против убийства вообще, но по какой-то причине не хотела быть к нему причастной. Приглашение на ужин от Мими пришлось весьма кстати.Приведя с собой постороннего, она вынуждает остальных изменить первоначальный план.Мими считает, что встреча с капитаном была случайной. Это ничего не значит: если бы они не встретились, Джованнини под любым предлогом разыскала бы капитана и сообщила ему о том, что с ней на борту посторонний.Вернувшись в комиссариат, Монтальбано заперся в своем кабинете и набрал по прямому телефону Лауру.Сердце билось так громко, что он боялся, не случился бы инфаркт. Возможно ли, в его-то возрасте, влюбиться как мальчишке?— Привет, как дела? — спросил он пересохшим от волнения голосом.— Хорошо, а у тебя?— Прекрасно. Я хотел сказать, что…Черт! Он подготовил слова, которые должны литься непринужденно, но, услышав ее голос, все забыл!— Я слушаю.— …что собираюсь на обед, и если ты можешь…Он остановился, слова застряли в горле. Она пришла к нему на помощь:— Пообедать с тобой? Я бы с радостью, но не получится. Много работы. Мы могли бы…— Да?— …встретиться сегодня вечером, если хочешь.— Конечно. А где?— Я заеду к тебе, придумаем.Отчего всю его решимость сняло как рукой? Почему сейчас… Нет, никаких вопросов. Наслаждайся колокольным перезвоном.Динь-дон-дан, динь-дон-дан…У Энцо он позволил себе все.Любовь явно возбуждала в нем нешуточный аппетит. Без прогулки по пирсу не обойтись.Комиссар сделал большой круг и, подходя к «Ванессе», с ужасом заметил, что «Бубновый туз» снялся с якоря. Его нигде не было видно!Комиссар похолодел: действительно, так и до инфаркта недалеко.Черт побери! «Бубновый туз» ушел, и он мог уйти совершенно свободно, ведь официально катер не связан с убийствами, и странно, что Монтальбано об этом не подумал!Он немедленно, почти бегом, вернулся в комиссариат, запыхавшись, прошел мимо удивленного Катареллы и крикнул:— Срочно соедини меня с лейтенантом Белладонной из администрации порта!— Это не лейтенант, комиссар!— А кто же?— Женщина.Нет, только не сейчас, он все объяснит Катарелле потом.Когда Монтальбано вошел в кабинет, Лаура была уже на проводе.— Что случилось, Сальво?От ее голоса у него помутилось в голове. Но комиссар тут же собрался с мыслями:— Прости, что беспокою, Лаура. Это очень важно. «Бубновый туз» покинул порт?— Нет, не думаю.— Но на причале его нет.— Возможно, они проверяют двигатели. И сейчас, вероятно, вышли в море.Он облегченно вздохнул.— Они должны поставить вас в известность, если намерены покинуть порт?— Непременно. Но почему тебя…— Потом расскажу. До вечера!В пятом часу позвонил Ауджелло:— Нужно срочно поговорить.— Заходи!— На работу? Еще чего! А если эти, с яхты, увидят, как я захожу в комиссариат?!— Ты прав.— Что будем делать?— Если не возражаешь, через полчаса в Маринелле.— Хорошо.Уходя, Монтальбано дал указания Катарелле:— Я отлучусь на час. Если позвонит лейтенант Белладонна, скажи, чтобы перезвонила на мобильный. Могу я на тебя положиться?— Ложитесь спокойно, комиссар!Если у Лауры изменятся обстоятельства, она сможет его найти.Мими прибыл вовремя.— Я обедал с Лив… с Джованнини.— Где?— Это был первый сюрприз. Вчера мы договорились, что сегодня поужинаем вместе, но она позвонила и пригласила пообедать на яхте. Я еще спал, мне необходим полноценный отдых…— Усталый боец, — прокомментировал Монтальбано.Но Ауджелло не понял иронии.— А что было делать?— Ничего, ехать.— Вот именно. Второй сюрприз: капитан Спарли обедал вместе с нами.— Странно.— Это еще не все. Я понял, что она хочет сделать мне официальное предложение, для этого ей и потребовался капитан.— В качестве кого?— Не знаю. Возможно, свидетеля или партнера, поди их разбери!— А что за предложение?— Она сказала, что много думала над тем, как мне помочь с работой, и, возможно, нашла выход из ситуации. Послушай, сегодня утром я забыл тебе кое-что сказать.— Что же?— Когда она спросила, сколько я получаю, я назвал цифру, но намекнул, что подрабатываю.— Это как?— Жульничаю с топливом.— Ясно. Дал ей понять, что готов ловчить.— Именно. В общем, она предложила мне поучаствовать в одном интересном деле.— Значит, она готова довериться какому-то проходимцу? Забавно! И что за дело?— Она не сказала. Сказала, всему свое время. Но точно одно: мне дали двадцать четыре часа, чтобы принять предложение или отказаться от него. Она хочет отчалить максимум через три дня, как только похоронят Шайкри.— Черт!— И добавила, что они пойдут в одну из дальних стран.— Куда именно?— В Южную Африку.— В город под названием Александер-Бей?— Как ты сказал? — удивился Ауджелло.— Ладно, это не важно. И сколько тебе пообещали?— Сказала, что оплата превысит все мои ожидания.— А капитан Спарли что делал все это время?— Молчал как рыба. Что мне делать?— Сегодня вечером у вас второй раунд?— Да, проклятье!— Скажи ей, что ты принимаешь предложение.— Зачем?— Затем, что это придаст ей уверенности. Попытайся понять, что за дела у них в Южной Африке и в чем будет заключаться твоя работа. А чем закончилась история с топливом?— Я сказал ей, что сегодня будут готовы все необходимые анализы.— Мими, я должен кое-что у тебя спросить о ночи, проведенной с Джованнини.— Я же сказал, что не хочу обсуждать детали.— Детали меня не интересуют. Ты говорил, тебе показалось, что у них что-то произошло, и ты слышал, как Спарли с кем-то говорил по телефону. Верно?— Верно.— А до этого? Может, слышал крики о помощи, странные звуки, вроде как тело волокут по земле?— Нет, ничего подобного.— Ты уверен? Или тебе было не до того?— Сальво, там не стены, а тонкие перегородки! Мне даже приходилось закрывать рукой рот Лив… Джованнини, чтобы нас не услышал весь экипаж!Оставшись один, комиссар подумал, что нет смысла возвращаться на работу.— Катарелла, я остаюсь дома. Если будет важный звонок, лейтенант Белладонна к примеру, пусть звонят сюда. Понятно?— Ясно-понятно, комиссар!Он заметил, что пол на веранде не слишком чистый. Интересно, почему Аделина следит за домом, а веранду считает продолжением улицы? Скоро приедет Лаура. Комиссар достал из шкафа швабру и принялся подметать и оттирать до блеска плитку на веранде.Покончив с уборкой, открыл холодильник, нашел там салат из морепродуктов. Потом открыл духовку. Паста с брокколи и запеченная кефаль. Он спросит у Лауры, вдруг она захочет поужинать дома.Принял теплый душ, чтобы волнение улеглось, оделся.Взял книгу, устроился на веранде читать, но ничего не понимал, строчки прыгали перед глазами.Слава богу, без четверти восемь зазвонил телефон.— Лаура, когда тебя ждать?— Это Бонетти-Альдериги.И в самом деле это был Бонетти-Альдериги собственной персоной.Глава 14Сердце у Монтальбано остановилось.Святые угодники! Если господа начальники достают тебя дома, да еще в такой час, значит, дело пахнет керосином. Что ж, прощай свидание с Лаурой?Безоблачный горизонт затягивался черными тучами.— Монтальбано, это вы? Почему не отвечаете?— Я вас слушаю, господин начальник полиции.— Я звонил в комиссариат.Многозначительная пауза.— М-м-м-м…— Мне сказали, что вы давно уехали!С упором на последнее слово.Выходит, он бездельник, даром ест свой хлеб? Монтальбано начал заводиться:— Господин начальник полиции, если вы намекаете, что я ничего не делаю…— Нет-нет, я звоню вам по другому поводу.Видишь, Монтальбано, что-то стряслось. Лучше не торопись, не гони волну.— Слушаю вас.— Мне необходимо срочно встретиться с вами!Черт! Тяни время, Монтальбано!— Где?— Что за вопрос?! Здесь!— В полицейском управлении?— А где же еще? В баре?— Прямо сейчас?— Прямо сейчас!Но сейчас должна прийти Лаура…«Даже не думайте, господин начальник полиции, что я поеду в Монтелузу! Не поеду, хоть на буксире тащите!»Прибавь голосу нотку сожаления.— Я не могу сейчас, поверьте.— Почему?Нужно срочно придумать убедительную причину, чтобы остаться дома. Импровизируй на ходу!— Понимаете, по дороге домой я поскользнулся и подвернул лодыжку…— …но вы не отменили свидание с Лаурой, — иронично заметил Бонетти-Альдериги.Монтальбано нервничал.— Лаура — это физиотерапевт, она попытается поставить меня на ноги в прямом смысле этого слова, чтобы я поскорее вернулся в строй, а если вы намекаете на…К счастью, Бонетти-Альдериги прервал этот поток праведного гнева:— Вы не можете ходить?— Нет.— Тогда я за вами пришлю.— Все равно не смогу.Начальник полиции взял минуту на размышление.— Тогда я сам к вам приеду.— Когда?— Сейчас.— Сейчас? Не-е-е-е-ет! — вырвался у него крик, переходящий в вой.— Почему вы кричите?— Ушибся больной ногой.Бонетти-Альдериги неизбежно столкнется с Лаурой. А вдруг она будет в форме? Невозможно убедить начальника полиции, что физиотерапевты время от времени от нечего делать надевают форму морского офицера. Это конец.— Но вы не беспокойтесь, я попробую сам к вам приехать.— Хорошо, я вас жду.Как же теперь быть?Первым делом предупредить Лауру. Он позвонил в портовое управление, но она уже ушла. Мобильный телефон не отвечал.Затем он позвонил Галло и велел заехать к нему на служебной машине.Чертыхаясь, снял с левой ноги ботинок и носок, пошел в ванную, густо обложил лодыжку ватой и перевязал бинтом. Получилось замечательно — ни дать ни взять распухшая нога.Попытался надеть тапку, но нога не пролезала. Разрезал тапку ножницами. Теперь пролезала распухшая нога, но на каждом шагу спадала слишком широкая тапка.В отчаянии он схватил широкий скотч и примотал тапку к ноге.Для большей убедительности надо бы палку.Подходящих палок в доме не было. Поискал в кладовке и вооружился красным пластмассовым черенком от швабры. Точь-в-точь сицилийский пастух.Увидев его, Галло вытаращил глаза:— Что с вами, комиссар?— Прекрати действовать мне на нервы, срочно едем в полицейский участок.Монтальбано был чернее тучи, и Галло за всю дорогу не осмелился произнести ни слова.Бонетти-Альдериги никак не отреагировал на несчастный вид комиссара. Даже не предложил ему сесть, но Монтальбано все же сел, как полагалось по сценарию, морщась от боли и тяжко вздыхая.Начальник полиции словно ничего не видел и не слышал.Он поднял правую руку и, не говоря ни слова, показал раздвинутые указательный и средний пальцы. Монтальбано сначала посмотрел на руку, потом перевел вопросительный взгляд на сердитое лицо начальника.— Два, — сказал тот, пошевелив пальцами.— Хотите поиграть в морру? — спросил Монтальбано с самым невинным видом. Лучше бы он этого не делал!Рука Бонетти-Альдериги сжалась в кулак, и кулак опустился на стол с такой силой, что чуть не разбил его.— Черт побери! Монтальбано! Вы с ума сошли! Не понимаете?!— Что?— В Вигате совершено два убийства! А вы… — И начальник захлебнулся в кашле.Пришлось ему встать, подойти к кулеру и налить себе стакан воды. Это подействовало успокаивающе.— Вы знали, что найденный в лодке человек убит?— Да. И поэтому…— Молчите! Вы знали, что моряк-тунисец убит?— Я не понимаю, почему я должен…— Молчите! Вы начали расследование убийств?— Конечно. Это мой служебный долг…— Молчите!Трижды велено молчать. Монтальбано восхищался упорством начальника, но все-таки надеялся вставить словечко, если, конечно, ему будет позволено.— Я хотел бы…— Молчите! Говорю я.Молчите, молчите, молчите. Хоть бы разнообразил лексикон!— Но я только…— Ш-ш-ш-ш! — зашипел начальник, приложив палец к носу.«Уже лучше!» — подумал Монтальбано, ему все это начинало досаждать.— А теперь ответьте на мой вопрос, только не юлите, не ходите вокруг да около, не…— …не уходите от ответа, не выдумывайте оправданий, не водите меня за нос, не тяните кота за хвост? — подсказал Монтальбано, выступив в роли говорящего словаря синонимов и устойчивых выражений.— Вы издеваетесь? — начальник изумленно посмотрел на него.— Ну что вы! Ни в коем случае! — И Монтальбано изобразил на лице раскаяние.— Тогда не говорите чушь и отвечайте!— Можно одно замечание?— Нет.Монтальбано замолчал.— Отвечайте!— Если нельзя…— Валяйте, и я жду ответа!— Я лишь хотел заметить, что вы еще не задали вопрос.— Ах да! Вот видите! Вы единственный, кто способен настолько вывести меня из себя, что меня это…— Сбивает с толку? Дезориентирует? Приводит в замешательство?— Хватит, черт подери! Мне не нужны ваши дурацкие подсказки! Я имею в виду, почему вы не докладываете обо всем ни мне, ни прокурору? Объясните!— А как же вы узнали?— Не задавайте глупых вопросов! Отвечайте!В двух словах разве ответишь? Разговор мог затянуться, а это значит, прощай свидание с Лаурой. Монтальбано решил дать лаконичный ответ:— Я забыл доложить.— Вы забыли?! — недоуменно переспросил начальник полиции.Монтальбано развел руками.Бонетти-Альдериги сначала покраснел как помидор, а потом издал отчаянный рык и рев, как запертый в клетку лев.— Да вы… Что вы себе позволяете?! Мы тут что, детективное агентство, а вы — ча… частный детектив?! — заикаясь от злости, вскочил он, тыча пальцем в комиссара.— Нет, но…— Молчите!Ладно… Буду молчать. Но так и до утра просидеть можно!— А знаете что? — кричал начальник полиции. — С этого момента вы отстранены!— От чего?— От расследования. Этим делом займется Мадзаморо.Кто это, интересно? Наверняка какой-то новенький. Они каждые две недели меняются. Полицейское управление Монтелузы — прямо какой-то перевалочный пункт.Только проклятый Бонетти-Альдериги сидит как приклеенный.Монтальбано хотел было возразить, но подумал, что лучше не стоит — так у него останется больше времени на встречу с Лаурой.— Тогда, если позволите, я пойду, — сказал Монтальбано, скрывая ликование.Он поднялся, опираясь на черенок от швабры, не забывая кривиться от боли и негромко стонать.На начальника полиции это не произвело никакого впечатления.— Вы куда?— Домой, пойду прилягу…— Ха-ха-ха! — рассмеялся начальник мефистофелевским смехом.— Что смешного, простите?— Вы никуда не пойдете!Монтальбано застыл на месте. На мгновение ему показалось, что Бонетти-Альдериги собирается его арестовать. С него станется. Но начальник продолжал:— Вы пойдете к Латтесу, который ждет вас в кабинете, и немедленно сделаете сверку утраченных документов.Монтальбано замер, не в силах сдвинуться с места.— Идите! Идите же! — закричал Бонетти-Альдериги.Выходя от начальника полиции, Монтальбано крыл его последними словами, и слова эти текли бесконечной рекой.Завидев Монтальбано, Латтес не обратил внимания на посох, но первым делом спросил:— Как ваш малыш?— Умер, — ответил комиссар сухо.Он был вне себя от злости. К черту данное Ливии обещание!Латтес поднялся со своего места и крепко обнял Монтальбано:— Мои соболезнования.Кстати, это выход! Комиссар уронил голову ему на грудь и издал звук, напоминающий икоту.— Вместо того чтобы быть рядом с моим малышом, я… я должен здесь, с вами…— Ради всего святого! — воскликнул Латтес, прижимая его к себе еще крепче. — Идите домой! Потом поговорим о деле!Монтальбано едва удержался, чтобы не поцеловать ему руку.Из кабинета Латтеса он вышел в одиннадцатом часу. Бегом сбежал по лестнице, не дожидаясь лифта.— В Маринеллу. Живо! — бросил он Галло.— Включим мигалку?— Да.Гонки на трассе «Формулы-1» проходят с меньшим успехом. По дороге Монтальбано пришло в голову, что, если его отстранили от дела, зря Мими будет еще одну ночь кувыркаться с Джованнини. Пусть отдохнет, бедолага!И он набрал Ауджелло.— Это Монтальбано. Можешь говорить?— Дорогой Паскуале! — закричал Ауджелло. — Ты где? Как я рад тебя слышать!Эх, неудачный момент! Значит, Джованнини рядом.— Я хотел сказать, если хочешь спрыгнуть, можешь спрыгнуть.— Почему?— Босс решил меня освободить. Мы больше не имеем отношения к делу.— Послушай, Паскуале, ты не можешь просто так взять и уйти! Слишком поздно, понимаешь? Если вышел на сцену — танцуй! Извини. До завтра!Значит, звонок был некстати.На парковке машины Лауры не было, он сразу заметил.Наскоро попрощался с Галло и вошел в дом.Лауры не было и на веранде.Не дождалась, точнее, ждала, но ждать надоело, и она уехала.Он сунул голову под кран, чтобы немного остыть, потом взял телефон и, немного подумав, позвонил.— Это Сальво.— Да? — ответила она ледяным тоном.Сохраняй спокойствие и постарайся объяснить, как было дело.— Лаура, я прошу у тебя прощения, меня вызвал начальник полиции и…— Что-то случилось, я поняла.Тогда почему так сухо?— Послушай, можно все исправить. Если ты спустишься через четверть часа, я за тобой заеду.— Нет.Совершенно невозмутимо. Сухо и холодно, как выстрел в грудь. Но он решил настаивать.— Еще не так поздно. Ты поужинала?— Я передумала.Голос был бесстрастным, в нем не было ни злости, ни отчаяния. Как гладкие стены, по которым скатываются, не оставляя следов, слова.— Хорошо, но я хочу тебя вернуть.— Слишком поздно.— Ладно, я все равно приеду.— Нет.— Побудем вместе хоть полчаса!— Нет.— Ты обиделась? Я звонил на работу, чтобы предупредить тебя, и на мобильный. Я не хотел…— Я не обиделась.— Хорошо. Завтра увидимся?— Не думаю.— Почему?— Я решила: этот вызов к начальнику, это знак… Все предопределено.Звонок Бонетти-Альдериги? Предопределено? Кем?— В каком смысле, извини?— В том смысле, что судьбе так угодно. Значит, между нами ничего быть не может.Что за бред!— Ты хочешь сказать, что веришь в эти глупости?!Она молчала, и тогда Монтальбано разозлился:— Может, ты и гороскопы по утрам читаешь?Лаура положила трубку.Монтальбано попробовал перезвонить, но ему никто не ответил.Аппетита, естественно, не было.Оставалось посидеть на веранде с сигаретой и виски, пока не уляжется злость, и пойти спать.Минутку, Монтальбано.Не кажется ли тебе странным, что единственное чувство, которое ты в данный момент испытываешь, — это злость? Не боль, не разочарование?А если ты злишься, как это объяснить?Проверь, хватит ли сигарет и виски, и подумай об этом.Сигарет оказалось три пачки, а виски меньше чем полбутылки. Надо припасти новую.Он съездил в бар, вернулся и, открывая дверь, услышал телефонный звонок. В спешке роняя ключи, вбежал в дом, поставив бутылку на пол.Подняв трубку, естественно, услышал гудки.Ну почему, почему он никогда не успевает ответить?!Конечно, это Лаура.Что делать? Перезвонить? А если это не она? Телефон зазвонил снова.— Лаура!На другом конце повисла гробовая тишина. Черт, должно быть, снова проклятый Бонетти-Альдериги!— Кто это?— Это Ливия.Его бросило в пот.— Могу я узнать, кто такая Лаура?В отчаянии он не знал, что сказать, и засмеялся:— Ха-ха-ха!— Что смешного я спросила?— Ты ревнуешь, да?— Конечно. Отвечай, не валяй дурака.Он ответил таким тоном, будто говорил Бонетти-Альдериги с высоты своего положения.— Не поверишь, когда ты позвонила, я как раз вспоминал имя возлюбленной Петрарки и, сняв трубку, неожиданно его вспомнил, он… она… это…— …мы …вы …они, — добавила Ливия. — Думаешь, я настолько глупа, чтобы тебе поверить?Пот стекал ручьями по лбу Монтальбано и заливал глаза, трубка выскальзывала из мокрых рук.— Прости, можно я перезвоню тебе через пять минут?— Нет! — И Ливия повесила трубку.Глава 15Как некстати позвонила Ливия! Он вернулся к входной двери, взял стоявшую на полу бутылку и отнес на веранду. Принял душ и, опечаленный, сел за стол.Так о чем он хотел подумать?Ах да! Почему он испытывает злость, а не сожаление или боль.Почему именно сейчас надо об этом думать? Когда в голове такой кавардак… Разве нельзя найти более подходящее время?Нет, сейчас самое подходящее. И не юли, как маленький ребенок.Смелее, вперед!Когда человек злится? Отвечай.Ну, есть много причин, по которым…Не надо ходить вокруг да около, как сказал бы господин начальник полиции. Ближе к делу. Вопрос очень простой: почему тебя разозлил отказ Лауры?Ну, потому, что я очень хотел ее видеть и…Уверен?Конечно.Нет, дорогой, не ври самому себе! Ты как будто раскладываешь пасьянс и сам же при этом мухлюешь.Тогда почему?А я тебе скажу. Потому, что обломилось задуманное.Нет, не надо так, выходит вульгарно. Как будто я просто хотел ее…Да? Не это ли было твоей целью?Да ладно, не говори ерунды!Ерунды? Если бы ты любил ее по-настоящему, тебе было бы сейчас грустно, больно, одиноко, все что угодно. А ты злишься.Объясни-ка подробнее.Если ты злишься, это значит, что твои чувства к Лауре — не настоящая любовь. Злость означает, что ты относишься к ней как к вещи, которой хотел бы обладать, а она в последний момент уплыла у тебя из рук.Это значит, что я считаю ее…К примеру, рыбой. Ты закинул сети. В них попалась рыба. Но когда ты тянул сети, рыба умудрилась выбраться и, освобожденная, уплыла в море. А ты остался, как идиот, с пустыми сетями. Поэтому и злишься.Значит, то, что я испытываю к ней, это…Влечение. Вожделение. Тщеславие. А может, она для тебя что-то вроде плота, за который ты в отчаянии цепляешься, чтобы не захлебнуться в волнах надвигающейся старости.Значит, это не любовь?Нет. И знаешь, что я тебе скажу? Если бы ты и вправду был в нее влюблен, ты бы попытался понять ее мотивы, ее сомнения.Он размышлял так два часа, пока бутылка виски не опустела. Голова устало склонилась на руки, сложенные на столе, и на него навалился тяжелый полусон.Разбудила его утренняя прохлада.Он вошел в дом, принял теплый душ, побрился, выпил кофе.В голове крутился один вопрос: сможет ли он не искать встреч с Лаурой? Хватит ли у него на это сил?В итоге он принял решение: уважать ее чувства, не форсировать ситуацию и не брать на себя инициативу.Утро текло слишком медленно, нужно было убить время до начала рабочего дня. Монтальбано взял с полки сборник «Канцоньере» Петрарки и принялся читать.Читал он долго, а когда дошел до строк:Движется мой корабль, полный забвенья,в грозном море зимней полночи, в смерчемеж Харибдой и Сциллой…[121] —почувствовал в горле ком, и дальше читать уже не было сил.Не он ли это плыл в бушующем море между Сциллой и Харибдой?Закрыл книгу и посмотрел на часы. Было семь.В дверь позвонили. Кто это в такую рань? На мгновение ему захотелось, чтобы это Лаура заехала к нему перед работой. Он открыл. На пороге стоял Мими Ауджелло.Сонный, потрепанный, небритый.— Как ты, Мими?— Чуть живой. Кофе у тебя есть? И можно я приму душ? И возьму твою бритву?В конце концов, чистый и свежий, Мими устроился на веранде.— Вчера, когда ты позвонил, я был на яхте и не мог просто взять и уйти. Зачем?— Что зачем?— Звонил зачем?— Чтобы вызволить тебя.— Так я тебе и поверил!— А по-твоему, зачем?— Тебе стало стыдно!— Стыдно? За что? Ха-ха! Не смеши меня!— Тебя замучила совесть. Из-за Бебы. Я сразу понял, зачем ты звонишь! Ты чувствовал себя виноватым за то, что толкнул меня в объятия Лив… Джованнини.Монтальбано вдруг понял, что Мими прав. По правде говоря, он совсем не думал о Бебе, когда решил позвонить, он сделал это машинально и никак не объяснял себе свой поступок. Позвонил и ладно. Ай да Мими! В самую точку попал! Но нет, я так просто не сдамся.— Послушай, я не заставлял тебя с ней спать.— Нет? Какой лицемер! Она женщина, и ты прекрасно знал, что прогулками под луной дело не обойдется! Ты не сказал об этом прямо, но это было ясно как божий день! Ладно, проехали. Хочешь знать, что я выяснил?— Конечно.— Но тебя же отстранили от расследования.— Рассказывай.— Мы ужинали на яхте.— Прости, что перебиваю. Вы говорили о Шайкри?— В общих чертах. Джованнини сказала капитану…— Он ужинал с вами?— Да, но если ты будешь прерывать меня каждый раз…— Извини.— Она попросила капитана поторопиться с похоронами. После похорон они решили отчалить. Ты позвонил слишком поздно, я уже сказал Ливии и Спарли, что согласен с ними работать.— Они объяснили, в чем состоит работа?— Нет, но Ливия сказала, что долго думала и решила, что я пригожусь не в Южной Африке, а во Фритауне.— Где это?— Сьерра-Леоне. Я ответил, что мне без разницы, главное — хорошие деньги. И дал им понять, что готов закрыть не один, а оба глаза на их дела.— Они сказали, в чем их интерес?— Да, плантации кофе и табака, а еще — участие в приватной добыче полезных ископаемых.— Добыче полезных ископаемых? Это что?— Шахты, я думаю.— Что-то еще узнал?— Больше ничего. Сегодня в пять меня пригласили на яхту, чтобы обсудить условия контракта. Возможно, что-то прояснится. Думаешь, стоит пойти? Если мы больше не расследуем…— Дай подумать. А ночью?— Ты хочешь узнать подробности моих отношений с Ливией?— Я же просил не называть ее так! Я всего лишь хочу знать, не заметил ли ты чего-нибудь странного.— Погоди. Да, было кое-что… Среди ночи к нам в каюту постучал капитан. И я получил передышку. Лив… Джованнини, как была голой, пошла открывать. Они о чем-то говорили на пороге. Потом она закрыла дверь и подошла к сейфу. В каюте есть огромный сейф. Она открыла его, достала какие-то бумаги, надела пеньюар и вышла. Я сразу вскочил и заглянул в сейф, но ничего не трогал.— И что там было?— Деньги, много — евро, доллары, иены… и разные папки, пять или шесть, все подписаны. Одна очень толстая, с надписью «Процесс Кимберли».— Что это?— Не знаю. Что мне теперь делать?— Теоретически мы должны прекратить расследование. Мы без прикрытия, это слишком опасно.— Неужели мы отступимся?— А ты что предлагаешь?— Я бы пошел на встречу. Уверен, мы что-то узнаем.— А как ты потом выкрутишься? Скажешь им, все, ребята, я передумал?— Нет, конечно, они меня убьют!— Есть! — воскликнул вдруг Монтальбано.— Что?— Придумал, как вытащить тебя оттуда. Метод Шайкри.— То есть?— Я тебя арестую!— Что за чушь ты несешь с утра пораньше?— Мими, это единственная возможность. Ты позвонишь мне, когда будешь уходить с «Ванессы». Фацио и Галло сделают вид, что дежурят в порту. Если у тебя важные новости, спускаясь по трапу, ты высморкаешь нос. Через минуту ты в наручниках. Ты сопротивляешься, дерешься, свидетелями этой сцены должны стать «Ванесса» и «Бубновый туз». Тебя уведут, а в комиссариате ты расскажешь мне все, что узнал. Если ты не высморкаешься, значит, ничего нового, и никто тебя арестовывать не будет. Понятно? Есть какие-то сомнения?— Главное — носовой платок. Все время забываю положить его в карман.Ауджелло ушел, а Монтальбано взял с полки атлас. Его невежество в географии было дремучим, порой он затруднялся вспомнить, где расположены материки.Первым делом информация про Южную Африку.И сразу же наткнулся на Кимберли — место, где найдены самые большие месторождения алмазов. Такие большие, что некоторые карьеры объявлены национальным достоянием. Также там добывают железо, платину, кобальт и другие полезные ископаемые, о которых он даже не имел представления.Выращивают табак, но не кофе.Кофе и табак в Сьерра-Леоне. И там тоже добывают алмазы, платину, кобальт и так далее.Вся прибыль, очевидно, идет владельцам карьеров — главным образом иностранным компаниям. Атлас сообщал также, что средняя продолжительность жизни населения составляет 37 лет для мужчин и 39 для женщин.Выходит, Джованнини не обманывала Мими.Почему-то внутри у Монтальбано возник неприятный напористый звук, будто сработала сигнализация.Стараясь заглушить его, он еще раз прочел в атласе нужные страницы.И тут раздался звонок, такой резкий и сильный, что заглушил внутреннюю тревожную сигнализацию.Монтальбано не сразу понял, что звонит телефон.Сначала он решил не отвечать, а потом подумал: вдруг это Лаура — и снял трубку.— Комиссар, прощеньица прошу за то, что осмелился вас побеспокоить…— Слушаю, Катарелла!— Только что звонил синьор Микка!Интересно, кто это? По фамилии Микка комиссар помнил только Пьетро, туринца из учебника истории[122].— А имя он тебе назвал?— Да-да, комиссар. Зовут-то его Джарра.Джарра Микка… А, Джеремикка!— Что сказал?— Просил, чтобы вы к нему зашли.— Послушай, Катарелла, поскольку мне надо кое-куда съездить, сделай-ка мне одолжение!— Слушаю вас, комиссар!Как пить дать вытянулся сейчас по стойке смирно.— Поищи в интернете информацию о процессе Кимберли.— Охотно, комиссар! Объясните мне только, как это пишется.— Постараюсь. Пиши: процесс.Минуты три Катарелла молчал.Возможно, искал ручку.— Катарелла!— Я здесь, комиссар!— Ты написал «процесс»?— Еще нет.— Почему?— Я вот думаю, там две «це» или две «эс»?Если он завис на слове «процесс», что же будет с «Кимберли»…Такими темпами понадобится неделя!— Катарелла, давай сделаем так: я напишу это на листочке и по дороге заскочу в комиссариат.По пути в Вигату комиссар размышлял над тем, что звонок Джеремикки был как нельзя кстати. Значит, у него есть новости от французского коллеги. Это означало, что в деле появятся новые подробности, и Монтальбано будет над чем поразмыслить. Плевать, что начальник полиции отстранил его от дела. Оно необходимо ему сейчас как воздух, хотя бы по одной простой причине: чтобы не думать о Лауре.У комиссариата он вышел из машины, оставив дверцу открытой, чтобы по-быстрому передать Катарелле листок бумаги с надписью «процесс Кимберли».— Вернусь через час.— Подождите, комиссар!— Что такое?Катарелла в смущении разглядывал носки своих ботинок, сжимая и разжимая кулаки.— Что у тебя?— Я должен вам кое-что сказать, не очень приятное, поэтому не знаю, говорить или нет…— Ладно, когда решишь, телеграфируй!— Комиссар, это не шутки!— Тогда говори скорее, мне некогда!— Комиссар, прошу вас, пройдите в ваш кабинет.Если это поможет поскорее от него отделаться… Он пошел, Катарелла следом. Дверь в кабинет оказалась закрыта. Он повернул ручку.Прямо перед его столом спиной к ним стоял Фацио. Услышав, что кто-то вошел, он обернулся, сделав шаг в сторону. Комиссар увидел на своем столе венок из белых цветов, какие обычно кладут на гроб.Он вздрогнул, вспомнив недавний сон.— Что… это…Слова застряли в горле. Фацио, мрачнее тучи, с беспокойством смотрел на Монтальбано:— А вы как думаете, комиссар? Классическое предупреждение мафии.В самом деле. Монтальбано подошел к шкафу, налил себе из бутылки воды. Голова заработала на всех оборотах.Чем объясняется эта угроза? Конечно, мафия пронюхала, что он интересуется «Ванессой» и «Бубновым тузом». Его убьют, если он не прекратит лезть куда не следует. Плохо дело! Ни клан Куффаро, ни Синагра себе такого не позволяли! Неужели сон в руку?!— Нужно сообщить начальнику полиции, — сказал Фацио.Монтальбано не ответил. Он треснул по столу так, что венок свалился на пол.— Катарелла, выбрось эту гадость на помойку!Катарелла наклонился, чтобы подобрать цветы.— Когда они его принесли? — спросил Монтальбано.— Минут за пять до вашего прихода.— Ты видел, кто принес?— Конечно. Толстяк Панцика, цветочник.— Фацио, пять минут тебе, приведи сюда этого Панцику.Сказать по правде, Монтальбано был ошарашен. Если б не этот дурацкий сон, хрен бы они взяли его на пушку!Толстяк Панцика оказался господином лет шестидесяти, розовым как поросенок. Он вошел, поздоровался и сразу заговорил:— Простите меня великодушно, если…— Вопросы здесь задаю я.— Как вам будет угодно.— Кто заказал тебе цветы?— Он не назвался. Позвонил по телефону.— А как вы договорились с оплатой? — вмешался Фацио.— Он сказал, что кто-то от него зайдет.— Зашел?— Да, вчера вечером.— Можешь его описать?— Еще бы! Он был в форме.Монтальбано и Фацио удивленно переглянулись.— В какой еще форме? — спросил Фацио.— Как у вас.Мафиози, переодетый полицейским! Дело принимало серьезный оборот.— Можно я скажу то, что сразу хотел вам сказать, а вы не дали? — настаивал цветочник.— Говори, — разрешил Монтальбано.— Он дал мне еще послание, а только я забыл воткнуть его в венок…«Обычно такой угрозы достаточно, какое еще послание?» — подумал Монтальбано.— Давай его сюда.Цветочник протянул конверт. В нем была визитная карточка с надписью: «Искренние соболезнования. Латтес».Глава 16В тот момент, когда Монтальбано заходил в кабинет Джеремикки, он еще не знал, да и не мог знать, что услышит в этих стенах слово, всего одно слово, которое поможет ему найти верный путь.Джеремикка, увидев Монтальбано, поднялся ему навстречу, улыбаясь и помахивая рукой с поднятым вверх большим пальцем — в знак того, что есть важные новости.— Монтальбано, ты сорвал куш!— Я? Каким образом?— Я отправил французскому коллеге копию паспорта, что ты мне показал. И сказал еще, что имя, которое там указано, — это имя героя одного из романов Сименона, верно?— Да. И что?— Он рассказал мне, что месяц назад они арестовали крупного мошенника, мастера своего дела, который, однако, не сдал своих клиентов. Так вот, у него, кроме всего прочего, изъяли готовые фальшивые паспорта. Две штуки. С твоим будет три. По нашей наводке французскому коллеге удалось понять, что мошенник использовал вымышленные имена, взятые из французской литературы. Представляешь?!— Понятно. Книжки любит читать.— Я тебе больше скажу! Имена мошенник выбирал не случайно, они должны быть как-то связаны с занятиями, жизнью клиента.— Как это?— А так. К примеру, коллега сказал, что этот Эмиль Ланнек, персонаж из романа, владелец небольшого корабля. Правда?— Чистейшая правда!— Мой коллега опознал владельца паспорта, хоть у того и было разбито лицо. Его зовут Жан-Пьер Давид, несудим, но давно под прицелом полиции.— А какой факт его биографии связан с историей Ланнека?— У его отца имелось небольшое судно, в один прекрасный день оно затонуло. Твоя подсказка помогла французским коллегам установить личности тех двоих, для которых также были изготовлены фальшивые паспорта. Коллеги из Франции благодарят тебя за помощь.— А почему за Давидом присматривали?— Кажется, он входил в крупную организацию, занимающуюся контрабандой.— Контрабандой чего?— Алмазов.Монтальбано подскочил на стуле. На мгновение он ослеп.Молния, вспыхнувшая у него в мозгу, была такой яркой, что буквально ослепила.Что будем делать?Первым делом надо бы пойти к инспектору Меццаморе, нет, не так, к инспектору Моццамаре, черт, как бишь его звали? — и сообщить все, что известно по этому делу. Внимание: нужно бы — условное наклонение. Если уж подчиняться приказу, не надо было ехать к Джеремикке. Следовало сказать по телефону: «Дорогой друг, спасибо, но всю информацию передай коллеге Меццаморе, теперь расследованием занимается он».А комиссар все-таки поехал. Это акт неповиновения. И теперь, если он расскажет Моццамаре историю с паспортами, начальник полиции рассердится…«Тебе не стыдно придумывать глупые оправдания? — упрекнул его голос совести. — Правда в том, что ты — жалкий эгоист, мелочный человечишка, не хочешь ни с кем делиться…»«Можно мне немного подумать?» — ответил внутреннему голосу Монтальбано.Сообщать или не сообщать? Вот в чем вопрос.В итоге совесть победила. Обойдя здание полицейского управления, Монтальбано вошел с главного входа и поинтересовался у охраны, где находится кабинет инспектора Меццаморы.— Мадзаморо? Рядом с кабинетом господина Латтеса.Ой-ой-ой. Нужно действовать очень осторожно.Монтальбано решил не ехать на лифте, а подняться по лестнице. Дойдя до нужного этажа, высунул голову в коридор. Там стоял Латтес собственной персоной и с кем-то беседовал.Нет-нет! Снова сказки о мертвом ребенке…Он сбежал вниз. Позвоню-ка этому Маццаморе. Когда будет время, дело не срочное.«Какой прекрасный повод ты нашел!» — иронически заметила совесть.Он послал ее туда, куда она отправлялась по его наводке довольно часто.— Ах, комиссар! Матерь Божья!Причитания Катареллы не сулили ничего хорошего.— Звонил начальник полиции?— Да-да, они звонили только что.— Чего хотел?— Они сказали, что вы должны к ним срочно самолично явиться, к господам начальникам.И не подумаю! Это исключено. Чтобы опять столкнуться лицом к лицу с Латтесом? Придется как минимум благодарить за цветы и соболезнования.— Скажи Фацио, чтобы зашел. Ах да, ты что-нибудь нашел про процесс Кимберли?— Да, комиссар, сейчас распечатаю.Входя в кабинет, Монтальбано заметил, что один цветок из венка остался лежать на полу. Он наклонился, подобрал его и вышвырнул в окно. Ничто не должно напоминать этот дурацкий сон.— По вашему приказанию прибыл! — объявил вошедший Фацио.— Сделай одолжение, позвони начальнику полиции.— Я?! — удивился Фацио.— Да. А что? Ты стесняешься? Боишься?— Нет, но…— Никаких но. Он срочно хочет меня видеть, а я сейчас не могу. Нужна отмазка.— И что я ему скажу?— Скажи, что, когда ехал на работу, я стукнул машину, и ты отвез меня сначала в травмпункт, а потом домой в Маринеллу.— То есть, если он переспросит, это была авария? Что-то серьезное?— Поскольку одна отмазка у меня уже была, скажи, что задета вывихнутая нога.— А как вы вывихнули ногу?— Так же, как и попал в аварию!— Ясно.— Я еду в Маринеллу, если он будет звонить, я дома.— Ладно, — сказал Фацио, направляясь к выходу.— Ты куда?— Позвоню из своего кабинета.— А отсюда не можешь?— Нет. Врать лучше в одиночестве.Фацио вернулся через пять минут.— Что он сказал?— Что в последнее время вам не везет. Посоветовал внимательнее относиться к своему здоровью.— То есть он не поверил?— По-моему, нет. Комиссар, отправляйтесь-ка в Маринеллу. Он точно вам позвонит.— Что-то еще сказал?— Да. Что вы должны вернуться к расследованию, потому что доктор Мадзаморо занят другими делами.— И ты говоришь мне об этом только сейчас?— А когда я должен был об этом сказать?— Немедленно!Они немного помолчали.— Что-то не верится, — сказал Монтальбано.— И мне. Хотя вам не впервой дают расследование, от которого сначала отстранили.— Все равно, что-то здесь не так. Кстати, забыл тебе сказать. Труп из лодки идентифицирован, его звали Жан-Пьер Давид. Он был под наблюдением у французской полиции.— В связи с чем?— Похоже, участвовал в контрабанде алмазов.Глаза Фацио сузились в щелки.— Значит, эти с «Бубнового туза»…— …тоже в замешаны в деле. Головой ручаюсь. Надо только придумать, как их взять. И как можно скорее, не то снимутся с якоря, и пиши пропало. Ах, вот еще!— Что?— Ты и Галло, готовьтесь. Сегодня после обеда, около пяти. Возможно, придется арестовать Ауджелло.Фацио, как рыба, открыл и закрыл рот. Сначала его лицо залила краска, потом оно стало восковым.— По… чему? — спросил он тихо.— Потом объясню.В это время вошел Катарелла с листками в руках.— Вот, все распечатал.Монтальбано сунул бумаги в карман.— Пока!И уехал в Маринеллу.И почему телефон звонит всякий раз, когда он открывает дверь? Поскольку на этот раз Монтальбано не ждал звонка Лауры, отвечать он не торопился.Первым делом открыл дверь на веранду, потом прошел на кухню.Обедать придется дома, посмотрим, что приготовила Аделина. Открыл духовку.Настоящее сокровище! Макаронная запеканка и кефаль по-ливорнски.Снова зазвонил телефон. Это был господин начальник.— Монтальбано, как вы?Черт бы тебя побрал! Кто бы сомневался, что Бонетти-Альдериги захочет лично убедиться, что комиссар действительно дома. И он тут как тут! Готов за все ответить.— Ничего страшного, нога…— Я не об этом, — резко перебил его начальник.Нет? Тогда о чем, интересно? Помолчи и послушай, куда он клонит.— А о вашем психическом здоровье, которое меня беспокоит куда больше.Что за новости? О психическом здоровье? Да как он смеет!— Господин начальник полиции, я многое готов терпеть, но моя психика… Как вы можете?!— Позвольте мне сказать. И отвечайте только на поставленный вопрос.— Я вообще-то…— Монтальбано, прошу вас, хватит! — взорвался Бонетти-Альдериги.Должно быть, разозлился не на шутку. Пусть выпустит пар. Интересно, что конкретно его интересует?— Правда, что вы понесли тяжелую утрату?Все, конец. Проклятый Латтес рассказал!— А именно умер ваш сын, — продолжил начальник бесстрастным тоном.Святые угодники, как выпутаться из этой истории?— И ваша жена в отчаянии.Голос комиссара стал ледяным.— Тогда объясните, почему везде указано: холост и бездетен?Айсберг оторвался от льдины.Святые угодники, помогите! В голове у Монтальбано прокрутились на бешеной скорости сто возможных вариантов ответа, но ни один не показался ему убедительным. Он открыл рот, слова застряли где-то на подходе. А начальник между тем продолжал.— Я все понял, — только и сказал он.Лед, полученный лабораторным путем.— Надеюсь, вы как-нибудь расскажете мне, зачем так подло и низко обманули порядочного человека, доктора Латтеса.— Я не хотел… — наконец-то смог выдавить из себя Монтальбано.— Если бы решение оставалось за мной… но я вынужден, против своей воли, вернуть вам расследование. Я вам так скажу: если на этот раз дадите маху, пеняйте на себя! И держите меня в курсе. Всего наилучшего!«Всего наихудшего» было бы уместнее.Оплошал так оплошал! Сквозь землю бы провалиться! Но есть положительный момент: Латтес больше не будет совать нос в его семейные дела.Кстати, в начальственном гневе проскочило важное признание, а именно: начальник полиции вынужден вернуть дело комиссару. Не по своей воле. Значит, кто-то вмешался, но кто? А главное — зачем?Поскольку начальник полиции уже позвонил, можно спокойно отправляться на обед к Энцо.Монтальбано подходил к порту, совершая ставшую привычной послеобеденную прогулку, когда его осенило. Нужно подтолкнуть Джованнини раскрыть наконец Мими обстоятельства дела, чтобы подтвердились все подозрения.Сделав большой круг, он направился к «Ванессе» и поднялся на борт.— Есть кто-нибудь?— Кто там? — ответил из салона голос капитана.— Комиссар Монтальбано.— Проходите-проходите!Комиссар спустился вниз, капитан еще обедал. Диджулио прислуживал за столом.— Ой! — воскликнул Монтальбано. — Так вы еще не пообедали? Может, зайти позже?— Да ради бога, я уже закончил. Выпьете со мной кофе?— С удовольствием.— Садитесь.— Синьоры Джованнини нет?— Есть. Она отдыхает. Если нужно…— Нет-нет, пусть отдыхает! Слышал, у вас были проблемы с топливом?— Да, но это была ложная тревога.— Мечтаете скорее покинуть порт?— Если завтра утром нам выдадут тело бедняги Шайкри, как обещали, мы похороним его и к вечеру снимемся с якоря.Диджулио принес кофе. Помолчали. Монтальбано стал рыться в карманах. Он что-то искал и принялся выкладывать на стол все, включая бумаги, которые дал ему Катарелла. На первом листе крупными буквами напечатано: «Процесс Кимберли». Комиссар не успел прочесть, о чем речь, но что бы там ни было, на капитана это должно произвести впечатление, поскольку папка с таким названием лежит в сейфе у Джованнини. В самом деле, когда взгляд капитана упал на стол, Монтальбано заметил, как забегали его глаза. Наконец комиссар вытащил из кармана пачку сигарет и засунул все обратно.Спарли явно задергался:— Если хотите поговорить с синьорой, я могу…— Ну что вы! — широко улыбнулся Монтальбано. — Не стоит. Я зайду позже. Всего хорошего!Он вышел на палубу и спустился на набережную. Спарли не двинулся с места.Надо бы узнать, что это за процесс Кимберли, если капитан так нервно реагирует.Но сначала — прогулка, а когда вернусь в комиссариат, почитаю.Он сел на свой любимый камень, и мысли о Лауре подступили с такой силой, что причиняли реальную физическую боль. Возможно, мысли эти, накопившись, обрушились в одночасье, ведь какое-то время ему удавалось не думать о ней, погрузившись в расследование. Но теперь он тосковал, и это было мучение, кровоточащая рана.Нет, звонить ей нельзя, он не должен. Хотя кое-что можно предпринять.Он подъехал к администрации порта.Перед входом стояли охранник и два моряка, о чем-то беседовали. Монтальбано проехал немного вперед, так, чтобы в зеркало заднего вида было видно входящих.Простоял четверть часа, куря сигарету за сигаретой. Вдруг, в момент просветления, ему стало стыдно.Что ты здесь делаешь? Зачем? Ты не позволял себе такого в шестнадцать, а тебе, дорогой, пятьдесят восемь! Пятьдесят восемь, Монтальбано! Вспомни об этом! Ты в своем уме?! Это старость толкает тебя на такие поступки!Грустный, пристыженный, он завел машину и поехал в комиссариат.Только он сел за бумаги, приготовленные Катареллой, как зазвонил телефон.— Ах, комиссар! Матерь Божья, вам звонит синьор Латтес, он…— Меня нет!Он крикнул это так громко, что Катарелла чуть не оглох.— Царица небесная, комиссар! Аж в голове зазвенело!Комиссар бросил трубку. Объясняться с Латтесом выше его сил. Что он ему скажет? Какое оправдание себе найдет? Что сглупил, не послушал совета Ливии?Процесс Кимберли — это…Телефон снова зазвонил.— Я очень извиняюсь, комиссар, но здесь синьорина, она говорит, ей нужно поговорить. С вами лично, с вашей собственной перс…— По телефону?— Нет, она ждет в приемной.Времени нет, нужно срочно прочесть эти бумаги.— Скажи, чтобы зашла завтра утром.Процесс Кимберли — это…Чертов телефон!— Комиссар, вы уж не серчайте, но синьорина говорит, это очень срочно.— Кто она? Синьорина сказала, как ее зовут?— Да. Ванесса Диджулио.Глава 17Он совсем не удивился. Скорее испытал удовлетворение, потому что был уверен: рано или поздно девушка объявится и все ему объяснит. Удивительно было другое: Катарелла впервые за свою жизнь правильно произнес имя!Увидев девушку, комиссар на мгновение решил, что это не та Ванесса, настолько она изменилась. Он чувствовал себя сбитым с толку. Сколько же их, этих Ванесс Диджулио?Эта была блондинкой, без очков, с прекрасными голубыми глазами. А главное — она совершенно не выглядела побитой собакой, мокрым щенком, которого он пожалел. Напротив, походка выдавала в ней человека решительного и уверенного в себе.Она улыбнулась Монтальбано и протянула ему руку. Монтальбано пожал ее.— Я ждал вас, — сказал он.— А я была уверена, что вы меня ждете, — ответила она.В расчете. Умеет отражать удар. Монтальбано указал ей на стул, она села, положив на пол мешок, который носила на плече.— Меня зовут Роберта Ролло, я ваша коллега, но уже три года работаю в ООН.Выходит, дело серьезное. Конечно, она могла быть его коллегой, но, без сомнений, имела вес куда больший, чем обычный комиссар полиции. Сейчас узнаем.— Это вы заставили начальника полиции вернуть мне дело?— Не лично я, нет. Но я нажала на нужные рычаги, — улыбнулась она.— Могу я задать вам несколько вопросов?— Я у вас в долгу. Спрашивайте.— Шайкри был вашим агентом на «Ванессе»?— Да.— Человек, с которым Шайкри встречался у карабинеров, — это вы?— Да.— Лейтенант намекнул, что речь идет об антитеррористической операции, но я не поверил.— Это не вопрос, а утверждение. Но я все равно отвечу. Вы правильно сделали, что не поверили.— Потому что речь идет о контрабанде алмазов.Глаза ее расширились, превратившись в голубые озера.— Как это вы так быстро поняли? Мне говорили, что вы — отличный сыщик, но я не думала, что…— Вы тоже профессионал! Сумели убедить меня в том, что вы — бедная родственница богатой владелицы яхты… Помните? Мне было вас искренне жаль. Но тогда почему вы намекнули мне, дали зацепки, которые помогли мне понять, что вы — не тот человек, за которого себя выдаете?— Я все объясню. В то утро, когда вы спасли меня в непредвиденной ситуации, я узнала в вас комиссара Монтальбано. А именно вас мне советовали для сотрудничества в планируемой нами операции.— То есть?— Мы знали, что Эмиль Ланнек…Монтальбано покачал головой:— Это не Ланнек, а Жан-Пьер Давид.— Значит, Ланнек — это как раз Давид?! — ахнула девушка.— Вы его знали?— Конечно. Но мы не знали, что это один и тот же человек. Как вы это установили?— Потом объясню. Продолжайте.— В общем, Ланнек вылетел сюда из Парижа. И тогда…— Какую роль играл Ланнек?— Подождите. Мы думали, что Ланнек — это палочка-выручалочка. Он вступал в игру в сложных ситуациях.— А Давид тогда чем занимался?— Он был одним из руководителей организации. Важный человек. Я получила сообщение от Шайкри. Он извещал о том, что «Ванесса» из-за плохой погоды направляется в порт Вигаты. Как вы уже поняли, и «Ванесса», и «Бубновый туз» — звенья одной цепи, но задачи у них разные.— Какие?— «Ванесса» добывает алмазы, «Бубновый туз» организует сбыт. Они встретились в одном порту, еще и Ланнек к ним присоединился — хоть мы и не знали, что на самом деле он Давид, — а это была уникальная возможность. Так что я спешила. Хотела посмотреть, как обстоят дела, а потом прийти к вам и продумать задержание. Но было одно препятствие. Эти люди знают, кто я, и знают, что я давно их пасу… Они ни перед чем не остановятся, вы в этом убедились. Поэтому я дала вам зацепки, на тот случай, если со мной что-то случится.— Я это понял. А почему тогда вы пропали?— Потому, что нашли труп Ланнека. Я поняла, что будет много шума. Это не в моих интересах. И еще, Ланнека убили, безусловно, на «Бубновом тузе», что меняло общую картину. Надо было выждать, подумать.— Извините, но зачем было экипажу «Ванессы» доставать труп Ланнека, если он убит подельниками с «Бубнового туза»?— Они его не узнали! Не могли узнать! Это роковая ошибка! Шайкри рассказал, что Джованнини и Спарли страшно переругались с Дзигами и Пети… Вы знаете их?— Да, владелец «Бубнового туза» и его секретарь.— Они поругались из-за того, что «Ванесса» притащила мертвеца назад.— В деле замешаны оба экипажа?— На «Бубновом тузе» — да, все. На «Ванессе» только Альварес.Вот почему Джованнини не хотела, чтобы Шайкри был убит на борту ее яхты!— Почему только он?— Альварес — не испанец, как все думают. Он родом из Анголы. Кажется, именно он в самом начале предложил эту работу синьору Джованнини.— Ясно. А Шайкри?— Он был нашим агентом, нам удалось внедрить его. Вероятно, тот факт, что он дважды за короткое время спровоцировал свой арест, вызвал подозрения. Вы знаете, как он был убит?— Да. Сначала они засунули его голову в ведро с водой, чтобы все поверили, что он утонул, затем…— Нет, — сказала она, — сначала его пытали. Очевидно, он не выдержал и заговорил.— Извините, но…— Давайте на ты.— Объясни мне, при чем тут ООН?— Ты слышал что-нибудь о процессе Кимберли?— Да, но еще не успел…— Я коротко расскажу. Это международная договоренность, которая действует с 2002 года для контроля над экспортом и импортом алмазов. На сегодняшний день к ней присоединились 69 стран. Но, как нетрудно догадаться, три-четыре процента добываемых алмазов остаются контрабандой.— Хорошо. Но ООН?— ООН вмешивается, чтобы предотвратить торговлю так называемыми конфликтными алмазами.Конфликтные алмазы? Что это значит? Девушка прочла в его глазах вопрос.— Это алмазы, которые незаконно поступают на рынок, а доходы от их продажи направляются на финансирование вооруженных конфликтов, партизан, повстанцев, племенных или политических группировок, словом, любых противников законной власти… Это огромные деньги, на которые можно приобрести любое оружие.— И как, по-твоему, обстоят у нас дела сейчас?— Я думаю, у нас есть уникальная возможность. Такое вряд ли повторится!— Почему?— «Бубновый туз», который, мы уверены, идет с алмазами, застрял в вашем порту из-за поломки двигателей. Они вызвали Ланнека, чтобы передать ему груз, который тот должен был отвезти в Париж. Ланнек прилетел, но его убили.— Как ты думаешь, почему?— Это мы выясним у Дзигами, когда его арестуем.— Никаких версий?— Я думаю, Дзигами — простой исполнитель. После убийства Ланнека я поинтересовалась у тех, кто знает больше меня. Похоже, другие члены организации перестали ему доверять. Или какая-то внутренняя борьба, пока не знаю. Ситуация на сегодняшний день такова: алмазы все еще на «Бубновом тузе». Но не только: на «Ванессе» тоже должно быть кое-что, потому что они не смогли встретиться в открытом море. Я думаю, они отчаянно ищут кого-то, кто может им помочь.Монтальбано пришла в голову неожиданная мысль, он даже подпрыгнул на стуле.— Что такое?— Я думаю, этот человек у них уже есть!— И кто он?— Его зовут Мими Ауджелло. Это мой заместитель.Девушка застыла от удивления.— Ему удалось проникнуть? Каким образом?— Он… скажем так, обладает… потрясающими качествами.— Интересно, какими?Монтальбано решил перевести разговор в другое русло:— Расскажи-ка, как ты планируешь действовать.— Хорошо, потом ты расскажешь, что тебе удалось выяснить.— Договорились.— Мой план очень прост: я получила ордер на обыск яхты и катера. Если финансовая полиция, с начальником которой я уже говорила, найдет алмазы, с твоей помощью мы всех их арестуем. И сделать это необходимо сегодня, есть опасность, что ночью или завтра рано утром они снимутся с якоря.— А что, если, — заметил Монтальбано, — экипаж «Бубнового туза», увидев суету на набережной, что-то заподозрит и сбежит? У них мощные двигатели, вряд ли мы сможем их догнать.— Ты прав. Что ты предлагаешь?— Не выпускать их из порта.— Как?— Перекрыть выход из гавани, поставив там два патрульных катера. Патрульные вооружены и, если надо, смогут задержать катер.— Ты обеспечишь это или я?— Лучше тебе самой договориться в администрации порта. У тебя больше полномочий.— Хорошо. А теперь расскажи о твоем заместителе.— Ему удалось проникнуть на борт с помощью лейтенанта Белладонны из администрации порта под видом представителя компании, поставляющей горючее.Роберта Ролло скривила рот:— Слабовато.— Погоди. Под предлогом контроля качества топлива, которым они заправлялись. Вредные примеси могли негативно повлиять на работу двигателей. Мой заместитель слил у них немного топлива, чтобы его проверить. Между тем завязал отношения с Джованнини.— Какие отношения?— Интимные. И убедил ее, что готов на все ради денег. Джованнини предложила ему работу.— Где?— Сначала в Южной Африке, а потом в Сьерра-Леоне.— Сьерра-Леоне была и остается важным пунктом контрабанды алмазов. И что сделал твой заместитель?— Согласился.— Он хочет уехать с ними?! — удивилась девушка.— Нет, конечно! Сегодня после обеда, в пять, он встречается с Джованнини и капитаном Спарли, чтобы получить как можно больше информации.Девушка немного помолчала, потом сказала:— Может, тогда лучше подождать от него известий, а потом действовать?— Я тоже так думаю.— А как твой заместитель выйдет из игры?— Я его арестую. Метод Шайкри.— Прекрасная идея! — рассмеялась Ролло.Он улыбнулся.— Увидимся в четыре, — продолжила она. — Я поговорю с начальником порта и обсужу некоторые детали с финансовой полицией.Монтальбано позавидовал ее глазам, которые увидят Лауру.Как только Ролло ушла, он позвонил Фацио:— Зайди.Фацио был мрачнее тучи.— Что с тобой?— Вы говорили, что мы должны арестовать Мими Ауджелло, это шутка?— Нет.— Но почему? За что? Прошу отметить, я не испытываю особой симпатии к Ауджелло, но не думаю, что он…— Мы делаем это в его же интересах.Фацио беспомощно развел руками.— А где?— В порту. Нужно, чтобы было много шума.— А вы сами не можете его арестовать? Вот здесь, в комиссариате? Потихоньку? Что бы он ни сделал, этот человек не заслуживает…— Если ты помолчишь, я объясню, зачем понадобилось арестовывать Мими.Мими Ауджелло появился на палубе «Ванессы» около шести. Его сопровождал капитан Спарли. Мими спустился по трапу, капитан остался на палубе.Едва ступив на набережную, Ауджелло вытащил из кармана носовой платок и высморкался. После чего направился к своей машине.Но не прошел он и трех шагов, как полицейская машина, резко затормозив, перерезала ему путь.Мими бросился вперед и, обойдя машину, побежал к северным воротам порта.Фацио и Галло, вооруженные пистолетами, выскочили из машины.— Стоять! Полиция! — закричал Фацио.Преследуемый не отреагировал, тогда Фацио выстрелил в воздух. Мими убегал.Офицер финансовой полиции, стоявший на страже у северного входа, увидев приближающегося Ауджелло, наставил на него оружие:— Стой, стреляю!Ауджелло охватил страх.Этот мог выстрелить по-настоящему, ведь он не знал, что это всего лишь инсценировка. Мими резко остановился и поднял руки.— Синьор, куда вы так рванули? — поинтересовался запыхавшийся Фацио, надевая на него наручники.Фацио и Галло вели Ауджелло назад к полицейской машине. Весь экипаж «Бубнового туза», привлеченный выстрелами и криком, стоял на палубе, наблюдая за происходящим. На «Ванессе» зрителей было двое — Джованнини и капитан Спарли. Но и этого вполне достаточно.— Царица небесная! — сказал Мими, тяжело дыша, сидевшему в машине Монтальбано. — Этот из финансовой полиции чуть меня не убил!Ролло была уже в комиссариате. Монтальбано представил ее Ауджелло и Фацио.— Ты был сегодня на «Ванессе»? — спросил Мими у Монтальбано.— Да. Хотел немного пощекотать им нервы, чтобы в пять, когда ты придешь…— Ты достиг своей цели! Они были в бешенстве! Ливия… Нечаянно вырвалось… — Он покраснел, замолчал и посмотрел на Ролло, та улыбалась.— Ничего страшного.— Джованнини сказала капитану Спарли, что ты обо всем догадался, и нужно тебя опередить. Что произошло?— Ничего. Я прихватил с собой бумаги с надписью «Процесс Кимберли», и они подумали, что я все знаю… Что они тебе сказали?— Как только я пришел, взволнованная Джованнини сообщила, что планы изменились.— Ты им больше не нужен?— Нужен, но речь идет о другом задании.— Каком?— Я должен отвезти в Париж чемодан, следуя четким указаниям, которые мне дадут сегодня ночью, перед отъездом. Они собираются отчалить на рассвете. Отдав чемодан, я должен сесть на самолет и добраться до Сьерра-Леоне.— И что ты?— Я сказал, что согласен.— А под каким предлогом ты сошел на землю?— Я сказал, что должен забрать паспорт в комиссариате, он закрывается в шесть.— Они не уточнили, это чемодан или портфель? — спросила Ролло.— Довольно большой и тяжелый чемодан, содержимое которого я должен разделить на два небольших чемодана.Ролло присвистнула.— Скорее всего, они сложили вместе все алмазы, которые у них были. И решили использовать Ауджелло в качестве курьера вместо Ланнека. Но как они решились доверить ему такую ценность, целый чемодан с алмазами… без каких-либо гарантий. Это весьма странно.— Минутку, — сказал Мими. — Джованнини сказала, что я должен ехать в Париж завтра утром. Она заедет за мной на машине, там будет еще один человек, кроме водителя.— Значит, предполагалось, что вы поедете на машине?— Да.— Алмазы все еще у них на борту, — заключила Ролло. — Нужно действовать. — Она посмотрела на часы. Было без четверти семь. — А теперь рассказываю, как пойдет операция.Глава 18В восемь вечера, пока еще не стемнеет, машина портового управления подъедет к трапу и офицер под любым благовидным предлогом поднимется на борт, чтобы сосчитать членов экипажа и сообщить об этом Ролло по мобильному телефону.Ролло из своей машины, припаркованной на набережной достаточно далеко, чтобы ее не заметили, но достаточно близко, чтобы видеть происходящее, будет руководить операцией. Информация, которую офицер должен сообщить, очень важна, потому что на «Бубновом тузе» убили как минимум двоих. Понятно, что там готовы на все. С «Ванессой» проще, контрабандистов на ней только трое: Джованнини, капитан Спарли и старик Альварес.О количестве людей на борту Ролло должна немедленно сообщить Монтальбано, который будет сидеть в первой из двух полицейских машин с Галло за рулем. Как в первой, так и во второй машине, управляемой Фацио, будет четверо полицейских.Обе машины должны на большой скорости, но без сирен въехать на территорию порта через северный вход и остановиться первая — на линии «Бубнового туза», вторая — на линии «Ванессы». Полицейские выбегут из машин с оружием в руках, вскарабкаются на борт, как пираты, и завладеют судами.Чем быстрее они будут действовать, тем лучше.Наиболее сложное задание было у первой машины, задача которой — занять «Бубновый туз». Была велика вероятность, что полицейские встретят активное сопротивление.Как только все члены экипажа будут обезврежены, Ролло вызовет финансовую полицию, которая будет ждать у северного входа, чтобы произвести обыск и изъять контрабандные алмазы.Монтальбано, не зная, чем закончится игра, дал Мими Ауджелло двух человек, чтобы они тем временем прочесали таверны Вигаты с ордером на арест любого моряка с «Бубнового туза» и с «Ванессы».Любого — в том числе тех, кто, по мнению Ролло, не имел никакого отношения к контрабанде. Лучше сразу себя обезопасить.На бумаге все выглядело идеально.Но с каждой минутой, приближавшей штурм, Монтальбано почему-то чувствовал нарастающее напряжение. Не понимая, почему так нервничает, он тяжело дышал, будто в машине не хватало воздуха.Они сидели вчетвером: Галло за рулем, на заднем сиденье — Галлуццо и молодой, подающий надежды инспектор Марторана. У комиссара в кармане был пистолет, у остальных — автоматы. Галло был наготове, как на старте «Формулы-1».Монтальбано приоткрыл дверцу.— Хотите выйти? — спросил Галло.— Нет. Хочу покурить.— Тогда лучше приоткройте окно. Если рванем…— Хорошо-хорошо, — послушно ответил комиссар.У него зазвонил телефон.— Лейтенант Белладонна только что поднялась на борт катера, — доложила Ролло.Лаура! Боже, он совсем не подумал, что она может в этом участвовать!Но почему, почему именно она?— Что она сказала? — спросил Галло.А если эти негодяи поймут, что это засада? А если ее схватят? А если…— Что она сказала? — снова спросил Галло.— Что… что Ла… что ле… лейтенант уже там. Черт возьми! Кому пришло в голову?!Комиссар был так взбешен, что Галло решил ни о чем его больше не спрашивать.Почему они отправили девушку на такое опасное дело? С ума они все там посходили?Телефон зазвонил снова.— На борту катера пять человек — два в машинном отделении и три в каютах, но лейтенант…Монтальбано не слушал дальше.— Вперед!Он крикнул так громко, что оглушил и себя, и трех остальных полицейских. Галло рванул с места, а комиссар бросил взгляд в зеркало заднего вида: автомобиль Фацио следовал за ними.Ролло подсчитала: от северного входа до катера понадобится примерно четыре минуты, но Галло, смеясь, заявил, что ему достаточно двух. Чтобы не слишком привлекать внимание к операции, решили не останавливать работу в порту.В результате не успела машина Монтальбано рвануть из своего укрытия к северному входу, как дорогу ей заблокировал большегруз.Водитель показывал какие-то бумаги офицеру финансовой полиции.Монтальбано ничего не видел перед собой.Ругаясь на чем свет стоит, он выскочил из машины, устремившись со всех ног к «Бубновому тузу».И на бегу увидел то, чего так боялся.Моряк с катера только что отвязал швартов от сваи и поднимался на борт. Этот глухой пульсирующий звук, откуда он? Это стук его сердца или гул мощных двигателей «Бубнового туза»?Он бежал быстро, насколько мог, чувствуя нестерпимую боль в боку.Сам не зная как, вскочил на трап, оставленный на набережной. Палуба «Бубнового туза» поравнялась с ним на расстоянии полуметра. Они уходили.Он зажмурился и прыгнул.Почувствовал, что в руке у него пистолет, но не помнил, когда его вытащил. Он действовал инстинктивно.Приземлился прямо на открытую корму. Снизу выстрелили, пуля прошла возле самой головы. Он ответил двумя выстрелами вслепую в направлении рулевой рубки и, убегая, нырнул за бобину с намотанным тросом. Ненадежное укрытие.Он заметил рядом люк, ведущий вниз, в салон.Надо туда. Из рубки по нему стреляли, но катер мотало на большой скорости, попасть в движущуюся мишень непросто.Комиссар, сделав один за другим три выстрела, прыгнул и оказался у самого трапа, ведущего вниз.Он сбежал по лестнице и остановился. Прямо перед ним, вжавшись в стену, стояла Лаура и молча смотрела на него огромными от ужаса глазами.Почему она все еще на борту?На мгновение он утонул в синеве ее глаз.В это мгновение кто-то подбежал к нему сзади и приставил к спине дуло пистолета.— Дернешься — убью! — сказал голос с французским акцентом.Должно быть, это Пети, секретарь Дзигами.Взгляд Лауры придал Монтальбано такой отчаянной храбрости, что никакой француз не мог его остановить.Тело комиссара оставалось совершенно неподвижным, но левая нога взлетела вверх и со всей силы, как лапа разъяренного зверя, ударила француза в пах. Закричав от боли, француз согнулся пополам и выронил оружие. Комиссар для верности наградил его ударом в лицо. Француз рухнул на пол.Одним прыжком Монтальбано оказался подле Лауры, подтолкнул ее за плечи к трапу. Нагнулся подобрать пистолет француза. Теперь можно не экономить патроны.— Я иду вперед и открываю огонь по рулевой рубке. С первым выстрелом ты выбегаешь на палубу и прыгаешь в воду. Сбоку, чтобы не попасть под винт. Поняла?Она кивнула. А потом с большим усилием спросила:— А ты?— Я прыгну за тобой. Идем.Но она не шевельнулась, положила руку ему на плечо. И тогда Монтальбано понял. Он подался вперед и слегка прикоснулся своими губами к губам Лауры.Повернулся и пошел наверх. Проскользнув шесть ступеней, комиссар начал стрелять. Лаура пробежала мимо, больше он ее не видел. Из рубки шел ответный огонь, времени на размышления не было.Комиссар бросился вперед, прыгая из стороны в сторону, как кенгуру. Добежал до борта и прыгнул в воду.Он сразу заметил, что Лауры поблизости нет, потому что за несколько секунд между двумя прыжками катер на большой скорости ушел вперед.К тому же опустилась ночь. Ориентируясь на далекие огни, комиссар понял, что они еще в гавани.Выбросив в море ненужное больше оружие, он сбросил с себя куртку и ботинки и поплыл к берегу вдоль пенного следа за кормой катера.Он звал изо всей мочи:— Лаура! Лаура!Молчание. Почему она не отвечает? Ударилась о воду, не слышит?Он набрал в грудь воздуха, чтобы закричать снова, как вдруг увидел яркие огни у входа в гавань. Стреляли из всех орудий. Настоящий морской бой.Катер намеревался прорвать оцепление береговой охраны и выйти в открытое море.Внезапно раздался сильный взрыв, и вода вокруг окрасилась красноватым отблеском, как в огне большого пожара.Прощай, «Бубновый туз», подумал Монтальбано, должно быть, попали в резервуар с топливом.В этом мерцающем свете, когда казалось, что и вода объята бушующим пламенем, метрах в двадцати от себя Монтальбано увидел плывущее по волнам тело Лауры.Ужас сковал его, не позволяя плыть к ней так быстро, как бы ему хотелось.— Господи, о Господи… прошу Тебя, Господи…Неужели он молился?! Ведь он не умел, не знал как. И если он теперь молился, это случилось с ним впервые.Он подплыл к ней, она лежала с открытыми глазами, будто смотрела на звезды, и едва дышала.Она не реагировала, не понимала, что Монтальбано рядом, что он вытащит ее, обхватив за плечи. Но едва прикоснувшись рукой к ее спине, комиссар почувствовал огромную рану, разорвавшую тело Лауры.Должно быть, в нее стреляли, когда она прыгала в воду.Важно, что она еще дышит, и нужно как можно скорее вытащить ее на берег.Монтальбано обхватил неподвижное тело девушки. Они плыли спина к спине. Левой рукой он придерживал Лауру, гребя свободной рукой и ногами.Минут через пять его осветил прожектор, где-то рядом раздался рокот моторного катера, и голос Фацио сказал:— Комиссар, отпустите ее. Мы сейчас поднимем ее на борт.Позднее, в комиссариате, он переоделся и надел ботинки, привезенные Галло из Маринеллы. Бутылка виски, выпрошенная у Катареллы, уже опустела наполовину, когда подъехала ликующая Ролло.Поздравляю, комиссар. Благодаря вашему мужеству…Весь экипаж «Бубнового туза» погиб при взрыве.Почему он не поехал вместе с Лаурой в машине скорой помощи?Налоговая полиция нашла чемодан с необработанными алмазами. Джованнини, капитан Спарли и Альварес арестованы.Ей очень больно? Ее спасут?Нам удалось нанести серьезный удар по контрабанде конфликтных алмазов. Так легко они не оправятся. Я доложу в своем отчете в ООН о вашем неоценимом вкладе, комиссар.Она хотела его поцеловать. Возможно, предчувствовала случившееся?Завтра мы дадим пресс-конференцию в полицейском управлении.Как она смотрела на него, когда он появился на корабле!Все прошло как нельзя лучше.Правда? Лучше? Лучше для кого?Он вышел из комиссариата глубоко за полночь.За все это время Монтальбано открыл рот всего три или четыре раза, главным образом чтобы ответить «да» или «нет». От Фацио не ускользнуло, что с комиссаром что-то не так, время от времени он бросал на него обеспокоенный взгляд.Со своей стороны комиссар задал Ролло всего два вопроса:.— Ты знала, что лейтенант Белладонна осталась на борту?— Конечно! Я же тебе говорила!Действительно. Сейчас он вспомнил. Ролло начала говорить «но лейтенант…», а он не дослушал.И второй вопрос:— Ты отдала бы приказ стрелять по катеру, зная, что там лейтенант?— Нет. Я велела береговой охране не открывать огонь, хоть это заведомо означало наш проигрыш. Но ты спас ситуацию. И только когда я увидела, что вы бросились в море, приказала стрелять.Нет, он не мог вернуться в Маринеллу, не узнав, как Лаура. Он сел в машину и поехал в Монтелузу.В такое время в больницу не пустят, но есть надежда что-то узнать в отделении скорой помощи.Войдя в отделение, Монтальбано понял, что ничего не получится. Перевернулся автобус с туристами, тридцать человек, всех везли сюда.С горестным чувством комиссар возвращался на парковку, как вдруг его кто-то окликнул. Он обернулся, это был Марио Скала, коллега из отдела по борьбе с организованной преступностью.— Привет, Сальво. Наслышан о твоих успехах, поздравляю! Что ты здесь делаешь?— Хотел узнать, как лейтенант Белладонна, та девушка, которая…В горле у него запершило, он не мог продолжать. Спросил только:— А ты?— Здесь лежит один мафиози, согласившийся с нами сотрудничать. Конечно, под чужим именем. Но я все равно иногда захожу проведать его… Как, ты сказал, зовут лейтенанта?— Белладонна.— Подожди-ка меня здесь.Он вернулся минут через десять, Монтальбано успел выкурить пять сигарет подряд.Марио Скала был очень серьезен.— Ей сделали срочную операцию. Она чудом осталась жива, потеряла слишком много крови. Сейчас в реанимации.— Она выкарабкается?— Врачи надеются. Но состояние очень тяжелое.На парковке было пусто, Монтальбано переставил машину так, чтобы видеть главный вход в больницу. В бардачке лежало две новые пачки сигарет.Он решил, что все равно не заснет.Время от времени выходил из машины, разминал ноги, смотрел на фасад больницы и снова возвращался на свой пост.В первых рассветных лучах он увидел, что из больницы вышел человек в форме. Человек говорил по мобильному телефону. Монтальбано узнал его.Это был лейтенант Гарруфо!Комиссар выскочил из машины, подбежал к лейтенанту и крепко схватил его за руку, державшую телефон:— Как Лаура?Лейтенант хотел было резко отдернуть руку, но, к счастью, узнал комиссара.У Гарруфо был изрядно помятый вид и заспанное лицо.— А, это вы? Минутку.Он поднес телефон к уху.— Я перезвоню.— Как она? — повторил Монтальбано.Лейтенант развел руками, и Монтальбано почувствовал, как упало сердце.— Что тут скажешь, комиссар? Больше на том свете, чем на этом. Я провел с ней рядом всю ночь, а когда ее увезли в операционную, ждал в коридоре. Перед операцией она ненадолго пришла в себя.— Она что-то сказала?Монтальбано показалось, что лейтенант смутился.— Да. Она дважды повторила имя.Он помедлил, прежде чем спросить:— Вас ведь Сальво зовут?Это был скорее не вопрос, а утверждение. Повисла тишина. Потом Гарруфо сказал:— Мы предупредили ее жениха. Он не сможет приехать, не хочет просить разрешения у начальства.В голове у Монтальбано мгновенно пронеслось, что и Ливия не захотела приехать на его похороны. Да с чего это он взял? Что за странные мысли? Это был всего лишь сон и…— Главный врач находит очень и очень странным, что Лаура не сотрудничает.— В каком смысле?— Он говорит, такая молодая, тело должно реагировать, сотрудничать, даже на подсознательном уровне… А она… Ладно, я пошел обратно.Не реагирует, не хочет принимать участие в своем спасении, думал Монтальбано, направляясь к машине. В горле у него стоял комок, а сердце сжимало будто тисками. Возможно, она сделала выбор. Или, лучше сказать, хочет устраниться, чтобы не пришлось выбирать.Примерно через час кто-то открыл дверцу со стороны пассажира и сел рядом с Монтальбано. Комиссар даже не повернулся, взгляд его был прикован к главному входу больницы.— Я искал вас в Маринелле. Но вас там не было. Тогда я подумал, что вы здесь, и приехал, — сказал Фацио.Монтальбано не ответил. Они сидели в полной тишине, пока через полчаса из дверей больницы не вышел Гарруфо.Он шел согнувшись, закрыв лицо руками, и рыдал.— Отвези меня домой, — попросил Монтальбано. Он положил голову на подголовник и закрыл наконец глаза.Примечание автораКимберлийский процесс — единственное, что в этом романе правда. Все остальное: имена героев и ситуации, в которые они попадают, — плод моего воображения.

Книга VIII. ОХОТА ЗА СОКРОВИЩЕМПервое письмо появилось не из пустоты. Сначала была ветхая надувная кукла и ее престарелый хозяин, готовый отправить на тот свет всех грешников Вигаты. Пронырливые журналисты. Громкий репортаж. Проснувшееся безумие. А уж потом — цепочка странных писем…Как вам такая загадка, комиссар Монтальбано? Думаете, это просто игра, интеллектуальный поединок и приз в конце? Бойтесь обещанного сокровища — оно станет вашей наградой.Глава 1О том, что Грегорио Пальмизано и сестрица его Катерина были набожными с младых ногтей, знал весь городок. Уж они-то ни одной службы не пропустят: ни утрени, ни вечерни, ни святой мессы, а могут и безо всякого повода заявиться в церковь, просто потому что приспичило. Аромат ладана, висящий в храме после богослужения, да запах свечного воска этим Пальмизано были милее, чем дух жарко́го для голодающего!Всегда у скамей в первом ряду, всегда на коленях, но голову в молитве не склоняли, а держали прямо, глаза распахнуты, однако глядели не на большое распятие над главным алтарем и не на скорбящую Богоматерь у подножия распятия, нет, они не сводили глаз со священника: что делает, как двигается, как переворачивает страницы Евангелия, как благословляет, как разводит руками, когда говорит «domino vobisco»[123], а потом, в конце, «ite, missa est»[124].Правда в том, что оба хотели стать священниками, носить стихарь, столу[125], облачение, открывать створку дарохранительницы, держать в руке серебряную чашу, причащать верующих. Оба — включая Катерину.И когда она сообщила матери, синьоре Матильде, кем станет, когда вырастет, та решительно поправила:— Ты хотела сказать — монашкой.— Нет, мама, священником.— Вот те на! Почему же священником, а не монашкой? — спросила со смехом синьора Матильда.— Потому что священник служит мессу, а монашка — нет.Но вместо этого им пришлось помогать отцу — тот занимался оптовой торговлей продуктами и держал три больших склада, один рядом с другим.После смерти родителей Грегорио и Катерина сменили вывеску и вместо макарон, соленой трески и банок с консервированными помидорами принялись торговать антиквариатом. Товар добывал Грегорио, обшаривая старые церкви в соседних поселках и наведываясь во дворцы к аристократам, из богатеев ставшим голодранцами. Один из трех складов был набит распятиями — от нательных крестиков, что носят на цепочке на шее, до тех, что в натуральную величину. Было там и три-четыре пустых креста, огромных, тяжеленных — из тех, что волокут на себе кающиеся в Страстную неделю, а размалеванные римские центурионы хлещут их плетьми[126].Когда ему стукнуло семьдесят, а ей шестьдесят восемь, они продали все три склада, а часть барахла перетащили ночью к себе домой, на последний этаж здания рядом с муниципалитетом. Квартира была просторная — шесть комнат и балкон, на который они никогда не выходили: слишком большая для брата и сестры, хранивших безбрачие, да и племянников у них не было.Религиозный пыл от навалившегося безделья лишь окреп и вырос. Они выходили из дому, только чтобы посетить церковь: торопливо шагали рука об руку, опустив голову, не отвечая на приветствия, а по возвращении с мессы немедленно запирались и держали ставни всегда закрытыми, словно в доме вечный траур.За покупками у них ходила одна женщина — раньше она прибиралась на складе. В дом заходить ей не дозволялось. По утрам она находила прикнопленную ко входной двери записку, в которой Катерина писала, что им нужно, а под ковриком лежали деньги.Вернувшись, служанка оставляла пакеты под дверью, стучалась и, крикнув «Покупки!», уходила.Телевизора у них не было, и даже в ту пору, когда они еще торговали антиквариатом, никто не видел у них в руках ни книги, ни газеты — только молитвенник: в точности как делают священники.Прошло лет десять, кое-что изменилось. Пальмизано больше не выходили из дому, не посещали церковь, не выглядывали на балкон, даже если по улице шла процессия в честь святого покровителя городка.Вся связь с внешним миром велась (записками и окликами) через служанку, приносившую покупки.Однажды утром жители Вигаты заметили, что между первым и вторым балконами квартиры Пальмизано появился большой белый плакат с надписью печатными буквами:«ПОКАЙТЕСЬ, ГРЕШНИКИ!»На следующее утро между вторым и третьим балконами был вывешен второй:«ГРЕШНИКИ, МЫ ВАС ПОКАРАЕМ!!»А спустя неделю появился третий, во всю длину балконов, самый пространный:«ВЫ ПОПЛАТИТЕСЬ ЖИЗНЬЮ ЗА СВОИ ГРЕХИ!!!»Увидев третий плакат, Монтальбано забеспокоился.— Не смеши меня! — сказал ему Мими Ауджелло. — Это всего лишь пара выживших из ума старичков, повернутых на религии!— Кто знает!— Что тебя смущает?— Восклицательные знаки. Был один, а стало три.— И что с того?— А то, что они дали грешникам срок. Это было последнее предупреждение.— Кто же будут эти грешники?— Все мы грешники, Мими. Или ты забыл? Не знаешь, у Грегорио Пальмизано есть разрешение на оружие?— Схожу проверю.Почти сразу вернулся, помрачневший.— Разрешение у него есть. Запросил, когда был антикваром, ему и выдали. Револьвер. А еще он заявил про два охотничьих ружья и пистолет, после отца остались.— Так. Завтра узнай у Фацио, какую церковь они посещали, и пойди поговори с пастором.— Он же связан тайной исповеди!— А ты и не должен выведывать тайны, просто спроси его мнение: как сильно они слетели с катушек и опасно ли все это. А я пока позвоню мэру.— Зачем?— Пусть пошлет человека к Пальмизано, чтобы убрали плакаты.Городской страж Ландолина явился к дому Пальмизано часам к семи вечера. После выпуска новостей показывали матч «Палермо», и ему не терпелось скорее покончить с заданием, чтобы вернуться домой, поужинать и расположиться в кресле перед теликом.Постучал, никто не открыл. Ландолина был мужик упертый и настырный, к тому же время поджимало, поэтому он продолжал стучать изо всех сил кулаком, а потом начал пинать дверь ногами, пока не раздался старческий голос:— Кто там?— Муниципальная полиция. Открывайте!— Нет.— Немедленно открывайте!— Убирайся живо, не то хуже будет!— Прекратите угрожать и откройте дверь!Грегорио больше не стал угрожать, а просто пальнул в дверь из револьвера.Пуля оцарапала полицейскому голову, тот развернулся и дал деру.Сбежав по лестнице и выскочив на улицу, он угодил в толпу вопящих, негодующих, молящихся и причитающих людей — Грегорио и Катерина затеяли с балконов пальбу по прохожим.Так началась осада бастиона Пальмизано силами правопорядка в составе Монтальбано, Ауджелло, Фацио, Галло и Галлуццо. Толпа зевак все прибывала, еле сдерживаемая в сторонке муниципальной полицией. Через часок подоспели журналисты и местное телевидение.К десяти вечера, принимая во внимание тот факт, что даже вооруженный мегафоном мэр не сумел убедить двух старых святош сдаться властям, Монтальбано принял решение штурмовать бастион и послал Фацио изучить подступы к балкону с крыши или из соседней квартиры.Потратив целый час на обстоятельный осмотр и разведку местности, Фацио вернулся и доложил, что добраться до крыши или балкона через соседние квартиры никак не получится.Тогда комиссар набрал с мобильного Катарелле.— Позвони пожарным в Монтелузу…— У вас, что ли, горит, синьор комиссар?— Дай договорить! Пусть приедут с лестницей, надо попасть на пятый этаж.— А, так это на пятом этаже загорелось?— Да нет никакого пожара!— А зачем тогда пожарные? — невозмутимо продолжал вопрошать Катарелла.Комиссар выругался и нажал отбой. Набрал номер пожарных, объяснил, что ему нужно.Дежурный спросил:— Вам это срочно?— Ну конечно!— Видите ли, две машины с лестницами заняты. Могут быть в Вигате, скажем, через часок. А прожектор мы мигом подгоним.«Мигом» означало еще час потерянного времени.Тем временем Пальмизано продолжали свои экзерсисы, время от времени паля то из ружья, то из револьвера.Привезли, установили и включили прожектор.Фасад здания залило резким голубоватым светом.— Спасибо, комиссар Монтальбано! — отозвались телеоператоры.Выглядело все так, будто вот-вот начнут снимать кино.Лестница, появившаяся только после часа ночи, достала до украшенного плакатом балконного парапета.— Ну, я полез, — сказал комиссар. — Фацио, ты со мной. Мими, бери Галло и Галлуццо и идите к двери. Пока я буду отвлекать их со стороны балкона, постарайтесь выломать дверь и войти.Едва он поставил ногу на первую ступеньку, Грегорио, внезапно высунувшись, пальнул из револьвера. И снова исчез. Монтальбано, мигом укрывшись в парадном, сказал Фацио:— Пожалуй, лучше я один полезу. Оставайся тут, прикроешь меня огнем.Фацио продырявил выстрелом плакат; комиссар поднялся на одну ступеньку. Держался он одной левой рукой — в правой был зажат револьвер. Лез медленно и осторожно.Когда он добрался до четвертого этажа, Грегорио снова высунулся, несмотря на выстрелы Фацио, и пальнул, едва не попав в комиссара.Монтальбано инстинктивно вжал голову в плечи и нечаянно бросил взгляд вниз. Его вдруг пробрал ледяной пот, в голове зазвенело, и он чуть не свалился. Из самого нутра подступила к горлу тошнота. Комиссар понял: это приступ головокружения. Никогда ими не страдал, а тут, в самый неподходящий момент, на тебе. Старость, не иначе.Долгую минуту он стоял зажмурившись, не в силах шевельнуться, потом, стиснув зубы, снова двинулся вверх, еще медленнее, чем прежде.Добравшись до балконного парапета, он резко выпрямился, готовый выстрелить, но оказалось, что на балконе никого нет. Видимо, Грегорио вернулся в дом, прикрыв за собой балконную дверь. Наверняка устроил засаду, целится в него сквозь жалюзи.— Вырубите прожектор! — крикнул комиссар.Перепрыгнул парапет и упал навзничь. Грегорио тут же пальнул, но внезапно погасший слепящий свет лишил его зрения, и он стрелял наугад. Монтальбано тоже выстрелил, хотя и он ничего не видел. Постепенно глаза привыкли к темноте. Но вскакивать и бежать к балконной двери, паля из револьвера, он не собирался: на этот раз Грегорио наверняка бы его подстрелил.Пока он гадал, как быть, Фацио перескочил через парапет и растянулся ничком рядом с ним.Выстрелы теперь слышались внутри квартиры.— Это Катерина. Стоит у двери и лупит по нашим, — вполголоса пояснил Фацио.На балконе было почти пусто — ни цветочного горшка, ни белья на веревке — ничего, за чем можно было бы укрыться. Комиссар приметил три или четыре длинные железные опоры, оставшиеся, видимо, от старой садовой беседки.— Что будем делать? — спросил Фацио.— Беги и хватай одну из тех железных штуковин. Если не проржавела насквозь, выломаешь ею балконную дверь. Дай мне свой револьвер. Готов? Раз, два, три, пошел!Они вскочили, и Монтальбано принялся палить из обоих стволов, при этом ощущая себя довольно нелепо — ни дать ни взять шериф из вестерна. Потом присоединился к возившемуся с дверью Фацио, продолжая стрелять, но уже по жалюзи. Наконец дверь распахнулась, и комиссар с помощником утонули в непроглядной темноте: большая комната, в которую они вломились, была едва освещена тусклым огоньком стоявшей на столике лампады. В доме давно не было электричества — наверняка отключили за неуплату.Где же укрылся старый псих?Через несколько комнат послышались выстрелы из ружья. Это Катерина противостояла попыткам Мими, Галло и Галлуццо выбить входную дверь.— Возьми ее с тыла, — сказал комиссар, возвращая револьвер. — А я пойду поищу Грегорио.Фацио нырнул в темный коридор.В комнате была еще одна дверь, она была закрыта, и комиссар почему-то был уверен: старик затаился за ней. Он неслышно подкрался и повернул ручку; дверь слегка приоткрылась. Но выстрела не последовало.Тогда комиссар резко распахнул дверь, одновременно отскочив в сторону. Ноль реакции.Что делает Фацио? Почему старуха все палит?Он перевел дух и вошел, пригнувшись, готовый выстрелить. А когда очутился внутри, перестал понимать, где находится.В комнате была целая чаща, но чего?Комиссар вдруг понял, и его охватил необъяснимый страх.При свете лампадки он увидел десятки всевозможных распятий на деревянных подставках, от метровых до таких, что упирались в потолок, все вместе они напоминали густую чащобу со сплетенными ветвями; они стояли в беспорядке, то лицом к лицу, то затылок в затылок, а то перекладина одного креста упиралась в перекладину соседнего.Комиссар сразу понял: Грегорио там нет, вряд ли он стал бы стрелять в этой комнате, рискуя повредить одно из распятий.Его сковало страхом, словно мальчугана, залезшего в пустую церковь, освещенную лишь парой свечей. В глубине, через открытую дверь, была видна еще одна комната, где горел слабый огонек лампады. Монтальбано смотрел на него, но не мог ступить и шагу.Его вырвал из оцепенения голос Фацио, сопровождаемый жутким крысиным верещаньем перепуганной до смерти Катерины.— Комиссар, я ее взял!Он рванул вперед, петляя между распятий, задел одно — оно пошатнулось, но не упало — и влетел через дверь в следующую комнату. Там была спальня с супружеским ложем.Грегорио выстрелил, когда комиссар уже бросился на пол. Револьвер выдал сухой щелчок — патроны кончились. Монтальбано встал. Старикан — живые мощи, рослый, седые космы до плеч, абсолютно голый — озадаченно глядел на револьвер в своей руке. Ловким пинком комиссар вышиб его на пол.Грегорио расплакался.Снова цепенея от ужаса, комиссар заметил на одной из подушек голову женщины с длинными светлыми волосами; тело ее было накрыто простыней. Он сразу понял: женщина неживая.Подошел к кровати, чтобы лучше разглядеть, но тут раздалось зловещее скрежетание:— Не смей приближаться к супруге, ниспосланной мне Господом!Комиссар приподнял простыню.На кровати лежала видавшая виды надувная кукла: она лишилась части шевелюры и одного глаза, одна грудь морщила, а тело то там, то сям украшали круглые и квадратные латки из серой резины. Видно, Грегорио сам занимался починкой ветшающей подружки, как только у той появлялась новая дыра.— Сальво, где ты? — послышался голос Ауджелло.— Здесь, всё в порядке.Он услышал странный шум и заглянул в соседнюю комнату. Галло и Галлуццо, вооружившись мощными фонариками, передвигали распятия, чтобы расчистить проход. Когда они закончили, Монтальбано увидел, как Мими и Фацио тащат сквозь строй распятий упирающуюся Катерину; та истошно верещала. Прямо иллюстрация к книге ужасов. Дырявая засаленная ночная сорочка, спутанные изжелта-седые патлы, выпученные круглые глаза, необъятных размеров кургузое тело и последний зуб, торчащий из слюнявого рта.— Проклинаю тебя! — заявила Катерина, устремив на Монтальбано безумный взгляд. — Гореть тебе заживо в адском пламени!— Позже поговорим, — ответил комиссар.— Я бы вызвал скорую, — посоветовал Мими. — И сразу в дурку или куда там.— Мы не можем держать их в участке, — подал голос и Фацио.— Хорошо, вызывайте скорую и выводите их на улицу. Поблагодарите пожарных и отпустите по домам. Дверь взломана?— Не было необходимости, я открыл изнутри, — сказал Фацио.— Что собираешься делать? — поинтересовался Ауджелло.— Оба ружья были у нее? — вместо ответа спросил комиссар у Фацио.— Ага.— В доме есть еще оружие, пистолет отца. Хочу взглянуть. Вы идите, оставьте фонарь.Оставшись один, Монтальбано сунул револьвер в карман и шагнул в темноту.Потом передумал и снова достал. Конечно, теперь-то дом пуст, но он и сам по себе вызывал необъяснимую тревогу. В свете фонарика распятия отбрасывали на стены гигантские тени. Через проход, расчищенный помощниками, Монтальбано кинулся в комнату, выходившую на балкон.Надо подышать. Воздух городка, пропитанный дымом цементного завода и автомобильными выхлопами, показался ему кристально чистым горным воздухом после удушливой атмосферы дома Пальмизано.Вернулся в дом и направился к двери, что вела в коридор. В коридоре по левую руку — три комнаты, правая стена глухая.В первой комнате — спальня Катерины. На комоде, тумбочке и резном столике громоздились сотни статуэток Мадонны, перед каждой горела свеча. На стенах висела еще добрая сотня образков Богоматери. Под каждым — деревянная полочка с зажженной свечкой. Как есть ночь на кладбище.Дверь во вторую комнату была заперта, но ключ торчал в замке. Комиссар повернул его, открыл дверь и вошел. Кромешная тьма. При свете фонаря он разглядел большой зал, где теснилось 2–3 рояля и одно пианино. Вдруг один из роялей заиграл. Монтальбано вскрикнул от ужаса и отскочил назад, а рояль выдал полную октаву, до-ре-ми-фа-соль-ля-си. В этом проклятом доме и зомби водятся? Или привидения? Комиссар весь взмок, рука с револьвером заметно дрожала, но он нашел в себе силы посветить фонарем в глубину комнаты. И наконец увидел таинственного музыканта.Им оказалась здоровенная крыса, ошалело носившаяся туда-сюда по роялям, иногда забегая и на тот, что был с открытой крышкой.За третьей дверью была кухня. Там стоял такой смрад, что комиссару недостало мужества войти. Завтра пришлет кого-нибудь из своих — за пистолетом.Когда он вышел на улицу, там уже никого не было.Комиссар направился к своей машине, припаркованной у муниципалитета, завел мотор и поехал в Маринеллу.Не спеша принял душ, но спать не пошел, уселся на веранде.И вместо того, чтобы, как обычно, проснуться при первых лучах солнца, Монтальбано сам застал его пробуждение.Глава 2Он решил вообще не ложиться: два-три часа сна уже не помогут, наоборот, голова совсем перестанет соображать.Пока шел на кухню ставить кофейник на четыре порции, подумал: эта сегодняшняя история сильно смахивает на ночной кошмар, что внезапно всплывает в миг пробуждения, удерживается памятью лишь день, постепенно меркнет, а спустя еще одну ночь стирается настолько, что ты с трудом его припоминаешь, теряет ускользающие очертания и детали, превращаясь постепенно в траченную временем настенную мозаику с серыми пятнами вместо осыпавшихся цветных стеклышек.Так что потерпи еще сутки, Монтальбано, и ты забудешь все, что видел, и все, что произошло у Пальмизано.Комиссару никак не удавалось выкинуть из головы эту квартирку, сильно она его зацепила.Лес распятий, ветхая надувная кукла и ее хозяин, комната с роялями в паутине, крыса-виртуоз, дрожащие огоньки лампад… Грегорио — ходячий скелет, Катерина, с ее единственным зубом… Для фильма ужасов очень даже неплохо.Беда лишь в том, что все это не вымысел, а реальность, столь нелепая, что ее легко принять за вымысел.По правде говоря, все эти рассуждения о кошмаре, реальности и вымысле были лишь способом уйти от вопроса, думать о котором ему не хотелось. А именно о разнице поведения его самого и его сотрудников.И до ответа дело так и не дошло — подоспела очередная порция кофе.Он отнес кофейник на веранду, уселся, выпил первую чашку.Долго разглядывал небо, море, пляж. Занимавшийся погожий денек стоило смаковать понемногу, как чересчур сладкое варенье.— Здравствуйте, комиссар, — приветствовал его знакомый утренний рыбак-одиночка, проплывавший мимо на лодке.Он помахал ему в знак приветствия:— Удачной рыбалки!«Можно я скажу? — неожиданно вмешался внутренний голос. И продолжил, не дожидаясь ответа: — Проблема, которую ты пытаешься обойти, сводится к двум вопросам. Первый: почему Галло и Галлуццо нисколько не испугались зарослей распятий и совершенно спокойно их передвинули? Второй: почему Мими Ауджелло, увидев надувную куклу, отнюдь не впечатлился, а, напротив, усмехнулся — мол, вот он какой, этот Грегорио, грязный старикашка?»«Что ж, каждый устроен по-своему и ведет себя соответственно», — попытался парировать Монтальбано.«Так-то оно так. Но вся беда в том, что в прежние времена наш комиссар и сам бы повел себя при виде распятий как Галло и Галлуццо, а при виде куклы — как Мими. В прежние времена, да».«Может, хватит уже?» — спросил Монтальбано, догадываясь, куда тот клонит.«Я хочу закончить мысль. По-моему, подступающая старость изменила синьора комиссара, но он отказывается это признать. И не хочет замечать очевидного».«Да что за хрень ты несешь?»«Конечно, до полного маразма мы еще не дошли. Но старость изменила твое зрение, ты вообще стал видеть иначе».«В каком смысле иначе?»«Обостренно. Видишь теперь не только предметы, но и исходящий от них ореол, похожий на струящийся водяной пар…»«И какой ореол, по-твоему, струился от надувной куклы?» — с издевкой спросил Монтальбано.«Ореол отчаяния и одиночества. Одиночества мужчины, проводящего ночи в обнимку с неподвижной куклой, воображая, будто она живая, и шепча ей слова любви».«Давай-ка ближе к делу».«Если говорить коротко, нашему комиссару не хватает холодной отстраненности перед лицом фактов. Он дает себя вовлечь и разбередить. Прежде такое тоже случалось, но с возрастом он стал — как бы помягче сказать? — ранимым».«Ну хватит! — сказал Монтальбано, резко поднимаясь. — Достал уже».Вопреки собственному решению, он все же лег и проспал два часа, а когда зазвонил будильник, проснулся, как и ожидалось, с ватной головой.Душ, бритье и смена белья слегка привели в чувство, по крайней мере он обрел способность доехать до конторы.При виде его Катарелла вскочил с места и захлопал в ладоши:— Браво, синьор комиссар! Браво!— Ты что творишь?! В театре, что ли?— Ай, синьор комиссар, синьор комиссар! Мадонна, какой смелый! А какой ловкий! Боже, боже! А какой быстрый-то! Натурально циркач под кумполом!— Кто?!— Вы, синьор комиссар! Получше всякого кино! Сегодня по телевизеру показывали!— Меня?!— Так точно, вас, синьор комиссар! Как вы там карабкаетесь по пожарной лестнице, а в руке рево́львер… Вы мне прямо показались этим… как его… ну, знаете, который…— Нет.— Прямо вылитый этот, Брус Квиллис, американский такой актер, он еще завсегда сымается, где стреляют, а все горит и взрывается…— Ладно-ладно, успокойся уже и пришли ко мне Фацио.Вот только этого гребаного геморроя не хватало! Теперь та половина жителей городка, что не смогла явиться на представление, судачит за его спиной, наблюдая шоу по телику! Брюс Виллис, надо же! А он-то думал, нечто в духе братьев Маркс с их комедией абсурда![127]— Здравствуйте, комиссар.— Ну как там Пальмизано, чем дело кончилось?— А чем оно должно было кончиться? Прокурор Талларита шутить не любит. Целый список им предъявил. Неповиновение властям, неоднократные покушения на убийство, попытка устроить массовое убийство…— И куда их определили?— В психиатрическую клинику, под круглосуточное наблюдение.— Это уже перебор, у них ведь нет оружия… Чем они опасны?— А знаете, что там устроила Катерина?— Что?— Чуть не проломила табуретом голову санитару!— За что?— За арабскую внешность. Арабы для нее — враги Господа.— Слушай, пошли кого-нибудь за пистолетом в квартиру Пальмизано, надо его найти.— Сейчас распоряжусь. Отправлю Галлуццо и еще двоих.Спустя полчаса Фацио постучался и вошел в кабинет.— Простите, комиссар, хочу уточнить. Вы вчера, когда выходили из квартиры Пальмизано, дверь заперли? Я ключи в замке оставил, после того как открыл Ауджелло.Монтальбано призадумался.— Даже и не помню, а что?— Мне только что звонил Галлуццо: пришел туда — а дверь нараспашку.— Ничего не пропало?— Галлуццо считает, что всё на месте — как он запомнил с ночи. Но что он там мог понять в таком бардаке?Что ж, дорогой комиссар, вы проявили беспримерное мужество и презрели опасность, когда остались в гордом одиночестве в знаменитом доме ужасов. Изнурительная схватка с крысой-виртуозом вымотала вас настолько, что вы слиняли на всех парах, забыв запереть дверь. Неплохо, неплохо. Мои поздравления.— Фацио, ты мне вот что скажи…— Спрашивайте, комиссар.— Неужели тебе не было страшно в той квартире?— И не говорите, комиссар! Я как попал в ту комнату, набитую распятиями, так временами, уж простите за выражение, в штаны готов был наложить, честное слово!Комиссар чуть не бросился его обнимать. Выходит, всех пробрало до кишок. Только они не показывали виду. Так что его утренние рассуждения яйца выеденного не стоят.В час дня пошел обедать к Энцо. Проголодался изрядно: накануне вечером из-за этого кавардака даже не успел поужинать.Сел за обычный столик.Телевизор был настроен на канал «Телевигаты»[128], звук приглушен. На экране — квартира Пальмизано. Какой-то проныра-журналюга просочился через незапертую дверь и заснял жилище старых психов. Само собой, прихватил с собой фонарик, и в круге его света выхваченные из темноты распятия и рояли смотрелись весьма зловеще и угрожающе, в точности как прошлой ночью.— Здравствуйте, комиссар. Что будете заказывать?— Давай через пять минут.Оператор зашел в спальню Грегорио. Завис минут на пять над резиновой куклой. Сперва показал в полный рост, потом — крупный план: плешивая одноглазая голова, сморщенная сиська, затем, одна за одной, все латки Грегорио — словно залепленные пластырем ссадины.— Так что вам принести?Отчего это у него пропал аппетит?Он съел так мало, что даже не пошел, как обычно, прогуляться после обеда. Вернулся в контору и сел подписывать бумаги. Уже месяц им не попадалось ничего стоящего. Случай с Пальмизано, конечно, привнес некоторое оживление и драматизм, но, к счастью, обошлось без последствий в виде погибших и раненых. Несколько раз ему приходила в голову мысль взять отгул на пару дней и сгонять к Ливии в Боккадассе. Но он все откладывал, боясь, что придется прервать отпуск из-за внезапно возникшего дела. А как потом объясняться с Ливией?— Галлуццо нашел пистолет, — сказал Фацио, входя в кабинет.— Где он был?— В спальне Катерины. Спрятан внутри статуэтки Богоматери.— Еще новости?— Полный штиль. Слышали теорию Катареллы?— Насчет чего?— Насчет того факта, например, что стало меньше краж.— И как он это объясняет?— Говорит, что ворам из наших, что обчищают дома бедняков или дамские сумочки, стало стыдно.— За что?— За своих коллег — тех, кто ворует по-крупному. За дельцов, объявляющих банкротство, припрятав денежки вкладчиков, за банки, надувающие клиентов, за крупные фирмы, пилящие бюджет. А им, беднягам, приходится довольствоваться десяткой евро, разбитым телевизором, сломанным компьютером… Им становится стыдно, и пропадает желание воровать.Как можно было ожидать, в полночь «Телевигата» выпустила в эфир спецвыпуск, целиком посвященный делу Пальмизано.Само собой, в кадре Монтальбано лез по лестнице, а Грегорио стрелял в него с балкона, и кто бы ни увидел репортаж, согласился бы с Катареллой: казалось, комиссара ничто не остановит, с такой решимостью он штурмовал балкон с револьвером в руке, таким твердым голосом отдавал приказ вырубить прожектор. В общем, выступление в духе «Отважных капитанов»[129].Ни намека на испуг, дрожь в коленях, головокружение. Никакой прибор в мире — ни рентген, ни компьютерная томография — не в состоянии уловить потаенные терзания и страхи. Но когда в кадре появилась надувная кукла, комиссар встал и выключил телевизор.Не мог ее видеть, так сильно она его впечатлила — сильнее, чем живая девушка.Перед сном набрал Ливии.— А я тебя видела! — выпалила она.— Где?— По телевизору, в национальных новостях.Эти гребаные ублюдки с «Телевигаты» продали репортаж!— Так за тебя испугалась! — продолжила Ливия.— Когда?— Когда у тебя голова закружилась на лестнице.— Было дело. Но никто не заметил.— Я заметила. Не мог Ауджелло послать? Он ведь моложе тебя! Ты уже не в том возрасте для подобных выходок!Монтальбано встревожился. Неужто и Ливия решила достать его разговорами про возраст?— Ты так говоришь, будто я Мафусаил, на хрен!— Не матерись, терпеть этого не могу! Какой Мафусаил? Видишь, какой ты стал нервный!После такого дебюта разговор не мог не вылиться в скандал.— Ай, синьор комиссар! Синьор комиссар! Вам все звонит господин начальник, все звонит и звонит, с восьми утра! А уж сердит — не приведи господи! Велел передать, чтоб вы ему сиюмоментно перезвонили, наисрочнейше!— Ладно, переведи звонок в мой кабинет.Совесть его была в порядке: поскольку ничего не происходило, у него не было возможности сделать что-то, что бы выглядело в глазах начальства ошибкой или упущением.— Монтальбано?— Слушаю, синьор Бонетти-Альдериги.— Объясните мне, как вы допустили, чтобы телеоператоры творили свои грязные делишки в квартире двух старых психов?— Но я не…— Так вот, знайте: на меня обрушилась лавина звонков — из епископата, из союза католических отцов семейства, из клуба «Фу-фу»…— Не понял название клуба, простите.— «Фу-фу». Или вам больше нравится «Эф-эф»? Это инициалы клуба «Вера и семья»[130].— А что им не понравилось?— Непристойнейшие кадры с надувной куклой!— Понял. Но я ничего не разрешал.— Ах, не разрешали? И как же они вошли?— Вероятно, через дверь.— Сняв печати?Дверь не опечатали. А разве надо было? Ладно, бог с ними, с печатями, но хоть запереть-то!..Выхода нет, придется перейти на канцелярско-следственный жаргон, когда после двух фраз никому ни черта не понятно.— Позвольте, я вам все разъясню. В данном случае мы не усмотрели оснований для вынесения распоряжения об опечатывании вышеупомянутого жилого помещения, принимая во внимание то, что имевшие место в данном помещении факты насильственных действий не повлекли нанесения физического ущерба в отношении третьих лиц, в силу чего…— Ладно-ладно, но все же, проникнув без разрешения, они совершили тяжкое правонарушение.— Тягчайшее. И дело не только в этом.Комиссар решил задействовать крупную артиллерию.— А в чем?Очередной поток следственного жаргона.— Откуда нам знать? Вдруг оператор и журналист вынесли из квартиры какие-то предметы? Ведь данное просторное помещение жилого назначения использовалось в большей степени как склад антиквариата, в котором хранились без инвентаризации золотые кресты художественной чеканки, Библии в драгоценных окладах, четки из перламутра, серебра и золота, а также…— Ладно-ладно, я распоряжусь, — прервал его начальник, раздраженный тоном голоса Монтальбано.Будет ужо наука этим прохвостам с «Телевигаты», надерет им начальство задницу, надолго запомнят.В дневном выпуске новостей главный ведущий «Телевигаты» Пиппо Рагонезе — тот самый тип с поджатыми губками — раздраженно заявил, что телеканал, «известный независимостью суждений, подвергся яростным нападкам и давлению», имевшим целью прекращение трансляции репортажа о квартире Пальмизано, особенно той его части, где идет речь о кукле. Он намекнул, что проникшие в квартиру журналист с оператором обвиняются в «хищении художественных ценностей». Перед лицом подобных угроз Рагонезе торжественно пообещал, что отныне каждый день после обеда и до вечернего выпуска новостей в 20:00 «Телевигата» будет крутить только кадры с надувной куклой.Так они и сделали.Правда, только до шести вечера: в студию явились карабинеры и по приказу главы регионального управления полиции конфисковали запись.На следующее утро об этом деле, разумеется, гудели все газеты и телеканалы Италии. Некоторые выступали против конфискации — крупнейшая газета, выходящая в Риме, напечатала статью под заголовком «Нелепости не знают границ».Остальные поддерживали — так, газета, выходящая в Милане, выпустила статью под заголовком «Убийство хорошего вкуса».И не было итальянского комика, кто тем вечером не выступил бы по телевидению в обнимку с надувной куклой.Той ночью комиссар видел сон. И — что очевидно и предсказуемо — хоть там и не было надувной куклы, зато было нечто, весьма ее напоминающее.Он занимается любовью с горячей блондинкой, продавщицей на фабрике манекенов. Безлюдно — рабочий день уже кончился. Они лежат на диване в офисе продаж, в окружении десятка манекенов в мужском и женском обличье. Те пялят на них свои безжизненные глаза, делано улыбаясь.«Давай-давай», — подгоняет его девушка, не сводя взгляда с больших настенных часов: оба знают, в чем дело. Ей разрешили стать женщиной, но, если им не удастся завершить дело за пять минут, она снова станет манекеном, уже навсегда.«Давай-давай…»Три секунды до срока; успели; манекены рукоплещут.Комиссар проснулся и побежал в душ. Возможно ли, чтобы в пятьдесят семь тебе снилось то же, что и в двадцать? А может, старость не так близка, как кажется?Сон принес облегчение.По дороге в контору мотор неприятно зашумел, а потом резко заглох. Сзади донесся визг тормозов, гудки, проклятия, ругань. Спустя некоторое время мотор ожил, но комиссар решил, что пора наведаться в автомастерскую. Вообще-то с машиной и так давно были нелады, а вот теперь еще и мотор…Глава 3Автослесарь осмотрел машину: мотор, тормоза, электропривод — и сокрушенно покачал головой. Точь-в-точь как врач у постели умирающего.— Синьор комиссар, машину-то пора сдать на утилизацию.Его охватил внезапный приступ ярости. Когда он слышал или читал это слово, все в нем закипало. И не только это слово вызывало в нем бешеное раздражение. Еще слова «конъюнктура», «неплатежеспособность», «навтыкать», «предшествующий» и десятки других.В мертвых языках были чудесные слова, оставшиеся нам в вечное пользование.А итальянский, он-то, когда умрет — ведь это неизбежно, при нынешнем засилье английского, — что он передаст потомкам? Утилизацию? Компенсацию?— И не подумаю! — резко ответил он.Прошел еще один день полного штиля, как говорил Фацио. Вечером Галло подвез комиссара в Маринеллу. Еще три дня машина будет в ремонте.На ужин он съел суп из барабульки и капонату[131], приготовленные Аделиной, и остался посидеть на веранде.Никак не мог решиться. Думал назавтра лететь в Боккадассе, но, возможно, стоило сделать это раньше, слишком уж много дней выдалось спокойных на работе, а потому вероятность, что так будет продолжаться и дальше, неуклонно уменьшалась.Выкурил пару сигарет и решил лечь, почитать роман Сименона «Президент», который купил после визита в автомастерскую.Запер веранду. Пошел за книгой, которая лежала на столике, и заметил, что свет в прихожей все еще горит. Вернулся туда и заметил на полу белый конверт, который кто-то подсунул в щель под дверью. Обычный почтовый конверт.Он уже был там, когда комиссар вошел в дом? Или его принесли, когда он сидел на веранде?На конверте печатными буквами, шариковой ручкой было выведено: для Сальво Монтальбано. А в верхнем левом углу значилось: охота за сокровищем. Комиссар вскрыл конверт. Половинка листа с каким-то стишком:Трижды три —Не тридцать три,А шестью шесть —Не шестьдесят шесть.Сложи два числаИ получишь третье.Прибавь свой возрастИ разгадаешь загадку.Это что за бред? Чья-то неудачная шутка? Почему сунули конверт под дверь, а не отправили почтой?Ему совершенно не хотелось решать загадки и играть в охоту за сокровищем в час ночи.Комиссар сунул конверт в карман пиджака, который обычно вешал в прихожей, и пошел в спальню, прихватив с собой книжку.Когда он прибыл в контору, было почти девять. Зачитался чуть не до утра, не мог оторваться от книги. Минут через десять позвонил Катарелла.— Ай, синьор комиссар! По телефону женщина чегой-то голосит, женским таким голосом, я ничегошеньки не разобрал, уж так она голосит, женщина эта!— Меня спрашивает?— Не разобрал я, синьор комиссар!Ему совсем не хотелось слушать, как голосит какая-то женщина.— Переключи ее на синьора Ауджелло.Не прошло и трех минут, как появился Мими — мрачный и обеспокоенный.— Полная истеричка. Говорит, пошла мусор выносить, открыла контейнер — а там труп!— Назвала улицу?— Виа Бранкати, 18.— Хорошо. Двигай туда, прихвати кого-нибудь.Ауджелло замялся.— Вообще-то я обещал Бебе, что с утра отвезу ее и Сальвуччо…Как же его это бесит. Нет, комиссару, конечно, приятно, что Мими с женой решили дать первенцу его имя. Но он терпеть не мог, когда они называли его Сальвуччо.— Понял. Я сам съезжу на Виа Бранкати. А ты сообщи экспертам, прокурору и Паскуано.Уже полчаса они крутились без толку по городу — никто из тех, у кого спрашивали дорогу, казалось, в жизни не слышал названия нужной им улицы.— Заедем уточнить в муниципалитет? — предложил Фацио.Но Галло уперся; он хотел разобраться сам.Нет ничего хуже, чем Галло на нервах и за рулем. На полной скорости он свернул в проулок по встречной полосе.— Осторожно!— Да никого ж нет!В тот же миг перед ними из-за угла возник автомобиль.Монтальбано зажмурился. Улочка была узкая; Галло резко тормознул, они врезались в прилавок зеленщика. Помидоры, апельсины, лимоны, виноград, цикорий, картошка, лук, баклажаны — месиво и крошево.Выскочил, ругаясь, разъяренный торговец. Скандал грозил затянуться на пару часов, но Монтальбано показал удостоверение и велел торговцу выслать счет в комиссариат. Тот немедленно затих, довольный возможностью утроить размер компенсации.Возобновились бестолковые блуждания по городу.Тут комиссар вспомнил про принцип, который применяли все без исключения отделы по топонимике — как в небольших, так и в крупных городах, — давая названия улицам. Центральные улицы получали названия в честь абстрактных понятий, таких как свобода, республика, независимость; чуть менее центральные — в честь политиков прошлого: Кавура, Дзанарделли, Криспи; следующие — тоже в честь политиков, но более современных: Де Гаспери, Эйнауди, Тольятти. Потом, все дальше от центра, шли герои, военные, математики, ученые, промышленники и так далее, вплоть до какого-нибудь выдающегося зубного врача.На самой дальней окраине, граничившей с сельской местностью, располагались самые убогие улочки, носившие имена артистов, писателей, скульпторов, поэтов, художников и музыкантов.Вот и Виа Виталиано Бранкати[132] оказалась из таких — четыре домишки, и куры по улице разгуливают. По большому счету им повезло, потому что рядом с сорокалетней синьорой в черном, сидевшей на стуле с мокрым платком на лбу, стояли всего трое — пожилая женщина и двое мужчин. На любой другой улице толпу зевак пришлось бы, пожалуй, дубинками разгонять.Перед одним из домиков стоял мусорный контейнер. Никаких сомнений: труп там.— Кто-то еще, кроме синьоры, открывал крышку?Свидетели покачали головой. Фацио поднял крышку, и Монтальбано, привстав на цыпочки, заглянул внутрь.Мусора в нем не было, только труп.— Едрить вашу налево! — сказал комиссар и бросил Фацио: — Придержи-ка ящик.Хотел удостовериться — настолько его потрясло увиденное. Фацио обеими руками вцепился в борт контейнера. Монтальбано подтянулся на руках, лег животом на край ящика и перегнулся внутрь, пытаясь потрогать тело. Наконец распрямился и спрыгнул вниз.Вопрошающий взгляд Фацио. Женщина тоже встала и подошла, вместе с остальными. Комиссар словно онемел. Он был в замешательстве.Наконец с трудом выдавил:— Там надувная кукла.Сколько же их всего в Вигате?— Вот и хорошо! — сказал Фацио. — Оставим ее там.— Нет-нет, вынимайте.Фацио и Галло достали куклу, положили на землю и уставились на нее.Все трое вдруг смолкли и нахмурились.Кукла была точь-в-точь как та, что держал у себя в постели Грегорио Пальмизано.Не хватало части волос, одного глаза, одна сиська сморщилась, а тело было испещрено круглыми и квадратными латками.В этот самый момент прибыл доктор Паскуано в сопровождении труповозки.Монтальбано подумал, что предпочел бы оказаться в лесу в окружении диких зверей. Разумеется, старый фигляр Паскуано не преминул воспользоваться представившейся возможностью, чтобы устроить балаган.Присев на корточки рядом с куклой, он начал пристально ее изучать.— Труп без видимых признаков насильственной смерти.— Видите ли, доктор, это вроде как кукла, — нерешительно вмешалась женщина, обнаружившая «тело», — она все еще стояла поблизости.— Уберите посторонних! — отрезал Паскуано. — Мне нужно работать. — И продолжил: — Возможно, смерть наступила в силу естественных причин.— Доктор, перестаньте уже! — сказал Монтальбано.Паскуано резко вскочил, лицо раскраснелось.— Даже время смерти не хотите узнать? — фыркнул он. — Вы что же, не в состоянии труп от куклы отличить? В другой раз, прежде чем меня беспокоить, удостоверьтесь, что покойник настоящий! Полный дурдом, честное слово!Чертыхаясь, залез в машину и уехал.Подошли санитары и замялись в нерешительности, глядя на куклу. Один почесал в затылке. Второй спросил:— Так что, нам ее увозить?— Нет-нет, можете ехать, спасибо.Комиссар чувствовал себя уничтоженным.Само собой, едва Паскуано отбыл, тут же явился в полном составе отряд криминалистов — фургон и две легковушки.Из первой машины вылез шеф, Ванни Аркуа — с комиссаром он откровенно не ладил. И чувство неприязни было взаимным.— Не выгружайте, нет нужды, — сказал Монтальбано экспертам, принявшимся было тащить из грузовика ящики, кофры и фотоаппараты.— Почему же? — спросил Аркуа.— Случилось недоразумение.Аркуа пошел посмотреть на труп и вернулся мрачнее тучи.— Что за глупая шутка?!— Аркуа, это не шутка! Дело в том…— Сегодня же направлю рапорт начальству!— Да и черт с тобой!Эти тоже отвалили.А вот и прокурор Томмазео, как всегда, последний — ездит как пьяная собака.Вылез, отдуваясь.— Простите-простите, у меня случилась одна накладка…Приметил лежащую на земле куклу; глазки заблестели.— Да у нас тут женщина! — выпалил прокурор, устремляясь к «трупу».Вылитый вампир в ломке. Когда речь заходит о женском поле, Томмазео теряет разум. Фанат преступлений на почве страсти, невинно убиенных юных красоток, в общем, любых убийств, связанных с сексом.— Что такое?.. — разочарованно протянул он, увидев, в чем дело.— Вот эта синьора увидела в мусорном баке куклу и приняла ее за труп женщины. Не успел вас вовремя предупредить, простите.— Можно вас на минутку? — отозвал его Томмазео.Прокурор отнюдь не выглядел раздраженным. Подхватив Монтальбано под локоть, отвел его в сторонку.— Чисто для информации: вы не в курсе, где продают этих кукол? — спросил он шепотом.Наконец все разъехались. Монтальбано велел сунуть куклу в багажник, и они вернулись с ней в комиссариат. По пути никто не проронил ни слова.Комиссар смел со стола полцентнера бумаг и велел положить на него куклу.— Мне нужна вторая, — сказал он Фацио. Тот, онемев, уставился на него, не понимая, что у комиссара на уме.— Какая это вторая?— Та, что у Пальмизано.Фацио разинул рот.— А это разве не она?— Нет.— Как?! Вы уверены?— Уверен. Это вроде как близняшка.— Ну надо же! Я-то подумал, что прохвосты с «Телевигаты» забрали ее, чтобы получше заснять, а потом не смогли вернуть назад и выкинули в мусорный бак.— На сколько спорим, что их две?— Сколько же в Вигате надувных кукол?— Я тоже задавал себе этот вопрос. Иди.Фацио не двинулся с места. Он медлил в замешательстве.— Как я ее принесу?— В каком смысле?— Комиссар, как я пойду по лестнице с куклой под мышкой? А вдруг кто из жильцов выйдет на площадку и увидит?— И что такого? Ты полицейский при исполнении…— Неловко!— Не смеши меня!— Прошу, пошлите кого-нибудь другого.— Фацио, скажи мне правду. Ты все это выдумал, потому что тебе страшно туда возвращаться, да?— Ну, страшновато, да.Монтальбано отлично его понимал.— Хорошо, отправь Галло и Галлуццо. Кстати, в комиссариате где-то есть чемодан. Кажется, в гараже. Пусть захватят с собой.Зря он велел положить ее на стол: писаниной заниматься стало негде, а чтобы отвечать на звонки по служебному телефону, приходилось прикасаться к кукле. Что было довольно противно. Все-таки ее из помойки достали. Лучше переложить на пол.Он подхватил куклу под мышки, поднял — и в тот самый миг на пороге возник Мими Ауджелло.— Пардон, вижу, вы заняты, зайду попозже. Кстати, когда в следующий раз надумаешь развлечься чем-то подобным, советую запираться на ключ.— Мими, ладно тебе, не валяй дурака, заходи.— Почему тебя интересует кукла Пальмизано?— И ты туда же! Да это не кукла Пальмизано!Рассказал, как было дело.— Я отправил людей за второй куклой.— Зачем?— Хочу сравнить. Посмотреть, насколько они одинаковые.— А тебе-то что с того?— Мими, если до тебя не доходит, не знаю, чем помочь. Потом объясню.Галло и Галлуццо принесли куклу Пальмизано; он положил ее на пол рядом с первой.— Как две капли воды! Господи Иисусе! — восхищенно пробормотал Галло.— Разве такое возможно?! — засомневался Галлуццо.У Монтальбано было что сказать, но настал час обеда, и он не стал отвечать.Хотел снова разложить бумаги на столе, но их было столько, что он сразу передумал и, выходя, велел Катарелле к его возвращению навести порядок в кабинете и раздобыть лупу.Ел он совершенно без аппетита и заслужил попреки от Энцо.— Сегодня вы меня совсем не порадовали, синьор комиссар.В прогулке по молу не было нужды, так что он сразу вернулся в контору. Прошел к себе в кабинет — и едва не окочурился.Катарелла рассадил кукол в кресла: чисто кумушки за неспешной беседой.Чертыхаясь, он стащил их на пол, оставив проход в полметра. На столе, вновь заваленном бумагами, лежала лупа. Взял ее, встал на колени между куклами и стал разглядывать пустую глазницу куклы Грегорио. Потом глазницу второй, той, что из мусорного ящика. Потом оторвал круглую латку над пупком одной, повторил то же с другой.Спустя некоторое время со стороны двери послышался голос Мими.— Вы что-то поняли, Холмс?— Да.— И что же?— Элементарно, Ватсон. Я понял, что вы скотина! — отозвался комиссар, садясь за стол.— Серьезно, что ты там разглядывал в лупу? — спросил Мими.— Проверял, могу ли получить ответ на заданный вопрос.— А именно?— Отвечу тебе вопросом. По-твоему, две вещи, изготовленные в одно время, но попавшие в разные места и разные условия — скажем, два велосипеда, — могут износиться, потерять детали, прохудиться одинаковым образом и в одних и тех же местах?— Не понял.— Еще один пример. Представь: две женщины пошли на рынок и купили две одинаковые кастрюли. Спустя тридцать лет мы находим одну. Побитая, без левой ручки, со сколами эмали, в донышке две дыры — одна три миллиметра, вторая — два с половиной, на расстоянии четырех сантиметров. Ясно?— Ясно.— А потом находим в мусорном баке вторую кастрюлю с теми же самыми приметами: нет левой ручки, скол, две дыры и так далее и тому подобное. По-твоему, возможно, чтобы две старые кастрюли, которыми пользовались две разные женщины, скорее всего с разной частотой, выглядели одинаково?— Невозможно.— А вот нашим куклам это, похоже, удалось. В том и загвоздка. Взгляни-ка сам.— Уже. Все равно ничего не понимаю.— Знаешь, какое тут единственно возможное объяснение?— Сам скажи.— У первой куклы, той, что нашли у Пальмизано, ветхость, потеря деталей, дыры — все это с ней случилось, скажем, по естественным причинам, в силу износа от частого использования. А у второй — той, что из ящика, — все дефекты созданы нарочно.— Да ты шутишь!— Ничуть. У кого-то была такая же кукла, как у Пальмизано, но в лучшем состоянии. Он увидел передачу «Телевигаты», записал и использовал как инструкцию, чтобы воссоздать те же дефекты на своей кукле.— Почему ты так думаешь?— Четко видно, что у куклы из мусорки глаз удален при помощи кругового надреза, выполненного лезвием, а у куклы Пальмизано резина глазницы истрепалась и обветшала сама собой, отчего глаз и выпал. И еще: на кукле из мусорки дырки проделаны шилом: если приглядеться через лупу, все они выглядят одинаково. А на первой кукле все дырки разные, одна побольше, другая поменьше…— И зачем кому-то понадобилось тратить время на такое бессмысленное занятие?— Может, какой-то смысл в этом есть, даже наверняка есть, просто мы его пока не отыскали.Глава 4Они снова уставились на кукол. Потом Монтальбано спросил:— Ты что-нибудь знаешь про такие игрушки?— Никогда в них не нуждался, — вскинулся Мими, задетый за живое.— Даже не ставлю под сомнение. Твои таланты петуха в курятнике были и остаются бесспорными. Мне просто нужна общая информация.Ауджелло призадумался.— Один раз я видел документальный фильм по спутниковому ТВ. Эти две — устаревшие, примитивные образцы. Сейчас их делают из других материалов, типа пористой резины, они уже не надувные и выглядят как настоящие женщины. Очень впечатляюще.— А эти две когда были сделаны?— Ну, лет тридцать назад.— Томмазео сегодня спрашивал, где их продают. Я вот не знаю, а ты?— Ну, в интернете…— Да при чем тут интернет! Я про эти спрашиваю. Про интернет ты скажи Томмазео, раз он загорелся завести себе такую. А тридцать лет назад где их можно было купить?— Вряд ли их делали в Италии. В сдутом виде они ведь почти не занимают места. Так что наверняка их пересылали из-за границы бандеролью, так, чтобы никто не понял, что внутри, может, с надписью «одежда» или вроде того. Главное было сообщить адрес, куда отправлять заказ.— Подытожим. Двое из Вигаты, Грегорио Пальмизано и некий другой тип, заказали с доставкой, почти одновременно, лет тридцать назад, две одинаковые куклы.— Вроде так, да.— Потом, спустя тридцать лет, тот, другой, увидел по телевизору куклу Пальмизано и подрихтовал свою, чтобы она стала точь-в-точь как та.— Допустим, так, Сальво, но мы по-прежнему не можем ответить на вопрос, зачем он это сделал.— И зачем избавился, выкинув в мусорный бак, — добавил комиссар.Помолчали.— Слушай, — вдруг произнес Мими, заглядывая в глаза Монтальбано. — А может, тебя опять заклинило?— На чем?— Да на куклах этих. Сейчас решишь замутить расследование, как тогда, с убитой лошадью.— Ладно тебе, придумаешь тоже. Просто надо чем-то время занять.Он говорил неправду. Что-то в этом деле его не отпускало.Уже собирался вызвать Галло, чтобы тот подбросил его в Маринеллу, но подумал: не стоит оставлять кукол в конторе. Вдруг Катарелла в его отсутствие приведет в кабинет посетителя. Вот будет конфуз! На склад их, что ли, определить? Или вообще выкинуть…Но что-то внутри него говорило: куклы еще могут пригодиться.Велел сунуть их в багажник и отвез к себе.Дома комиссар убрал кукол в чуланчик, где Аделина держала швабры и прочий инвентарь для уборки.Еще раз присмотрелся.Нет, кукла из ящика не была точной копией своей товарки.Теперь, когда они стояли рядом, разницу было легче заметить. Сиська второй куклы тоже морщила, но складок было меньше. Этот дефект оказалось труднее всего воспроизвести. Получилось так себе.Может, потому-то он и выкинул ее на помойку?А значит, будет еще одна попытка?Где же он возьмет третью куклу?Полез за сигаретами и зажигалкой в карман пиджака — нащупал конверт. Достал, взглянул.Тот самый, что накануне подобрал под дверью. Совершенно о нем забыл.Охота за сокровищем.Пошел на кухню, открыл холодильник и приуныл.Немного сыра качокавалло, четыре вяленые оливки, пять сардин в масле и пучок сельдерея. Негусто. Хорошо хоть Аделина свежего хлеба прикупила.Открыл дверцу духовки и буквально взвыл от восторга.Бадья на четверых с пармиджаной из баклажанов[133], по всем правилам кулинарного искусства!Включил духовку, чтобы разогреть ужин, пошел на веранду, накрыл на стол и достал бутылку хорошего вина.Дождался, пока пармиджана как следует нагреется, отнес на стол прямо в противне, не перекладывая на тарелку.Спустя полтора часа противень можно было даже не мыть. Он старательно подъел весь вкуснейший соус, промокнув корочкой хлеба.Встал, убрал со стола, сходил за письмом и авторучкой и снова уселся на веранде.Трижды три —Не тридцать три…Монтальбано написал число 9.А шестью шесть —Не шестьдесят шесть.Написал 36.Сложи два числаИ получишь третье.9 плюс 36 будет 45.Добавь свой возрастИ разгадаешь загадку.Ему было 57, так что получилось 9364557. Номер телефона, ясен перец. Без кода — значит, местный, в провинции Монтелузы.И что теперь?Выкинуть к черту эту хренотень или продолжить игру?Любопытство победило. Да и свободного времени завались. Уже много лет ему не случалось целыми днями бить баклуши.Встал, пошел в комнату, набрал номер.— Алло! — ответил мужской голос.— Это Монтальбано.— Синьор комиссар, это вы?— Простите, с кем я говорю?— Не узнали? Я Тано, бармен в «Маринелле».— Извини, Тано, видишь ли…— Так вы зайдете?— Зачем?— За письмом. Вчера для вас оставили. Не сообщили вам разве?— Нет.— Хотите, домой занесу, ближе к часу ночи, как закроемся.— Нет, спасибо, я зайду через полчасика.Перед выходом проверил запасы виски.Полбутылки.Заодно надо купить еще. Время он рассчитал плохо, пешком до бара «Маринелла» оказалось идти все сорок минут.Когда вошел, Тано клал трубку на рычаг.— Минутой раньше пришли бы — сами бы с ним поговорили.— С кем?— С типом, что оставил для вас письмо.Вряд ли тот жаждет с ним говорить.— Он что, звонил?— Вот только что.— Чего хотел?— Узнавал, зашли вы или нет. Я ответил, что скоро будете.— А голос какой?— Вы что же, не знакомы?— Нет.— По мне, голос пожилого синьора. Но, может, он и притворяется. Не поздоровался, только хотел знать, приходили вы или нет. А вот и письмо.Достал из-под прилавка и протянул комиссару.Такой же конверт, как предыдущий, адрес написан так же, сбоку такая же приписка: «охота за сокровищем». Он сунул конверт в карман, попросил бутылку виски, заплатил и вышел. Обратный путь занял около часа: он шел не спеша, стремясь получить удовольствие от прогулки. Вернувшись, снова устроился на веранде и вскрыл конверт. Снова листок со стишком.Раз ты в игру вступить надумал,Придется дальше продолжать.И, слабым огоньком ведомый,Старайся тайну разгадать.Так вот, любезный Монтальбано,Где та дорога, что узка,В кольцо свилась, а дальше плавноБежит к вершине в облака?Ступай по ней, коли отыщешь,И приведет тебя онаВ места знакомые, родные,Где будет ждать еще одна.Стихи, конечно, отменная дрянь с точки зрения ритма и рифмы. И ничего не понятно.Кое-что, впрочем, он понял. Что автор сих виршей — напыщенный индюк. Это сквозило уже из обращения «любезный Монтальбано»: будто его визави чуть ли не сам Господь Вседержитель.И в любом случае с разгадкой придется повременить до утра. Нужна карта местности. Так что лучше всего лечь и поспать.Спал он плохо, ему снились странные вещи: надувные куклы, мучившие его загадками, ответа на которые он не знал.Галло заехал в полдевятого.— Не в службу, а в дружбу: как высадишь меня, сгоняй в муниципалитет, добудь там топографическую карту Вигаты. А еще лучше — дорожный атлас. Если у них нет, попроси копию нового плана городской застройки. А может, у них есть фото местности, снятые сверху.— Ай, синьор комиссар! — вскричал Катарелла, едва Монтальбано переступил порог комиссариата. — Там до вас один синьор, желает побеседовать с вами лично и персонально.— Как зовут?— А имя его, значится, Жиромо Какаццоне, так он сказал.— А мы уверены, что его именно так зовут?— Кто уверен, синьор комиссар? Я, вы или Какаццоне?— Ты.— Я-то? Уж я-то уверен, еще как уверен! Может, он сам не так уверен, что его звать Какаццоне, а уж я уверен, еще как!— Ладно, пригласи его в кабинет.Спустя пару минут появился старик лет восьмидесяти с совершенно белой шевелюрой — то ли из-за возраста, то ли потому, что был альбиносом. Среднего роста, в потертом костюме, стоптанных ботинках, из тех, что вечно не в своей тарелке, даже у себя дома. Для своего возраста вроде неплохо сохранился. Только руки слегка дрожат.— Я Джироламо Каваццоне.Кто бы сомневался!— Вы хотели со мной поговорить?— Да.— Садитесь, слушаю вас.Старик поднял на него мутный взгляд — словно его неожиданно разбудили, и он никак не мог сообразить, где находится.— У вас был ко мне вопрос? — подбодрил его комиссар.— Ах, да-да, простите. Я, скажем так, позволил себе обеспокоить вас визитом, чтобы спросить совета. Возможно, вы не самое подходящее лицо, но поскольку я не знаю, к кому…— Слушаю вас, — прервал затянувшуюся тираду Монтальбано.— Вы, конечно, не в курсе, но я племянник Грегорио и Катерины Пальмизано.— Ах, вот как! Не знал, что у них имеется родня.— Мы не общаемся больше двадцати лет. Семейные распри, наследство… В общем, моя мать ничего не унаследовала, все досталось лишь двоим, Грегорио и Катерине, и тогда…— Прошу вас, излагайте по порядку.— Простите, я так подавлен… Родители моей матушки, Анджело и Матильда Пальмизано, спустя год после женитьбы произвели на свет дочь Антонию. Надо сказать, что бабушка Матильда родила Антонию, когда ей еще не исполнилось девятнадцати лет. Антония в восемнадцать вышла замуж за Марио Каваццоне, и у них родился я. Так вот, спустя восемнадцать лет после рождения Антонии бабушка Матильда — а было ей в ту пору тридцать семь — неожиданно родила сына, Грегорио. А потом и дочку, Катерину. Не знаю, удалось ли мне объяснить…— Вы отлично все объяснили, — заверил Монтальбано. На середине рассказа он потерял нить, но не хотел, чтобы его снова утомляли генеалогией.— Так вот, поскольку являюсь ближайшим родственником, хотел бы узнать у вас… раз уж дела обстоят таким образом, что… со всей очевидностью… но, само собой, при полном соблюдении законов…— Простите, о каких делах вы говорите?— Понимаете, мне бы не хотелось выглядеть так, будто я решил воспользоваться… Несчастье есть несчастье, боже упаси, и надобно относиться с уважением, да… но поскольку… и само собой, на законных основаниях… — Остановился, набрал воздуха и выпалил: — Можно считать их умершими?— Кого?— Моих дядюшку и тетушку, Грегорио и Катерину Пальмизано.— Они безумны, не мертвы.— Но ведь они признаны невменяемыми, а значит…— Слушайте, синьор Какаццоне… — перешел в наступление Монтальбано, нарочно коверкая фамилию посетителя.— Каваццоне…— Хотите начистоту? Вы пришли узнать, можете ли наследовать имущество живых родственников, раз их объявили невменяемыми. Так?— Ну, в некотором смысле…— Нет, синьор Каваццоне, это единственно возможный смысл. Так я вам скажу, что в этом вопросе не разбираюсь. Обратитесь к адвокату. Всего хорошего!Дряхлый старикан, одной ногой в могиле — и туда же, решил поживиться за счет двух несчастных психов. Комиссар негодовал.Старик встал с видом еще более растерянным, чем когда зашел в кабинет.— Всего хорошего, — и вышел.— В муниципалитете, — заявил Галло, входя в кабинет, — нет карты Вигаты. Ни дорожного атласа, ни фотографий с воздуха.— Что, совсем ничего нет?— Есть карты нового градостроительного плана, на шести больших листах, там весь город, но план не окончательный, и карты не могут предоставить для ознакомления.— В смысле не дадут посмотреть?— Нет, для ознакомления — так они сказали.— А что значит «для ознакомления»?— Посмотреть.Еще одно жуткое словцо, до кучи к «утилизации» и прочей прелести.— А для ознакомления, как сказал служащий, надо подать письменный запрос на бланке компетентного учреждения.— Какого еще учреждения?— Например, нашего.— Да, но в чем компетентного?— Может, в том, что оно является учреждением?— Ладно, сейчас напишу запрос, а ты отнесешь.— Синьор комиссар, там до вас на телефоне сынок синьоры Чибирриччо.Не иначе Паскуале, сынок Аделины, известный преступник и вор. К комиссару он питал столь теплые чувства, невзирая на судимости, что пригласил быть крестным отцом своего первенца. Что стало поводом для ссоры с Ливией, которая, с ее северным менталитетом, никак не могла взять в толк, как может комиссар полиции якшаться с матерым рецидивистом.— Хорошо, переключи на меня.— Комиссар, это Паскуале Чирринчо.— Выкладывай, Паскуале.— Я тут матушку в больницу отвез.— Господи! Что стряслось-то?— Ее такой испуг пробрал у вас дома в Маринелле.— Отчего же?— Пошла за шваброй, открыла чуланчик, а на нее вывалились два женских трупа. Ну, так ей показалось. Вот она и всполошилась!Господи Иисусе, куклы! Он забыл предупредить Аделину запиской!— Нет… это не трупы, это…— Знаю, комиссар. Матушка выскочила из дома, кричала как безумная, а потом в обморок хлопнулась. А когда в себя пришла, позвонила мне на мобильный. Я бегом к ней, а перед тем как в больницу везти, зашел в дом — поглядеть, что за трупы. Понимаете? Если бы настоящие трупы, и вам надобно было их припрятать, я бы помог…— В чем?— Ну как — в чем? Убрать трупы. Сейчас это просто делается: в кислоте растворил — и все дела.Что за хренотень он себе насочинял? Разве может комиссар держать дома пару трупов, выжидая удобного случая, чтобы от них избавиться? Лучше сменить тему. А не то еще придется благодарить за щедрое предложение помощи в таком-то деле.— И как Аделина?— Лихорадит ее. И за вас тревожится. Просила предупредить, что не успеет ужин сготовить.— Ладно, спасибо. Обними от меня матушку и пожелай ей скорейшего выздоровления.На том конце провода молчали.— Что еще, Паскуале?— Синьор комиссар, вы уж простите, но я одну вещь скажу.— Говори.— Хотел сказать, вы живете один, а невеста ваша редко заезжает, и, понятное дело…— Что — понятное дело?— Понятное дело, вам порой надобно…— Твоя мать обо мне отлично заботится.— Синьор комиссар, я про другую заботу толкую, матушка такого не может дать.— Ты о чем?— Вы только не обижайтесь, но, если вам нужна красивая девчонка, вы только позвоните, а я уж найду, — что вам с куклой-то развлекаться. Красивая девчонка: русская, румынка, молдаванка, какую захотите. Светленькая, темненькая, на ваш вкус. Здоровая, чистая, обещаю. И для вас бесплатно, само собой. Вы меня поняли? Мне поискать?До Монтальбано наконец дошло. У него перехватило дыхание и слова застряли в горле.— Алло, синьор комиссар, вы слышите меня?Но он, не отвечая, повесил трубку. Этого только не хватало! Кто теперь выбьет из головы Аделины и ее сынка эту дурь — что синьор комиссар тешится с надувными куклами? Пять минут он был не в состоянии двинуться с места. Сидел и матерился.Глава 5Галло вернулся через полчаса.— Все в порядке.— А где карты?— Им надо снять копии.— И на это нужно столько времени?— Комиссар, разве вы не знаете, как они там работают? Хотели вообще завтра утром выдать, я еле уговорил, чтобы сделали сегодня после обеда, к четырем часам. Заплатил им десять евро. Шесть за копии и четыре за срочность.— Вот деньги.Ни хрена себе, охота за сокровищем! Уже десять евро пришлось выложить. Таинственному игроку придется маленько обождать, может, до следующего дня.Просидев полдня в конторе, двинул на обед в смертной тоске.Почему перестали случаться серьезные кражи, перестрелки, покушения? Что, люди грешить перестали?У Энцо наелся до отвала: успел проголодаться после вчерашней пармиджаны, плюс надо было заглушить тоску, а это надежный способ.Полный набор закусок (перепробовал все, что было), спагетти с настоящими петушками (на самом деле настоящими), пять свежепойманных барабулек (действительно свежепойманных).Подумал, что Энцо-кулинар совершенно лишен фантазии: вечно готовит одно и то же. Но зато всегда свежак и божественно вкусно.Монтальбано любил кулинарные изыски, но только от проверенных искусных поваров, в противном случае лучше не выпендриваться.На этот раз пришлось прогуляться по молу аж до маяка. Он присел на плоский валун, минут двадцать вдыхал аромат водорослей и душистого зеленого водяного мха, облепившего полосу прибоя и кишевшего мелкой морской живностью, потом не спеша вернулся в контору.В четыре с небольшим Галло принес копии плана города. Шесть огромных пронумерованных листов, свернутых в рулон.В Маринеллу такое не повезешь, только карт там не хватало, он уже с куклами намаялся.Прикинул, что, если отодвинуть два кресла и диванчик, можно разложить листы на полу, следуя нумерации.Передвинул мебель, развернул первый лист и положил на пол.И тут начался геморрой: лист постоянно сворачивался в рулон. Пришлось взять со стола лупу, три томика служебных инструкций, уголовный кодекс, пару коробок со скрепками, подставку для ручки, в общем, все увесистое, но не громоздкое. Всего час кропотливого труда, перемежаемого проклятиями, — и шесть листов расположились в правильном порядке на полу, удерживаемые расставленными в ключевых местах предметами.Оказалось, что карта слишком велика, чтобы разглядывать ее стоя. Тогда он поставил на нее стул и улегся лицом вниз.Достал из кармана стишок.Ну почему Мими Ауджелло всегда проходит мимо именно в такие моменты?— Что сегодня крутят? «Супермен»? «Человек-паук»? «Агент 007, или Из Вигаты с любовью»? Или готовишь обращение к нации?Комиссар не ответил, и Ауджелло удалился, качая головой.«Наверняка решил, что я тут с каждым днем все больше впадаю в детство, — подумал Монтальбано. — О себе бы лучше беспокоился: вон уже очки носит, хоть и моложе».От первого четверостишия толку никакого.Указания начинались со второго, а именно со слов: «Где та дорога, что узка…»На минутку встал со стула, взял ручку и листок бумаги.Видно было плохо: солнце ушло и из окна падало мало света.Он снова ненадолго встал, зажег верхний свет и настольную лампу, направив ее на карты. Настольная лампа светила криво. Ее пришлось передвинуть.Зазвонил телефон.Слез, чертыхаясь и смеясь: ощущение было, словно он играет в комедии Беккета.— Ай, синьор комиссар! Ай, синьор комиссар! Матерь Божья!Обычно Катарелла исполнял этот античный трагический зачин, когда собирался сообщить о звонке «господина начальника», верховного божества, Зевса, являвшего свой лик с Олимпа.— Что такое?Как в воду глядел.— Там, значится, господин начальник наисрочнейше требуют вас самолично и персонально!— Переключи.— Монтальбано, что там у вас за история?— Какая история, синьор Бонетти-Альдериги?— Аркуа прислал мне подробный рапорт.Как сказал, так и сделал, гад ползучий! Прикинемся, что не в курсе.— Какой рапорт, простите?— По поводу вызова вами бригады криминалистов.— Ах вот в чем дело!— Синьор Аркуа полагает, что либо вы затеяли идиотскую шутку с ним, его бригадой, прокурором Томмазео и доктором Паскуано…В самом деле, каких людей побеспокоил!— …либо вы уже не в состоянии отличить труп от надувной куклы.Тут Монтальбано понял, что пора «наисрочнейше», как любит выражаться Катарелла, перейти на бюрократический жаргон.— Начнем с того, что в отношении второй части рапорта, составленного и переданного вам синьором Аркуа, где, как я вижу, в отношении меня выдвинута не обоснованная претензия, а беспочвенная инсинуация, которая тем не менее сформулирована более чем оскорбительно, позволю себе воспользоваться правом защиты в вышестоящей инстанции, дабы воспрепятствовать вышеуказанному субъекту…— Слушайте, речь идет о…— Позвольте мне закончить.Тон сухой и резкий: оскорблены его честь и достоинство.— Что же касается первой части, в которой вышеупомянутый господин приписывает данный факт моему намерению устроить балаган, я вынужден, против своей воли, поставить в известность уполномоченные органы о явной и неоспоримой личной ответственности…— Чьей ответственности?— Вашей, синьор Бонетти-Альдериги.— Моей?!— Вашей. При всем неизменном уважении вынужден заявить, что вы, рассмотрев рапорт Аркуа и требуя от меня объяснений, в действительности решили навтыкать мне на основании его предшествующих заявлений и при этом сами допускаете, что я — человек, способный на идиотские шутки, тем самым одним махом сдавая на утилизацию мои более двадцати лет верной и безупречной службы, преданного и бескорыстного служения делу…— Полноте, Монтальбано!— …самопожертвования, честности, полного и категорического отказа от сделок и подношений, при любых обстоятельствах…— Монтальбано, прошу, перестаньте! Я вовсе не хотел вас обидеть!Теперь добавить хрипотцы, будто он вот-вот расплачется.— А вот и обидели! Возможно, нехотя, но обидели! Я настолько удручен, настолько подавлен, что…— Послушайте, Монтальбано. Я и не думал, что это вас так заденет. Давайте на этом закончим, хорошо? Найдем время обсудить все позднее, хорошо? Но спокойно, без эмоций, хорошо?— Спасибо, синьор Бонетти-Альдериги.Мои поздравления, Монтальбано, отлично сыграно, и времени почти не потратил. Он набрал Катарелле.— Меня ни для кого нет.Снова расположился на стуле, изучая сектор за сектором и делая заметки.Спустя полчаса выяснилось, что шестьдесят процентов улиц в Вигате сужаются. Но у трех это бросается в глаза. Он записал названия и перешел ко второму указанию, гласившему, что улица «в кольцо свилась».Как может улица свиться в кольцо?Может, речь идет о конечной остановке автобуса, на который надо сесть?Он еще раз взглянул на карту.И вдруг заметил, что одна из улиц, Виа Гарибальди, резко сужающаяся, как старомодные галифе, упирается в круговой перекресток.Вот о каком кольце речь!А от кругового перекрестка шла Виа дей Милле, поднимавшаяся на холм, пролегавшая мимо кладбища и через новые кварталы на север. Теперь он был уверен, что угадал.Глянул на часы — полшестого. Времени навалом. Чертыхнулся, вспомнив, что машину вернут лишь завтра утром. Однако попытка не пытка.— Это Монтальбано. Хочу справиться о моей машине…— Через полчасика можете забирать.Какой там святой покровитель у автослесарей? Неизвестно. На всякий случай он одной молитвой возблагодарил всех святых разом.Вышел из кабинета и сказал Катарелле, что уезжает и вечером в контору не вернется.— А завтра утром, синьор комиссар?— Спокойствие, Катарелла. Завтра увидимся.Умри вдруг комиссар, и тот наверняка помрет с тоски, как бывает с верными псами. А Ливия способна умереть с тоски, если его не станет?«Ну-ка, давай спросим наоборот: если бы Ливия исчезла, ты умер бы с тоски?» — ехидно поинтересовался внутренний голос.Монтальбано предпочел отмолчаться.Спустя три четверти часа он уже выруливал с кольцевой развязки на Виа дей Милле.Миновал кладбище и продолжил путь между двумя мрачными цементными строениями, смахивавшими то ли на мексиканскую тюрьму, то ли на бункер для буйно помешанных и убийц, как тот может выглядеть в воображении буйно помешанного или убийцы. Все это называлось народной застройкой, бог знает почему. Видимо, гении от архитектуры сочли, что народу следует жить в домах, которые, едва впервые повернешь ключ в замке и переступишь порог, начинают разрушаться прямо на глазах, словно подземные фрески под воздействием воздуха и света.Крохотные каморки, такие темные, что приходится постоянно жечь электричество, будто ты обитаешь в Швеции. Этим чудо-архитекторам удалось победить даже ослепительное сицилийское солнце.Когда он был мальчиком, дядя иногда брал его с собой к другу, у которого в тех местах был участок земли, и Монтальбано помнил, что вдоль дороги — тогда она была грунтовой — по правую руку шли рощи величественных сарацинских олив, а по левую, насколько хватало взгляда, простиралось безбрежное море виноградников.Но теперь — сплошной бетон. Охваченный неосознанным, но столь сильным гневом, что кровь застучала в висках, он принялся крыть почем зря всех этих архитекторов, инженеров, застройщиков, прорабов и строителей.— Почему это меня так задевает? — спросил он себя.Конечно, вред природе, безвкусица, уродливость не только ранили, но и оскорбляли.И все же было ясно, что такая бурная реакция вызвана тем, что с возрастом человек становится нетерпимым, и все начинает раздражать и бесить. Для него это было еще одним подтверждением, что он стареет.Дорога продолжала идти в гору, но теперь слева и справа появились непритязательные сельские домики с огородами на заднем дворе, где беспечно бродили куры и собаки. Потом домики вдруг пропали, и дорога теперь шла между двумя низкими каменными заборами сухой кладки, а потом, через сотню метров, обрывалась.Монтальбано остановился и вылез из машины.Дорога не то чтобы кончилась, просто вместо асфальтовой дальше шла старая грунтовая, спускаясь в долину. Он стоял на самой вершине и любовался пейзажем.За спиной — море, впереди, на соседнем холме, — городок Галлотта, справа — хребет Монсеррато, разделявший пригороды Вигаты и Монтелузы.Редкие пятна зелени: никто уже не возделывает землю, пустая трата времени.И что теперь? Куда двигаться дальше? Там, где он находился, на самой вершине, не было ни построек, ни людей.Ступай по ней, коли отыщешь,И приведет тебя онаВ места знакомые, родные…Так говорилось в письме, и он послушно выполнил все указания, добрался до конца дороги, вот только ничего знакомого, тем более родного не нашел. Что за шутки?Метрах в десяти от дороги стояла покосившаяся дощатая лачуга три на три, она выглядела заброшенной и уж точно не вызывала никаких воспоминаний. И все же это было единственное место, где он мог раздобыть какие-то сведения.К лачуге вела даже не дорожка, а еле заметная тропинка. Чтобы увидеть ее, надо было пристально вглядеться — значит, тут нечасто хаживали.Пройдя по тропинке, комиссар очутился перед закрытой дверью. Постучался, никто не ответил. Приложил ухо к щели между досками: ни шороха, ни звука. Теперь он был уверен: в лачуге никто не живет.А теперь что делать? Выломать дверь или вернуться назад? И все хлопоты коту под хвост?— Рискнем, — сказал он себе.Сходил к машине за гаечным ключом. Доски двери отошли от дверного проема, он сунул в щель инструмент и нажал. С третьей попытки гнилое дерево поддалось. Пара пинков, и внутренний засов отвалился. Монтальбано открыл дверь и вошел.Первое, что он увидел: мебели тут не было никакой — ни стула, ни табуретки.А потом застыл с разинутым ртом. У него мгновенно пересохло во рту, а на лбу выступила испарина.Каждый сантиметр этих стен был покрыт его фотографиями. Вот почему в письме утверждалось, что место окажется знакомым!Наконец совладав с собой, он подошел к стене напротив входа, чтобы присмотреться.Это были не совсем фотографии, но компьютерные распечатки кадров из репортажа, который передавала «Телевигата».Вот он говорит с Фацио, а вот начинает взбираться по пожарной лестнице, вот соскакивает вниз после выстрела Грегорио, вот снова лезет, останавливаясь на полпути, взбирается, перепрыгивает через парапет… На всех стенах лачуги висели одни и те же картинки. Посреди центральной стены был прилеплен скотчем белый конверт. Комиссар дернул так резко, что висевшие рядом пять или шесть фотографий слетели на пол. Он подобрал одну наугад, сунул в карман вместе с конвертом и вышел.— Синьор комиссар, что ж это вы, вернулись? А говорили — не вернетесь! — то ли обрадованно, то ли изумленно воскликнул Катарелла.— Тебя это огорчает?Монтальбано передумал ехать домой, пока возвращался в Вигату, и Катареллу при виде его чуть удар не хватил.— Да что ж вы такое говорите, синьор комиссар?! Да я, как увижу вас, как вы это… являетесь, самолично и персонально, прямо на колени готов бухнуться!Монтальбано на мгновение представил себя в лазурном плаще, как у пресвятой Девы Марии из Фатимы. Кошмарное видение.— Мне нужно, чтобы ты кое-что объяснил.Катарелла пошатнулся, словно его огрели по голове дубиной.Слишком много переживаний за несколько секунд.— Я… я — вам?! Объяснил?! Вы, верно, шутите?Комиссар достал из кармана фотографию из лачуги и сунул ему под нос. На фото он заносил ногу на первую ступеньку пожарной лестницы с не особенно бравым видом.— Что это?Катарелла изумленно уставился на него.— Вы ж это! Себя не признали?— Я не спрашивал, кто, я спросил, что это! — возразил Монтальбано, шурша листком, зажатым между большим и указательным пальцами.— Бумага, — ответил Катарелла.Монтальбано выругался про себя. Нужно было, чтобы Катарелла сохранял спокойствие и смог кое-что объяснить комиссару.— Это фотография или нет?Катарелла взял у него листок:— Позвольте-ка! — Всмотрелся и выдал вердикт: — Эта фотография — не фотография.— Молодчина! Говори!— Этот кадр вынули из вэхаэса через компьютер, а потом распечатали.— Отлично! А как получили VHS?— Записали передачу, которая шла на «Телевигате».— А как вынимают фотографии?Катарелла принялся объяснять, но комиссар из его объяснений ничего не понял. Однако то, что ему было нужно, он узнал.— Катарелла, да ты просто бог!Тот покраснел, раскинул руки, растопырил пальцы и крутанулся волчком. Когда Монтальбано случалось хвалить Катареллу, того всегда так распирало — ни дать ни взять токующий павлин.Добравшись до Маринеллы, он вспомнил, что дома нет еды. Комиссар уже слегка проголодался, а ужин пропускать не стоило — к ночи аппетит разрастется до волчьего голода.Он достал из кармана нераспечатанное письмо и фотографию, положил их на журнальный столик и умылся, а потом застыл в нерешительности: не хотелось снова ехать к Энцо, ведь он уже был там в обед.Зазвонил телефон.— Алло!— Сколько мы уже не виделись? — раздался в трубке такой знакомый женский голос.— Со времен Ракеле, — ответил Монтальбано. — Как она там?— У нее все хорошо. Я на днях любовалась твоими подвигами по телику, захотелось повидаться.— Это можно.— Свободен сегодня вечером?— Да.— Тогда я буду через полчасика. А ты пока реши, куда сводишь меня поужинать.Он был рад повидаться с Ингрид, своей шведской подругой, осведомительницей и временами сообщницей.Чтобы убить полчаса ожидания, комиссар решил прочесть новые указания по ходу таинственной игры и взял было конверт, но сразу отложил, опасаясь, что содержимое может вывести его из равновесия. Не стоит читать это перед ужином — вдруг аппетит отобьет.Тут он вспомнил, что приключилось с бедняжкой Аделиной, и полез в чулан проверить кукол. Их там не было.Наверняка Паскуале переложил куда-нибудь. Но куда? На кухне их тоже не было.Открыл платяной шкаф — и там нет. Неужто тот унес их к себе домой? Надо ему позвонить, заодно справиться о здоровье матушки.Глава 6Трубку сняла жена Паскуале. Сказала, что мужа нет, вернется через час.— Сказать, чтобы перезвонил?— Не надо, спасибо. Я сейчас ухожу и буду поздно.— Ему что-то передать?— В общем, да.Надо как-нибудь изловчиться, чтобы она не поняла, о чем речь…— Передайте: мне срочно нужно то, что он знает, где найти. Пусть перезвонит завтра с утра.И вышел на веранду покурить.Увидел Ингрид в дверном проеме и обомлел.Возможно ли, чтобы годы никак не отражались на женщине? Словно на ней заклинило шестеренки времени. Выглядит даже моложе, чем в прошлый раз, а ведь прошло около года. Одета как всегда: джинсы, блузка и босоножки. А вид такой элегантный, будто на ней наряд от модельера.Они крепко обнялись. Ингрид не пользовалась духами, они ей были ни к чему: ее кожа пахла свежесорванным абрикосом.— Зайдешь?— Не сейчас. Ты решил, куда идем?— Да, есть одно место на взморье, в Монтереале-Марина…— Где подают закуски? Знаю. Поедем на моей.Он не понял, какой марки была машина Ингрид, но явно из таких, что ей нравились. Двухместная и плоская, как камбала.Скоростная камбала на четырех колесах. С другой женщиной он бы не отважился сесть в такую торпеду, но Ингрид комиссар доверял. Тем более что в Швеции та занималась ремонтом гоночных авто.Домчали до ресторана минут за двадцать — комиссару бы потребовалось на это никак не меньше пятидесяти. За рулем Ингрид предпочитала помалкивать, тем не менее время от времени она с улыбкой поворачивала голову к Монтальбано и нежно трогала его за коленку.Выбрали столик поближе к морю, до него было метров двадцать. Ресторан славился количеством и качеством закусок — почти никто из клиентов не заказывал первое.И они поступили так же. Заодно заказали бутылку охлажденного белого вина.Пока ждали первую подачу закусок, немного поболтали. Ингрид знала, что Монтальбано, едва подадут еду, будет открывать рот только для того, чтобы есть.— Как поживает твой муженек?— Кто ж его знает? После избрания он бывает в Монтелузе наездами раз в два месяца, не чаще.— А ты разве не навещаешь его в Риме?— Это еще зачем?— Ну, вы вроде все еще муж и жена…— Сальво, ты же знаешь, это только на бумаге. К тому же мне так удобнее.— Новые романы?— Решил поиграть в комиссара?— Нет, просто захотелось поболтать.— Раз просто поболтать, отвечу: нет.— То есть уже год никаких мужчин?— Ты шутишь? Ты, видимо, как истинный католик, считаешь, что женщина спит с мужчиной, только если влюблена?— Если бы я был истинным католиком, я сказал бы тебе, что женщина должна спать только со своим мужем.— Вот тоска!Подошел официант, ловко держа на весу первые шесть блюд с закусками.Одолев двенадцать щедрых порций разных закусок и запив их парой бутылок вина, в ожидании горячего — рыбы на гриле — они продолжили беседу.— А ты? — спросила Ингрид.— Что — я?— Все хранишь верность Ливии, за редкими исключениями?— Да.— Это «да» касается верности или исключений?— Верности.— То есть после Ракеле…— Никого.— И не было даже небольших искушений?— Были, и даже очень большие.— Правда? И как ты держишься? Прочтешь молитву, и дьявол ретируется?— Ладно тебе издеваться.— Я не издеваюсь, наоборот, я искренне тобой восхищаюсь.— Раньше ты задавала меньше вопросов.— Очевидно, я превращаюсь в итальянку и становлюсь все более любопытной. Но ты скажи: тебе это дорого обходится?— Что?— Сопротивляться искушениям.— Иногда да. Но в последнее время все менее дорого. Наверно, из-за возраста.Ингрид взглянула на него и от души расхохоталась.— Что тебя так развеселило?— Эта история про возраст. Ты сильно ошибаешься. В этих делах возраст ни при чем. Говорю тебе по личному опыту. Бывают тридцатилетние, которые в этом плане выглядят семидесятилетними, и наоборот.Принесли горячее и еще одну бутылку. В конце ужина Монтальбано спросил, не откажется ли она от виски.— Давай. У тебя дома.Зарулив в проулок, который вел к дому комиссара, Ингрид вдруг спросила:— Ты кого-то ждешь?— Нет.Он тоже заметил незнакомую машину.Подъехали; из машины вылезла юная красотка: блондинка, метр восемьдесят, густо накрашенная. Они тоже вышли.— Монтальбано?— Да.— Я звонить, никто не отвечать. Тогда я думать, ты уйти, потом вернуться.Комиссар растерялся. Кто она такая? Что ей нужно?— Послушайте…— Мне не сказать, что ты хотеть втроем. Я делать только с тобой. Я не любить с другая женщина. Но она может смотреть.— Раз такое дело… — раздраженно парировала Ингрид, — я сразу вас оставлю. Пока, Сальво, желаю хорошо повеселиться.Она повернулась, чтобы сесть в машину. Но не успела: Монтальбано удержал ее за руку, а сам обратился к девушке.— Послушайте, синьорина, тут какое-то недоразумение. Я не…— Я все понять. Ты найти эта и хотеть ее любить. Нет проблема. Я уходить.Монтальбано отпустил руку Ингрид, подошел поближе к девушке и шепнул:— Я тебе все равно заплачу. Сколько с меня?— Всё заплатили. Пока-пока!Она села в машину, дала задний ход и уехала.Монтальбано, все еще недоумевая, открыл входную дверь и зашел в дом, Ингрид молча вошла следом. Когда комиссар открыл дверь на веранду, она села там, продолжая хранить молчание. Монтальбано взял бутылку виски и два стакана и присел рядом с ней на табуретку.Ингрид откупорила бутылку и налила полстакана, только себе.— Не пойму, почему тебя это задевает, — начал комиссар, наливая себе виски. — Ведь, по сути, между нами…— Между нами хрен собачий!Комиссар решил, что лучше выпить молча.Через некоторое время она наконец заговорила.— Не думай, что я ревную. Плевала я на твоих баб.— Тогда почему у тебя такое лицо?— Просто я глубоко разочаровалась.— В чем?— В тебе. Представить не могла, что ты настолько лицемерен!— Может, объяснишь?— Да что тут объяснять? В ресторане ты сказал, что после Ракеле исключений не было. Приезжаем — а тебя ждет проститутка. То есть, по-твоему, спать с проституткой — это не исключение, потому что для тебя, видимо, проститутка и не женщина вовсе!— Ингрид, ты вообще ничего не поняла. Это недоразумение. Сейчас я тебе объясню.— Ты не обязан ничего мне объяснять, да я и не желаю слушать. Мне надо в ванную.Ну и кашу заварил этот балбес Паскуале! В гневе комиссар осушил целый стакан. Услышал, как Ингрид выходит из ванной, но тут же раздался ее крик.— Что случилось?— Ничего, ничего.Она замешкалась, потом явилась босиком, держа в руке босоножки. Но выражение лица изменилось. Теперь глаза ее поблескивали, а улыбка стала лукавой и презрительной.— Вот так молодец, Сальво! — хихикнула она, усаживаясь рядом.— Послушай, я хотел тебе объяснить…— Еще раз: плевала я на твои объяснения. Знавала я мужиков, но чтобы хоть один был таким лицемером, как ты…Вот заладила! Но на этот раз было видно, что она еле сдерживает смех. Да что с ней такое?— В ресторане, — снова заговорила она, — ты мне сказал, что возраст помогает тебе бороться с искушениями. А на самом деле ты нашел оригинальный способ! Ну ты и врун, Сальво!Она снова наполнила стакан.— Ну да, для нас, женщин, есть вибраторы. Но это не одно и то же.Да о чем это она?— Но почему сразу две? — продолжила Ингрид. — К тому же обе блондинки. Не лучше ли было выбрать блондинку и брюнетку?И тут его пронзила догадка.— Где ты их нашла?— У тебя под кроватью. Наклонилась, чтобы расстегнуть босоножки, и…Он уже не слушал. Вскочил, обогнул ее и рванул в спальню. Под кроватью лежали обе куклы. Обормот Паскуале додумался запихнуть их туда. Комиссар вернулся на веранду.— Допьешь бутылку и выслушаешь меня, — решительно заявил он.И рассказал ей все. Временами Ингрид хваталась за живот — от смеха ее пробирало до колик.Часа в три ночи, когда весь виски в доме закончился, Ингрид собралась уходить и тут хлопнула ладонью по лбу.— Чуть не забыла! Один мой приятель хочет с тобой познакомиться.— Твой бывший?— Ну что ты. Ему двадцать, и он жутко умный. По уши влюблен в меня и восхищается тобой. Мне было бы очень приятно, если бы ты с ним пообщался. Его зовут Артуро Пеннизи.— Пусть позвонит мне завтра в контору около полудня. И сошлется на тебя. Рулить сможешь?— Надеюсь. Не прошусь переночевать, завтра в восемь придут мастера, я делаю в доме ремонт. Пока. Люблю тебя.Она клюнула его в губы, вышла, села в авто и укатила.Вся сонливость, которая так одолевала его всего час назад, куда-то испарилась. Он умылся, взял конверт и снова уселся на веранде. На этот раз адресат не был указан, а надпись все та же: «охота за сокровищем».Но прежде чем вскрыть конверт, он задумался, что за тип этот игрок и зачем он все это затеял. Комиссар знал по опыту, что, если тебе задают два вопроса подряд, стоит начинать ответ со второго, потому что этот ответ поможет ответить и на первый вопрос.Итак: зачем вся эта «охота за сокровищем»? Какая от нее выгода тому, кто ее устроил? Практическая, финансовая — исключено.В охоте за сокровищем обычно участвуют несколько человек, по одному или в группах, а здесь вроде бы соперник только один: он. На первом конверте стояли его имя и фамилия. А в первой строке второго четверостишия к нему обращались напрямую:Итак, любезный Монтальбано.И разве не его фотографиями были облеплены стены деревянной лачуги?Так что никаких сомнений: речь идет о личном поединке. И не с Монтальбано-человеком, а с Монтальбано-копом.Но кто может вызвать копа на поединок? Либо еще один коп, который хочет обскакать его в раскрытии дела, либо человек с особым складом ума.Не обязательно преступник, но, несомненно, слегка двинутый: хочет доказать, что он круче и умнее. И еще хочет намекнуть комиссару: если что, он, мол, легко выйдет из игры — Монтальбано никогда не раскроет, кто он такой, потому что не дотягивает до соперника умом.Стоит спросить: останется ли такой тип в рамках игры, затеянной как времяпрепровождение, или в один прекрасный миг решит перейти к более грубым и опасным действиям? На грани законности или даже за гранью.Что и требовалось доказать: ответив на второй вопрос, он частично ответил на первый: кто этот тип?Само собой, ответить, назвав имя и фамилию, сейчас невозможно.Тогда скажем точнее: что это за тип?Короче, надо составить его портрет.Тут ему стало смешно. Во многих американских фильмах есть психолог, сотрудничающий с полицией и составляющий портреты разыскиваемых преступников.В фильмах такие психологи всегда работают превосходно, определяя даже рост и возраст серийного убийцы, которого в глаза не видели; они сообщают, женат он или холост, что пережил в возрасте пяти лет и что вечерами пьет — пиво или кока-колу. А главное — они всегда попадали в точку.Но в данном случае лучше не распыляться. Тот человек не старик — старику бы не удалось воспользоваться сложным техническим устройством для получения фотографий. Ему скорее всего от двадцати до шестидесяти. Это примерно полстраны. Он умен, надменен, считает себя гораздо умнее и хитрее остальных, уверен, что способен обыграть кого угодно. Короче, опасный тип.Может, лучше просто выйти из игры? Нет, это будет ошибкой. Тот тип воспримет такой шаг как личное оскорбление и решит отомстить. Но как? Наверняка устроит какое-нибудь громкое дельце, чтобы втянуть Монтальбано обратно в игру. Нет, лучше не рисковать.Он взял конверт, открыл, достал листок.Очередная порция тошнотворных виршей. Даже полуграмотный уличный поэт постыдился бы декламировать такое.Ай, какой ты молодец!Решил задачку и нашел место!Но далее шли цифры: послание было зашифровано.В конце — еще одно двустишие:Пожалуй, тебя это удивит,Но такова игра, и она продолжается.Ну что за херня! Это что, «Еженедельник загадок»?[134] Зашифрованная история для тугодумов? А первое двустишие, назовем его так, своим поэтическим размахом напомнило слова из старого рекламного ролика, где робот говорит хозяйке:Ах, какой я молодец,Вот и хлопотам конец!Сон все не шел, несмотря на выпитое. Он пошел в ванную, разделся, помылся, вновь натянул рубашку, сходил в трусах за ручкой и листком бумаги и снова устроился на веранде.Если автор этих, условно говоря, стихов соблюдает правила головоломок, то каждому числу должна соответствовать определенная буква.И комиссар довольно легко нашел решение, разобрав начальную строку и пронумеровав буквы цифрами, начиная с единицы.Что называется, попал с первого выстрела! Расшифрованные строки выглядели так:Но не всегда умениеПриводит к везению!Следующее послание искать не придется,Кто-то тебе его доставит.Решив загадку, Монтальбано расстроился.Угрохал столько времени, чтобы составить портрет инициатора охоты, и портрет этот получился весьма тревожащий. Однако все его загадки, шифры, головоломки — примитив для новичков. Интересно, он так делает нарочно? Считает его неспособным на более сложные задачи, или таков его собственный уровень?В общем, поскольку оставалось лишь ждать, пока тот тип проявится, комиссар наконец встал, запер дверь на веранду и отправился спать.Глава 7Разбудил его телефонный звонок. Было девять утра.— Алло, синьор комиссар! Это Паскуале. Вам, что ли, не по вкусу была девчонка, которую я прислал? Так объясните толком, какую вам надо, я вечером пришлю еще одну, идет?Он разом припомнил позорную сцену. Захотелось обматерить Паскуале, но он сдержался. По сути, тот ведь хотел по-своему сделать ему приятное.— Паскуале, да что это тебе в голову взбрело?— А вам не надо было?— Кто тебе сказал, что мне нужна девчонка?!— Да вы же сами и сказали, синьор комиссар!— Я?! Я тебе ничего не ответил и повесил трубку!Помолчав, Паскуале воскликнул:— Это ошибка!— Какая?— Моя ошибка, синьор комиссар. Я решил: раз вы молчите, значит, согласны. А потом вы снова позвонили и подтвердили.— Как это подтвердил?— А так, синьор комиссар. Супруга моя передала: вы ей сказали, что вам срочно нужно то, что я знаю, где найти. Я и решил, что вы про шлюх.Еще немного, и ему самому придется просить прощения! Лучше сменить тему.— Как себя чувствует Аделина?— Жар спал. Но ее обсыпало красными точками. Доктор говорит, это из-за испуга и потом пройдет.— Ладно, бывай.— И как мне прикажете поступить?— С чем?— Да со шлюхами. Вам еще надо, или куклами обойдетесь?У Монтальбано аж в глазах потемнело.— Слушай, Паскуале, говорю тебе раз и навсегда! Не суй нос в мои дела, ясно?— Как скажете, — обиженно отозвался тот.Нельзя больше держать дома этих проклятых кукол, того и гляди еще какую беду навлекут.Куда же их деть? Комиссар призадумался. И тут его осенило. Идея была столь же простой, сколь и блестящей, и он удивился, как это раньше не пришло ему в голову.Вырыть яму в песке у веранды и закопать их там.Он достал из кладовки лопату, спустился на пляж, выбрал место, огляделся, не идет ли кто мимо, и принялся копать.Дело было непростое, мелкий сухой песок норовил осыпаться и снова заполнить яму.Через четверть часа он разделся до пояса.Спустя час земляных работ яма нужного размера была готова. Комиссар валился с ног, за это время он стал липким от пота и выпил больше двух литров воды.Пошел в спальню, достал из-под кровати первую куклу, но застыл на пороге веранды, чертыхаясь.Метрах в десяти, как раз на уровне веранды, из машины выгружалось семейство с поклажей — мать, отец, двое малышей. Они доставали пляжные зонты.И явно собирались задержаться здесь надолго. Ничего не поделаешь.Он отнес куклу в прихожую, достал вторую и поставил рядом, помылся, оделся, вышел, завел машину и подогнал задним ходом как можно ближе к двери, чтобы никто не заметил, как он грузит кукол, а то еще разорутся, что комиссар сует в багажник трупы.По пути он отвлекся и не успел сбавить ход, когда передняя машина притормозила перед постом карабинеров. Пришлось жать на тормоза. В него врезалась задняя легковушка, из которой выскочила разъяренная женщина. Увидев краем глаза содержимое багажника, распахнувшегося от удара, она испустила вопль, подобный гудку парохода, и рухнула в обморок.При виде падающей навзничь женщины подоспевшие карабинеры выхватили пистолеты и с криками «Не двигаться!» окружили место происшествия. Монтальбано пришлось вылезти из машины, подняв руки; к тому же при резком торможении он повредил шею.— Синьора ошиблась… — начал было он.— Молчать!Младший карабинер заглянул в багажник, подошел к комиссару и окинул его недобрым взглядом.Двум другим водителям удалось привести женщину в чувство. Едва открыв глаза, та вскочила на ноги, ткнула пальцем в Монтальбано и истошно завопила:— Убийца! Убийца!Монтальбано не знал, плакать ему или смеяться; его прошиб холодный пот. На дороге скопилась бесконечная вереница автомобилей. А толпа зевак, вылезавших из машин и подбегавших посмотреть, что происходит, все росла и росла чуть ли не с каждой секундой.— Послушайте, я все могу объяснить… — обратился он к карабинеру.Тот поднял руку, намекая, что комиссару лучше заткнуться.— Ты поедешь с нами!— Это почему?— Торговля порнографическим материалом.— Я хотел все объяснить…— В казарме объяснишь!Этого еще не хватало! Его доставят в казарму карабинеров, где наконец выяснится, кто он такой. То-то будет потеха! Надо во что бы то ни стало этого избежать, попытаться сразу решить вопрос, пусть даже унизившись до комичного «Да вы вообще знаете, кто я такой?!».— Я комиссар полиции!— А я — папа римский!— Можно мне достать документы?— Да, но двигайся медленно.Когда наконец добрался до комиссариата, он был вне себя от злости — шевелюра всклокочена, шея свернута, руки дрожат.— Пресвятая Богородица! Синьор комиссар, что с вами такое приключилось? — всполошился Катарелла.— Небольшой дорожный инцидент. Пришли ко мне Фацио.— Комиссар, что случилось? — повторил Фацио, едва зайдя в кабинет.— В машину влетела одна идиотка, а карабинеры едва не арестовали.И рассказал, как было дело.— Вам бы доктору показаться.— Потом, потом. Вот только этой хренотени не хватало! Слушай, у меня в багажнике две куклы. Ту, что из квартиры Пальмизано, прикажи вернуть на место тем же способом, в чемодане. А вторую положите в тот же чемодан и уберите в гараж, чтобы была под рукой.— Сейчас сделаем!Наконец-то удалось избавиться от этой заморочки!Но комиссар ошибался.Эти две куклы продолжали доставать его даже на расстоянии. Столько сглаза не исходило даже от мумии Тутанхамона! Через полчаса боль в шее стала нестерпимой. В таком виде за руль не сесть. Мими Ауджелло подвез его в травмпункт при больнице Монтелузы.Спустя час на шее комиссара красовался белый воротник, в котором вообще невозможно повернуть голову, и он двигался как Франкенштейн.Вернувшись в контору, он заперся в кабинете и четверть часа матерился: отводил душу.Ему не хотелось идти к Энцо с этой штуковиной на шее. И вообще: он не был уверен, что ему удастся есть и пить, не пачкая одежду и скатерть, как это делают шестимесячные младенцы и слюнявые старые маразматики. Лучше потренироваться дома, в одиночестве.Но тут позвонил Катарелла.— Кто-то на тилифоне, спрашивают вас, лично и персонально.— Кто-то, кого послал некто?Естественно, Катарелла не понял шутки.— Никак нет, синьор комиссар, он не от синьора Некто, он от шведской синьоры, вашей подруги, синьоры Стремстрем.Наверное, тот молодой человек, о котором говорила Ингрид.— Переключи.— Комиссар Монтальбано?— Да.— Я Артуро Пеннизи, простите, если отвлекаю, Ингрид сказала, что я могу позвонить.— Вы хотели со мной встретиться?— Да.— У вас есть машина?— Да.— Предпочитаете у меня дома или в конторе?— Где удобнее вам.— Тогда подъезжайте сегодня к семи вечера в комиссариат. Хорошо?— Отлично. Благодарю за любезность.У этого Артуро явно хорошие манеры.Поскольку он помнил, что холодильник почти пуст, комиссар решил по пути домой заскочить в закрывающийся гастроном. Купил свежего хлеба, вяленых оливок, консервы с тунцом в собственном соку, копченой колбасы и ветчины. Накрыл на веранде и сел обедать.Воротник не позволял ему наклонять голову, и он не видел стоявшей на столе тарелки с едой. Проблема решилась перестановкой тарелки сантиметров на сорок от себя. Чтобы наполнить стакан, его приходилось держать в вытянутой руке. И третье, что он понял: рот широко не открыть.Так что больших препятствий, чтобы питаться на людях, не было. Убрав со стола, он прилег вздремнуть, добрать сна после прошлой ночи. Но никак не мог найти удобное положение для головы.Проснулся часа в четыре и позвонил в контору. Новостей никаких, так что можно было позволить себе не торопиться.Когда Катарелла известил о прибытии молодого человека, комиссар уже два часа маялся от скуки. Мертвый штиль сотворил чудо: на его письменном столе вместо тонны бумаг на подпись лежал от силы килограмм. Он нарочно оставил эту стопку: мысль о том, что придется сидеть в конторе совершенно без дела, приводила его в содрогание.Артуро Пеннизи был вылитый Гарри Поттер лет двадцати.Даже очочки такие же. Войдя в кабинет, он совершенно не смутился, заговорил первым и сразу взял быка за рога.— Я попросил Ингрид представить меня вам, потому что очень интересуюсь вашими методами расследования.— В полицейские собрались?— Нет.— Думаете изучать криминологию?— Нет.Монтальбано взглянул на него вопросительно, и тот счел нужным уточнить:— Я учусь в университете на втором курсе, изучаю философию, хочу стать эпистемологом.У него полная ясность в голове. Однако в голосе не слышалось энтузиазма, свойственного его ровесникам, наметившим свой путь и собирающимся пройти по нему до конца.Но, насколько помнил Монтальбано, эпистемология — это часть философии науки. А что общего между философией науки и убийством?— А почему вас интересуют мои, как вы их называете, методы расследования? Ведь они совершенно ненаучные.— Простите, я, видимо, неудачно выразился. Меня интересует работа вашего мозга, когда вы проводите расследование.— Дважды два — четыре.— Не понял, извините.— Я вкратце описал вам, как работает мой мозг.Гарри Поттер впервые улыбнулся.— Вы не обидитесь, если я скажу, что не верю?— Слушайте, я не хотел вас разочаровывать, но уверяю, что…— Позвольте мне проявить настойчивость. Можно привести пример, который имеет к вам непосредственное отношение?— Пожалуйста.— Ингрид рассказала мне, как вы познакомились.— И?— В ваших глазах Ингрид должна представлять собой число четыре, то есть сумму двух и двух.— Объясните-ка.— Она рассказала, что все было подстроено так, что главные улики в преступлении падали на нее, но вы в это не поверили. То есть вы не поверили тогда, что дважды два — четыре.А парнишка умен, ничего не скажешь.— Видите ли, в тот раз…— В тот раз, если позволите, вы поняли на определенном этапе расследования, что покорное следование правилам арифметики приведет к ошибке. И выбрали другой путь. Это меня и интересует. Когда и как у вас происходит этот перелом. Как ваш мозг сумел отказаться от твердой почвы очевидности и ступить на зыбучие пески предположений?— Порой я и сам не могу этого объяснить. Но чего вы хотите от меня на практике?— Позвольте мне быть рядом с вами во время работы. Заверяю вас, я не доставлю никаких хлопот, не буду вмешиваться, поверьте, я просто буду молча наблюдать.— Не сомневаюсь в этом, но вам не повезло.— В каком смысле?— В том смысле, что сейчас у меня нет никакого расследования. Давайте так. Оставьте мне свой номер телефона. Если попадется что-то интересное, я вас извещу.На лице Артуро появилось детское разочарование; комиссару стало его жаль: тот выглядел словно ребенок, которому не дали конфетки. Юноша вызвал в нем симпатию, а комиссару давно хотелось пообщаться с умным человеком. Он решил вручить ему нечто вроде утешительного приза.— Слушайте, со мной в последние дни происходит что-то странное. Но сразу предупреждаю: речь идет не о преступлении.Артуро оживился, будто голодный пес, учуявший необглоданную кость:— Мне все сгодится.Монтальбано достал из кармана три листка со стихами про «охоту за сокровищем», а те, где он записал ответы, доставать не стал. Рассказал, с чего все началось. И в конце добавил:— Это оригиналы, не забудьте вернуть. Решите головоломки, потом поговорим.Артуро чуть было не бросился целовать ему руки.Назавтра в конторе вновь царила тишь да гладь, как продолжалось уже месяц с хвостиком. С восьми утра до часу дня, то есть за пять часов, Катарелле позвонили всего раз, да и то с вопросом, что надо делать, чтобы попасть в полицейские.Монтальбано, который уже с полудня маялся аппетитом, понял, что дело худо. Плевать в потолок на протяжении всего рабочего дня, сидеть в конторе за чтением подшивки «Воскресного курьера» за 1920 год или созерцать противоположную стену то ли в йоговской позе, то ли в кататоническом ступоре… Все это ввергало его в состояние давящей хандры. И чтобы ее побороть, организм разжигал в себе волчий аппетит, с которым было невозможно совладать.В результате с утра ему пришлось передвинуть пряжку ремня на одну дырку вперед: тревожный знак. Осознав это, он мигом разделся, натянул плавки и устроил себе часовой заплыв в сводившей конечности ледяной воде.В заведении Энцо комиссар, давший себе обещание сдерживать аппетит в разумных пределах, не устоял перед тарелкой с рулетиками из рыбы-меча и даже повторил заказ, хотя перед этим заглотил кучу морских закусок и щедрую порцию спагетти с морскими петушками.Так что пришлось совершить послеобеденный моцион по молу до самого маяка, а потом посидеть на валуне с сигареткой.Часов в шесть позвонил Катарелла:— Синьор комиссар, тут до вас юноша, который вчера еще заходил, ну, которого синьора Стремстрем прислала.— Переключи.— Никак невозможно, синьор комиссар, поскольку данный субъект находится в присутствии.— Тогда пусть заходит.За разговором с Артуро можно будет дотянуть до конца рабочего дня и наконец уехать домой.— Не ожидал вас так рано, — сказал Монтальбано.— Проходил мимо, решил зайти. Простите, что не предупредил.— Вы живете в Монтелузе или…— Нет, в Вигате. Родители живут в Монтелузе, а я живу один, у меня здесь, в Вигате, квартира. Люблю море.Еще один плюс в его пользу.— Нашли время взглянуть на…— Да. Я решил загадки. Они элементарны.Достал из кармана листки, положил на стол и продолжил:— В бар «Маринелла» я не поехал, поскольку счел это излишним, но зато нашел деревянный сарай на холме, в конце Виа дей Милле, и даже в него заглянул.— Видели оригинальный декор на стенах?Гарри Поттер усмехнулся.— Похоже, ваш соперник создал настоящий культ личности.— Фотографии еще висят?— Да. А что?— Ничего. У вас есть какое-то объяснение?— Да.— Поделитесь?— Ясно, что ваш соперник желает представить все в определенном свете. Чтобы все выглядело более невинным, чем на самом деле. Полагаю, стихи намеренно столь элементарны, я бы даже сказал, глупы.— Полагаете?— Убежден. Налицо очевидный контраст между обезоруживающей примитивностью стишков и сложностью технической работы, проделанной, чтобы получить фотографии, которые висят в сарае.— А может, их двое — один пишет письма, а второй…— Это я бы исключил.— Почему?— Все выглядит так, будто это поединок между вами и соперником.А он отлично соображает, этот парень.— И что за тип этот соперник?— Пока мы не располагаем достаточным материалом для составления портрета. Можно лишь сказать, что этот человек прячется за личиной простачка, словно вся его затея невинна.— А по-вашему, это не так?— По-моему, нет. Почему-то все это вызывает у меня тревогу.— В общем, мы имеем дело с хитрым типом.— Он не просто хитер, а весьма умен.— Так что остается лишь ждать следующего письма, — закончил Монтальбано, вставая и протягивая юноше руку.— Вы будете держать меня в курсе?— Конечно. Но, простите за любопытство, как вам удалось найти Виа дей Милле?— Я попросил карту в муниципалитете.Глава 8В тот вечер, одолев в изнурительном поединке четыре порции сицилийской пиццы кудрируни (собирался съесть две, но не сдержался), он позвонил Ливии. Про воротник решил не рассказывать.— Я толстею, — печально поделился он.— Этого только не хватало!Господи Иисусе, до чего же Ливия бывает резка. Что это значит? Что у него уже есть все физические недостатки, какие могут быть у мужчины? Нет, он притворится, что не слышал.— Не могу контролировать себя в еде, наверно, это потому, что уже месяц мне нечем заняться. Поверь, даже у сотрудника кадастровой службы жизнь разнообразнее моей.— Хочешь сказать, что уже месяц сидишь кверху пузом?Кверху пузом! Ну и выражение! При чем тут пузо?— Ну да, почти.— И у тебя не нашлось даже пары дней, чтобы приехать ко мне?— Видишь ли, я думал об этом, но все-таки надеялся, что произойдет что-нибудь…— В каком смысле надеялся? Надеялся, что случится нечто и помешает тебе приехать? Но ты и не обязан! Оставайся у себя и бездельничай сколько влезет! Но не надейся, что я приеду сама!— Господи, сколько слов! Я глагол перепутал, ясно? Хотел сказать «боялся».— Да уж, у нас трудности с языком.— Зато ты просто блистаешь! Владеешь в совершенстве! «Кверху пузом»! Ха-ха!Перепалка длилась почти пять минут, потом накал стал ослабевать, последовали взаимные извинения, и в итоге Монтальбано пообещал, что на следующий день в шесть вечера сядет на самолет до Генуи.На следующее утро — комиссар уже с полчаса сидел в кабинете — в дверь долбанули так громко, что Монтальбано, пристально следивший за передвижениями мухи по кромке письменного стола, подскочил аж до потолка.— Извинения прошу, нога подвела, — смущенно пролепетал Катарелла.Ему пришлось стучаться ногой — руки были заняты большим свертком.— Только что посылку передали. Велено вручить вам лично и персонально.— Кто велел?— На посылке написано.Наклонился и прочитал:— Комиссару Сальво Монтальбано, лично.— А кто принес?— Мальчик.— Там написано, что внутри?— Так точно: книги.Он не заказывал книг ни в книжном магазине Вигаты, ни в издательствах. А если бы и заказывал, их бы прислали почтой, а не с курьером.— Давай сюда, — сказал он, вставая и подходя к Катарелле.Взял в руки, прикинул вес. В такой большой посылке уместилось бы книг тридцать. И весили бы они намного больше. Что-то не сходится.— Поставь-ка на столик.Столик стоял в углу кабинета, где было устроено нечто вроде гостиной.— Открыть?— Не сейчас.Катарелла вышел, а комиссар продолжил наблюдение за мухой: теперь та изучала официальное письмо на бланке провинциального полицейского управления. Но взгляд то и дело падал на посылку — и его разбирало любопытство.Он не выдержал и пересел в кресло у столика: рассмотреть ее поближе.Прямоугольная, сантиметров пятьдесят в длину, в обычной упаковочной бумаге, перевязана крест-накрест толстым шпагатом.Почему же столь обычная с виду вещь вызывала в нем такое беспокойство?Во-первых, на ней не указан отправитель. Кроме того, посылку передали через неопознанного мальчика. В ней якобы книги, которых никто не заказывал. А еще эта пометка «лично», встречающаяся на конвертах с письмами, но не на посылках. Все это было странно.И вот еще что… Совершенно случайно накануне вечером он слышал по телику, что одна анархистская группировка подослала взрывчатку в казарму карабинеров.Анархистов в Вигате не водилось, зато засранцев — хоть отбавляй.Лучше действовать с осторожностью и без помощников.Он обхватил сверток ладонями и крепко сжал.Послышался странный приглушенный шум, будто хлопок. Комиссар вскочил и укрылся за письменным столом в ожидании взрыва, которого, однако, не случилось.Вместо взрыва случился Мими Ауджелло. Вечно он случается, когда его не ждут.— Что за кино? — поинтересовался тот. — «Дом страха»? «Кошмар»? «Монтальбано против призраков»?— Мими, отвянь, — ответил комиссар, вставая и глядя на вошедшего так, чтобы тот понял: лучше подчиниться сразу и без обсуждений.— Хорошо, но лучше покажись-ка ты доктору, — бросил тот, удаляясь.Монтальбано запер дверь на ключ и продолжил начатое.Снова сел, наклонился над посылкой так, что голова оказалась в паре миллиметров от нее, снова обхватил ладонями, сильно сжал и услышал все тот же хлопок.Но в этот раз он остался на месте: понял, в чем дело.Наверняка внутри упаковочной бумаги — жестяная коробка. Он аккуратно стал снимать бумагу, стараясь поменьше двигать сверток.Комиссар угадал. Внутри была старая коробка от печенья «Братьев Ладзарони».Монтальбано вспомнил, что в его далеком детстве у тети была точно такая коробка: она держала в ней письма и фотокарточки.А та, что была сейчас перед ним, скорее всего, была изготовлена в самом начале XX века. И точно, на крышке, рядом с изображениями медалей и наград, полученных на различных конкурсах, красовалась горделивая надпись: «Поставщики королевского двора».Крышка была обмотана несколькими витками клейкой ленты.Комиссар взял коробку, поднял ее, приложил к уху и слегка встряхнул. Не гремит.Тогда он встал, сходил за ножницами и отодрал весь скотч.Теперь самое трудное — приподнять крышку. Если внутри бомба, наверняка прогремит взрыв.Какой он будет силы? Вдруг, кроме него, пострадают другие люди и взлетит на воздух полконторы?Может, лучше вызвать эксперта по взрывчатке? А вдруг окажется, что внутри какая-то ерунда, и его поднимут на смех?Вариантов нет, придется действовать самому.Он обливался потом. Снял пиджак, остался в рубашке, встал на колени у столика и, нажимая большими пальцами, приподнял крышку на полмиллиметра. Попытался заглянуть внутрь.Несмотря на напряжение, комиссара разобрал смех. Он отпустил коробку, чтобы отсмеяться.Вспомнил одну игру, которую видел по телику, где ведущий открывал коробки при помощи того же приема.Вытер рукой пот со лба и снова взялся за дело. Минут пять ушло на то, чтобы снять крышку и положить ее на пол. Внутри был сверток из клеенки в прозрачном полиэтиленовом пакете.Комиссар взял ножницы и срезал верхнюю часть полиэтилена, не доставая свертка из коробки. Теперь можно было достать сверток и развернуть клеенку. Но он предпочел срезать верхушку ножницами. Работа была непростой, однако минут за десять он управился: теперь сверток был вскрыт, можно было подхватить и достать клеенку. Монтальбано положил ножницы, взялся пальцами за два края клеенки и потянул вверх.На него уставились два больших мертвых глаза. Ноздри защекотал сладковатый запах запекшейся крови. Комиссар с воплем отскочил, ударившись о дверь, отпер ее и столкнулся нос к носу с Мими Ауджелло.— Что стряслось?!— Там… Мне показалось, в коробке — голова.Подоспел Фацио.— Кто тут кричал? Что случилось?— Пойдем, — сказал ему Ауджелло.Они зашли в кабинет. Монтальбано перевел дух и вошел следом. Ауджелло уже полностью развернул клеенку.— Голова барашка, — сказал Мими.Он сунул руку в пакет, достал, держа за уголок, конверт, завернутый в заляпанный кровью полиэтилен, и наклонил голову, вглядываясь в надпись.— Адресовано тебе, Сальво, — сказал он. — Написано: «охота за сокровищем».Пока Ауджелло доставал конверт, Монтальбано, порядком перепуганный, снова запер дверь на ключ.— Кроме вас двоих, никто не должен об этом знать, ясно? — сказал он Мими и Фацио.— Типично мафиозная угроза, которую нельзя обойти молчанием, — возмущенно заявил Ауджелло. — И я не намерен…— Мими, остынь, мафия тут не при делах.— Тогда о чем речь?— Это «охота за сокровищем». Ты ведь прочел надпись на конверте?— Значит, так, — холодно процедил Ауджелло, — или ты сейчас же говоришь, о чем речь, или я выхожу из кабинета и знать больше ничего об этом не желаю.— Мими, я не могу тебе сказать, все это настолько нелепо…— Как знаешь! — обиженно отозвался Мими, повернул ключ, открыл дверь и вышел.— Раздобудь две пары латексных перчаток и несколько прозрачных пакетов, — велел Монтальбано Фацио.Он снова уселся за стол и уставился на конверт. Даже через заляпанный полиэтилен было видно, что и конверт, и почерк были те же, что и раньше.Вернулся Фацио.— Запри дверь.Фацио протянул ему пару перчаток, натянул свои.— Что надо делать?— Достань голову. Разложи по пакетам все, что может пригодиться для снятия отпечатков: клеенку, пленку, саму коробку.— Комиссар, можно вопрос?— Спрашивай.— Почему вас интересуют отпечатки? Отрезать голову барашку не считается уголовным преступлением.Насколько Мими бесцеремонен, настолько же деликатен Фацио.— Не знаю, что тебе ответить. У меня предчувствие, что они могут нам пригодиться.Комиссар надел перчатки и взял конверт.Полиэтилен, которым тот был обернут, скрепляли два кусочка скотча. Он отклеил их, развернул пленку и достал конверт.В один из пакетов, которые принес Фацио, он положил пленку вместе с двумя кусочками скотча.Потом вскрыл конверт канцелярским ножом, достал листок и тоже положил в пакет. Листок был согнут пополам, так что написанного не было видно.— Готово, — сказал Фацио.Монтальбано встал и подошел к нему.Голову барашка Фацио положил на пол, на газетный лист. Клеенка и жестяная коробка лежали в двух разных пакетах.— Что делать с головой?— Незаметно выкинь в мусорный бак.— Хорошо.— Ты ее рассмотрел? Что скажешь?— Комиссар, барашка сперва убили, возможно, задушив веревкой, а потом тот, кто его убил, попытался отрезать голову. Но поскольку у убийцы нет опыта мясника, видимо, он сперва попытался сделать это ножом, а потом воспользовался электропилой, что видно по четкому срезу кости.— А когда он это сделал, по-твоему?— Вчера вечером. Мясо еще свежее. Прежде чем завернуть голову в клеенку, он дал стечь крови, чтобы в коробке ее было не слишком много.— У тебя в кабинете есть еще место в шкафу?— Да.— Шкаф запирается на ключ?— Да.— Тогда пойди выкинь голову, потом вернешься, заберешь вещдоки и пакет с письменного стола, сложишь все в шкаф и запрешь. А ключ держи у себя.Оставшись один, он развернул листок и прочел послание. Еще один стишок. Взял лист бумаги, переписал, положил письмо в пластиковый пакет и заклеил. А лист с переписанными стихами сложил и убрал в карман.В охоте за сокровищем случился новый поворот.Если верить Фацио — а у комиссара не было никаких оснований сомневаться в его словах, — таинственный незнакомец не пошел к мяснику за головой барашка, а сделал все сам, своими руками.Это могло означать много всего.Во-первых, он был человеком настолько хладнокровным и решительным, чтобы взять живого барашка, задушить его веревкой, а потом отпилить голову — и все ради единственной цели: продолжить свою странную игру.Как много людей в комиссариате, начиная с него, Монтальбано, способны на подобное? Да ни один, комиссар может руку дать на отсечение. А подобный тип, рассуждающий подобным образом, действующий подобным образом, разве он не может оказаться способным на убийство?Во-вторых, у этого типа должен быть свой выгон с живностью, даже если он сам живет в городе. Вряд ли он стал бы красть барашка. Слишком рискованно. И расположен он где-то неподалеку. И электропила там же хранится, ветки обрезать.В общем, следует признать, что дело принимает опасный оборот. А значит, не стоит покидать Вигату, чтобы на пару дней сгонять в Боккадассе.О, Пресвятая Богородица! Они уже договорились с Ливией, что та встретит его в аэропорту! Лучше сразу отзвониться, пока та на работе, к тому же ей придется вести себя сдержаннее в присутствии коллег. Он набрал номер и услышал ее голос. Выложил все на едином дыхании, чтобы Ливия не могла его перебить.— Послушай, Ливия, только что произошла одна накладка, как я и наде… боялся. Думаю, я не смогу выехать. Поверь, я страшно огорчен, мне так хотелось… Алло! Алло!Но Ливия уже повесила трубку. Можно не сомневаться: вечером она выскажет ему все, что об этом думает, — и будет права.На этот раз он не стал объедаться у Энцо. Поел в меру, но все равно прошелся по молу.Присел на камень, закурил, и только когда сигарета догорела, достал из кармана листок, на который переписал стихи.Голова барашка —Лакомое блюдо,Язык и мозгиВыбрасывать не стоит.Есть искусные повара,Отварят или пожарят,Или запекут в печи:Пальчики оближешь!Отведав голову,Выпей стакан винаИ прогуляйсяДо одного местечка:Там кусочек неба.Задержись ненадолго.Ни одна завеса не упадет,И ответа ты не получишь.Сперва он не понял, к чему тот клонит. Перечитал еще раз. И наконец решил, что в стихах указан еще один маршрут, но его любезно уведомляли, что в конце пути он ничего не найдет.Если в конце пути ему не дадут никаких указаний по поводу следующего шага, какой смысл искать дорогу? Никакого. И что же? Может быть, ему тем самым дается передышка между этапами «охоты за сокровищем»? Нет, не то.Он решил оставить это дело или по крайней мере на время отложить. Не отправляться на поиски немедленно. И все же. Может быть, хоть соперник и не дает прямых указаний, комиссару все равно удастся найти там что-то полезное. Ему пришла в голову одна идея.Комиссар бегом вернулся к машине. Завел мотор и поехал, повторяя про себя строчку со словами:Есть искусные повара…Рольставни у Энцо были на три четверти приспущены. Значит, в заведении кто-то еще оставался.Комиссар припарковал машину, подошел к окнам и, наклонившись, заглянул:— Есть кто живой?— Кто это?— Монтальбано.— Погодите, открою.Энцо поднял рольставни и с недоумением посмотрел на него.— Что случилось, синьор комиссар?— Мне нужно кое-что узнать. Сколько в Вигате ресторанов и закусочных?— Погодите-ка, сейчас подсчитаю.Зажмурился и стал загибать пальцы.— Вроде одиннадцать, — произнес он наконец.— А есть такие, где готовят голову барашка?Энцо изумленно вытаращил глаза:— Вам хочется голову барашка?— И в мыслях такого не держал. Просто хотел узнать.— Синьор комиссар, здесь такое никто не готовит. Разве что на заказ. Но как дежурное блюдо — исключено.Он помолчал.— Но я припоминаю, кто-то говорил недавно про одно место, где…Энцо задумался. Монтальбано не торопил.— Да вы проходите. Кофе будете?— Не откажусь.Официант подметал пол. Энцо ушел хлопотать на кухню, вскоре вернулся.Кофе был вкусный, но хозяин заведения все еще пребывал в раздумьях. И вдруг хлопнул себя по лбу.— Микеле Лауриа!Побежал к телефону-автомату на стене, схватил лежавший рядом на деревянной полочке справочник, пролистал, набрал номер.— Микеле, не отвлекаю? Можем поговорить? У меня к тебе вопрос. Вроде ты мне говорил про одно место, где поят разливным вином и жарят мясо. И про голову барашка… Да? А не подскажешь, где это и как туда добраться?Послушал еще, поблагодарил, повесил трубку и, широко улыбаясь, обратился к комиссару.— Вы знаете дорогу на Галлотту?Глава 9На колу мочало — начинай сначала. Монтальбано проехал круговой поворот, свернул на Виа дей Милле, миновал кладбище, бараки, домики и оказался на вершине холма. Конец дороги. Остановился. Слева виднелся дощатый сарай с фотографиями. Галлотта — впереди, километрах в шести, за седловиной, на вершине другого холма. Ни клочка асфальта, сельская грунтовая дорога, но на машине проехать можно. Он отлично помнил, как довелось побывать там по случаю одного расследования.Завел мотор и начал медленный спуск. Три километра спустя дорога вновь пошла в гору. По пути ему встретилась одна машина и трое мужчин верхом на лошадях.Комиссар озирался по сторонам в поисках подсказок, но ничего не мог углядеть.Наконец, когда он уже почти потерял надежду, в полукилометре от Галлотты он приметил слева съезд, в начале которого на прибитой к дереву доске виднелась надпись:ВИНОпаесть тожы гатовимСъезд был узковат, но протиснуться можно. Дорожку обрамляли высокие, густо посаженные деревья. Метров через тридцать была площадка с одноэтажной хибарой.На двери — такая же вывеска, как на дереве, с теми же ошибками, только буквы покрупнее. У порога на стуле с плетеным сиденьем сидела нечесаная старуха в тапочках и фартуке.Увидев подъезжающую машину, она встала и зашла в хибару. Комиссар остановился, вылез из машины и двинулся следом. Внутри был зал с десятком столиков, застеленных клеенкой; старуха примостилась за прилавком. За ее спиной — две винные бочки и большой холодильник, вдоль стен — полки с бутылками и стаканами.— Чего желаете?— Стаканчик вина.Старуха нацедила ему прямо из бочки. Вино оказалось превосходное.— А что вы готовите?— Готовим только вечером, мясо и другое, к вину.Значит, кухня у них работает только по вечерам, когда собирается народ — перекинуться в картишки да винца попить.— А правда, что вы готовите голову барашка?— Готовим, но только по субботам. Когда народу побольше.— А как вы ее готовите?— Когда тушим, а когда жарим… бывает, запекаем…Все совпадает.— А в остальные дни?— Жареная колбаска, свиные ребрышки, запеченный сыр, всякое такое.— Можно еще стаканчик?Старуха подала вина. Он заплатил, попрощался, вышел. Теперь что?Достал из кармана листок.И прогуляйсяДо одного местечка:Там кусочек неба.Здесь начинались сложности. Указание было слишком расплывчатым. Прогуляйся. Ладно, но в каком направлении? Сесть в машину и… Нет, минутку. Он инстинктивно почувствовал, что машина сейчас ни к чему. Это ему словно подсказывали прочитанные строчки. Съешь голову барашка, выпей стакан вина, а потом прогуляйся пешком, для лучшего усвоения пищи: как обычно после обеда. Так что местечко, похожее на кусочек неба, должно быть неподалеку. Он огляделся. И заметил, что дорожка, по которой он проехал до площадки у дома, там не заканчивалась. Дальше она вилась между густо растущих деревьев, вся в буграх и ямах. На ней, правда, виднелись следы автомобильных покрышек, от внедорожников. Но его машине там не проехать. Да ни одно городское авто не одолеет такую трассу.Старуха уже восседала на своем стуле.Можно было спросить у нее, куда ведет тропа, но комиссару не хотелось привлекать к себе внимание, вызывать ненужные расспросы и любопытство. Так что придется самому отправиться на разведку.Едва он ступил на тропу, стало понятно, что даже пешком идти по ней будет непросто.По сторонам росли огромные старые рожковые деревья, дававшие густую тень; их корни взрывали тропу, подобно песчаным змеям. Постоянное чередование впадин и бугров заставляло тело напрягаться в поисках равновесия. Стоит оступиться — и тебе конец. Пока отыщут в этой глухомани, пройдет не один день.Ему наперерез молнией пронесся заяц. А спустя некоторое время проползла двухметровая змея, не удостоившая комиссара даже взглядом. Когда он в последний раз видел диких животных на воле? А когда слышал многоголосый птичий хор?Минут через десять он подустал. Было непривычно шагать одной ногой на полметра ниже, а второй — на полметра выше, наклонившись сильнее, чем Пизанская башня. Комиссар присел на корягу рожкового дерева и закурил.Когда он был ребенком, плоды рожкового дерева, про которые говорили, что их пускают на корм четвероногой скотине, очень ему нравились, хоть он и не был четвероногим. Он лопал их в сыром виде — на вкус они сладкие-пресладкие, или запеченными — тогда они становились слегка горьковатыми. Однажды он так ими объелся, что дня два маялся потом животом.Передохнув, Монтальбано вновь зашагал по тропинке. Минут через десять он понял, что добрался до места. Тропа вывела его на просторную поляну, посреди которой было крошечное озерцо. Было непонятно ни как оно образовалось, ни почему находилось именно там. Размером озерцо было с четверть футбольного поля и имело идеально круглую форму, настолько ровную, что выглядело искусственным. Письмо верно говорило: кусочек неба. Зеркальная гладь отражала небо. Стайка птиц пила воду, некоторые плескались. Чуть поодаль, на берегу, спала, свернувшись клубком, собака.Монтальбано присел на землю.Тропка огибала озерцо, потом шла в гору, к двухэтажному домику. За домиком начинался лесок. Комиссар решил: раз уж забрался так далеко, стоит продолжить.Слегка передохнув, он встал и направился к домику.Подойдя ближе, он разглядел, что строение полуразрушено. Двери не было, как и ставен на соседнем с дверью окне. А на месте окна верхнего этажа зиял пустой прямоугольный проем.Монтальбано зашел в дом.Первый этаж не был разделен на комнаты. Справа — остатки кухни: выложенная из камней дровяная печь с двумя конфорками, рядом — каменный рукомойник, вмурованный в стену, около него — черепки от большого кувшина для воды. На полу валялись презервативы, шприцы и драный спальник. Мебели не было.Слева шла на второй этаж деревянная лестница. Прежде чем ступить, Монтальбано проверил ее на прочность, ухватившись обеими руками и подергав. Дерево не выглядело ни трухлявым, ни изъеденным жуками. Комиссар полез наверх.Комната наверху тоже оказалась совершенно пустой. И тут повсюду валялись презервативы и шприцы.Он выскочил из лачуги, испугавшись, что, если еще немного задержится, по нему запрыгают блохи.Постоял, любуясь озером. Вид, несомненно, прелестный, но никаких разгадок он здесь не нашел. Впрочем, его об этом предупредили.Ни одна завеса не упадет,И ответа ты не получишь.И все же это не была пустая трата времени — он прогулялся по красивой местности, с пользой для здоровья. Ну, может быть, с относительной пользой: его все-таки укусила в руку блоха.Обратный путь по склону в положении Пизанской башни изрядно его утомил, а шея, вспотевшая под тесным воротником, зудела.Добравшись до площадки, где стояла машина, он сел в нее и решил сперва передохнуть, выкурить сигаретку. Стул у порога был пуст — наверно, старуха уже принялась стряпать вечернее угощение.Наконец он завел мотор и двинулся в обратный путь.По дороге в контору комиссар размышлял: результат, которого удалось добиться, не бог весть какой — однако в кромешной тьме, где он блуждал, это крошечное отверстие, размером не больше булавочной головки, пропускало слабый лучик света.Он понял, что Виа дей Милле, дорога на Галлотту и окрестности самой Галлотты знакомы его сопернику и исхожены им. Комиссар был более чем уверен, что даже всеведущий Фацио не подозревал о существовании этого озерца цвета неба.— Катарелла, звонки мне были?— Никак нет, синьор комиссар, ни вам, ни кому еще.Великий штиль продолжался. Он направился было в свой кабинет, но Катарелла его остановил:— Синьор комиссар, вы мне не поможете?— В чем?— Кроссворд решаю.— Что ты хотел узнать?— Тут написано, они сражались с мышами. Слово из четырех буков. А у меня вышло «халы». Но я ни разу не видел, чтобы халы сражались, мыши ведь их мигом сгрызут.— Это «Батрахомиомахия», — сказал комиссар.Катарелла обомлел.— Пресвятая Богородица, что за странные слова вы произносите, синьор комиссар!— Да ты не пугайся. Слово, что ты ищешь, — жабы.— Извиняйте, синьор комиссар, выходит, предсказатель погоды — это не ласточка?— Нет, Катарелла, это барометр.— Божечки, так и есть! Вот спасибо, синьор комиссар!— Катарелла, ты случаем не знаешь про озерцо близ Галлотты?— Никак нет, синьор комиссар, я-то на пихник все больше к морю люблю ездить.— Пришли ко мне Фацио.И опять стол завален бумагами на подпись! Должно быть, даже если все люди разом сгинут, еще много дней после этого бумаги будут загадочным образом скапливаться на рабочих столах по всему свету.— Слушаю, комиссар.— Фацио, ты знаешь одно крохотное озерцо в окрестностях Галлотты?— Знаю, да.Ответ застал комиссара врасплох. Он был более чем уверен, что Фацио ответит отрицательно.— Ты что, ездишь туда на «пихник», как сказал бы Катарелла?— Нет, комиссар, пикники я не люблю, но за пару лет до вашего приезда там было одно дело.— Какое?— У озера стоял домик, там жил крестьянин, вдовец, по имени, кажется, Паризи… Точно, Тано Паризи, и с ним жила дочь лет шестнадцати, красавица. И вдруг Тано пришел и заявил об исчезновении дочери — не припомню, как ее имя. Вот с тех самых пор про нее ни слуху ни духу.— А расследование было?— Еще бы! Я и сам участвовал. Тогдашний комиссар, Бонвичино, велел арестовать отца.— За что?— Ходили слухи, будто Тано, отец девушки, спал с ней. Сельский доктор не то чтобы ясно выразился, но дал понять комиссару Бонвичино, что та была беременна.— А что, у нее не могло быть связи с другим мужчиной?— Вот именно! Полгорода считали, что хоть отец с ней и спал, она сама встречалась с одним типом из Галлотты, и как раз он-то ее и обрюхатил, а девушка испугалась отцовского гнева и сиганула в озеро.— А оно и правда глубокое?— Очень глубокое, комиссар. Иногда приезжают геологи его изучать. Не могут объяснить.— А название есть?— У чего?— У озера.— Да, его называют озером Господа. Говорят, когда Бог натянул небесную ткань над сотворенным миром, у него остался лишний лоскут. Он оторвал его, скомкал, проделал пальцем дыру в земле, как раз в том месте, близ Галлотты, сунул туда лоскут небесной ткани, затолкал глубоко-глубоко и превратил в воду. Поэтому озеро такое глубокое и имеет такой цвет.Значит, его соперник и легенду знает.— А куда делся отец девушки?— Оправдали за недостаточностью улик. Но те, кто считал его убийцей дочери, никак не могли угомониться и по ночам стреляли по его дому. Тогда Тано, испугавшись, что рано или поздно убьют и его, сменил место жительства. А почему вас заинтересовало озеро? Что-то случилось в лагере?— В каком лагере?— С некоторых пор в лесочке за домом разбили палаточный лагерь. Молодые иностранцы, натуристы — те, что разгуливают в чем мать родила. Иногда у них случаются разборки, могут в пылу и ножом пырнуть.— Синьор комиссар, вас тут к телефону горничная ваша. Переключить?— Аделина, как ты?— Хорошо, синьор комиссар. Я хотела сказать, что завтра с утра к вам приду.— Уверена?— Да-да. Но вы уж, пожалуйста, окажите мне любезность. Вы только не подумайте, что я сую нос в ваши дела, но…— Говори, не стесняйся.— Прошу, уберите от греха этих кукол. Уж так меня с них пробирает. Пресвятая Богородица, как же я перепугалась-то!— Уже убрал, не переживай.Съел он мало — не любил ужинать в одиночку. К тому же привык есть дома, в Маринелле. Слава богу, это последний раз, а назавтра, открыв холодильник или духовку, он снова найдет там волшебные сюрпризы от Аделины.Просмотрел все выпуски вечерних новостей, общенациональные и местные. В Салеми убили человека, возвращавшегося из-за города, и, само собой, никто ничего не видел и не слышал. Вроде мотивом могла служить затянувшаяся тяжба о наследстве, но все же дело выглядело весьма непростым. Он внезапно ощутил приступ зависти к коллеге, занятому расследованием.Неужто его накрыла ломка из-за отсутствия убийств? Перед сном он решил совершить попытку примирения с Ливией и набрал ее номер.— Послушай, несмотря на то, что ты утром оборвала разговор…— Ничего я не обрывала.— Нет?— Нет. Нас разъединили. Я немного подождала, говорила «алло-алло», а потом повесила трубку.— А что ж ты тогда не перезвонила?— Я ведь услышала основное — что ты не приедешь, а перезванивать с работы мне не хотелось. И кстати, если хочешь знать, я и так была уверена, что ты не приедешь.— Клянусь тебе, Ливия, я…— Ладно, оставь уже.Наступила леденящая пауза, градусов сорок ниже нуля. Потом Ливия снова заговорила, но лучше бы она этого не делала.— Какой предлог на этот раз?— В каком смысле предлог?— В смысле, что ты на этот раз выдумал, чтобы не ехать.— Какой предлог! Зачем я буду выдумывать предлоги! Меня тут против воли втянули в охоту за сокровищем, приходится участвовать…— Что-о-о?!..Господи, он завел разговор не с того места! Как он ей все объяснит? Теперь ему не выкрутиться!Но попытка не пытка.— Прошу, выслушай меня, я все тебе объясню.— Да что ты собираешься объяснять? Я отлично знаю, о чем речь, я и сама пару раз играла.— Видишь ли, тут речь идет о необычной охоте, которая…— Кто твоя партнерша? Ингрид или еще кто-то, с кем я еще не имела чести познакомиться?— Да при чем тут Ин…— Да ладно! Хватит уже! Синьорино слишком занят, ему не до меня, он участвует в охоте за сокровищем со своими подружками! Мне это надоело! Всё!— А мне — нет?Ливия бросила трубку. И вовремя, потому что Монтальбано, которого назвали «синьорино», то есть ветреным изнеженным барчуком, чуть с ума не сошел от ярости.В итоге, вместо того чтобы помириться, он наломал еще больше дров. Но, если поразмыслить, вина лежит не на нем одном. Ливия никогда не дает ему договорить, вечно перебивает, а он от этого нервничает.В общем, этим вечером он решил ей не перезванивать.На следующее утро двинул прямиком в больницу Монтелузы.Осмотрев шею, врачи разрешили снять воротник.Комиссар почувствовал облегчение — словно раб, освобожденный от оков.— Звонки, новости?— Ничегошеньки, синьор комиссар. А можете мне маленечко помочь?— И чем ты занят?— Ребусом.— Нет, ребусы я решать не умею.Это было неправдой, но мог ли комиссар со славным прошлым, хоть и погрязший в сереньких буднях, опуститься до решения задачек на пару с дежурным на телефоне, тем более с таким, как Катарелла?После одиннадцати — он уже два часа как подписывал бумаги — ему позвонил Артуро.— Есть новости, комиссар Монтальбано?— В общем, да.— Расскажете?— По телефону слишком долго.— Так, может, мне зайти?Тем утром ему не хотелось думать. Проставление бесполезных подписей в еще более бесполезных бумагах парализовало его мозг.— Можете зайти в контору часам к пяти?— Конечно! Ровно в пять, явлюсь вовремя.По тону голоса юноши было понятно, насколько ему не терпится узнать новости.Наевшись до отвала спагетти с соусом из чернил каракатицы и прикончив полкило королевских креветок, он совершил привычную прогулку до маяка, присел на плоский камень и чуть ли не полчаса дразнил краба.Потом вернулся в контору, а ровно в пять явился Артуро.Комиссар говорил по телефону с главой канцелярии начальника полиции, синьором Латтесом, который требовал объяснений, почему комиссариат до сих пор не ответил на опросник номер 3289/ПА/045 — Монтальбано понятия не имел, где его искать.— Немедленно распоряжусь.Положил трубку, позвал Фацио.— Можешь зайти на минутку?Пока ждал, записал номер опросника на листке. Фацио вошел в кабинет.— Слушай, требуют срочно ответить на опросник, вот исходящий номер. Забирай все стопки с моего стола, неси к себе и найди нужную бумагу, — распорядился комиссар, протягивая Фацио листок.Чтобы разгрузить стол комиссара, Фацио пришлось совершить две ходки.Глава 10Артуро все это время нетерпеливо ерзал на стуле. Когда Фацио наконец вышел, он выпалил:— Итак?Монтальбано молча достал письмо со стихами и протянул ему. Тот чуть ли не вырвал листок у него из рук.— Ясно, что речь о еще одном задании, — сказал он, перечитав текст дважды.Монтальбано вдруг пришло в голову испытать юношу. Проверить, насколько тот умен.— Хорошо, но вы поняли, в чем суть? Я вот, честно говоря, на этот раз ничего не понял. Собственно, даже и не пытался пуститься на поиски, как в прошлый раз. К примеру, что это за история с головой барашка?— Ну, на мой взгляд — хотя я могу ошибаться, — прежде всего надо найти место, где обычно готовят голову барашка.— Вы полагаете? Какой-то ресторан в Вигате?— Навряд ли в ресторанах подают такое блюдо. Скорее в какой-нибудь остерии.— А что потом? В каком направлении идти на прогулку? В стихах не указано.— Вероятно, когда будет найдено место, станет ясно, куда идти.— Может, вы и правы, но по мне, это все пустая трата времени и сил.— Почему?— А вы читали последние строчки? Там сказано, что я не найду ответа на свои вопросы. Так зачем время терять?— Не думаю, что дела обстоят именно так.— А как они обстоят, по-вашему?— Думаю, ваш противник имеет в виду, что вы не найдете новых инструкций от него, но должны будете сами, используя свое чутье, обнаружить нечто, что впоследствии вам пригодится.— Пусть так, но я больше разъезжать не намерен. Отказываюсь продолжать эту дурацкую игру.Юноша заметно расстроился. Надулся, словно обиженный ребенок.— Отказываетесь?Сейчас еще расплачется, чего доброго.— Думаю, да.— Вы не можете выйти из игры!— Это еще почему?! Не я предлагал игру, меня даже не спросили, хочу ли я играть, а значит, я могу выйти из нее в любой момент!— Можно сделать вам одно предложение? — спросил Артуро.Он сложил ладони в умоляющем жесте. Намерение комиссара бросить игру вывело его из равновесия.— Слушаю вас.— Можно мне поехать вместо вас?— Не думаю, что это целесообразно.— Почему?— Если соперник обнаружит, что я прибегаю к вашей помощи…— Я не дам себя обнаружить! Буду крайне осторожен!— А вы сумеете?— Испытайте меня.На это Монтальбано и рассчитывал. Он еще немного помедлил с ответом, словно прикидывая плюсы и минусы, потом сказал:— Согласен.Артуро вскочил с места, глаза его сияли от радости.— Спасибо за доверие! Я вам позвоню.Они пожали друг другу руки, и юноша выбежал из кабинета. Чисто собака, учуявшая зайца.Спустя пять минут заглянул Фацио.— Нашел!На заполнение опросника 3289/ПА/045, «касательно предложений и замечаний по вопросу должностных обязанностей сотрудника архива», комиссар убил больше часа, матерясь, чертыхаясь и временами окончательно теряя самообладание.Перед выходом из конторы решил позвонить Ингрид. Хотел расспросить об Артуро: юноша его заинтриговал.Хоть он и знал, что крайне мало шансов застать ее дома в этот час — наверняка она тусуется где-то с приятелем или подружкой, — решил все же попытать удачи.— Алло, кто говолить? — глубоким басом отозвалась трубка, словно на проводе был певец блюза или оперная звезда Большого театра; голос, однако, принадлежал особе женского пола.У Ингрид была привычка раз в две недели обновлять состав домашней прислуги — чисто из любви к разнообразию, но выбирала она персонал из таких медвежьих уголков планеты, которые без огромной лупы на карте и не сыскать.— Это Монтальбано.— Как твой имя? Монтаббано или Этта?Этта, ну и имечко! А что, звучит неплохо. Комиссар решил перейти на ее язык.— Монтаббано. Моя говолить с синьоля Ингрид.— Жидайти.Конечно же, это означало «ждать». Ему пришлось ждать минут пять, то и дело алёкая в трубку из опасения, что его разъединили и придется снова объясняться с прислугой из горного Туркестана.— Привет, Сальво. Вот так сюрприз!— Откуда приехала твоя горничная?— Не знаю, завтра пришлют новую.Черт, она ведь только-только выучила язык!— Какие планы на вечер?— Вижу, ты времени зря не теряешь. Но я занята. Договорилась с одним другом — его, кстати, зовут почти как тебя, Монтаббано. Но смогу добраться к нему самое раннее через часок.— Я и не надеялся.Она хохотнула.— Худые времена, Сальво.— Не то слово! Значит, договорились. Жду тебя в Маринелле, и вместе решим, куда поедем.На выходе его остановил Катарелла.— Синьор комиссар, вы уже уходите? Не поможете мне маленечко?— Ладно, давай.— Спасибо, синьор комиссар.— Ребус или кроссворд?— Кроссворд.— Валяй.На этот раз его усилий почти не потребовалось, к вящему восторгу Катареллы.— Пресвятая Дева, вы просто гений, синьор комиссар! Гений! Вылитый Леонардо!Комиссар не решился уточнить у Катареллы, кого тот имел в виду, неужели Леонардо да Винчи?Аделине, видимо, пришла блестящая идея торжественно отметить свое возвращение.Открыв холодильник, Монтальбано обнаружил с десяток рулетиков из меч-рыбы, как раз в его вкусе, и две разрезанные и очищенные головки фенхеля — то, что нужно, чтобы освежить рот. Тут же была бутылка охлажденного вина. А в дверце торчал листок с надписью «еще заглянуть в духовку». Он тут же заглянул.Там томился целый противень макаронной запеканки!Да, теперь Ингрид никакими средствами обольщения, никакой силой не выманит его из дому, чтобы тащиться ужинать в ресторан. На всякий случай комиссар достал еще одну бутылку белого вина и поставил в холодильник. И тут же вспомнил, что в доме нет ни капли виски!Снова вышел из дому, оставив дверь незапертой и не выключая свет в прихожей, сел в авто и двинул в бар «Маринелла», где с него за виски драли вдвое.Купить одну бутылку или две? Лучше одну — не ради экономии, а потому что вдруг они выпьют обе, и Ингрид не сможет сесть за руль и уехать к себе в Монтелузу. Тогда ему придется снова терпеть все неудобства бессонной ночи.А Ингрид-то уже прибыла, судя по стоящей у двери торпеде.Он вошел. Ингрид открыла дверь на веранду и накрывала там на стол. На столике в гостиной стояла привезенная ею бутылка виски.— Раз уж мы в тот раз все прикончили…Комиссар понял, что на этот раз попойка неотвратима.— Ты вроде хотела в ресторан?— Даже думать теперь об этом не хочу, как увидела, сколько всего наготовила Аделина!Умнейшая женщина и настоящий друг. Никаких сомнений.— Заглянула под кровать — кукол там нет, — продолжила Ингрид с улыбочкой. — Откуда они выпадут сегодня вечером?— Ниоткуда. Я отвез их в комиссариат.— Выдал на потеху своим людям в качестве военной добычи?— Будто им нужны заменители!— Ты выяснил, откуда взялся, как это говорится, дубль?— Нет. Но у меня предчувствие, что этим дело не закончится. Пойду на кухню, включу духовку.Она пошла следом.— Слушай, — произнесла она, помолчав. — Даже не знаю…— Что такое?— Кажется, я сделала одну глупость.— Расскажи.— Когда я вошла в дом, звонил телефон, я сняла трубку. Машинально, прости.— Ерунда! И кто это был?— Ливия.Вот черт!Увидев лицо Монтальбано, она попыталась смягчить удар.— В смысле мне показалось, что она.Зачем Ливия звонила в неурочное время? А вдруг хотела сказать что-то важное?— И что она сказала?— Когда я сказала «алло», она спросила что-то вроде «как идет охота за сокровищем?». И сразу положила трубку. Но я не уверена, что хорошо расслышала.— Ты все отлично расслышала.К сожалению. И что теперь делать? Перезвонить? Но, зная, что он с Ингрид, Ливия либо не ответит, либо затеет такой скандал, что у него кишки узлом завяжутся.Лучше ничего не предпринимать, а то после разговора с Ливией в ее теперешнем состоянии и запеканка, и рулетики колом у него в желудке встанут.Поев, они убрали со стола и снова уселись на веранде с бутылкой и парой стаканов.Вечер словно любовался сам собой: ветер совершенно стих, и море было неподвижно, а в небе сияли ясные звезды.— Мы, женщины, любопытны, — начала Ингрид. — Я весь ужин только и думала, что о словах Ливии.— Лучше не…Но она проявила настойчивость.— Может, объяснишь, что она имела в виду под охотой за сокровищем? Не думаю, что ты любитель таких игр. И потом, когда я передала ее слова, у тебя было такое лицо…— Видишь ли, это не совсем охота за сокровищем. На самом деле меня втянули в некое состязание, затеянное незнакомцем…— Почему ты говоришь, что это состязание?— Потому что он организует игру, а я — единственный игрок. Даже точнее было бы назвать это дуэлью. До вчерашнего дня.— А что случилось вчера?— Я познакомился с твоим приятелем Артуро.— Ах да, я и забыла! И как он тебе?— Очень умный парень. И, думаю, немного себе на уме. Хочет узнать, как работает мой мозг во время расследования, представляешь? Мне сразу показалось, что это нелепая мысль.— Ты ему отказал?— Собирался, но он покорил меня своим энтузиазмом. Тогда я решил ввести его в курс дела и рассказал про состязание. Он тут же загорелся. Представь, сегодня я послал его вместо себя на поиски сокровища.— Ничего себе! Представляю, как он счастлив! Он бесконечно восхищается тобой!— Как ты с ним познакомилась?— Через Карло, его отца — они с моим мужем вместе учились в университете и занимались политикой.— Ты с ним…— Прежде чем ты договоришь, скажу, что между нами никогда ничего не было. Однажды, когда я только что приехала из Монтелузы, мой муж пригласил его на обед. Тогда я и познакомилась с Артуро — тот был еще ребенком. Вылитый Гарри Поттер. Он и до сих пор на него похож.— А его мать?— Умерла родами. Его вырастили дед с бабкой.— Влюблен в тебя?— Был период детской влюбленности, вроде одержимости, потом он вырос, и это переросло в нечто среднее между романтической влюбленностью и физическим желанием мной обладать. Между прочим, он очень опасен.— Да ладно! Гарри Поттер?— Ты только послушай. Около месяца назад я оказалась с ним наедине. Приехала в гости к Карло — тот пригласил меня на ужин, — но пришла раньше и села ждать в гостиной. Вскоре явился Артуро — он не живет с отцом. Сел на диван рядом со мной и начал говорить, иногда поглаживая меня по плечу дрожащей рукой. Словно гипнотизируя. Через пять минут…— Он начал тебя лапать.— А вот тут ты ошибаешься. Если хочешь знать, это я чуть не начала его лапать.— Серьезно?— Да. Ты не представляешь силу и энергию желания, исходящую от его тела. Непреодолимый призыв. Каждый раз, когда он прикасался к моему плечу, я цепенела. Сдерживала себя, придумав нелепую отговорку, мол, мне вдвое больше лет, чем ему. К тому же мне было страшно. Слава богу, пришел Карло.— У него есть девушка?— Насколько я знаю, нет. И не думаю, что… Мне кажется, он стесняется общаться с девушками. И думаю, у него нет друзей. Но вижу, что он и тебе показался интересным.— Да, очень. Он сказал, что у него есть квартира в Вигате.— Да.— Ты там бывала?Смешок.— Никогда. Если б я туда пришла, наверняка дала бы слабину.— Хотя бы представляешь, в какой части Вигаты он живет?— Ни малейшего понятия.— А чем он еще занимается, помимо изучения философии?— Не представляю. Если хочешь, могу узнать.— Ну нет! Он вызвал любопытство, но не настолько, чтобы копаться в его частной жизни.— Закроем тему?— Да.— Я могу идти?— Почему? — опешил Монтальбано.Она не ответила. Положила руку ему на плечо, притянула к себе и поцеловала в губы.— Когда ты позвонил и предложил поужинать вместе — поскольку быть не может, чтобы этим приглашением я была обязана своим женским чарам, — я задала себе вопрос: что тебе нужно. И теперь поняла: тебе нужны были сведения об Артуро.— Но ведь это ты навела меня на разговор о нем.— Ага. Да вы ловкач, комиссар Монтальбано.— А ты — хитрая лиса.— Ладно, ты получил ответы, я тебе больше не нужна и могу уходить. Разве не так?— Частично да, а частично — нет.— Объяснись.— Мне и правда нужны были сведения об Артуро, но это все не только ради них. Понимаешь, когда я хочу узнать что-то от кого-то, я вызываю его в комиссариат, а не приглашаю на ужин.— С другой стороны, приглашая меня на ужин, ты объединяешь пользу с развлечением. Я — это развлечение.— Зачем ты выражаешься штампами? Они приводят к неправильным выводам. Ты — не развлечение.— Ах вот как?— Дай договорить. Ты красивая женщина, и ты моя подруга, которой я доверяю и с которой мне приятно иногда побыть вместе, поболтать, посмеяться… Наши отношения — не развлечение, говорить о них так означало бы принижать их значимость.— Единственная закавыка в твоей безупречной речи — вот это «иногда».— Прошу, Ингрид, только не говори, что хотела бы видеть меня каждый день!— Если бы мы стали любовниками и были вместе круглосуточно, думаю, в конце концов один из нас убил бы другого.— Видишь, ты и сама это понимаешь! Правда в том, что, встречаясь время от времени, мы друг друга утешаем.Ингрид поморщилась:— Как-то слабо представляю себя в обличье сестры-утешительницы.— А меня?— Да боже упаси!— И тем не менее это так. Мы находим утешение друг в друге.— От чего?— От одиночества, Ингрид.И Ингрид вдруг разрыдалась. Тут уже настала очередь Монтальбано крепко ее обнять.Но не прошло и пяти минут, как грусть отступила. Словно птаха после дождя: встряхнулась и сразу обсохла.— Я тебе не рассказывала историю про одного депутата, который предложил с ним переспать?— Его предложение не выглядит странным.— Да, но он хотел, чтобы мы сперва оделись как священник и монашка.Вторую бутылку они опустошили на три четверти, но когда попытались встать — а был уже третий час ночи, — Ингрид едва могла держаться на ногах. Монтальбано и сам не был готов везти ее в Монтелузу: наверняка врезался бы в дерево или другую машину. В итоге Ингрид легла в его постель и моментально отрубилась. Комиссар провел адский час рядом с женщиной, от которой все сильнее пахло абрикосом. Заснуть ему удалось, лишь отодвинувшись насколько было возможно и даже свесившись с кровати, с риском свалиться. Каждые пятнадцать минут он просыпался. В конце концов Монтальбано вскочил и перелег на диван в гостиной. Но там было неудобно, и он вернулся на свою пыточную решетку. Святой мученик Сальво, заживо сжигаемый пламенем соблазна.Глава 11Был уже десятый час, когда его разбудила возня Аделины на кухне. Ингрид даже не шелохнулась. Он не слышал, дышит ли она.Во сне Ингрид распросталась, обнажив одну грудь и длиннющую ногу. Монтальбано заботливо подоткнул ей одеяло.Он чувствовал себя неловко: впервые горничная видела в его постели женщину, за вычетом немногих раз, когда приезжала Ливия (Аделина не прониклась к ней симпатией и отказывалась приходить, пока та гостила у комиссара).Аделине, конечно, приходилось заправлять постель, после того как Ингрид ночевала у него, но одно дело — заправить постель, а совсем другое — обнаружить там голую женщину.Он тихонько встал и пошел на кухню к Аделине.— Кофе готов, синьор комиссар.Он еще не совсем отошел от выпитого и беспокойной ночи, а потому одну за другой опрокинул сразу две чашки.— Синьорине отнести или вы сами?Видимо, когда пришла, заглянула в спальню — узнать, дома ли он, — а там Ингрид.Монтальбано внимательно взглянул на нее и заметил в глазах горничной лукавый огонек. Он сразу понял причину. Аделина радовалась, думая, что он изменил Ливии.Кто знает почему, но он решил объяснить, как обстояло дело.— Мы ночью перебрали с выпивкой, и она не могла сесть за руль… — начал он.Аделина прервала его, подняв руку.— Синьор комиссар, что это вы? Оправдываться вздумали? Да делайте свои дела, и всё! Но, признаюсь, живая женщина все ж лучше, чем куклы, с которыми вы прежде тешились.Пристыженный и сникший комиссар понял: никогда ему не объяснить ей историю с проклятыми куклами. Взял чашку кофе и пошел будить Ингрид.Тем утром, заходя в комиссариат, он не знал, что всего через пару часов наступит конец великого затишья.— Ай, синьор комиссар! Вас ожидает тот юноша, от синьоры Стремстрем.Артуро, конечно, времени даром не терял!— Пусть пройдет.Не успел он присесть за стол, как в кабинет влетел возбужденный Артуро — даже забыл поздороваться.— Я все раскрыл! — торжествующе заявил он.— Как вам это удалось?— Я понял, что место, где готовят голову барашка, — скорее всего остерия или вроде того. Навел справки и узнал, что есть одно заведение близ Галлотты, где к вину подают кое-какие закуски. Съездил туда. Но для прогулки было уже поздновато. Тогда я вернулся сегодня утром на заре.— На заре? Правда?— Поверьте, я глаз не мог сомкнуть. Пошел наугад и вдруг набрел на крошечное озерцо, вода в котором — цвета неба, а рядом с ним — разрушенный домик. Думаю, эти места полностью совпадают с указаниями в письмах.— Отлично. И вам удалось извлечь из этого какие-то подсказки или умозаключения?Юноша погрустнел:— К сожалению, нет.— Тогда нам остается только ждать.— Похоже на то. Я не понял смысла этого этапа.— Я тоже.— Если будут новости, вы мне сообщите?— Конечно, ведь вы можете помочь мне сберечь время и силы.Через час он вновь услышал голос Катареллы:— Синьор комиссар, тут до вас синьор Бильярдо, желает заявить о своей пропаже, поскольку хозяин машины.— О своей пропаже? Кто у него пропал?— Никто у него не пропадал, синьор комиссар.— А тогда у кого?— Да у него, у него: машина-то его! Она как раз и пропала.— Понял. Угон?— Точно так.— И ты решил, что это ко мне? Пусть Фацио займется.— Но синьор Бильярдо заявил, что желает говорить только с вами, лично и персонально.— Ладно, переключи его на меня.— Синьор комиссар, это никак невозможно, поскольку…— …он сейчас находится в присутствии? Проводи его ко мне.— Здравствуйте! — заявил тот, входя и протягивая комиссару руку.Элегантный тип лет пятидесяти, из нагрудного кармана торчит носовой платочек, на носу золотые очки, волосы с проседью тщательно уложены, обут в шикарные английские туфли, подкрученные кончики усов лихо торчат кверху.Так надушен, что кабинет сразу пропитался сладковато-едким ароматом, от которого сводит желудок. Комиссару с первого же взгляда этот тип не понравился. И он не стал в ответ протягивать ему свою руку.Решил разрулить дело по-своему.— Хау ду ю ду? — спросил он.Тот оторопел.— Разве вы не англичанин? Нет? Странно! — произнес Монтальбано, надолго задержав на нем взгляд, а потом, извинившись, встал и открыл окно. Постоял немного, глядя на улицу, наконец снова сел за письменный стол.— Я решил побеспокоить вас визитом, поскольку… — неуверенно начал посетитель.— Простите, еще одну минуту.Комиссар наклонился, выдвинул нижний ящик стола, достал толстую папку, надолго завис над ней, взял ручку, поправил пару слов, положил на место и задвинул ящик.И поднял пустые глаза на посетителя.— Что вы говорите?— Хочу заявить…— Вас сбили?— Меня? Нет.— Простите, я понял, что вас сбила машина, синьор Бильярдо.— Вилардо.Вдоволь позабавившись, комиссар решил перейти к делу.— Слушаю вас.— Я пришел заявить об угоне моей машины, — сказал тот, крутя пальцами кончик левого уса.— Назовите марку.— У меня джип. Марка…— Ездите по городу на джипе?— Иногда. У меня две машины.— Когда ее угнали?— Позавчера.— Почему сразу не заявили?— Я думал, мой сын Пьетро взял ее и забыл мне сказать. Он часто так делает.Монтальбано не смог отказать себе в удовольствии немного поиздеваться.— Простите, я не совсем понял. У вас две машины, а у вашего сына Пьетро — ни одной?— Ну… да.— Он живет с вами?— Да.— А сколько ему лет?— Тридцать.— Маменькин сынок?Визитер вытаращил глаза.— Не понял.— Не слышали? Так называл один наш министр тридцатилетних переростков, продолжающих жить с родителями. Маменькиными сынками.Взгляд Вилардо становился все более ошарашенным. Похоже, он всерьез засомневался в душевном здоровье комиссара.— Не вижу, при чем тут…— Вы правы, продолжайте.— На чем мы остановились?— Что маменькин сынок одолжил у вас джип.— Ах да. Но Пьетро сказал мне, что ездил в Палермо на машине друга.— Ладно. Мне кажется, этого достаточно. Сейчас направлю вас к сотруднику, он займется вашим заявлением.— Минутку, комиссар. Я хотел поговорить именно с вами, на то есть причина. Хотел сказать, что вчера я видел свою машину здесь, в Вигате, но издалека.— Уверены, что это была ваша машина?— Убежден.— Видели, кто сидел за рулем?— Мужчина, но черты лица я не разглядел. Было темновато. Но он был не один, я мельком заметил светлые волосы. Лежавшая на заднем сиденье женщина как будто пыталась привстать. Но тот, за рулем, грубо толкнул ее обратно. Потом проехал автобус, и…— Наверняка ссорилась влюбленная парочка.Комиссар поднял трубку.— Катарелла? Зайди ко мне, проводи синьора Вилардо к Фацио.Не прошло и часа, как Катарелла вполголоса сообщил, что к нему еще один посетитель, имени которого он не разобрал, потому что тот плачет.Когда посетитель, бедно одетый мужчина лет пятидесяти, вошел, Монтальбано сразу заметил, что тот заплакан и еле держится на ногах. Глаза покраснели и распухли, в руке скомкан грязный носовой платок.Комиссар вскочил, подхватил его под руку, усадил перед письменным столом.— Налить вам воды?Мужчина молча кивнул. Монтальбано налил в стакан воды из бутылки, стоявшей на рубрикаторе, и протянул ему.Тот залпом осушил стакан.— Простите, я с утра на ногах, умираю от усталости.По щекам скатились две большие слезы, он, стыдясь, вытер их платком.— Моя дочь… она…Голос дрожал, он едва мог говорить.— Как вас зовут?— Бонмарито Джузеппе.— Синьор Бонмарито, послушайте, не мучьте себя, у нас полно времени. Постарайтесь успокоиться.— Раз… разрешите? — выдавил тот, указывая на пустой стакан.Монтальбано встал и налил еще воды. Бонмарито отпил полстакана, протяжно вздохнул и заговорил.— Моя дочь Нинетта со вчерашнего дня не…— Не дает о себе знать?— Да.Лучше, пока он весь на нервах, задавать вопросы, на которые можно отвечать коротко.— А раньше такое уже случалось?— Никогда.— Сколько ей лет?— Восемнадцать.— Работает?— Нет, учится. Выпускной класс лицея.— Братья, сестры есть?— Она у нас одна.— Жених?— Жениха нет, есть вроде как ухажер. Но, думаю, дочь считает его просто другом.— Вы с ним знакомы?— Да. Вчера вечером я ходил к нему, разбудил, он сказал, что не видел Нинетту с самого утра. Они одноклассники.— Во сколько она вышла из дома?— Жена сказала, около шести вечера. Собиралась в кино с подругой. Должна была вернуться не позднее половины девятого.— Вы говорили с этой подругой?Бедняга почти оправился.— Да. Мы ждали дочь к ужину до полдесятого, потом, когда она так и не появилась, я позвонил ее подруге, та сказала, что они расстались с Нинеттой сразу на выходе из кинотеатра, и это было ровно в восемь.— Что за кинотеатр?— «Сплендор».— У вас есть с собой фотография дочери?— Да.Достал из кошелька и протянул комиссару. Невероятно красивая улыбающаяся светловолосая девушка.— Есть одна проблема, — сказал Монтальбано.— Какая? — встревожился Бонмарито.— Ваша дочь — совершеннолетняя.— И что это значит?— Мы не можем начинать действовать, пока не пройдет некоторое время.— Почему?— Потому что она могла уйти по своей воле, понимаете? Теоретически, являясь совершеннолетней, она не обязана ни перед кем отчитываться в своих действиях.Мужчина, наклонив голову, изучал мыски своих ботинок.Потом поднял глаза на Монтальбано.— Нет! — решительно заявил он.— Что «нет»?— Она слишком привязана к матери. А у моей жены больное сердце. Даже если бы она сбежала с мужчиной, все равно бы позвонила.Бонмарито произнес эти слова с такой убежденностью, что Монтальбано тоже проникся. Дело выглядело скверно: раз Нинетта не позвонила, значит, она оказалась в положении, когда не имела физической возможности это сделать.— У вашей дочери есть мобильный телефон?— Да.— Вы пробовали ей дозвониться?— Конечно. Но он выключен.— Где вы ее искали?— Я сел на первый автобус в пять утра и объехал больницы, управление полиции и штаб карабинеров в Монтелузе, потом заехал в казармы карабинеров в Вигате и сюда, а по дороге всех расспрашивал, вдруг кто ее видел вчера вечером…Он не мог продолжать. Молча всхлипывал, прикладывая платок то ко рту, то к глазам.Монтальбано снова взял в руки фотографию девушки.Настоящая красавица! Роскошные светлые волосы…Вдруг он вспомнил слова Вилардо о том, что тот мельком заметил светловолосую женщину на заднем сиденье своего джипа…Комиссар резко вскочил — Бонмарито машинально приподнялся со стула.— Нет-нет, сидите, я сейчас.Оглушительно шарахнул о стену дверью кабинета Фацио — ни дать ни взять парадный выход Катареллы.— Этот, как его… Вилардо… он оставил номер телефона?— Да, домашний и мобильный.— Сейчас же свяжись с ним. Пусть скажет, где именно находился вчера вечером, когда увидел угнанную машину, и куда она ехала. А потом сразу ко мне.Вернулся в кабинет. Бонмарито сидел съежившись, обхватив голову руками.— Послушайте, дайте мне свой адрес и номер телефона. Еще я хочу имена, адреса и телефоны одноклассника Нинетты и той подруги, с которой она ходила в кино.Бонмарито продиктовал.— Если с вас потребуют выкуп…— Выкуп? Да я гол как сокол!— А где вы работаете?— На рыбном рынке. Сторожем.— В общем, незамедлительно сообщайте мне все новости. А теперь идите к жене, не стоит оставлять ее одну.Бонмарито медленно поднялся со стула — каждое движение давалось ему с трудом; бедняга был совершенно обессилен.— Обещаю вам, — сказал Монтальбано, положив ему руку на плечо, — что мы сразу начнем поиски, пока неофициально. У вас есть машина?Еще одна улыбка, красноречивее любого ответа.— Пойдемте со мной.Он подвел его к Катарелле.— Вызови Галло, пусть отвезет синьора Бонмарито домой.— Я поговорил с инженером, — сказал Фацио, входя в кабинет.— С каким инженером?— Вилардо. Он сказал, что вчера вечером, не позднее восьми двадцати, его джип проехал мимо скверика на Виа дель Самбуко, он там выгуливал собаку.— Он заметил, куда направлялась машина?— Ему показалось, что она свернула направо, в направлении Виа дей Гличини. Но он не уверен, потому что между ними проехал автобус и скрыл машину из виду. Комиссар, можете объяснить, что происходит?Комиссар пересказал ему слова Бонмарито и показал фотографию девушки.Фацио вгляделся в фото, потом, нахмурившись, вернул комиссару.— Раз они бедняки, а она такая красавица, целью похищения может быть только одно.— Согласен. Что предлагаешь?— Вы не будете ждать положенный срок?— Нет.— И правильно. По-моему, надо прежде всего попытаться установить, не было ли это совершено с согласия девушки.— Думаешь, это «фуитина»?[135]— Сейчас это уже так не называют, но по сути да.— Отец это исключает: он убежден, что в связи с болезнью матери девушка в любом случае сообщила бы о себе.— Оставим в покое отцов и матерей.— Почему?— Комиссар, вчера по телику показали одного подростка, он зарезал пару стариков, чтобы забрать у них двадцать евро. А мать убийцы знаете что заявила? Что ее сынок — чистый ангел, мухи не обидит!— Но Вилардо видел, как женщина на заднем сиденье попыталась привстать и тот тип толкнул ее вниз.— Ну и что? Может, она привстала, не подумав, а он уложил ее обратно и напомнил, что их никто не должен видеть?— Но, если они собирались убежать вместе по взаимному согласию и замести следы, разве угон машины не был ошибкой? Мы не обязаны вмешиваться в случае побега из дома совершеннолетней девушки, но в случае угона — должны принять меры.— Это правда. Но, возможно, угон был необходим, невзирая на риск.— Почему ты так настаиваешь на версии с «фуитиной»?— У нас редко случаются похищения людей. Тем более с отца девушки нечего взять…— Но ты все же не исключаешь версии с похищением с целью изнасилования.— К сожалению, нам придется принять эту как вторую вероятную версию.Глава 12— Так что ты не исключаешь, — сказал Монтальбано, — что похититель продержит ее несколько дней у себя, сделает с ней все, что захочет, а потом мы обнаружим труп.— Почему труп? Может, он ее отпустит.— Ну уж нет! Девушка видела его в лицо! Вилардо не говорил, что на нем была маска! Так что, если ее отпустить, есть риск, что она заявит на него и сможет опознать. Нет уж, поверь мне, он ее убьет.— Да, пожалуй, так и будет.— Слушай, давай вот что сделаем — для очистки совести. Ты знаешь, где находится кинотеатр «Сплендор»?— Само собой.— Нинетта вышла из кино в восемь вечера. Расспроси жильцов соседних домов и торговцев, вдруг вчера вечером они заметили что-то странное. Захвати с собой фотографию девушки.— А вы чем займетесь?— Схожу поем, а потом заеду к… — Взглянул на листок, лежавший перед ним на столе. — …Лине Ансельмо, подружке Нинетты, с которой та ходила в кино.Поесть толком не удалось: сводило живот от мыслей о Бонмарито, бедняге-отце, сохранявшем достоинство несмотря на свое отчаяние.После обеда комиссар сел в машину и отправился на встречу.Он предпочитал заранее не извещать свидетелей о своих визитах. Так они не успевали подготовить ответы на его вопросы. По опыту он знал, что все, кого он допрашивал, даже самые невинные и честные люди, старались казаться совсем не такими, какими были на самом деле, а более порядочными, более правильными.Лина Ансельмо, девушка, которая была в кино с Нинеттой, жила почти за городом, в четырехэтажном доме без лифта.Монтальбано безропотно поднялся по лестнице: сойдет вместо послеобеденной прогулки по молу.Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и через щель выглянула неприметная очкастая девица лет восемнадцати, худущая, с волосами, убранными в пучок.— Вы Лина Ансельмо?— А вы кто?— Я комиссар Монтальбано.— Что вам нужно?— Поговорить про Нинетту.— Хорошо.— Так я могу войти?— Нет.— Почему?— Папа не хочет, чтобы я открывала дверь незнакомцам.— Папа дома?— Нет.— А мама?— Никого нет. Я одна.Мысленно чертыхаясь, Монтальбано достал из кармана удостоверение и протянул ей.Лина взяла его двумя пальцами.— Изучите внимательно. Удостоверьтесь, что я из полиции.Едва взглянув, она вернула корочку комиссару.— Это ничего не значит.— Как это?— Может, оно фальшивое.Что делать? Выбить дверь плечом? Но она разорется хуже свиньи под ножом мясника. Вызвать полицейского в форме? Без толку, эта дурища решит, что и форма тоже фальшивая. Лучше побыстрее с ней закончить.— Вы вчера ходили в кино с Нинеттой Бонмарито?— Да.— Вы часто ходите в кино вместе?— Да.— Случается ли, что во время сеанса кто-то к вам пристает?— Да.— И что вы делаете?— Пересаживаемся.— А если нет свободных мест?— Нинетта предпочитает уйти.— Вчера вечером к вам подходил кто-нибудь?— Нет, вчера никто.— В котором часу вы вышли?— В восемь с минутами.— За вами кто-нибудь шел?— Нет.— Как вы, Лина, добрались домой?— На своем скутере.— Почему не подвезли Нинетту?— Обычно я так и делаю.— А вчера — нет? Почему?— Мне надо было вернуться домой раньше обычного, чтобы помочь маме. Мы ждали гостей к ужину.— Нинетта ходила в кино только с вами?— Нет, иногда она ходила с другой подругой, Лючией.— В общем, вы совершенно не представляете, что могло случиться?— Совершенно. Я долго над этим думала.— Нинетта обсуждала с вами свои секреты?— Конечно.— Она не говорила, что влюбилась, что кто-то предлагал ей…— В жизни Нинетты не было парня и вообще мужчин. Единственный, кто ей был немного симпатичен, — это Микеле, Микеле Гуарнера. И все. Так вы зайдете? — неожиданно закончила она, снимая цепочку и распахивая дверь. Наконец поверила.— Нет, — ответил Монтальбано.Повернулся и начал спускаться вниз по лестнице. Эта девушка — страшненькая, упрямая, недоверчивая — несомненно искренняя.Семья Гуарнера жила на третьем этаже современного дома в новом квартале Вигаты. Припаркованные авто красноречиво говорили о достатке владельцев. Вокруг домов были разбиты ухоженные палисадники. Комиссар позвонил в домофон. Отозвался любезный женский голос.— Я комиссар Монтальбано.Чисто вылизанные подъезд и лифт. Ему открыла красивая женщина лет сорока, хорошо одетая, на губах улыбка, а глаза выдают тревогу.— Проходите, прошу.Со вкусом обставленная гостиная, современная мебель. На стенах комиссар приметил пару гравюр, Кальи и Гуттузо.— Есть новости про Нинетту? — первым делом спросила женщина.— Пока нет. Вы мать Микеле?— Да. Меня зовут Анна.— Очень приятно, синьора. Ваш сын дома?— Да, он еще спит.Еще спит в такое время? Обед давно миновал! Видно, молодой человек — тот еще сибарит! Но Анна поспешила объясниться:— Отец Нинетты пришел сюда почти в час ночи, мы уже спали, все перепугались. Муж в Риме по работе. Микеле потом никак не мог уснуть. А пару часов назад наконец уснул. Мне его разбудить?— Придется. Я очень сожалею.— Кофе будете?— Не стоит беспокоиться.Микеле явился через пять минут. На нем были штаны, полурасстегнутая рубашка и шлепанцы. Волосы спутаны, лицо еще мокрое — наспех освежился в ванной. Рослый юноша, плечи регбиста, умное лицо.— Оставлю вас одних, так вам будет удобнее общаться, — сказала синьора.Комиссар оценил ее деликатность.— Давай ты, — сказал он, когда они остались наедине.Юноша растерялся. Взглянул на комиссара, но не произнес ни слова.— Ну?— Разве вы не должны задавать вопросы?— Обычно да, когда я в комиссариате. Но сейчас я у тебя дома и хочу, чтобы ты говорил сам, свободно.— И с чего мне начать?— С чего хочешь.Юноша мялся. Монтальбано решил дать первый толчок.— Расскажи про Нинетту.— Нинетта… отличная девушка. Очень привязана к семье, особенно к матери. Волнуется за ее здоровье. Она будто бы не из нашего времени.— В каком смысле?— Она круглая отличница и все равно всем нравится, потому что не зубрилка и всегда готова помочь одноклассникам. Очень красивая, но не задается и не выпендривается.— А помимо школы вы встречаетесь с одноклассниками?— Конечно, мы часто устраиваем вечеринки.— А Нинетта как себя ведет?— Она веселая, общительная, любит пошутить, но умеет осадить тех, кто слишком распускается.— На этих вечеринках…— Я понял, к чему вы клоните. Она не пьет, не курит, не крутит косячки, не уединяется с мальчиками. Что вы еще хотите знать?— Ты в нее влюблен?— Да.Без каких-либо колебаний. Даже с ноткой гордости.— А она?— Она — нет. Она хорошо ко мне относится, ей нравится проводить со мной время, но она не влюблена.— Не знаешь, у нее раньше были романы?Юноша рассмеялся:— Комиссар, видимо, я не сумел вам объяснить. Постараюсь излагать как можно яснее. Одноклассницы постоянно подкалывают Нинетту, потому что она единственная из них до сих пор девственница.— А ты не знаешь, был ли у нее ухажер?— Да все к ней подкатывали.— Кто-то был настойчивее остальных?— Франческо. Два месяца назад Нинетта дала ему пощечину.— За что?— Дело было на вечеринке. Он выпил и сказал Нинетте при всех, чем бы ему хотелось заняться, если бы он мог остаться с ней наедине.— И чем все кончилось?— Франческо получил по морде, мы пытались их помирить, но с тех пор они не общаются.— Он ваш одноклассник?— Из параллельного класса.— Знаешь, где живет?— Да. Фамилия Дилуиджи. Но он не из тех, кто бы мог…— Об этом предоставь судить мне. Говори адрес.Микеле сказал.— Где ты был вчера вечером? Мне положено задавать этот вопрос.— Я понимаю. Вам нужно мое алиби. После обеда был в Монтелузе, играл в теннис. Меня там видели человек семь-восемь.— А потом?— Потом вернулся в Вигату, примерно в полвосьмого.— Нинетту похитили сразу после восьми.— Погодите. По дороге домой скутер стал барахлить, и я заехал в автосервис. Мне сказали, что на ремонт понадобится около часа, и я сходил домой, оставил сумку и переоделся, а потом вернулся за скутером. Если хотите, могу дать адрес автомастерской.— Не нужно, спасибо. У тебя есть еще что рассказать?Юноша немного подумал:— Не знаю, важно ли это…— Просто расскажи.— Месяц назад Нинетта сказала мне, что на нее напали.— Объясни.— Она возвращалась домой — занималась у подруги и немного задержалась. Уже стемнело, шел дождь, на улице никого не было. К ней подошел один тип, втолкнул в подъезд, прикрыл рот ладонью, повернул лицом к стене и попытался задрать ей юбку. Она так перепугалась, что даже не могла кричать. К счастью, по лестнице спускался мужчина, и этот тип сбежал. Нинетта сказала, что, несмотря на пережитый испуг, она не стала ничего рассказывать родителям.— Почему?— Боялась, что ее перестанут отпускать одну. Они очень ее опекают.— Она описала внешность того типа?— Нет.— Где это произошло?— Она не сказала. Вы думаете, это снова он?Монтальбано развел руками. Помолчав немного, юноша поднял глаза на комиссара, потом опустил взгляд вниз, а потом снова посмотрел на комиссара.— Как думаете, есть надежда найти ее живой?Несомненно, он думал так же, как и Монтальбано: вдоволь натешившись, тот тип ее убьет.— Я на это надеюсь.— Сегодня схожу к ним, — сказал Микеле.— К кому?— К родителям Нинетты. Не хочется оставлять их одних.Раз уж все равно ездил по городу, комиссар решил навестить паренька, получившего пощечину от Нинетты. Дилуиджи, к счастью, жили неподалеку от Гуарнера. Элегантный дом в элегантном квартале. Четвертый этаж. Лифт, звонок. Дверь открыл исполин в борцовке, под два метра ростом, и злобно рявкнул — того и гляди укусит:— Если ты насчет продать чего, то мы тут ни хрена не покупаем, а счета мы в банке оплачиваем! — И хотел захлопнуть дверь, но Монтальбано подставил в щель ногу.— Убери ногу, а то все кости переломаю!— Да вы успокойтесь, я ничего не продаю, и счетов на оплату у меня нет. Я комиссар Монтальбано.— А мне-то что?— Мне надо поговорить с Франческо Дилуиджи. Это ваш сын?— Увы, да.— Так что же?— Проходите.Уютная прибранная прихожая.— Кармелина! Иди-ка сюда! — громко позвал мужчина.Появилась дама, еще большего водоизмещения, чем супруг.В очках, неухоженная, в растянутом свитере, тоже рыжеволосая.— Этот синьор — комиссар полиции, он хочет поговорить с твоим ненаглядным сыночком, — бросил мужчина, покидая прихожую.— Слушаю вас, — сказала женщина. — Вы…— Комиссар Монтальбано.— Комиссар чего?— Полиции.— Мой сын — чистый ангел, — прежде всего сочла долгом уточнить синьора, приняв защитную позу и уперев руки в боки.— Даже не ставлю это под сомнение, синьора.Синьора, однако, продолжала настаивать:— Мой сын не мог сделать ничего дурного.— Уверен в этом, синьора.— Мой сын…— …редкое сокровище.— Совершенно верно!— Я могу его видеть?— Нет.— Его нет дома?— Он дома. Но с утра лежит в постели с температурой. Хотел встать, но я не разрешаю.— Почему?— От перепада температуры ему может стать хуже.— Ладно, я сам к нему зайду.— Не думаю, что это хорошая идея. Вы не знаете, каков мой Франческо! Он такой впечатлительный!— И чем же он может впечатлиться?— Такой чувствительный! Такой беззащитный! Он может испугаться, если увидит комиссара. Вам обязательно ему говорить?— Что?— Что вы — комиссар. Не могли бы вы притвориться врачом, которого я вызывала, и который до сих пор не пришел?— Исключено.Синьора бросила на Монтальбано взгляд, каким осужденный на смертную казнь через отрубание головы смотрит на палача. Но, понимая, что делать нечего, испустила вздох смирения.— Хорошо. Идите за мной.Когда они вошли в комнату, юноши в постели не оказалось.— Наверно, он в туалете. У него небольшой понос. Пойду ему помогу.Чем поможет? Попочку подотрет?— А вы пока располагайтесь.В комнате стояло адское пекло: в углу вовсю жарил электрокамин. Помимо кровати из мебели был небольшой платяной шкаф, книжные полки, стол с выключенным компьютером, стул.Монтальбано стал разглядывать книги.Его внимание привлекли те, что стояли на самой верхней полке: «Венера в мехах», «Жюстина», «История О», трактат по сексуальной психопатологии, две годовые подшивки журнала «Пентхаус»… Вот оно что, наше редкое сокровище трудится не покладая рук!Вернулась мать.— Он сейчас придет. Вижу, вы разглядываете его книги. Представьте, ни я, ни муж за всю жизнь не открыли ни одной книги после школьных учебников. А он… Видите, сколько их у него? Он обожает книги. Я ему говорю: испортишь зрение, но он ни в какую. Никому не разрешает их трогать, сам протирает пыль. Весь день только читает да сидит за компьютером.Ну конечно, по уши в порносайтах.— Учителя его не понимают! Завидуют его уму и нарочно ставят плохие оценки!Наконец явился Франческо, в пижаме и тапочках, укутанный в шерстяной плед. В голове комиссара при виде юноши, залезающего обратно в постель не без помощи заботливой мамаши, возник вопрос: «Как ему вообще удается стоять на ногах?»Грузный и рыхлый Франческо словно был сделан не из костей и плоти, а из желтоватого холодца, скорее всего куриного, который при каждом движении начинал подрагивать, рискуя расплыться и потерять форму.— Не переутомите мне его! — распорядилась мамаша, пристраиваясь на краю кровати рядом со своим сокровищем.Она что, собирается присутствовать при допросе?— Синьора, простите, мне бы хотелось переговорить с Франческо с глазу на глаз, — любезно, но твердо заявил комиссар.— Я его мать!— Ни секунды в том не сомневался, синьора, но все равно прошу вас выйти.— Нет!— Ну ладно, — сказал комиссар.И добавил, обращаясь к Франческо:— На той вечеринке, когда Нинетта влепила тебе пощечину…— Да что вы такое говорите?! — возмутилась синьора, вскочив с места.Потом уставилась на расплывающегося на глазах Франческо и возопила:— Кто посмел?!— Мама, прошу, оставь нас, — сказал Франческо.Не проронив ни слова, яростно сверкнув очами, синьора направилась к двери. Прежде чем покинуть комнату, обернулась:— И это твоя благодарность за все, что твоя мать каждую минуту делает для тебя?!Вышла, хлопнув дверью. Отличная театральная реплика и мастерский выход. Аплодисменты, занавес.Глава 13— Она… Нинетта на меня заявила? — спросил Франческо совершенно растекшимся голосом.— Никто на тебя не заявлял.Сколько можно тратить время на это ничтожество?— Ответь на один вопрос, и я уйду. Ты умеешь водить?— У меня нет прав.— Я не спросил, есть ли у тебя права, я спросил, умеешь ли ты водить.— Нет. Я даже на скутере ездить не умею.Монтальбано открыл дверь, чуть не сбив синьору, наклонившуюся, чтобы подслушивать и подглядывать через замочную скважину. Та устремилась в комнату сына, а Монтальбано пошел на выход.Он страшно злился на себя: Микеле пытался объяснить ему, что за тип этот Франческо, а он не захотел слушать. А мог бы сберечь время и вообще к нему не ходить.— Мне никто не звонил?— Лично-персонально вам, как вы есть, — никто.Значит, Бонмарито не получил вестей от дочери.— Пришли ко мне Фацио.— В отсутствии он, синьор комиссар.— Тогда пришли Ауджелло.— И он в отсутствии.— А где он?— С вышеозначенным Фацио, синьор комиссар.Комиссар сел за стол, поднял было трубку — позвонить Бонмарито, напомнить о себе, дать понять, что он занимается поисками Нинетты.Но сразу положил трубку обратно.Ему не хватило духу. А что, если тот начнет задавать вопросы? Что ему ответить? Что все обстоит наихудшим образом? Из всего, что он слышал сперва от Лины, а потом от Микеле, складывалась вполне четкая картина. Похищение было совершено не покинутым любовником или отвергнутым влюбленным, а тем, кто, вполне вероятно, впервые увидел Нинетту. Ей не повезло попасться на глаза преступнику, который собирался похитить с улицы случайную девушку.Хотя, возможно, не случайную, возможно, ему нужна была жертва с определенными приметами, но на месте Нинетты могла оказаться любая другая молодая блондинка.Если бы речь шла о ком-то из круга друзей Нинетты, тот бы наверняка знал, что не стоит выжидать у кинотеатра, потому что Лина отвезет Нинетту на скутере домой. Исключением был лишь вчерашний вечер. Но похититель не мог этого знать. Можно было бы предположить сговор Лины с похитителем, но это выглядело совсем невероятным. Короче, вся полученная информация не позволяла хоть как-то сузить круг поисков.Мими и Фацио вернулись в контору вместе.— И где вы были?— Ты расскажи, — бросил Ауджелло, повернувшись к Фацио. — У меня еще дела. Увидимся позже.И выскочил из кабинета, не попрощавшись.Вид у него был озабоченный и встревоженный. Комиссар удивленно проводил Ауджелло взглядом, пока тот не закрыл за собой дверь.— Что с ним стряслось? — спросил он у Фацио.— Без понятия. Он вот так помрачнел, когда я рассказал о похищении девушки.— А зачем ты рассказал?— Нельзя было?— Да не в этом дело. Я хотел узнать, как это похищение всплыло в разговоре.Вопрос комиссара имел под собой серьезные основания. Несмотря на то, что Ауджелло и Фацио много лет работали вместе, нельзя было сказать, чтобы они общались между собой.— Пришлось, комиссар. Сейчас объясню. Когда я вернулся с задания, которое вы мне поручили…— Кстати, что-нибудь удалось узнать?— Никто из торговцев — правда, они уже закрывались — не заметил ничего необычного.— Ну еще бы!— А вы знаете, где «Сплендор»?— Не то чтобы точно…— Это совсем новый кинотеатр в микрорайоне Вигата-2, на короткой улочке с пятью магазинчиками и четырьмя домами, из которых три еще пустуют.— А Нинетта как туда добралась? У нее ведь и скутера нет!— Наверняка села на кольцевой автобус: у него как раз остановка на улице, параллельной той, где кинотеатр.— Значит, когда они расстались с подругой, та уехала на скутере, а Нинетта направилась к автобусной остановке.— Ну да.— Надо сделать одну вещь, Фацио. Это срочно. Как договорим, езжай в городское транспортное бюро, узнай имя водителя, который был на кольцевом маршруте в районе восьми вечера. Свяжись с ним, покажи фото и спроси, не заметил ли он, как девушка села в автобус на той остановке.— Одна проблема. У меня нет фотографии, ее забрал Ауджелло.— Зачем?— Он не сказал.Монтальбано призадумался. Потом рассудил:— Езжай так, без фото. Опишешь девушку на словах. Такую приметную девушку, как Нинетта, любой запомнит. Договори, что ты начал рассказывать про Мими.— Ну вот, когда вернулся, Ауджелло зашел ко мне в кабинет что-то спросить и заметил фото Нинетты. Взял, присмотрелся, потом спросил меня, откуда оно у меня, я рассказал, в чем дело. Он попросил изложить все в мельчайших подробностях. В это время зазвонил телефон. Кто-то сообщил, что в районе шестого километра шоссе на Монтереале горит автомобиль. Вроде бы внедорожник.Внедорожник? Монтальбано навострил уши.— Тогда Ауджелло сказал, что поедет со мной, — между тем продолжил Фацио. — Когда мы прибыли на место, машина — ее бросили в поле рядом с шоссе — еще горела. Мы не смогли сбить пламя огнетушителями. Мне сразу показалось, что это джип Вилардо. Потом я оттер номерной знак и обнаружил, что это и правда джип инженера.— В багажник заглянули?— Угу, пустой. Слава богу.— Ты тоже подумал, что там мог быть труп Нинетты?— Ага. Но я все равно вызвал экспертов.— Зачем?— Комиссар, я знаю, что чем меньше привлекать синьора Аркуа, тем лучше, но мне тут пришло в голову…— Что именно? Поделись.— Начал я с такого вопроса: если похититель девушки отогнал джип за город, чтобы сжечь, то как он вернется обратно? Только два варианта: или за ним ехал сообщник на второй машине, и он подсел к нему после того, как поджег джип, или же он сел на проезжавший мимо транспорт.— Не автостопом же он доехал!— Нет, конечно, но зато в нескольких метрах — остановка автобуса до Вигаты.— Да ладно, Фацио! По-твоему, человек проголосует, и автобус остановится, и все будут спокойно смотреть, как в пяти метрах от остановки пылает джип?— Нет, комиссар, дело обстояло иначе. Тогда он еще не горел и выглядел просто как джип, на котором кто-то выехал за город.— И как он его поджег?— При помощи часового механизма, комиссар. Джип загорелся, скажем, спустя четверть часа после того, как проехал автобус. Потому-то я и вызвал криминалистов. И они сразу подтвердили мою версию.— Фацио, ты просто молодчина! — от души похвалил комиссар.— Спасибо, комиссар.— Но все это сильно усложняет дело, ведь получается, что похититель — человек, который может достать часовой механизм и умеет им пользоваться. Нельзя сказать, что в Вигате на каждом углу можно найти часовые механизмы.— Комиссар, на самом деле даже будильник в умелых руках может сработать как часовой механизм.И то правда.— Но вот еще какой вопрос. Зачем было жечь машину? Нельзя было просто бросить ее где-нибудь, не сжигая?На это Фацио лишь развел руками.— Давай-ка порассуждаем, — продолжил комиссар. — Но прежде этого вопроса есть еще один.— Какой?— Зачем, чтобы похитить человека, ему понадобилась такая особенная машина, как джип?— Ну, — сказал Фацио, — на этот вопрос у меня есть ответ. Видимо, то место, где он решил спрятать девушку, находится за городом, и туда не проехать на обычном авто.— Тут я с тобой соглашусь. Но когда машина стала не нужна, зачем ее поджигать? Мы знаем, что в джипе перевозили девушку, так? Но не знаем, кто был за рулем. А это значит, что во время поездки в машине осталось что-то, с помощью чего его можно опознать. Поэтому пришлось сжечь джип.— Так ничего внутри не было!— Ничего, что можно увидеть невооруженным глазом.— Вы про отпечатки пальцев?— Не только. Про образцы ДНК. Знаешь, сколько он их там оставил? Немерено! Но он все продумал. Любит точность и порядок. Так что придется нам попотеть.— Комиссар, можно я скажу одну вещь? Мне что-то не по себе от этого похищения.— Мне тоже. Ты сообщил инженеру, что он может попрощаться со своим джипом?— Нет еще.— Позвони сразу. А потом бегом к этим, с кольцевого маршрута.— Синьор комиссар, там на тилифоне тот юноша, от синьоры Стремстрем.Артуро! Он и забыл о его существовании! Но говорить об охоте за сокровищем у комиссара не было желания. Теперь у него на уме была куча серьезных дел.— Слушай, Катарелла, скажи ему, что я занят и что новостей по тому делу, о котором мы знаем, пока никаких.— Кто, синьор комиссар?— Что — кто, Катарелла?— Кто знает об этом деле, о котором мы знаем, я, он или вы, лично и персонально? Я вот ничего не знаю об этом деле, о котором должен знать, что мы знаем.Комиссар почувствовал, как у него закипает мозг.— Так, ладно, ничего не говори, просто переключи его на меня!— Комиссар Монтальбано, простите за беспокойство, мне не терпелось узнать, есть ли…— К сожалению, никаких новостей. Наш друг так и не соизволил объявиться.— Вам это не кажется странным?— Даже не знаю, что сказать. Простите, сейчас я немного занят. Не волнуйтесь, я сам выйду на связь.Как сказала Ингрид, у Артуро нет ни женщин, ни друзей, вот он и располагает кучей свободного времени, чтобы тратить его на всякую херню.Комиссар уже собирался отчалить в Маринеллу, но тут явился Мими Ауджелло.— Можно с тобой поговорить с глазу на глаз?— Конечно. Садись.— Я запру дверь?— Как хочешь.Тот запер дверь, сел. Вид у него был странный, пристыженный и при этом решительный.Монтальбано решил ему помочь:— Что с тобой, Мими?— Мне надо сказать тебе кое-что личное. Я мог бы и не говорить, после того как все выяснил, но, поскольку это может быть важным, я скажу. Хотя мне это и непросто.— Важным для чего, Мими?— Для расследования похищения девушки.Но он никак не решался заговорить.Монтальбано понимал: лучше не давить. Наконец Ауджелло собрался с духом:— Два месяца назад я был в доме свиданий.— Не помню, чтобы мы в Вигате устраивали…Встретившись глазами с Мими, он внезапно понял:— Как клиент?!— Да. — И тут его прорвало. — Это уединенный особняк по пути отсюда в Монтелузу, ехать туда около четверти часа, и…Монтальбано посмотрел на него, Ауджелло запнулся.— Вот придурок!— Я ждал от тебя такой реакции. Потому и тяжело рассказывать… Понимаешь, я люблю Бебу, но иногда мне хочется попробовать чего-то нового…— Дело не в Бебе.— А в чем тогда?— Раз сам не понимаешь, значит, ты полный дебил. Представь, что было бы, если бы полиция Монтелузы решила вломиться в бордель и нашла там тебя? Ты хоть понимаешь, что карьере твоей была бы крышка?— Об этом я не подумал. Давай оставим в стороне тот факт, что я придурок? Можно я продолжу?— Да.— Среди фотографий, которые мне показала на выбор хозяйка, была одна девица лет восемнадцати — вылитая Нинетта.Монтальбано похолодел. Такого он не ожидал, у него сложилось совершенно иное представление о девушке. Домашний ребенок, примерная ученица. А оказывается… Но он промолчал.— Я выбрал ее, но хозяйка сказала, что она занята.— А зачем ты сегодня забрал фотографию?— Сейчас, подожди. Примерно месяц назад туда нагрянула полиция…— Я же сказал, что ты…— Да, но мы договорились оставить эту тему.— Прости.— Взяли хозяйку, опознали девушек и клиентов, конфисковали альбом с фотографиями. Операцией руководил коллега Дзурло. Сегодня я ездил к Дзурло и под надуманным предлогом сравнил фото Нинетты с фото в альбоме. Это не Нинетта.— Уверен?— Они похожи почти как близняшки. Но это не она. Сто процентов. На этом все.Раз дело обстояло так, Ауджелло мог бы не устраивать тут исповедальню. Но он предпочел быть честным.— И чем, по-твоему, это поможет расследованию?— Я подумал: вдруг похититель обознался? Вдруг он хотел похитить ту, что в альбоме, а по ошибке забрал Нинетту?— А девушку из альбома опознали?— Опознали.— И как ты смог точно убедиться, что речь идет не о Нинетте?— У той, в альбоме, крохотный шрам под левым ухом. Вблизи его отчетливо видно.Достал из кармана фото Нинетты, положил на стол.— Сам посмотри. На лице Нинетты, как видишь, нет никакого шрама. И фото никто не подправлял. Но издали шрама не разглядеть. Поэтому вполне возможно, что их просто перепутали.Просто перепутали! Этого только не хватало!— Слушай, Мими, тебе удалось узнать имя и адрес девушки из альбома?— Да. Она живет в Винчинцелле.Старый квартал между Вигатой и Монтелузой.— Съезди к ней. Поговори.— Что ты хочешь узнать?— Могла ли она быть объектом похищения.— Но как я это сделаю? Приеду и спрошу: простите, синьорина, вас тут никто не желает похитить?— Это, Мими, на твое усмотрение. Ты у нас с женщинами легко сходишься.— А вдруг я хватку растерял…— Не гони. Есть одна вещь, которая меня особенно интересует: не было ли среди ее клиентов какого-нибудь влюбленного типа, который посещал ее чаще, чем остальные, или хотел, чтобы она оставила свой образ жизни…— Постараюсь.На парковке — он уже открыл дверцу, чтобы сесть в машину — его окликнули. Это был Фацио, он только что вернулся и вылезал из авто.— Комиссар, вот везение!— Рассказывай.— Я поговорил с инженером, потом позвонил в транспортное бюро; они ответили, что водитель на кольцевом маршруте, который вчера дежурил, только что отработал смену и сидит у них. Ему передали трубку, и я попросил меня дождаться. Съездил, пообщался и готов вам все рассказать.Сунул руку в карман, достал листок и приготовился читать.— Если ты собрался доложить имя водителя, чей он сын и когда родился, я заставлю тебя разжевать и проглотить чертов листок.Фацио (комиссар окрестил эту его привычку «страстью к персональным данным») поспешно убрал листок в карман, изобразив на лице смесь испуга и разочарования.— Итак?— Водитель отлично знает Нинетту. И помнит, что вчера вечером, в восемь десять, она села в автобус на остановке около «Сплендора». Она была единственной женщиной в автобусе, остальные трое были мужчины.— Значит, ее похитили не там.— Нет. Но Джибиларо…— Это еще кто?— Водитель. Джибиларо сказал, что, когда он ехал по Корсо Де Гаспери, его подрезал внедорожник. Едва обогнав, резко притормозил, и Джибиларо тоже пришлось ударить по тормозам, так что пассажиры возмущались. А джип, пропустив автобус, пристроился сзади.— Погоди минутку. Джибиларо видел, где сидела Нинетта?— Ага. Если смотреть на автобус сзади, она сидела слева, уперев голову в стекло, и смотрела на дорогу.— И тот, что был за рулем внедорожника, увидел ее лицо, когда обгонял автобус?— Очень может быть.— А потом?— Джибиларо видел, как Нинетта сошла на остановке у Виа делле Розе, чтобы сесть на «тройку» и доехать до дома.Монтальбано решил, что лучше посмотреть на карте, где эти улицы, а то по одним названиям он ни черта не поймет.— Зайдем в контору, — сказал он.Если сейчас удастся распутать дело, яства Аделины, приготовленные на ужин, покажутся особенно вкусными.Глава 14— Ай, синьор комиссар! Так вы вернулись! — ликуя, объявил Катарелла.— Да, Катарелла, я вернулся.Как будто на этот счет могли быть сомнения.— Слушай, помнишь, пару дней назад я оставил на полу в кабинете листы?— Синьор комиссар, вы уж меня простите, но в вашем кабинете вечно листы на полу лежат.— Эти были большие, вроде как топографические карты.Катарелла замялся.— Не знаю, может быть. Тупо графические… На тех, что видел я, было много всяких улиц нарисовано.— Про них и толкую. Не знаешь, где они?— Я их тем же вечером в рулон скатал, а потом, чтоб женщины, которые прибираются, не выкинули, спрятал в шкаф присутствующего здесь инспектора Фацио.— Молодчина. Сходи за ними.При помощи Фацио Монтальбано вновь устроил в кабинете кавардак.Передвинул кресла, расстелил на полу листы, прижав по углам коробочками, степлерами, записными книжками.— Ты узнал маршрут кольцевого автобуса?— В транспортном бюро мне дали маршруты всех автобусов.Они проследили по карте путь кольцевого автобуса от остановки рядом с кинотеатром «Сплендор».Чтобы пересесть на «тройку», Нинетта вышла на остановке у Виа делле Розе.И там ее и похитили, потому что Виа дель Самбуко, та, где инженер Вилардо видел свой проезжавший мимо джип, шла сразу за ней.— Теперь возьми фото Нинетты с письменного стола…— Ауджелло его вернул?— Да.— Сказал, зачем оно ему понадобилось?Монтальбано предпочел дать расплывчатый ответ.— Ему показалось, что девушка похожа на кого-то, о ком ему говорили. Но он ошибся.Фацио взглянул на комиссара — ответ не слишком его убедил, — но ничего не сказал.— Возьмешь фото, — продолжил комиссар, — и завтра с утра съездишь на Виа делле Розе. Спроси, не видел ли кто чего. Но по опыту знаю, это пустая трата времени.И снова углубился в карты.— Забыл улицу, которую назвал Вилардо, — ту, где джип свернул за угол.— Инженер сказал, что вроде бы он повернул направо, на Виа дей Гличини.— Посмотрим-ка, куда ведет эта Виа дей Гличини.Он понял это, едва взглянув на карту.Улица утыкалась в знакомую площадь — пару дней назад он сам ее искал и проезжал — ту, что с кольцевой развязкой, от которой, как лучи, отходили (или в нее упирались) четыре улицы: Виа дей Гличини, Виа Гарибальди, Виа дей Милле и Виа Кавур.— По-моему, ясно, — сказал он Фацио, — что похититель случайно, обгоняя автобус на Корсо Де Гаспери, заметил в нем Нинетту или кого-то, кого принял за Нинетту, или все немного сложнее: он увидел женщину, не ту, которую он искал, но очень на нее похожую, которая могла бы ее заменить.— Минутку, — сказал Фацио. — Вы хотите сказать, что он не просто так похитил первую попавшуюся девушку?— Именно. Не стоит сбрасывать со счетов эту версию. Теперь дальше. Он резко сбавляет ход и пристраивается позади кольцевого автобуса. Через три остановки девушка выходит на Виа делле Розе. Там наш тип ее настигает и втаскивает в джип. Машина выруливает на Виа дель Самбуко, Вилардо видит ее и успевает заметить, как она свернула направо, на Виа дей Гличини. А потом обзор скрыл проезжавший автобус…— Та самая «тройка», на которую собиралась сесть Нинетта, — закончил фразу Фацио.— Ага.— Значит, если «тройка» ехала впритык за джипом, похитителю надо было действовать молниеносно — схватить девушку и затолкать в машину, чтобы она не успела оказать сопротивление. И все это на автобусной остановке, в присутствии ожидавших пассажиров. Как ему это удалось?— А знаешь, что это значит?— Нет.— Еще одно дело для тебя, — сказал Монтальбано.— В смысле?— Узнай в транспортном бюро, кто в тот вечер работал на «тройке», и поговори с ним. Спроси, не заметил ли он чего на подъезде к остановке у Виа делле Розе.— А как мы найдем пассажиров, ожидавших автобуса?— Про этих можешь забыть. Если они были свидетелями насилия и до сих пор не явились, чтобы дать показания, то никогда и не явятся.Вечер выдался так себе. То есть сам по себе вечер был потрясающе красив, однако дурное настроение комиссара заслоняло все прелести пейзажа. Ужинал он на веранде, но без аппетита: никак не мог отогнать мысли о несчастной девушке.И это его страшно злило.Сострадание, сочувствие к человеку, на чью долю выпали мучения и страдания, — все это следует испытывать потом, после завершения дела; если же они настигнут тебя в ходе расследования, то затуманят разум, которому следует оставаться ясным и холодным, сосредоточенным на мучителе, не на жертве.Кстати о жертве и мучителе. Должен ли он сам перезвонить Ливии?Очередь была несомненно за ним, ведь Ливия, позвонив, проявила жест доброй воли. Но ей ответила Ингрид, и дело кончилось плохо.Он встал, зашел в дом, набрал номер. И тут же оказался под градом упреков.— Ты это нарочно устроил!— Что?— Чтобы мне ответила Ингрид!— Ливия, как ты можешь думать, что я…— Ты на все способен со своими кознями в духе Макиавелли!Так, сделаем вид, что ничего не слышали.— Ливия, прошу, если ты меня действительно любишь, дай мне пять минут и не перебивай.— Говори.В конце концов они помирились. Но только к рассвету. Руководство телефонной компании наверняка откупорило по этому поводу бутылочку шампанского.В полдесятого утра Фацио был в комиссариате с готовыми ответами.— А ты ранняя пташка.— Комиссар, вы ведь и сами знаете: чем больше проходит времени, тем хуже для девушки.— Что раскопал?— Магазины у остановки на Виа делле Розе были уже закрыты, так что я не стал тратить на них время. Консьержка из дома 28 напротив остановки, прежде чем запереть парадное, заметила: там были человек десять, все ждали автобуса. Среди них стояла одна ее знакомая; они кивнули друг другу в знак приветствия.— И она не помнит, была ли там светловолосая девушка?— Говорит, не помнит.— Но Нинетту достаточно раз увидеть — навсегда запомнишь.— Именно. Консьержка говорит: не факт, что девушки там не было, потому что она не особо вглядывалась.— Ты записал данные другой синьоры, приятельницы консьержки?— Да, но с ней еще не беседовал, некогда было. Зайду после нашего разговора. Зато я с утра встретился с водителем «тройки», он как раз заступал на смену.— Он что-нибудь видел?Фацио сунул руку в карман и достал листок.— Что написано на листке? — спросил резко посуровевший комиссар.— Персональные данные водителя.— Прочитаешь — застрелю!— Как скажете, — смиренно ответил Фацио и замолк.Комиссару пришлось подбодрить его вопросом:— Так что он тебе сообщил?— Водитель, подъезжая к остановке, видел джип, въехавший задней частью на место для автобуса, а около джипа — светловолосую девушку, та беседовала с кем-то на заднем сиденье.— Он уверен?— Что кто-то сидел сзади? Уверен.— Продолжай.— Потом водитель стал следить в зеркало заднего вида за садившимися пассажирами: автобус был полон, а желавших сесть — много; когда он закрыл двери и собрался объехать джип, тот снялся с места и укатил. Больше он ничего не заметил.— И больше не видел девушку?— Нет. И не может сказать, села ли она в автобус с остальными пассажирами.Монтальбано погрузился в молчание.— О чем вы думаете? — спустя некоторое время спросил Фацио.— Прикидываю время.— В каком смысле?— Слушай внимательно. По словам водителя… Как его там?— Не помню, — сказал Фацио.Шлангом решил прикинуться!— Разрешаю тебе заглянуть в чертов листок. Но назови только фамилию.— Каруана Антонио.— По словам Каруаны получается, что в джипе сидели двое — водитель и кто-то на заднем сиденье, откуда и говорили с Нинеттой.— А разве не так?— Не думаю. Я считаю, это похищение сработано одиночкой. Тот, кто увез девушку, хотел поиметь ее сам, ни с кем не делясь.— И как тогда все было?— Я потому и сказал, что прикидываю время. Нинетта вышла на остановке «тройки», и тут же подъехал джип. Верно?— Верно.— Пока все сходится. Теперь давай перейдем туда, где сходится не все — в область предположений. Думаю, дело обстояло так. Водитель остановил джип и пересел назад, притворившись, будто что-то ищет. Потом открыл дверь и обратился с вопросом к Нинетте. Девушка подошла ближе, и тут как раз подъехал автобус. Тут уж никто — ни пассажиры, ни водитель — не смотрел в сторону джипа. Пассажиры загрузились в автобус, Каруана следил за ними в зеркальце. Всего несколько секунд, но похитителю этого хватило.— Хорошо, но как он это сделал?— Единственный вариант — мгновенное насилие. Похититель схватил Нинетту за руку и втянул в машину, а другой рукой вырубил ее. Потом пересел на водительское место и уехал. Подумай сам и увидишь: затея крайне рискованная, но осуществимая.— И правда…— То, как он действовал, добавляет новых штрихов к портрету похитителя. Исключительное хладнокровие, точный расчет времени, полное присутствие духа и умение обернуть любую ситуацию в свою пользу. И он без колебаний может применить насилие.— Я не понял, зачем он пересел назад.— Это отличный пример, показывающий, как он мыслит. Если бы он вырубил ее на переднем сиденье, как бы он потом сидел за рулем рядом с болтающимся во все стороны телом? На заднем сиденье у него было больше пространства для маневра, и он мог положить девушку так, чтобы та не мешала ему вести машину.— А когда Нинетта очнулась и попыталась подняться, он опять толкнул ее вниз, наградив еще парой тумаков, — заключил Фацио.— Соображаешь. Эту сцену и видел мельком инженер, когда гулял в скверике.Оба смолкли, размышляя о воссозданной только что картине преступления. Потом Фацио покачал головой, лицо его выражало сомнение.— Что такое?— Комиссар, по-моему, в нашей реконструкции что-то не так.— В каком смысле?— Почему вы не приняли в расчет вероятность, что Нинетта и похититель знакомы?— А что бы это изменило?— Во-первых, надо было бы допросить ее знакомых. А во-вторых, может быть, Нинетта села в джип добровольно.— Я убежден, что мы бы только потеряли время зря.— Почему?— Потому что Нинетта и похититель увидели друг друга впервые на Виа делле Розе, на остановке «тройки».— Почему вы так уверены?— Я опираюсь на показания водителя «тройки». Когда он подъехал, джип уже стоял на месте, выделенном для автобусов, мешая и транспорту, и пассажирам, но Нинетта продолжала разговаривать с незнакомцем на заднем сиденье. Сколько, по-твоему, времени нужно пассажирам, чтобы зайти в уже полный автобус? Полминуты? А джип все еще там. Отъезжает он почти одновременно с автобусом, лишь немного его опередив.— И вы делаете из этого вывод, что они не были знакомы?— Господи боже, Фацио, да подумай ты головой! Если б они были знакомы, разговор не занял бы и двух секунд. Подъезжает джип, водитель замечает Нинетту на остановке, открывает дверцу, подзывает ее, предлагает подвезти, та мигом запрыгивает в авто, чтобы не мешать автобусу, и джип отъезжает еще до того, как половина пассажиров успеет загрузиться в автобус.Фацио призадумался.— Вы правы, — заключил он. И добавил: — Так что же, мне съездить пообщаться с той синьорой?— Вряд ли она что-то видела. Без толку. Позвони-ка лучше синьору Бонмарито, спроси, нет ли новостей. Можешь поговорить с ним отсюда.Но комиссару не хотелось слышать их разговор. Он отошел к окну и закурил.Когда докурил и обернулся, Фацио положил трубку на рычаг.— Новостей нет. Плачет, бедняга.Монтальбано принял решение:— Слушай, сгоняй-ка к нему прямо сейчас.— Зачем?— Пусть напишет заявление об исчезновении дочери. Пора ввести в курс дела Бонетти-Альдериги. Пусть организует настоящие поиски, пока мы тут разглагольствуем.Комиссар еще немного потянул время: перспектива разговора с начальством не особенно его воодушевляла.— Да-да, синьор Бонетти-Альдериги, отец пришел заявить об исчезновении. Имею все основания подозревать, что речь идет о похищении… Нет, я не говорил о доказательствах, это лишь подозрение… Хорошо-хорошо, как скажете… Да-да, девушка совершеннолетняя… Я знаю, по закону полагается… но, видите ли, прошло уже более сорока восьми часов… Как вы сказали — синьор Семинара?.. Ах, ему будет поручено вести расследование?.. Ну что вы, такой уважаемый, блестящий коллега… Нет, не беспокойтесь, никакого вмешательства с моей стороны… Ну что вы… Мое почтение, синьор Бонетти-Альдериги.Позвонил Катарелле.— Фацио вернулся?— Только что.— Скажи, чтобы зашел.Тот явился с похоронным выражением лица, будто на дворе 2 ноября[136].— Что стряслось?— Комиссар, я пробыл четверть часа у Бонмарито, нет сил смотреть на их горе. Она в постели, не может двигаться, а он совершенно не в себе. Бедняги!— Заявление принес?— Да.— Хорошо. Позвони в провинциальное управление полиции, синьору Семинаре, и все ему расскажи.— Но почему?— Он назначен официально вести расследование. Господин начальник решил нас задвинуть.— Почему?— Что ты распочемучкался? Как в детском саду! Причин может быть куча. Во-первых, он от меня не в восторге. Во-вторых, Семинара — калабриец.— При чем тут это?— Бонетти-Альдериги убежден, что калабрийцы намного лучше разбираются в похищениях людей. Не помнишь разве, он поступил так же пару лет назад, когда похитили ту студентку?— И правда.— Ладно тебе кукситься!— Комиссар, я огорчен тем, что нам придется выйти из игры. Вы уж простите, но меня удивляет, что вы не стали возражать.— А кто тебе сказал, что мы не будем дальше заниматься этим делом?Фацио изумленно взглянул на комиссара:— Вы. Раз им будет заниматься Семинара, ясно, что мы…— И что с того? Он будет заниматься официально, а мы продолжим заниматься, не ставя никого в известность.Глаза Фацио радостно заблестели.— И потом, я уверен, что Семинара — а он вовсе не дурак — сам попросит нас о содействии.И правда, не прошло и четверти часа:— Ай, синьор комиссар! Там на тилифоне синьор Семената, говорит, что он калека из Монтелузы.— Привет, Монтальбано.— Привет, Семинара.— Задал же мне начальник задачку! Прости, приходится подчиняться. Твой Фацио сказал, что вы уже немного продвинулись. Мне бы крайне пригодилось узнать, до чего вы докопались. Если, конечно, ты не возражаешь.Семинара тщательно подбирал выражения — видать, в курсе сложного характера «калеки» Монтальбано.— Заезжай в любое время.— Завтра, часов в десять? — с облегчением выдохнул Семинара.— Годится.— Ах да, вот еще что. Фацио сказал, что семья очень бедная и что, по вашей версии, похищение преследовало сексуальные цели.— Мы почти уверены.— Тогда, наверное, незачем ставить на прослушку их домашний телефон?— Соглашусь.Глава 15Комиссар отправился на обед.Несмотря на то, что «господин начальник», то есть Бонетти-Альдериги, отстранил его от дела, комиссар не был ни зол, ни расстроен. Возможно, потому, что Семинара был мужик что надо, ответственный и упрямый. Отличная ищейка, и несомненно примет близко к сердцу похищение Нинетты.А ведь, пожалуй, главное — как можно скорее освободить девушку, если она жива. Однако в том, что она жива, комиссар сильно сомневался.Как только он сел за свой обычный столик, подошел Энцо с конвертом в руке:— Принесли для вас минут десять назад.Ты смотри! Опять объявился! Такой же конверт, адресован ему, и снова надпись «охота за сокровищем».— А кто принес?— Мальчик. Убежал, как только передал письмо.Тот же трюк, что и с посылкой, где лежала голова барашка. Поймал на улице мальчишку, дал ему конверт, сказал, куда отнести, вручил один евро и велел дать деру сразу после вручения. Ищи-свищи!Он сунул конверт в карман. Соперник может подождать. Тянешь время? И я потяну.— Что предложишь?— Все, что захотите.— А я все и хочу.— Сегодня нагуляли аппетит?— Не очень. Но если съесть по кусочку от каждого блюда, в конце концов наемся, хотя и без аппетита.В конце концов он объелся, хотя и без желания. И впервые в жизни ему стало стыдно.Потом, направляясь к молу, он задумался, почему устыдился своего обжорства.Конечно, это как-то связано с похищением Нинетты. Как можно?! Бедняжка в это самое время испытывает бог знает какие страшные мучения в руках безжалостного похитителя, а ведущий расследование комиссар, тот, кто должен ее освободить, идет себе, набивает брюхо и плевать на все хотел?!Минутку, Монтальбано, не пори чушь. А если спасатели, разыскивающие беднягу, погребенного под обломками обрушившегося здания и трое суток лишенного еды и питья, решат из солидарности и сострадания тоже трое суток ничего не есть и не пить? Что из этого выйдет? А выйдет то, что через три дня у них не будет сил оказать пострадавшему помощь.Следовательно, пусть едят, пусть набираются сил для выполнения своей благородной миссии.«Следовательно хрен собачий, — парировал внутренний голос. — Одно дело питаться, а другое — обжираться, как ты».«Объясни-ка разницу».«Питание — долг, обжорство — удовольствие».«А вот и ошибаешься. Задам тебе вопрос: по-твоему, почему я так много ем?»«Потому что не умеешь держать себя в руках».«Неверно. Я могу быть зверски голодным, но, если занят расследованием, могу целыми днями обходиться без еды. Так что, когда мне это нужно, я умею держать себя в руках».«Тогда сам скажи, почему ты так много ешь».«Я мог бы ответить, что это связано с моим обменом веществ — ведь при таком режиме питания я должен сильно толстеть, но вес мой остается прежним, за вычетом периодов, когда мне нечем заняться, как было пару дней назад. У меня даже печень не болит. Но правда в том, что мне однажды сказал один друг: еда для меня — вроде смазки для мозгов. Вот и все. Так что хватит уже грызть себя и сгорать со стыда».Комиссар дотащился до маяка, еле переставляя ноги.Потому что, хоть еда и помогала ему живее шевелить мозгами, столь же несомненен был тот факт, что после плотного обеда он заметно грузнел.Добравшись до камней, комиссар сел и в тишине и покое выкурил сигарету.Потом стал докучать крабу, кидаясь в него камушками. И наконец решил достать из кармана конверт и прочесть очередное послание.Прошу, поверь, любезный Монтальбано,Терпеть тебе придется не напрасно.Тружусь я днем и ночью неустанно,Награда будет ценной и прекрасной.Мой замысел бросает сразу в дрожь:Из подлинного сотворить подмену.Когда ее ты наконец найдешь,От радости заплачешь непременно.Я точно знаю, ты тогда поймешь:Игра моя свеч стоит несомненно.Но в чем смысл? И потом, игрок уже мог бы обойтись без этих хромоногих двустиший.Что в них говорится-то?Что надо еще подождать, потому что тот трудится, стараясь сделать награду еще ценнее. Что ж, успешной работы.Вряд ли стоит читать Артуро эти никчемные вирши. Поразмыслив, комиссар решил все же, что это неправильно.Раз уж он обещал, что тот будет его партнером в игре, придется держать слово и сообщать ему все новости. Но встречаться с парнем не хотелось: это позерство в духе юного чародея а-ля Гарри Поттер начинало порядком раздражать. Комиссар перечитал стихи и на этот раз забеспокоился. В них было что-то гнусное.Что могло означать третье двустишие?— Как там Ауджелло, вернулся?— Нет, синьор комиссар.Куда он запропастился?— Звонки?— Один, синьор комиссар. Звонил тот юноша, от синьоры Стремстрем…Дежурный звонок юного Артуро? Решил отзваниваться раз в день? Однако на этот раз он может пригодиться.— Он оставил номер телефона?— Так точно, синьор комиссар.— Перезвони ему и скажи, чтобы зашел за конвертом.Достал конверт из кармана, протянул Катарелле и пошел к себе в кабинет.Но не успел он дойти до стола, как за спиной раздался оглушительный грохот; комиссар инстинктивно дернулся вперед, чуть не пробив головой стену.И разразился проклятьями.— Прошу извинения и уразумения, — смущенно оправдывался Катарелла. — Рука у меня соскользнула…— Катарелла, в один прекрасный день и у меня рука соскользнет. Поверь, мало не покажется!Пристыженный Катарелла сник и молча изучал мыски своих ботинок.— Чего тебе?— Синьор комиссар, вы уж простите, но, кажется, вы конвертом обшиблися, — заявил Катарелла, протягивая ему конверт.Монтальбано взял конверт, чтобы рассмотреть и убедиться. Это был тот самый конверт, с пометкой «охота за сокровищем».— И в чем же, по-твоему, я ошибся?— Тут, значится, сказано, что письмо адресовано комиссару Сальво Монтальбано, получается вроде как вам, лично-персонально.— И что?— А если это письмо от вас, то есть если вы сами хотите его отправить, то надо имя-то написать, этого, который от синьоры Стремстрем.Ну что с ним делать? Встряхнуть и стукнуть головой об стену? Или вооружиться терпением? Лучше все-таки обойтись без кровопролития.— Ты прав, Катаре. Письмо адресовано мне, но я хочу, чтобы его прочитал и тот юноша.Лицо Катареллы просветлело: сомнения были развеяны, и он направился к двери. Монтальбано перевел взгляд на лежавшие на столе бумаги. Но заметил, что Катарелла застыл в дверном проеме.— У тебя села батарейка?— Какая батарейка, синьор комиссар?— Неважно. Что такое?— Мне тут мысль одна пришла. Можно вам задать еще один вопрос?— Давай.— Если тот юноша захочет с вами поговорить, лично-персонально, мне что делать? Впустить или не впускать?— Говорить я с ним не хочу, скажешь, что я на совещании.Когда вернулся Ауджелло, уже стемнело.— Прохлаждаешься, Мими?— Ничего я не прохлаждаюсь, — садясь, парировал Ауджелло. — Целый день потерял на Альбу.— А кто это?— Альба Джордано, псевдоним Саманта. Девушка из дома свиданий.— Ты с ней говорил?— Да, но дело оказалось долгим. Сперва приехал по адресу, который мне дали в Винчинцелле. Стучу-стучу, никто не открывает. Вышла соседка и сказала, что Джордано недели две как перебрались в Рагону, и дала мне их новый адрес. Тогда я поехал в Рагону. Нашел дом, но тут у меня случился затык.— В каком смысле?— Типа не мог решить, что делать. Заявиться к ее родителям?— А что в этом такого? Вполне естественно.— Нет.— Почему же?— А вдруг они ничего не знают о том, чем занималась их дочь в свободное время?— Разве Альбу не опознали? Неужели семья осталась в неведении?— А вдруг знал только отец, а мать — нет? Я мог таких дров наломать!— Эти сомнения делают вам честь, синьор Ауджелло. Ваша глубокая человечность, исключительная чувствительность…— Иди ты на хрен!— И что ты сделал?— Пошел к карабинерам.Монтальбано изумленно вытаращил глаза. Даже на стуле подскочил.— К карабинерам? Совсем, что ли?— Нет. У них что, чесотка?— Да я не в этом смыс…— Сальво, у меня не было другого выхода. У нас нет там своих людей. Я долго думал, прежде чем пойти к ним.— И ты сказал, кто ты такой?— Конечно.— А они?— А как ты думаешь? Небось не спровадили пинками под зад. Старший сержант был сама любезность. И, кстати, знаешь что? У него голова как у Фацио, всех жителей Рагоны знает как облупленных, со всеми потрохами.— И что ты ему рассказал?— Правду.— Какую ее часть?Мими замялся:— Ты о чем?— Рассказал всю правду с самого начала или только половину?— Все равно не понимаю!— Сейчас объясню: ты сказал старшему сержанту карабинеров — карабинеров! — что впервые увидел Альбу на фото в доме свиданий, куда ходил в качестве клиента?Мими сперва покраснел, потом побледнел как полотно. Привстал с места, чтобы молча удалиться, но потом сдержался.Два-три раза сглотнул слюну, провел ладонью по губам и произнес чуть дрожащим голосом:— Нет, я не счел это важным.— Почему?— Это не имело отношения к тому, что мне надо было у них спросить.— Скажи мне одну вещь: старший сержант сказал тебе, как ведет себя Альба с тех пор, как появилась в Рагоне?— Да, у нее безупречное поведение.— А ты ему сказал, что она тут время от времени подрабатывала проституцией?— Не мог не сказать.— И как он отреагировал?— Очень удивился.— Удивился, и все?— Сказал, что теперь будет за ней присматривать.— Вот к этому я и веду. Честный служащий полиции не колеблясь проинформировал карабинеров, что Альба занималась проституцией, забыв при этом упомянуть, что сам пытался стать ее клиентом. Вот так. Ты приехал туда честным парнем и уехал таким же, а она осталась жить там дальше с клеймом путаны.— Ты же сам мне поручил ее навестить, разговорить и…— Я тебе поручил встретиться с ней наедине, никого не впутывая. Предложил воспользоваться своим знаменитым талантом обольстителя. Это подразумевало, что ты не будешь впутывать карабинеров, налоговую или природоохранную полицию.Мими недолго помолчал и констатировал:— Ты прав.— Закроем тему. Продолжай.— Старший сержант со мной согласился насчет того, что родители могут быть не в курсе, какую жизнь вела их дочь. Поскольку у Альбы накануне случилось дорожное происшествие со скутером, он под этим предлогом отправил к ней карабинера. Та пришла, ее провели ко мне в кабинет и оставили нас одних.— Минутку. Почему она переехала в Рагону?— Отец решил сменить ей окружение, добился перевода по службе и забрал с собой семью.— Что она тебе сказала?— Прежде всего надо сказать, что она необыкновенная девушка.— Ты мне это уже…— Сальво, я не о красоте толкую. Необыкновенная — в том смысле, как она говорила о своем прежнем занятии. Непринужденно, будто работала продавщицей в магазине. Не стыдилась и не бахвалилась. Поскольку она была «гордостью борделя» — сама так выразилась, — хозяйка использовала ее для привлечения новых клиентов при помощи «сарафанного радио», а потому делала так, чтобы у нее не было постоянных клиентов.— Короче, вся поездка коту под хвост?— В целом да. Но Альба рассказала мне одну вещь. В бордель она приезжала всего на час.— На чем?— На скутере. Говорила своим, что идет к подруге, в кино, в библиотеку…— Продолжай.— Однажды, когда уже собиралась домой, хозяйка велела ей быть осторожной. И объяснила, что в другие дни ее дважды спрашивал один клиент, но хозяйка говорила ему, что она занята.— Почему?— Он смутил ее чрезмерно бурной реакцией на фотографию Альбы: настолько возбудился, что начал весь дрожать. Хозяйка испугалась. А поскольку в тот день он приходил в третий раз и сильно разволновался из-за очередного отказа, хозяйка подумала, что он может устроить засаду и поджидать Альбу у выхода из борделя. Тогда Альба решила остаться еще на пару часов. Позвонила матери, наплела ерунды. Выехала домой, когда стемнело, после восьми вечера. А за мостом Саммартино — там еще по правую руку нет домов, одни деревья — с ней поравнялась ехавшая следом машина и столкнула скутер на обочину.— Она заметила марку автомобиля?— Нет, даже не думала об этом. Слишком перепугалась. Вставая — к счастью, обошлось практически без травм, — она увидела, как водитель вылез из машины и побежал к ней. А ее буквально парализовало от страха, с места сдвинуться не могла.— Она уверена, что эта история была подстроена?— На все сто. К счастью, мимо проезжала еще одна машина; водитель притормозил. Тогда виновник ДТП развернулся, вскочил в машину, завел мотор и мигом умчался.— И это подтверждает, что за рулем сидел тот самый неудовлетворенный клиент.— Наверняка. Я думаю, что, если бы не другая машина, он бы оттащил ее в лесок и изнасиловал.— Альба не разглядела его лицо?— Нет.— А в другие дни он приходил?— Через три дня в бордель вломилась полиция.— Знаешь, что все это означает, Мими?— Да. Надо выйти на хозяйку и получить описание внешности несостоявшегося клиента Альбы.— Точно. Завтра с утра пораньше двигай к Дзурло. Ты вроде говорил, что ее арестовали? Даже если уже выпустили, они наверняка знают, где она живет. Мими, ты уж постарайся, время поджимает.— Да понимаю я! — вставая, ответил Ауджелло.— Кстати, Мими, чуть не забыл. Хотел тебе сказать, что это расследование уже не наше.Ауджелло снова опустился на стул:— Не понял.— А что тут понимать? Бонетти-Альдериги отобрал его у нас и передал Семинаре.— Почему?— Потому что Семинара — калабриец, а мы не тянем.— А зачем мне тогда ехать к хозяйке борделя?— Езжай. Семинара просил нас о содействии. Так что мы уполномочены вести параллельное расследование.— Думаешь, он это имел в виду?— Нет, но я так его понял, ясно? Или ты против?— Я-то?! Да я руками и ногами за!— Вот и езжай к хозяйке, узнаешь все, что нам нужно, а потом решим, стоит ли докладывать об этом Семинаре. Уяснил?— А то.Минут десять спустя на выходе из конторы его окликнул Катарелла.— Ай, синьор комиссар! Письмо ваше.И протянул ему конверт с «охотой за сокровищем».— Подержи у себя. Если парень еще за ним не приходил, значит…— Никак нет, синьор комиссар. Приходил, переписал и возвернул. И оставил вот эту записку.Листок из блокнота Катареллы.Дорогой комиссар, я решил написать эти несколько строк, чтобы передать мое первое впечатление после беглого прочтения нового письма. Не могу найти разумные доводы, чтобы объяснить причину, но письмо на этот раз показалось мне весьма тревожным. Особенно эта строка: «От радости заплачешь непременно». Мне показался странным выбор глагола. Конечно, можно плакать и от счастья, но тут мне это не представляется уместным. Потом это его настойчивое стремление уведомить нас, что он днем и ночью трудится, чтобы сделать награду единственной и неповторимой. Повторюсь: это всего лишь ощущение, но я боюсь, что, когда мы обнаружим сокровище, нас ждет весьма неприятный сюрприз. Держите меня в курсе.С наилучшими пожеланиямиВаш АртуроГлава 16Он сунул записку в карман и двинул в Маринеллу.Браво, Артуро! Когда комиссар, сидя на камне, читал письмо, его накрыло то же ощущение тревоги.Но комиссар решил тогда не вдаваться в анализ своих ощущений, чтобы не отвлекаться от мыслей о Нинетте. И теперь, когда Артуро ему об этом напомнил, ощущение снова вернулось.Да, было в этих словах нечто угрожающее.Но он мог лишь принять это как данность, за невозможностью действовать.После ужина он сидел на веранде и размышлял, когда и как объявится похититель Нинетты. Единственное, что крутилось в голове, — что на днях они получат звонок об обнаружении трупа девушки на свалке или под мостом. И вдруг, совершенно непонятно откуда, в его голове возникла и полностью завладела сознанием другая мысль, отодвинув образ Нинетты.Комиссар встал, зашел в дом, достал из кармана последнее письмо, взял предыдущие письма и записку Артуро, снова вышел на веранду, разложил все на столике, письмо за письмом, сел и принялся читать. Потом перечитал еще раз.По мере того как он вчитывался, припоминая, как и когда их получил, восстанавливая в памяти поездки, которые совершил, следуя указаниям таинственного игрока, и места, куда эти поездки его привели, — дощатый сарай, домик-развалюху, — проступившая на лбу комиссара складка становилась все глубже.Мысль, которая пришла ему в голову, была столь отчаянной, столь фантастической, столь лишенной какого-либо прочного и надежного основания, что он боялся полностью ее выразить, придать ей законченную форму, а значит, воспринимать в дальнейшем как нечто цельное.Поэтому он позволял ей свободно копошиться в голове в виде обрывков, фрагментов, деталей, подобно частям головоломки, которые нельзя соединить, потому что, как только они обретут очертания законченной картины, он будет обязан действовать решительно. А вдруг в конце все же выяснится, что речь идет о безобидной игре? На кону не столько репутация или карьера — ему глубоко наплевать на это, — но самооценка, уважение к себе.Нет, как ни крути, он все более укреплялся в мысли, что эта «охота за сокровищем» — отнюдь не невинная забава, а, напротив, весьма опасная затея.Дело это не только пахло кровью (взять хотя бы ту же голову барашка) — оно отдавало гнилью, разложением и болезнью.Если все на самом деле обстояло так, как ему виделось теперь, то уже с самого первого письма его соперник планировал в качестве награды нечто, от чего волосы на голове встанут дыбом, и комиссар этого сразу не понял — а следовало бы.Мало того, он счел все это ерундой, пустой забавой, шуткой и не принял всерьез все то, на что соперник намекал между строк.Но на чем же основывалось его теперешнее предположение? На одних словах.Точнее даже, на его собственном истолковании некоторых слов. Но достаточно ли этого или все же маловато, чтобы сформулировать совершенно фантастическую версию?«Давайте опираться на факты».Когда Монтальбано был лишь заместителем комиссара, его шеф — тот, что передал ему основы ремесла, — всегда говорил так в начале расследования.Но если слова приводят к пониманию фактов, то не лучше ли в первую очередь обращать внимание на слова? Сколько раз случалось, что слово, сказанное или не сказанное, наводило его в расследовании на верный путь?Как там звучит эта фраза на латыни? Ex ore tuo te judico[137].Но как бы то ни было, если даже судить по словам, оставалась одна проблема, мешавшая ему избавиться от сомнений: не было ли его истолкование полностью ошибочным?Может быть, поговорить с Артуро… Уж он-то бы расстарался, напряг мозги… Нет, сейчас лучше не подставляться, лучше ничего не говорить ему об этой мысли, настолько она зыбкая и беспочвенная. Паренек небось решит, что у комиссара старческое разжижение мозгов.А вдруг его догадка в итоге окажется верной? Не ляжет ли тяжким бременем на совесть Монтальбано тот факт, что он ничего не предпринял вовремя? Предпринять? Вовремя? Но что именно?В голове было лишь одно предположение: мысль о возможной связи между некоторыми словами, и все. Так что, даже если он убедит себя в необходимости что-то предпринять, это вовсе не означает, что он будет знать, что именно.Хотя, если честно, это было неправдой.Он отлично знал, что нужно сделать, чтобы получить доказательство того, что не ошибся. Просто ему смелости не хватало.Неужели эта его нерешительность — признак надвигающейся старости? С возрастом люди такими и становятся, чрезмерно осмотрительными.Как в той поговорке: «Родишься поджигателем, а умрешь пожарным».Ну нет, ни хрена! Старость тут ни при чем! Просто не хочется наломать дров на волне энтузиазма, скорее юношеского, из-за беспочвенных домыслов.Вот как? Значит, слова не могут стать основанием для действий?А разве человеческая цивилизация не создана при помощи слов?Что же тогда означает евангельское «В начале было Слово»?Стоп, Монтальбано, спустись уже на землю. Куда тебя заносит? Заговариваться вон начал от усталости, болтаешь без умолку!Не смеши уже! В начале было Слово! Иди-ка лучше спать!Он собрал письма, занес в дом, запер дверь на веранду и лег в постель.Но заснуть не мог: все боялся, что во сне, против его воли, детали головоломки сами собой предательски сложатся в цельную картинку.Зазвонил телефон — еще не было семи утра.Совершенно ничего не соображая после бессонной ночи, он сполз с кровати и направился в гостиную, по пути ударяясь обо все, что попадалось на пути: стулья, углы, двери. Ни дать ни взять лунатик.— Алло!Произнес это слово так невнятно, что Катарелла испугался:— Извиняйте, обшибся я.И повесил трубку. Монтальбано развернулся и сделал два шага в сторону спальни. Телефон снова зазвонил, и комиссар, будто по команде, развернулся кругом и снял трубку.Голова была ватной. Он прокашлялся.— Алло.— Ай, синьор комиссар! Ай, синьор комиссар!Нехороший признак. Обычно такой зачин Катареллы предваряет звонок от «господ начальников» либо сообщение об убийстве.— Что там у тебя?— Только что звонила одна американская девушка.— Ты говоришь по-американски?— Никак нет, синьор комиссар, но несколько слов я знаю, потому как золовка моя, она как раз американка, иногда…— Что ей было нужно?— Уж такая она была перепуганная, синьор комиссар! Прямо кричала в трубку тилифона! Так что, хоть и сильно верещала, кое-что я все ж разобрал.— И что ты разобрал?— Сперва она все повторяла «деда-деда».— И что это значит?— Синьор комиссар, по-ихнему, по-американски это значит «мертвый покойник».— И только?— Никак нет, синьор комиссар, потом она стала говорить «лейка-лейка».— Чего?— Синьор комиссар, по-американски «лейка» означает «озерное озеро».Разряд тока, пронзивший комиссара, был почти болезненным.— А потом?— Потом все. Повесила трубку.— Фацио на месте?— Еще не явился в присутствие.— А Галло?— Тут.— Пусть сейчас же приедет за мной.Туман в голове рассеялся, будто его сдуло порывом ветра. На смену ему пришла полная ясность. Ибо он знал, увы, что его предположение подтвердится. Разрозненные детали головоломки, которые он всю ночь старался держать на расстоянии друг от друга, теперь, после этого звонка, моментально соединились, и каждая встала на свое место.Не успел он ни принять душ, ни побриться — лишь впопыхах умылся и опрокинул четыре чашки кофе одну за другой, — как явился Галло.— Что будем делать, комиссар?— У нас последний этап охоты за сокровищами.По тону голоса комиссара Галло понял: вопросы задавать не стоит.— Куда поедем?— Выедешь на шоссе на Галлотту. Немного не доезжая слева будет поворот с вывеской винного заведения, свернешь туда и остановишься. Да, можешь гнать как угодно и вруби сирену.Бросив изумленный взгляд на комиссара, Галло молнией рванул с места.Монтальбано прикрыл глаза и вверил себя Господу.— Теперь выруби сирену и постарайся не шуметь, — сказал Монтальбано, как только они свернули на узкую дорожку между деревьями, которая вела к винной лавочке.Двери и окна домика были еще закрыты. Оно и к лучшему. Комиссар не хотел, чтобы за ним увязались докучливые зеваки.— А теперь? — спросил Галло, останавливаясь.— Теперь смотри внимательно. Езжай вперед, но дорога вся в колдобинах, по ней ездят одни внедорожники. Как, справишься?Вместо ответа Галло, ухмыльнувшись, бесшумно тронулся с места. Водил он и правда мастерски.Комиссар опасался, что машина вот-вот присядет на задок или перевернется, но всякий раз Галло умело выруливал. И все же, когда они добрались до берега озерца, гонщик весь взмок, хоть выжимай.— А теперь?— Я вылезу покурить, а ты можешь заняться чем хочешь.Курить ему совершенно не хотелось, это был всего лишь предлог, чтобы оттянуть момент истины. Или скорее чтобы собраться с духом, прежде чем ему откроется тягостное зрелище (если он прав в своих догадках и предположениях).Потому что он представлял себе ужас. Чистый ужас.Ужас, который еще тяжелее вынести таким великолепным утром, столь ясным, что его краски резали глаз подобно лезвию, а озерная вода излучала свет, словно кусочек неба, упавший на землю. Все застыло, ни былинки не шелохнется, полная тишина. Ни птичьего пения, ни далекого лая собак. В непогоду ему было бы легче с этим справиться.Обычно он выкуривал сигарету на три четверти, а тут выкинул окурок, только когда тот обжег пальцы. И потом долго и тщательно тушил его каблуком.Сел обратно в машину. Галло так и сидел там, под впечатлением от поведения комиссара.— Видишь вон тот домик?— Конечно.— Сможешь доехать?— Делов-то!Он не готов был пешком преодолевать эту часть пути: ноги подкашивались.— А теперь? — спросил Галло, притормозив прямо напротив зияющего дверного проема.Достать решил этим своим «а теперь»!— Теперь зайдем. Я пойду первым, а ты за мной.— Может, лучше сперва я?— Почему?— А вдруг там кто-то…— Никого там нет. Лучше бы там кто-нибудь прятался с пистолетом!— В каком смысле, синьор комиссар? — спросил недоумевающий Галло.— В смысле я бы предпочел именно это.Открыл дверцу, чтобы вылезти из машины. Но Галло остановил его, положив руку на плечо.— Что там внутри, синьор комиссар?— Если все так, как думаю я, там настолько жуткая вещь, что она будет тебе потом сниться каждую ночь всю оставшуюся жизнь. Если хочешь, можешь остаться.— Ну уж нет! — ответил Галло, вылезая из машины.Хоть он и подготовился как мог, крепко стиснув зубы, пока поднимался по шаткой деревянной лестнице, его вдруг словно паралич разбил; дыхание перехватило.А Галло — тот шел сразу за ним — едва лишь приметил нечто, лежащее посередине комнаты, застыл на пару секунд, отказываясь верить в увиденное, потом в ужасе взвизгнул почти женским голосом, кубарем скатился с лестницы, вскочил, выбежал из домика, и его вывернуло наизнанку. Он истошно выл, как раненый зверь.Вслед за ним вышел Монтальбано.Ему удалось взять себя в руки и приказать своим глазам смотреть.Мой замысел бросает сразу в дрожь:Из подлинного сотворить подмену.Голое тело несомненно принадлежало Нинетте, но его превратили в тело надувной куклы, точь-в-точь как те две, с заплатками.Убийца выковырял девушке глаз, вырвал пряди волос, наделал дырок в теле, заклеив их пластырем…Но самое ужасное — красная помада на губах, подрисованные брови, румяна на щеках… А чтобы придать коже нужный оттенок, он обмазал все тело тональным кремом. Смертная судорога, обнажившая зубы, выглядела на лице Нинетты словно улыбка.Кошмарная маска, одновременно притворная и настоящая.Да уж, пришлось ему потрудиться, чтобы сделать награду еще ценнее. Вот и сокровище. Но комиссар был не рад победе. Он бы предпочел миллиард раз проиграть.Он вышел из домика, прикинул, стоит ли наведаться в лесной лагерь, о котором говорил Фацио, к юным иностранцам. Скорее всего девушка, обнаружившая труп и позвонившая в полицию, была оттуда. Но сразу решил, что вряд ли кого там застанет, наверняка все разбежались.Присел на камень рядом с Галло — тот сидел на земле, прикрыв лицо руками.— За что?! — едва слышно спросил он.— Разве у безумия есть причина?— Вы как хотите, я туда больше не зайду.— И не надо. Мы сейчас сядем в машину и позвоним Фацио. Он знает эти места. Пусть сообщит Семинаре, что мы нашли тело Нинетты.Когда они закончили, Галло снова спросил:— А теперь?— Уберемся отсюда. Поехали обратно к озеру.На этот раз Галло вел отвратительно, и в конце спуска машина чуть не перевернулась.— А теперь?— Готов остаться подежурить?— Да. А вы?— Не хочу, чтобы меня тут застали. Скажешь Семинаре, пусть звонит мне в любое время.Комиссар вылез из машины и направился к тропе. Лучше уж этот адский пейзаж в духе иллюстраций Доре, чем оставаться там, среди райской красоты, пропитанной насилием, жестокостью и безумием.Спустя полчаса он был у винной лавочки, без сил. К счастью, было уже открыто, старуха восседала на своем стуле и чистила картошку.— Что будете?— Пол-литра.Старуха выставила на прилавок бутыль с мерными делениями и стакан.— Не знаете, в Галлотте есть такси?— Нету, но у сына моего есть машина.— Он живет тут?— Нет, в Галлотте.— Можете позвонить ему и спросить, не подбросит ли он меня до Вигаты?— Сейчас.Комиссар взял стул, сел снаружи, наполнил стакан и поставил бутыль на землю.Утро и правда было божественно прекрасным, воздух — чист и свеж, все сверкало, словно только что начищенное. Прямо первый день Творения. Тем невыносимее было комиссару, хоть в вине топись. На фоне такой красоты пережитый ужас был еще горше.— Подъедет минут через двадцать, — сказала старуха.Во всем случившемся была лишь одна хорошая сторона, если вообще можно было так сказать: не ему придется идти к несчастному семейству Бонмарито, чтобы сообщить об убийстве Нинетты.Мими объявился к полудню, но был в курсе дела — ему звонил Фацио.— Нашел хозяйку борделя?— Да. Она под домашним арестом, живет в Кампобелло.— Что она сказала?— Дала только общее описание. То ли она плохо запоминает внешность, то ли скрытна от природы. Говорит, молодой, темноволосый, высокого роста, хорошо одет. И все.— Если бы мы его показали, она бы узнала?— Сказала, что, возможно, да. Но я бы не стал доверять. Может, она его узнает, а нам скажет, что это не он.— То есть, по-твоему, лучше оставить ее в покое?— Думаю, да.После часа дня вернулся Галло.— Пресвятая Богородица, ну и утречко, синьор комиссар! Сперва прокурор Томмазео уперся, что хочет сам добраться на своем авто, и тут в самом начале тропы застревает в яме, так что пришлось вытаскивать машину тросами. Скорая тоже не смогла проехать, и они тащили труп на себе до самой винной лавки…— Паскуано был?— Конечно.— Что сказал?— Что девушку убили не там.Это было понятно и без доктора Паскуано.Глава 17Комиссар попросил подвезти его до Маринеллы. Отключил телефон и лег спать. Проснулся через час, долго стоял под душем, потом сел на веранде.Как и накануне вечером, разложил перед собой письма убийцы и записку Артуро.Слова, слова, слова — как в той старой песне, что исполняла Мина.Что нового могут сказать слова помимо сказанного? Ведь именно благодаря тому, что он смог правильно их истолковать, ему удалось сразу понять, где находится тело Нинетты. Но он смутно ощущал, что эти слова могут открыть ему еще много всего. Надо лишь запастись терпением, читать и перечитывать, переставляя слоги, вглядываясь в точки и запятые…Может быть, лучше было бы обратиться за помощью к Артуро?Вот уж кто изучает слова — философия вся состоит из слов. Он-то понимает смысл, значение, важность, содержание каждого слова. Да, так и стоит поступить. Он встал, зашел в дом, подошел к телефону, собрался было снять трубку и застыл на месте.Артуро.Его на секунду ослепила внезапная вспышка озарения. С затылка потекла под рубашку ледяная струйка, и комиссар передернулся. Да, его прошиб холодный пот.Артуро.Он выскочил на веранду, схватил последнее письмо и записку Артуро и положил рядом. Ему тут же бросилось в глаза четкое различие.Безумный убийца — соперником звать его расхотелось, все теперь совершенно изменилось — написал:Тружусь я днем и ночью неустанно,Награда будет ценной и прекрасной.А Артуро в записке передал смысл второй строки своими словами, и вышло «сделать награду единственной и неповторимой…».Эта жуткая, долгая, кропотливая работа, проделанная с телом несчастной Нинетты, — ведь слова Артуро описывали ее точнее, чем слова убийцы!Слова «единственный и неповторимый» — гораздо точнее подходили к случаю, чем «ценный и прекрасный», общие слова, которые могли относиться к любому предмету, который был бы сделан наградой. Слова же, использованные Артуро, настолько к месту, что им трудно подобрать замену.Как Артуро смог предвидеть уникальность и неповторимость этого преступления?Объяснение могло быть лишь одно: он знал, что убийца собирается сделать с телом бедняжки Нинетты. А единственный, кто мог это знать, и был убийцей.Или его сообщником.Нет, неверно. Никаких сообщников. Разве не сам Артуро сказал ему, что «охота за сокровищем» не совсем игра, а скорее дуэль, смертельный поединок? Вот почему он оговорился.И что еще важнее: почему в записке, вместо того чтобы рассуждать о слезах и счастье, он ничего не говорит о самом непонятном двустишии, так встревожившем комиссара, когда он прочел его, сидя на валуне?Мой замысел бросает сразу в дрожь:Из подлинного сотворить подмену.Оговорка и намеренный пропуск. Чтобы не слишком привлекать внимание к главному пункту своего плана: превращению человеческого тела в резиновую куклу.Оговорка и пропуск, которые невозможно не заметить.Он так взмок, что пришлось снова принимать душ. Пока вода смывала пот, освежая тело, он перебирал в памяти все свои встречи с Артуро, стараясь припомнить слово в слово все, что они друг другу сказали.При первой встрече тот заявил, что хотел с ним познакомиться, чтобы понять, как работает мозг Монтальбано, когда он ведет расследование.Может, Артуро, бросив комиссару вызов своей «охотой за сокровищем», на самом деле хотел поручить ему новое расследование? Вынуждая его следовать заранее намеченным путем, зная, чем все закончится, и будучи в курсе всех деталей, он мог легко наблюдать за работой мозга комиссара. А для большей надежности хладнокровно познакомился с ним и взял на себя роль консультанта.Настоящий криминальный ум, какие Монтальбано раньше не попадались. И очень опасный. Планирует все свои действия до мельчайших деталей, а затем осуществляет без единого промаха. Ему был нужен джип, чтобы привезти тело девушки в домик и не застрять на этой чертовой тропе, — и он угнал нужную машину еще до того, как жертва оказалась у него в руках. А насколько ловким, хладнокровным и детально просчитанным было похищение Нинетты средь бела дня на глазах стольких людей!Во время второй встречи нестыковок (или наоборот, это как посмотреть) было как минимум две.Во-первых, когда комиссар спросил, как Артуро нашел Виа дей Милле, тот ответил, что ему дали дорожную карту в муниципалитете. А это было полной неправдой: в муниципалитете не было дорожных карт.Во-вторых, когда комиссар спросил, все ли фотографии висят в сарае, он ответил утвердительно. А ведь Монтальбано не только сорвал одну из них, но еще несколько при этом осыпались на пол. Значит, Артуро не входил в сарай вопреки своим словам, потому что и так отлично знал, что стены облеплены фотографиями. Сам ведь и лепил!А как он настаивал, чтобы Монтальбано поехал в домик у озера! Что он говорил? Ах да, что внутри может оказаться нечто такое, что впоследствии может оказаться полезным.К тому же Артуро допустил еще один промах: не спросил комиссара, как тот получил письмо, где говорилось о домике. То самое, что было доставлено вместе с головой барашка. Почему это было ему неинтересно?Вода в душе внезапно кончилась. К счастью, на теле комиссара уже не было ни капли мыла. Одеваясь в чистое, он подумал, что, по сути, все его рассуждения — лишь досужие домыслы и, возможно, выеденного яйца не стоят. То есть логика в них есть, но есть и общий недостаток: опора на тонкую непрочную паутину слов.Истолкование высказанных и невысказанных слов подобно натянутой до предела резинке, готовой в любой момент лопнуть.Если подумать, можно истолковать те же слова совершенно противоположным образом и прийти к выводу, что Артуро — не автор «охоты за сокровищем», а значит, и не убийца.Нет, слов на этот раз недостаточно. Он представил себе диалог с прокурором Томмазео.— И на чем же основано ваше определение вины?— На одной оговорке и двух упущениях.И тот наверняка вызовет санитаров из психушки.Нужны доказательства, а у него нет даже намека на них. На комиссара накатило уныние. Может, лучше все бросить? Тем более какой теперь в этом смысл?Нинетта мертва, спасти ее не удалось. Он поговорит с Семинарой, расскажет о своих подозрениях, и пусть тот решает.Нет, он не может так просто сдаться. Разве Артуро не убедил его, что речь идет о дуэли? Так пусть это и будет дуэль. До последней капли крови.И потом, нельзя допустить, чтобы этот безумный убийца разгуливал на свободе.Но что можно сделать?Ему пришла на ум фраза, сказанная Рамсфельдом, американским министром из правительства Буша, который, когда начальник группы инспекторов, направленных в Ирак для поиска оружия массового уничтожения, доложил ему, что они ни хрена не нашли, ответил: «Отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия»[138]. Гениально.И комиссар принял твердое решение продолжать игру. Но не игру, затеянную Артуро, «охоту за сокровищем», а ту, где правила будет устанавливать он, ту, что зовется «игрой в правду». И он был уверен, что выйдет победителем.Взглянул на часы. Четыре. Побежал в гостиную и набрал Ингрид, моля Господа Бога, или кто там за него, чтобы звонок застал ее дома.— Алло, кто говорит?Комиссара чуть удар не хватил. С чего это ему вдруг ответили на чистейшем итальянском?— Это Монтальбано. Я бы хотел поговорить с синьорой Ингрид.— Сейчас передам трубку.Негромкие голоса, приближающийся стук каблучков.— Привет, Сальво, как ты?— Я хорошо. У тебя дворецкий-итальянец?— Дворецкий? Нет, это мой муж!Комиссар оторопел.— Прости, я совершенно не…— Ладно уж! Что тебе нужно?— Ну, я надеялся, что сегодня вечером ты можешь…— Он через полчаса отбывает в Рим. Рассказывай!— Я могу говорить?— Да что на тебя нашло?— Слушай, ты сказала, что Артуро в тебя влюблен, так?Раскатистый смех.— Да. Не влюблен, он от меня без ума.«Не только от тебя, он вообще полный псих», — чуть не выпалил комиссар. Но вместо этого спросил:— Можешь ему позвонить и пригласить поужинать?Ингрид на мгновение замолчала. Потом, видимо, поняла намерения Монтальбано, но не стала спрашивать объяснений — она была тот еще крепкий орешек, — а спросила лишь:— А если он сегодня не сможет?— Завтра на обед.— В общем, чем раньше, тем лучше?— Да.— И сколько времени мне его отвлекать?— Двух часов мне хватит.— Сейчас позвоню, постараюсь уговорить на сегодня. Где я тебя найду, чтобы дать знать?— Еще минут десять я буду в Маринелле.Повесил трубку и позвонил в комиссариат. Едва заслышав его голос, Катарелла затянул свою запутанную речевку:— Ай, синьор комиссар, синьор комиссар! Туточки такое дело, спрашивал вас синьор Семинарио, калека ваш из Монтелузы, каковой настоятельно сыскать вас хотел, поскольку ему от вас что-то нужно…— Неважно. Переключи на Фацио.— Сиюмоментно, синьор комиссар.Глубоко сожалею, «калека» Семинара, сейчас немного не до вас.— Слушаю, комиссар.— Фацио, я сделаю тебе один подарок, можешь в нем ковыряться сколько твоей душе угодно. Мне нужны персональные данные одного молодого человека лет двадцати по имени Артуро Пеннизи. Еще я хочу знать, где он живет в Вигате, и все прочее, что может оказаться полезным.— Полезным для чего, комиссар?Монтальбано прикинулся глухим.— Вернусь в контору часам к шести.Только положил трубку — телефон снова зазвонил.Это была Ингрид.— Договорилась на сегодня. Но сразу предупрежу: в постель я с ним ложиться не собираюсь.— Я и не просил!— Так что в твоем распоряжении два часа, пока мы будем в ресторане. Продолжения не будет.— Ладно-ладно. Во сколько вы встречаетесь?— В восемь тридцать, у моего дома.— А можешь ответить на один вопрос?— Спрашивай.— Почему ты бы не стала с ним спать?— Не знаю… просто такое ощущение… он, конечно, симпатичный, жутко умный, вежливый, но… как это сказать… я боюсь, что у него порывы… не знаю… думаю, он подавляет садистские наклонности, вот.Подавляет, ага! Еще одно подтверждение: всегда доверяй женской интуиции.— И последнее. Когда Артуро сообщит в домофон, что пришел, позвони мне в Маринеллу.— Ладно.— Доктор Паскуано у себя?— Да, я ему сообщу.Поговорив с доктором по телефону, сторож сказал:— Он в кабинете.Пройдя знакомым длинным коридором, комиссар постучался.— Войдите.Паскуано стоял у окна, сложив руки за спиной, и любовался пейзажем. На этот раз комиссара не осыпали градом язвительных подколок, как обычно. Доктор сказал, не оборачиваясь:— Я только что закончил со вскрытием этой несчастной девушки. Вы здесь по этому делу, да?— Да.Вопреки обыкновению, доктор выглядел усталым и погрустневшим.Повернулся, сел за свой стол и жестом пригласил Монтальбано тоже сесть.— Вы ведь не ведете это расследование.— Нет.— Продолжаете негласно? Мне вы можете сказать.— Да.— Никаких зацепок или есть какие-то соображения?— Есть.— Хорошо. Я бы хотел, чтобы вы его поймали. Хотел бы, чтобы он оказался живым тут, на моем столе. За столько лет работы никогда не доводилось видеть такого ужаса… Случай редкий, единственный…— …и неповторимый, — сказал Монтальбано.— Он сделал так, чтобы труп походил на куклу, которую вы по ошибке приняли за тело. И знаете, ему ведь пришлось изрядно потрудиться.— Да. А кукла из мусорного бака, которую и вы видели, в свою очередь была вроде как пробным вариантом, сработанным по образцу той, что я нашел в постели старого психа.Доктор Паскуано о чем-то задумался, все более мрачнея, потом сказал:— Я понял.— Что?— Почему он убил ее ядом.— Он ее отравил?!— Да. Я понял. Он не мог убить ее при помощи оружия: пистолетный выстрел или удар ножом оставили бы на теле заметные следы. А на его модели их не было, так что единственным выходом был яд. Соображает, сукин сын. И отравил он ее сразу же после похищения.— Так, значит, он ее не насиловал.Паскуано скривился.— Шутите? Многократно и везде, но…Впервые Монтальбано видел доктора в таком смятении чувств.— Но?..— Post mortem[139], вы понимаете, о чем я? Ему нужна была не живая женщина, а надувная кукла.Монтальбано думал, что давно оброс крепкой броней, но на этот раз ему потребовалось несколько минут, чтобы одолеть головокружение и тошноту.— Меня уже вырвало, — глядя на него, сказал Паскуано. — Если подступит, туалет за соседней дверью, не стесняйтесь.— Он использовал хирургические инструменты, чтобы?..— Ну что вы! Все из домашнего обихода! Глаз вынул ложкой, проколы нанес шилом, волосы снял бритвой… Потом аккуратно слил кровь, нанес тональный крем на тело, накра…— А как он воспроизвел сдутую грудь?— Как сумел: что-то вроде липосакции домашними средствами, но ему это удалось лишь отчасти.Доктор уставился в окно.— И знаете что? Она была девственницей. А этот урод…Никогда комиссар не слышал, чтобы из уст Паскуано вылетало подобное слово.Никогда доктор не выражал личного мнения по отношению к препарируемым трупам или убийцам.— …видимо, он почти импотент, и у него не выходило, и он проделал себе путь ручкой швабры или чем-то вроде того.Доктор снова обернулся к комиссару.— Поймайте его. А не то, если все сойдет с рук, ему придет в голову еще какая-нибудь гениальная задумка. Похлеще той, что он уже воплотил.— Поймаю, — спокойно ответил Монтальбано.Он неплохо держался у Паскуано, но, едва завидев бар, притормозил, вылез из авто и дернул коньяку. Надо было снять напряжение. Потом двинул в контору.— Ай, синьор комиссар, синьор комиссар!— Что случилось?— Ваш калека Семинарио аж три раза звонил! Говорит, надобно ему с вами переговорить, наисрочнейше!— Скажи, что не можешь меня найти.— А вдруг он тут же доложит про это господам начальникам?— Не доложит, не бойся. Фацио здесь?— Только что воротился.— Пусть зайдет.Он хотел как можно раньше слинять из конторы — боялся, что его в последний момент втянут в какое-нибудь дело и он не сможет освободиться к полдевятого.Явился Фацио.— Собрал?— Все, да.— Садись, рассказывай.Фацио ликовал: наконец-то, после стольких лет ожидания, минута реванша. Уселся поудобнее, поправил брюки, сунул руку в карман, достал сложенный вдвое листок, уставился на него, будто впервые видит, развернул, разгладил. Все как в замедленном кино. Потом взглянул на Монтальбано — тот отмалчивался, — торжествующе ухмыльнулся и принялся за чтение:— Пеннизи Артуро, сын Пеннизи Карло и Алессандры Каваццоне, родился в Монтелузе 12 сентября 1988 года, холост, зарегистрирован в Монтелузе на Виа Джоэни, 129, но проживает в Вигате, Виа Биксио, 21, в доме, принадлежащем деду по матери, Каваццоне Джироламо; студент университета Палермо, факультет…— Постой-ка. Виа Биксио вроде как идет параллельно Виа дей Милле?— Точно так. Но верхним концом, тем, что идет к кладбищу, она упирается прямо в Виа дей Милле.Дикий зверь всегда рыщет в знакомых местах.— Теперь сложи листок и убери в карман. По-моему, ты уже достаточно выговорился.Фацио подчинился — интерес комиссара с лихвой окупил его старания.Глава 18— Как, ты сказал, зовут деда?— Каваццоне Джироламо.Где же он слышал это имя?И вдруг озарение. Джироламо Каваццоне!Восьмидесятилетний помятый старик, племянник Грегорио Пальмизано, тот, что приходил к нему узнать, нельзя ли, раз обоих Пальмизано признали сумасшедшими, объявить их официально умершими, чтобы он загреб себе наследство!Вот и недостающее звено, связующая нить, отметающая все сомнения. Круг полностью и нерушимо замкнулся.Артуро, конечно, нашел надувную куклу на чердаке у деда; наверняка Джироламо и Грегорио, когда еще общались, купили себе две одинаковые.Так Артуро получил возможность сперва поэкспериментировать с куклой, которую потом выкинул в мусорный бак. Иначе было не объяснить, где он ее раздобыл.Комиссар, улыбаясь, поднялся со стула, обошел вокруг письменного стола, остановился перед остолбеневшим Фацио.— Встань.Фацио подчинился, и Монтальбано заключил его в объятия.— Спасибо за все. Можешь идти.Тот все стоял на месте, буравя начальника взглядом.— Что у вас на уме, комиссар?— Ничего, а что?— Тогда зачем вы велели узнать про этого человека?— Так, пустяки, есть одна мыслишка. Сегодня вечером мне надо кое-что проверить. Если будет что-то конкретное, сразу тебе расскажу. Хорошо?Фацио, весь в сомнениях, вышел из кабинета.Есть или не есть? Вот в чем вопрос.Не есть — значит, возможно, поститься до завтрашнего обеда. Или поесть прямо сейчас — сильно раньше времени и второпях.Решил не есть. Остался сидеть на веранде, непрерывно дымя и стараясь не думать о том, что ему предстоит. В итоге пришел к выводу, что лучше не готовить никакого плана действий, а сориентироваться на месте — в зависимости от того, как все будет складываться.В восемь двадцать восемь раздался звонок.— Говорила с ним через домофон, — сказала Ингрид. — Он внизу.— Отлично.— Не забудь, у тебя два часа. Ни минутой больше.Прежде чем завести мотор, убедился, что в машине есть мощный фонарь. Потом достал из бардачка пистолет и положил в карман. Связка отмычек и ключей, подарок отошедшего от дел приятеля-домушника, лежала на соседнем сиденье. Поехали.«Игра в правду» началась.Он с легкостью нашел Виа Нино Биксио. Когда прибыл к небольшому двухэтажному особнячку под номером 21, было без пяти девять. Вокруг дома был разбит небольшой сад, спереди шла железная ограда. Комиссар объехал на машине вокруг дома. Сзади было два входа: небольшая деревянная дверь, возможно, черный ход, и рольставни, открывавшиеся с пульта. Несомненно, гараж, из которого можно попасть сразу в дом.Так что Артуро не пришлось вытаскивать Нинетту из машины, чтобы занести в дом. Он спокойно въехал в гараж на джипе, а потом сделал все, что собирался, без посторонних глаз.Для надежности комиссар сделал еще один круг. Заметил на фасаде, вровень с землей, четыре зарешеченных окна. Скорее всего, погреб во всю площадь здания.Ему не хотелось входить в дом через главный вход — на Виа Биксио было оживленно. Лучше воспользоваться задней дверью — она выходила на тихую улочку, Виа Тукори.Припарковался, вылез из машины, закурил сигарету и зашагал к дому походкой праздношатающегося. Притормозил на мгновение у двери, бросил взгляд на замок. Обычный, из тех, что открывают длинным ключом.Отмычка с ним в момент справится.Выждал паузу между проезжающими авто, удостоверился, что никто не пялится из дома напротив, достал связку ключей, с третьей попытки нашел нужный, отпер, зашел, прикрыл за собой дверь, включил фонарь.Ему хватило трех минут, чтобы понять свою ошибку. Комиссар попал в помещение, прежде служившее складом, а теперь приспособленное под хранение ненужного хлама — безногих стульев, изъеденных древоточцем шкафов, старинных сундуков… И, что самое обидное, отсюда не было прохода в жилые помещения.Монтальбано крепко выругался для поднятия духа, выключил фонарь, открыл дверь, вышел, запер. Ничего не поделаешь, придется проникать через ограду и главный вход. Снова обогнул дом и оказался на Виа Биксио.Взглянул на часы. Девять двадцать. Ошибка с дверью отняла кучу времени, теперь его оставалось в обрез.Но проезжавших машин было еще слишком много. Зато улица была достаточно широка — дома напротив не представляли опасности.Решил для надежности подождать еще минут десять: к полдесятого поток авто должен схлынуть.Спустя десять минут решетка открылась.Затем он застрял с главной дверью. И как на грех, у соседнего дома остановилась машина, осветив его фарами.Потом она уехала, и через минуту дверь поддалась.Светя себе фонариком, комиссар вошел в дом и двинулся вперед.На первом этаже была столовая, кухня с дверью, ведущей в погреб, туалет и гостиная. Везде идеальный порядок.Прямо напротив двери — парадная лестница на верхний этаж. Монтальбано поднялся по ней. Просторная спальня, красивая ванная, кабинет, еще одна комната, запертая на ключ.Однако замок был не из тех, что врезают обычно в двери комнат: мудреный, фирменный и явно установлен недавно. Верный знак, что в комнате находится нечто важное.Чтобы его открыть, пришлось провозиться минут десять, но, едва зайдя, он сразу понял: время потрачено не впустую. Еще одна спальня с двуспальной кроватью, на которой лежал матрас, прикрытый куском целлофана, изодранным и заляпанным. Кровью.Тумбочка с пустым стаканом.Окно изнутри заложено, стена и дверь обшиты двадцатисантиметровыми пластинами пенопласта, для звукоизоляции. Спертый воздух, невыносимая вонь — пот, сперма, моча, кровь. В углу — метла.Верх черенка потемнел. Монтальбано подошел и присмотрелся. Запекшаяся кровь. Паскуано угадал.Его зазнобило, и подступила тошнота, но комиссар сдержался.На полу — обрывки и целая бобина коричневого почтового скотча.Ясно, что Артуро, похитив Нинетту, сразу привез ее сюда и здесь убил, заставив выпить яд.Но разделывал он ее не здесь — слишком мало крови на целлофане. Нет, на эту кровать он переложил тело девушки, чтобы использовать как надувную куклу. Окровавленный черенок — тому доказательство.Вышел из комнаты, в ванной сполоснул лицо, но полотенце не тронул — побрезговал.Его всего трясло мелкой дрожью.Зашел в кабинет, набитый книгами. На столе — компьютер, «Полароид» и картонная коробка. Открыл. Десятки фотографий.На первых — Нинетта, еще одетая, лежащая пластом на кровати, рот, запястья и лодыжки заклеены скотчем. Потом шли фото после «превращения» трупа в резиновую куклу, с раздвинутыми ногами, потом — со спины. На остальных были запечатлены разные стадии процесса.Монтальбано сунул фото в карман. Более чем достаточно, чтобы прижать Артуро. Можно уходить.Глянул на часы. Десять двадцать пять. Прикинул: ужин кончится ровно в десять тридцать, Артуро потребуется не меньше четверти часа, чтобы добраться до дома.Спустился по лестнице, прошел на кухню, открыл дверь. В погреб вели пять широких ступеней.Большое помещение; четыре пустых бочонка, пыльные полки, вмурованные в стены, видимо, для бутылок с вином. Дверь. Открыл.Тут все выглядело иначе. Посреди комнаты — настоящий операционный стол, измазанный кровью, рядом — столик на колесах, на нем ложка, шило, несколько бобин пластыря, две большие бобины почтового скотча, бритва, стакан воды с чем-то окровавленным внутри — видимо, глазом Нинетты. В углу лежали женская одежда и пара туфель.В другом углу — пластиковое помойное ведро, полное крови, которую Артуро слил из трупа Нинетты перед «работой».Рядом с операционным столом — тумбочка с телевизором и видеомагнитофоном.Комиссар каким-то чудом сумел его включить. На экране появились кадры с надувной куклой Грегорио Пальмизано — те, что передавали по «Телевигате». Запись нужна была Артуро, чтобы сверяться — сперва во время пробы с дедушкиной куклой, а потом при работе с трупом Нинетты. Там была еще одна дверь, Монтальбано открыл ее. Третья комната — меньше двух других. Окно тоже заложено изнутри. На двух столиках — не меньше четырех компьютеров и другая оргтехника, назначения которой комиссар не знал. Наверняка та самая, при помощи которой Артуро достал и напечатал фотографии, которыми увешал сарай.Больше смотреть было не на что.Он повернулся, чтобы выйти, и свет его фонарика выхватил Артуро, стоявшего у двери с пистолетом в руке.Монтальбано замер, не в силах шелохнуться. Понял, что он в ловушке и не может оказать сопротивление, — тот выпустит в него всю обойму, а снаружи никто ничего не услышит.Но сильнее направленного на него дула пистолета комиссара поразил вид Артуро. Он не выглядел напуганным, потрясенным или встревоженным.Самое большее — пожалуй, он был слегка раздражен.Артуро зажег свет и сказал:— Садитесь.Монтальбано сел на первый попавшийся стул. Артуро — на другой.— Как поживаете? — спросил хозяин дома.— Неплохо, — ответил комиссар.И впрямь опасный псих. Сейчас что, чаю предложит?— Это вы велели Ингрид пригласить меня на ужин?— Да.Смысла врать больше не было.— Я очень умен, знаете ли. Почти сразу вас раскусил и избавился от нее.Монтальбано встревожился.— В каком смысле избавился?Гарри Поттер усмехнулся с видом бывалого игрока. Монтальбано похолодел. Он что, правда считает убийство Нинетты и надругательство над ее телом игрой? Забавой? Детской шалостью? Неужели его смертельно опасная форма безумия — всего лишь одно из проявлений неосознанной детской жестокости? Вроде того, когда отрывают хвосты ящерицам?— Не беспокойся, — ответил Артуро, переходя на «ты». — Она у себя дома, цела и невредима. Пока мы ехали в машине, она дважды пыталась позвонить с мобильного, но никто не ответил. Наверно, хотела тебя предупредить.— И чем мы займемся? — спросил Монтальбано.— Дай подумать. Сперва поболтаем, не против?— Не против.— Как ты понял, что я — твой соперник по «охоте за сокровищем»?— Прокрутил в памяти все, что ты говорил и писал. Ты совершил одну оговорку и умолчал о двух вещах. Три промашки. Перебор.Услышав это, Артуро изменился в лице. Рот скривился гримасой, глаза потемнели, на лбу пролегла складка. Он вскочил и затопал ногой.— Нет! Нет! Я не делаю промашек! Ты не такой умный, как я! Разве что немного хитрее, и все! Получай!И вмазал комиссару по лицу пистолетом, наотмашь.Из носа Монтальбано полилась кровь.— Можно мне взять платок?— Нет!Тогда Монтальбано запрокинул голову, надеясь, что кровь быстро остановится. Он убедился, что убийство Нинетты окончательно снесло и без того дырявую крышу Артуро.Прежде ему удавалось скрывать свое безумие, а теперь оно было заметно в каждом жесте. Спустя некоторое время Монтальбано снова смог заговорить.— Можно задать тебе вопрос?— Не хочу с тобой говорить.Надулся как ребенок.— Всего один.— Ладно, задавай.— Ты похитил Нинетту, потому что знал ее раньше или потому, что она похожа на ту девушку из дома свиданий?— Я хотел ту, из дома свиданий. Но не смог найти. Тогда я угнал джип и поехал искать похожую. Обгоняя автобус, увидел девушку, сперва решил, что это она и есть. Она сошла на остановке, я ее окликнул, а когда она подошла, понял, что это не та, что я искал, но сходство поразительное. И я решил взять ее.— Можно задать тебе еще два вопроса?— А потом — все?— Потом — все.— Поклянись.— Клянусь. Где ты нашел надувную куклу?— Здесь, на чердаке. Среди вещей деда.В яблочко!— А как раздобыл барашка?— Я отлично справился!— Не сомневаюсь.— Поехал на машине в сторону Галлотты, там пасется стадо без пастуха, взял барашка, зарезал, сунул в багажник, привез сюда, отрезал голову и положил в коробку из-под печенья, которую взял на чердаке. А теперь довольно расспросов.— Что ты намерен делать?Тот задумчиво смотрел на комиссара, постукивая по губам дулом пистолета. Потом решился.— Пойдем, шагай передо мной.Пистолет не достать, тот успеет выстрелить первым.Комиссар поднялся и перешел в другую комнату, как указал Артуро.— Вставай перед столом.Предпоследнее, что он услышал. А последнее — удар рукояткой пистолета по голове, который его вырубил.Открыл глаза. Затылок нестерпимо болел. Он лежал пластом на операционном столе; рот, запястья и лодыжки замотаны скотчем.На комиссаре остались одни трусы, одежда свалена в кучу поверх одежды Нинетты. Он понял, что единственная возможность выжить — тянуть время, продолжая разговаривать. Но как говорить с залепленным ртом? Все, это конец. Представил себя со стороны — как есть, в трусах, носках и ботинках, на операционном столе — и невольно рассмеялся.Он смеялся, потому что мозг отказывался верить в серьезность происходящего. Такое скорее увидишь в ужастике, в воображении, но в жизни!..И тут услышал, как ключ поворачивается в замке. Дверь открылась.Вернулся Артуро с электропилой, молотком и стамеской. Что за хрень у него в башке? Решил поиграть в юного хирурга?Тот тем временем достал из кармана железную коробочку для шприцев, поставил на стол рядом с пистолетом.— Сейчас объясню. Я хочу как следует изучить твой мозг. Но мне надо его увидеть. Для этого я вскрою тебе череп. Но сперва я тебя усыплю.Разом взмокший Монтальбано попытался сдержать приступ паники. Замычал.— Хочешь что-то сказать?Комиссар отчаянно кивнул.Артуро грубо сорвал с лица скотч:— Говори.— Я хотел предложить тебе еще одну игру. Она отличная. Тебе придется напрячь весь свой ум.На мгновение глаза Артуро радостно заблестели.— Правда?!— Вот увидишь.Но взгляд его тут же потух.— Я тебе не верю. К тому же мне не нужна еще одна игра, я всегда тебя одолею.И снова залепил ему рот.Оставалось лишь надеяться, что снотворное подействует.Артуро взял в руки коробочку, открыл, вынул шприц, другой рукой достал из кармана ампулу, наполнил шприц и проверил на просвет, нет ли пузырьков воздуха.Монтальбано закрыл глаза.Ему показалось, что он мгновенно провалился в сон и во сне слышит невозмутимый голос Фацио:— Стой где стоишь, засранец. Шевельнешься — прикончу.Приоткрыл глаза. Это была явь!Фацио держал на мушке оцепеневшего Артуро, вслед за Фацио ворвались Галло и Галлуццо, в десять секунд скрутили парня, уложили на пол и надели наручники.— За что, за что?! — ныл Артуро. — Мы просто играли…Сам не зная почему, Монтальбано вдруг ощутил бесконечную жалость, и у него защемило сердце.Фацио подошел, осторожно снял скотч с его рта. Первым делом комиссар спросил:— Кто тебе сообщил?— Синьора Ингрид. Рассказала, что вы попросили ее выманить Артуро из дому. Она опасалась, что тот вернется слишком рано. Тогда я позвонил Галло и Галлуццо и прямиком сюда. Вы ведь и сами сказали, что собираетесь кое-что проверить.— Сейчас же позвони Семинаре. А потом передай мне мобильный, хочу успокоить Ингрид.Он добрался в Маринеллу к трем утра. Проголодался зверски — слона был готов заглотить. В духовке ждал противень с макаронной запеканкой. И восемь шариков «аранчини»[140], размером побольше апельсина.Пока мылся в душе, горланил арии. Неважно, что медведь на ухо наступил.Когда поел, сразу рванул к телефону, звонить Ливии, хотя еще только светало, — ему надо было поскорее сообщить, что днем он прилетит к ней, в Боккадассе.

СЛИШКОМ МНОГО НЕДОРАЗУМЕНИЙ(повесть)

Часть I. ПредысторияОнБруно Коста — техник телефонной компании, из тех, кто ставит новые линии или по вызову жильцов устраняет в квартирах неисправности.У коллег этот симпатичный тридцатипятилетний здоровяк слывет человеком надежным и щедрым.Постоянной девушки у него нет, он считает, что еще не время заводить серьезные отношения, но до женщин чрезвычайно падок и ценит свободу маневра.Живет один в маленькой квартирке в Монделло, в пяти минутах езды от Палермо. Квартира вообще-то принадлежит родителям, но они вот уже пять лет как уехали на родину, в Барчелону Поццо ди Готто, что в провинции Мессина. Там живет их замужняя дочь с двумя детьми, и бабушка с дедом решили перебраться к внукам. Так Бруно досталась квартира, которую он содержит в почти маниакальной чистоте и порядке.Друзей у Бруно немного. По вечерам, если он не слоняется по улицам или не сидит в кино с очередной девушкой, предпочитает остаться дома и почитать хороший роман (он знает в них толк, вкус у него врожденный) или посмотреть хороший фильм по спутниковому каналу.Кроме чтения у Бруно есть еще одно тайное увлечение: любопытничать. Может же он позволить себе увлечение?Каждый раз, когда его посылают в какую-нибудь квартиру с проверкой, он непременно задает себе вопросы: что за люди здесь живут, какие у них отношения? И пытается найти ответы на эти вопросы по еле уловимым признакам.Такое любопытство абсолютно невинно — в отличие от дьявола Асмодея, срывавшего крыши с домов, чтобы подглядывать за людскими жизнями и коверкать их, Бруно тактичен и осторожен. О том, что ему удается увидеть в чужих домах, он размышляет в одиночку, по вечерам, прежде чем приняться за очередной интересный роман. И эта маленькая слабость — единственный порок нашего героя.ОнаЕе зовут Анна Дзанки, ей чуть-чуть за тридцать, она броская элегантная блондинка из порядочной миланской семьи.В юности она закончила факультет венгерского языка и литературы. Почему венгерского? В детстве зачитывалась романами Кёрменди и Зилаи. После окончания учебы год провела в Будапеште, совершенствуясь в языке.Вернувшись домой, вышла замуж за своего кузена, блестящего молодого инженера из очень богатой семьи, тоже миланской. Служебные интересы мужа привели их в Палермо. Обе семьи просто мечтали об этом браке, однако продлился он не больше года. Муж оказался отъявленным бабником, и Анна взбунтовалась против ежедневного унижения.После развода она приобрела изящную квартиру в центре Палермо и живет в ней одна, переводит с венгерского и консультирует во многих издательствах. В результате развода мужа обязали выплачивать внушительные алименты.Печальный опыт супружества сделал из Анны убежденную холостя́чку. Она тщательно избегает любовных приключений, даже мимолетных, а пустоту, образовавшуюся внутри, маскирует под маской высокомерного безразличия. Живет затворницей, редко принимая приглашения кого-нибудь из подруг. Занимается, пишет статьи о любимой литературе. Имеет заветную цель: победить в университетском конкурсе и получить место на кафедре.Первая встреча(пятница)Однажды Бруно отправляют проверить телефонный аппарат у одной из клиенток, Анны Дзанки, проживающей на проспекте Виктора Эммануила. День клонится к вечеру, и это последний вызов.Войдя в квартиру, Бруно приятно удивился. Он ожидал встретить сварливую старуху, а увидел Анну, которая, однако, держится подчеркнуто безразлично.— Ну, наконец-то вы явились! Надо все закончить как можно быстрее: я спешу, у меня назначена встреча.Анна ведет его в столовую, где стены сплошь уставлены книжными стеллажами. Среди них Бруно по обложкам узнает несколько знакомых романов. Подборка авторов возбуждает в нем любопытство.— У меня есть еще две телефонные розетки: в спальне и в кабинете, — говорит Анна.Бруно уже понимает, что дело не в линии, а в неисправном аппарате. Можно закончить в несколько секунд, но он медлит. Ему хочется побольше разузнать об этой женщине.— В спальне есть еще розетка?— Да.— А как слышно оттуда?— Плохо.Ясное дело, неисправный телефон, куда его ни поставь, неисправным и останется.— Можно взглянуть?Анна ведет его в спальню и молча наблюдает, как он возится с трубкой. Наконец не выдерживает:— Нельзя ли поскорее?Ее почти приказной тон раздражает Бруно, но он с изысканной вежливостью отвечает, что в лучшем случае на ремонт уйдет около часа.— Хотите, чтобы я пришел еще раз?— Боже избави! Вас и так три дня было не дозваться!Выйдя в прихожую, Анна достает из сумочки мобильник, кому-то звонит и прячет его обратно в сумочку.Бруно тем временем осматривается. С удовольствием отмечает царящий в спальне порядок. Вытянув шею, заглядывает в ванную, примыкающую к спальне. Ни там, ни там не заметно ни малейших признаков мужского присутствия.— Синьора, а где кабинет?Анна открывает дверь. Кабинет маленький, сплошь заставленный книгами и забитый бумагами. Розетка находится возле стола. Бруно осматривает ее, оглядываясь по сторонам, и не может удержаться от возгласа:— Ого, сколько венгерских книг!Анна глядит на него слегка удивленно, но ничего не говорит.Бруно возвращается в гостиную, Анна идет за ним, берет из шкафа книгу и углубляется в чтение. Бруно следит за ней краем глаза в надежде разглядеть название книги, но у него ничего не выходит.Он не замечает, что Анна тоже потихоньку наблюдает за ним.— Если уж вам так интересно, то я читаю «Умирающего зверя» Филипа Рота.— Мне не очень понравилось, — говорит Бруно.Анна смотрит на него в замешательстве. Как, телефонный мастер читает Рота? Ей становится любопытно, в самом деле он читал Рота или просто треплется.— Правда? А что вам нравится у Рота?— Ну… «Американская пастораль», к примеру, или «Субботний театр».— Могу я предложить вам что-нибудь? — говорит вдруг Анна.— Спасибо, с удовольствием. Тем более что это мой последний вызов, дальше я свободен. Кстати, линия ни при чем, в понедельник я принесу новый аппарат.Так начался этот вечер.Как вечер закончилсяВыпив по бокалу белого вина, они вдруг понимают, что им совсем не хочется расставаться. Их охватывает непреодолимое желание познакомиться как можно ближе, и они говорят, говорят без умолку.— Вам пора возвращаться домой? — спрашивает Анна.— Нет, меня никто не ждет, я живу один.— А не заказать ли нам пиццу?— Великолепная идея.Они едят пиццу и снова болтают, сразу перейдя на «ты».Уходя около полуночи, Бруно знает об Анне почти все. За весь вечер они друг к другу даже не прикоснулись и простились нарочито грубовато, за руку.Они договариваются, что назавтра вечером Бруно заедет за Анной около восьми и они отправятся ужинать вместе.

Часть II. СобытиеВечер второй(суббота)Выясняется, что следующий день — суббота. Назначая свидание накануне, Бруно и Анна об этом не подумали. Поэтому Бруно звонит Анне около десяти утра:— А ты знаешь, что сегодня суббота?— Нет, а какое это имеет значение?— А такое, что сегодня вторую половину дня я свободен, и мы могли бы…— Что?— Могли бы увидеться пораньше. Например… Я заеду к тебе около шести, и потом поедем ужинать.— Ладно.Не прошло и четверти часа после того, как Бруно появился у Анны, как происходит то, что неизбежно должно было случиться. Видимо, к взаимному удовольствию, потому что ближе к восьми перспектива встать с постели, одеться и ехать ужинать вызывает бурную дискуссию.— Давай так: едем ужинать, а потом снова бегом сюда, — предлагает Бруно вполне практичное решение проблемы.Стоя вместе голышом под душем, они весело хохочут.Ресторан выбирает Анна, а отправляются они туда в машине Бруно. Субботним вечером в Палермо повсюду толпится народ, и рестораны не исключение. Наконец они с трудом находят столик напротив стойки бара, совсем рядом с дверью в туалет. На стойке стоит мобильный телефон для клиентов (у которых, кстати, имеются собственные) и для того, чтобы бармен мог получать распоряжения. Едва наша пара усаживается, как телефон звонит. Не услышать его надоедливого верещания невозможно. Бармен снимает трубку, слушает и, держа ее над головой, идет между столиками, спрашивая посетителей.— Кто здесь синьор Дзанки? К телефону просят синьора Дзанки!— Наверное, это какой-нибудь твой родственник, — смеясь, говорит Бруно.— Вот попросит дать ему трубку, тогда увидим, кто это, — отвечает Анна, вытягивая шею.Но трубку никто не просит. Бармен возвращается, что-то говорит в телефон и ставит его снова на стойку.Анна и Бруно пребывают в том состоянии счастливого возбуждения, когда мало что замечаешь вокруг. Они словно не слышат гула голосов в зале, не отдают себе отчета, как медленно их обслуживают: в ожидании первого блюда они расправились с целой бутылкой сухого вина.Они с жадностью набрасываются на первое и заказывают еще вина. Пока ждут второго, бармен снова идет между столиками, громко вопрошая:— Кто синьор Дзанки? Синьора Дзанки к телефону!Синьор Дзанки снова не отзывается.— Почему бы тебе не ответить в следующий раз? — подначивает Бруно.— Мне?— Возьми трубку и скажи: «Я его кузина, говорите все, что надо, мне, а я ему передам». И тот, кто звонит, сразу успокоится.— Сумасшедший!Третий звонок синьору Дзанки верещит, когда Анна и Бруно принимаются за сладкое. На этот раз бармен отправляется в путешествие между столиками, оставив телефон на стойке. Прежде чем Анна успевает его остановить, Бруно вскакивает, хватает трубку и подносит к уху:— Да?С сильным сицилийским акцентом:— Бруно?Да ведь это его зовут Бруно!— Да, кто это?— Ты что, за дураков нас держишь? Мы тебе уже третий раз звоним! Слушай внимательно: встречаемся через два часа. И тебе же будет лучше, если ты явишься. Понял? Больше я ничего не скажу, но звоню тебе в последний раз.На другом конце вешают трубку. Бруно кладет мобильник и быстро возвращается на место.— Ну что? — спрашивает Анна.Бруно уже порядком пьян и не чувствует угрозы.— Да ну! Ему хотели напомнить, чтобы он явился на какую-то встречу. Представляешь? У этого синьора Дзанки твоя фамилия, а имя мое, Бруно!Над этим совпадением он хохочет до слез.Комната представляет собой что-то вроде офиса, расположенного над башенкой. Стены сплошь застеклены, пространство перед окнами загромождено какими-то товарами.В офисе двое мужчин: толстый и тощий.— Это не он, — говорит толстый, которого зовут Тони, кладя трубку на аппарат, стоящий на столе.— С кем же ты говорил? — спрашивает тощий, которого зовут Микеле.— Голос вроде не похож на голос Бруно, — объясняет толстый с сильным сицилийским выговором. — Даю руку на отсечение, это не он.— Что ты хочешь этим сказать?— Хочу сказать, что Бруно сидел с подругой в ресторане, и мы не беспокоились. Но пока наши ждали его в условленном месте, он вдруг испарился.— Что же делать?— У меня есть идея, — говорит толстый, набирая номер телефона.В ресторане Анна и Бруно пьют ликер. Телефон опять верещит. Тот же бармен подходит к телефону и отправляется между столиками, выкрикивая:— Синьора Ансельми к телефону!— Дайте сюда, — говорит человек, по виду чиновник, сидящий в двух столиках от Анны и Бруно.— Джулио! Тот парень, что ответил за Бруно, еще там? — спрашивает толстяк Тони.— Да, — отвечает из ресторана человек, похожий на чиновника.— Ты его знаешь?— Нет.— Он все еще пьян?— Да.— Ты его когда-нибудь видел с Бруно?— Нет.— Когда он выйдет, ступай за ним. Погляди, где он живет.— Я об этом тоже подумал, — отвечает Чиновник.— И сразу мне позвони.Тони набирает другой номер. Телефон звонит в неопрятной спальне, хозяин, развалившись на неубранной постели, смотрит телевизор. Он снимает трубку с телефонного аппарата на тумбочке:— Алло!— Пеппино, это Тони. Езжай быстро к дому Бруно. Если никого нет, оставайся и жди.— А если кто-нибудь есть, что тогда делать?— Не волнуйся, парня нет дома. Как приедешь, позвони.Тем временем, после долгих ухищрений, Бруно удается наконец припарковать машину возле дома Анны. Они выходят и спешат к дому. Анна открывает дверь, и парочка проскальзывает внутрь. Чиновник действует точно по инструкции. Он человек педантичный: сначала он записывает на клочке бумаги номер машины Бруно, потом название улицы и номер дома. Отъезжая, он набирает номер на мобильнике.Мобильник звонит в кармане Тони, который мчится в роскошном модном авто по дороге к аэропорту Фальконе-Борселлино-Пунта Райзи.За рулем Микеле.— Алло! Это я, — говорит Чиновник.— Ну что?— Я проследил. Знаю, где он живет, и даже записал номер его машины. Что дальше?— Возвращайся на склад и жди.Анна и Бруно занимаются любовью.Пеппе, взломав замок, входит в квартиру Бруно. В квартире страшный беспорядок. Платяной шкаф пуст, белье с полок исчезло. Ясно, что Бруно смылся. Пеппе набирает номер сотового.Мобильник Тони звонит, когда они с Микеле пешком направляются со стоянки к аэропорту.— Это Пеппе. Бруно смылся. Вещи взял с собой. Что делать теперь?— Встречаемся все на складе.Тони и Микеле входят в здание аэропорта. Народу мало, движение вялое.— Сдается мне, Бруно нас продинамил, — безутешно вздыхает Тони.— У нас три часа форы, — говорит Микеле. — Посмотри-ка расписание.Они, не надеясь на удачу, направляются к расписанию вылетов.Анна и Бруно спят в обнимку.В офисе склада собрались все: Тони и Микеле, Чиновник и Пеппе. Теперь ясно, что заправляет всем Тони, а Микеле — его ближайший помощник. Остальные двое всего лишь вышколенные исполнители.Тони подводит итог. Теперь понятно, что Бруно их надул. Сначала проделал ловкий трюк с деньгами, вырученными от продажи товара, а потом не явился на последнюю встречу. Он сказал им, что отправляется ужинать в тот самый ресторан, и они проверили. Но он устроил себе подмену, чтобы выиграть время и улизнуть. Единственный, кто теперь может навести их на след Бруно, — это его приятель, который ответил за него на телефонный вызов. Других вариантов нет. Бруно надо найти, деньги надо вернуть. Оба главаря никак не могли предположить, что попадутся на удочку такого, как Бруно. Но они свое возьмут, и Бруно за все заплатит. Значит…Третий день(воскресенье)Едва рассвело, Бруно осторожно поднимается с постели, где сладко спит Анна, одевается, даже не умывшись, пишет записку, кладет ее на кухонный стол, выходит из квартиры, спускается на улицу, садится в машину и уезжает.Едва отъезжает машина Бруно, как с другой стороны появляется машина Чиновника. Он сразу же замечает, что машины Бруно нет на месте. На глаза ему попадается похожий автомобиль, он сверяет номер, записанный на бумажке. Номер не совпадает. Он человек дотошный, поэтому делает еще круг по кварталу. Пусто. Тогда он паркует машину.Подойдя к подъезду, который еще закрыт в такой ранний час, он изучает фамилии жильцов на доске домофона. Занятие абсолютно бессмысленное, потому что он ничего не знает о предполагаемом сообщнике Бруно, но он тупо смотрит в список жильцов, потому что надо что-то делать. Пока он изучает список, у него за спиной возникает здоровенная тетка:— Что вам угодно?— А вы кто?— Консьержка.Чиновник явно оказался в неприятной ситуации, но он быстро соображает, как эту ситуацию можно повернуть в свою пользу. Он напускает на себя растерянный и озабоченный вид:— Не знаю, как и объяснить… Дело касается одного человека…Консьержка заинтригована, кроме того, просто не может не помочь такому приличному, порядочному господину.— Если смогу быть вам полезна…Чиновник тут же сочиняет историю: накануне он случайно познакомился с парнем, Марио Дзолли, с которым они оказались коллегами. Да еще выяснилось, что у них и увлечение одинаковое: оба занимаются игрушечными поездами. Марио назначил ему встречу по этому адресу. Но такого имени нет на домофоне…— Да, такого нет, — говорит консьержка.— Выходит, я ошибся, — говорит Чиновник таким сокрушенным голосом, что консьержка считает своим долгом спросить:— А как выглядит этот парень?Этого вопроса Чиновник и ждал. Он описывает Бруно, но консьержка качает головой:— Нет, такого не знаю.И не грешит против истины, потому что Бруно никогда не видела. Зато в пятницу вечером видела телефонного мастера, который быстро прошел мимо нее, но обратно не выходил. И вчера она его тоже не видела, потому что по субботам подъезд закрывается. Анна и Бруно вернулись поздно ночью, но консьержка не может связать этого человека с тем, которого разыскивает симпатичный синьор. Чиновник уходит. Консьержка возвращается в подъезд и закрывает дверь, потому что по воскресеньям ее тоже положено запирать.У себя на кухне Анна, прихлебывая кофе и улыбаясь, читает записку Бруно.Бруно в своей квартире принял душ и наводит порядок в ванной. Звонит телефон. Это Анна вызывает его по сотовому.— Почему ты ушел, дурачок? Я заснула с мыслью о том, как хорошо будет проснуться, а ты рядом.Бруно смущен:— Понимаешь… а я подумал, что тебе будет неприятно увидеть меня, проснувшись…— Господи, какой ты глупый! Мы упустили такую возможность. Что делаем сегодня?— Я подумал, сегодня воскресенье, погода чудесная… можно было бы отправиться за город. Что ты скажешь насчет Чефалу?— Прекрасная идея. Когда ты за мной заедешь?— Около полудня тебя устроит?— Что делать дальше? — спрашивает Чиновник из машины, припаркованной у самого подъезда Анны.— Ну, — отвечает Тони из офиса над складом, — если его машины нет и консьержка его не знает, остается одно: пойти к той шлюхе, с которой он был в ресторане и к которой потом они поехали трахаться. Рано или поздно он вернется к ней.— И что дальше?— А дальше ты сумеешь заставить ее заговорить.— Но, Тони, я даже не знаю, как ее зовут! Лучше бы заняться этим завтра. Завтра понедельник, подъезд откроют, и мне будет гораздо проще.— Завтра будет уже поздно.— Но как же это провернуть?— Ты все сказал? Дом высокий?— Нет, пять этажей.— Даже если там по три квартиры на этаже — это уже куча народу. Дождись, когда кто-нибудь вернется домой, войди и расспроси. Ты хорошо разглядел девчонку?— Да.— Давай шевелись. Только без твоих всегдашних глупостей!Чиновник выходит из машины и занимает наблюдательный пост у газетного киоска, как раз напротив подъезда. Он готовится долго и терпеливо ждать.Бруно едет по улице. Трасса свободна, и можно прибавить газу. Он поет за рулем: это выплескивается радость от предвкушения встречи с Анной.Анна одета не так нарядно, как вечером: ей надо всего лишь выбежать в киоск напротив, купить, как обычно, утреннюю газету и вернуться домой. Она уже подходит к двери подъезда и открывает ее.Чиновник глазам своим не верит, тем более что Анна сама направляется прямо к нему. Он прячется за киоском. Когда же Анна, вернувшись к подъезду, достает ключ, он возникает у нее за спиной и, придержав дверь, проходит за Анной в подъезд. Анна идет к лифту. Обернувшись, она видит незнакомца, вошедшего за ней. Он улыбается:— Мне повезло.Анна открывает дверь лифта, входит. Незнакомец за ней.— Разрешите?Вместо ответа Анна отодвигается к противоположной стенке лифта.— Вам какой этаж?— Последний.— Мне тоже.Анна бегло просматривает заголовки в газете. Когда лифт останавливается, Чиновник медлит, не выходит сразу. Едва Анна открывает дверь своей квартиры, он выскакивает, вталкивает ее внутрь и захлопывает дверь. Анна оборачивается в замешательстве. В ее грудь уже упирается пистолет, но самое страшное — не пистолет, а улыбка Чиновника.— Только пикни, и я тебя убью.Анна каменеет.— Ты одна или тут есть еще кто-то?Анне с трудом удается покачать головой.— Вперед!Анна отупело двигается по коридору. В гостиной Чиновник приказывает ей сесть в кресло. Девушка подчиняется. Чиновник, как кляп, запихивает ей в рот попавшуюся под руку вышитую салфетку.— Спокойно. Я задам тебе несколько вопросов и уйду.Анна, убежденная, что этот человек — вор, еще больше теряется и пугается. Что от нее нужно этому бандиту? И тут Чиновнику приходит в голову гениальная идея, которая, если только она верна, должна помочь ему продвинуться.— Ты знаешь Бруно?Анна в смятении широко распахивает глаза. Что же такое Бруно от нее скрывает? Чем он занимается?— Так знаешь или нет?Анна кивает. Улыбка Чиновника делается еще шире: он попал в точку и нащупал дорогу, по которой можно смело идти.— А где он, ты знаешь?Анна медлит с ответом, ей не хочется выдавать Бруно. Потом ей приходит в голову, что это из-за него она оказалась в такой ситуации, и она кивает.Чиновник вытаскивает кляп, и она может перевести дух.— Где он? — допытывается Чиновник.— У себя дома, — отвечает Анна.На нее обрушивается удар такой силы, что она почти теряет сознание. Из разбитой губы сочится струйка крови. Во рту снова оказывается кляп.— Не ври. У него дома мы уже были, его там нет. Смылся. Но ты мне скажешь, где он. Учти, я парень крепкий.Бруно застрял в пробке, которая образовалась из-за аварии, и теперь не может двинуться ни назад, ни вперед.Медленно, спокойно, все время улыбаясь, Чиновник снимает пиджак, галстук, рубашку и остается по пояс голым. Анна смотрит широко распахнутыми глазами, ее начинает бить дрожь. Он рывком поднимает ее за руку и, таща за собой, осматривает квартиру. В кабинете видит венгерские книги и продолжает развивать свою идею:— Поглядите-ка! Бруно однажды говорил мне, что есть у него одна, которая знает венгерский.Оказавшись в спальне, Чиновник швыряет Анну на кровать:— Здесь нам будет удобнее.Анна пытается бороться и что есть силы бьет его коленом между ног. Он сгибается пополам. Анне удается вскочить на ноги и выдернуть кляп. Она готова закричать, но кулак Чиновника выбивает ей зубы, ломает нос, и она падает без сознания. Глядя на нее, Чиновник переводит дыхание. В ушах звучит голос Тони: «Смотри, чтобы без твоих всегдашних глупостей!»Поздно. Его возбуждает изуродованное лицо Анны, и он уже собой не владеет. Со свирепым мычанием он срывает с нее блузку, потом лифчик. Из кармана брюк вынимает хирургические перчатки, медленно их надевает. Потом из заднего кармана достает складной нож.— А теперь поиграем в доктора.Бруно кружит вокруг квартала Анны, ему никак не удается найти место, где поставить машину. Наконец он его находит, паркуется, выходит, собирается позвонить в домофон, но замечает, что дверь не заперта, а только прикрыта. Бруно входит, поднимается в лифте и видит, что дверь в квартиру Анны распахнута настежь. В чем дело? Он зовет:— Анна?Никто не отвечает. Квартира чисто убрана. Все больше удивляясь, он входит в спальню. Растерзанное тело Анны лежит на постели, простыни красны от крови. Бруно подбегает, хватает Анну на руки; он не в состоянии осмыслить происшедшее. Под телом девушки он видит складной нож и машинально берет его.В этот момент соседи Анны из квартиры напротив, супруги Кавилли, отправляются погулять.— Странно, — говорит синьора.— Что — странно? — отзывается муж, запирая дверь.— Десять минут назад, когда я вернулась с мессы, дверь синьоры Анны была открыта — и теперь открыта. Пойду посмотрю.— Да тебе-то что за дело? — ворчит муж.Но синьора настроена решительно. Она входит в квартиру:— Можно? Синьора Анна? — Через минуту ее пронзительный крик сотрясает весь дом: — Ее убили!

Часть III. Что случилось дальшеВоскресенье, день и вечерА что могло случиться после крика синьоры Кавилли, пригвоздившего Бруно к месту?С другой стороны, трудно в чем-либо обвинить синьору Кавилли: она видит голую, растерзанную Анну на окровавленной постели и какого-то постороннего мужчину, тоже в крови, который держит тело Анны у себя на коленях, да еще в довершение всего у него в руках нож!Никто не решается войти в квартиру, где совершено убийство, все толпятся на лестничной площадке. Бруно мог бы убежать, если б захотел, но ему это и в голову не приходит. Он плачет, оцепенев от горя. Так его и застает полиция, которую вызвал кто-то из жильцов. Двое агентов его разоружают, с трудом отрывают от тела Анны и ведут в гостиную.Затем появляются комиссар Кименти, следователь прокуратуры Вилланова и эксперты, которые сразу начинают заниматься спальней. После осмотра места преступления и первых наблюдений Кименти и Вилланова входят в гостиную, чтобы допросить Бруно. Первое, что он говорит:— Я не убивал. Я нашел ее уже мертвой, я только что приехал.— На машине? — спрашивает Кименти. Он следователь немногословный, с огромным опытом.— Да. У меня голубой «сузуки».— Предъявите ключи, — говорит Кименти, потом кричит: — Айрольди!Вбегает инспектор, Кименти отдает ему ключи:— Пойди-ка осмотри машину этого синьора, голубой «сузуки», пусть объяснит, где она стоит.Следователь поворачивается к Бруно:— Как ваше имя? Вы живете здесь? Давно знакомы с жертвой?Бруно, впавший в полное отчаяние, начинает что-то путано объяснять. Вопросы следователя еще больше сбивают его с толку.Возвращается Айрольди, зовет комиссара Кименти.— Двигатель машины еще горячий.Но следователю прокуратуры все уже порядком надоело, он берет инициативу в свои руки и отводит Кименти в сторонку:— Слушайте, комиссар, а мы можем отложить это на завтра? Нынче воскресенье, и я обещал жене… Ну, вы понимаете?Кименти явно не возражает, тем более что он ждет не дождется, когда Вилланова перестанет мешаться под ногами. Он отдает Айрольди распоряжение отвезти Бруно в комиссариат.— Надеть ему наручники?— Ты что, шутишь? И постарайся сделать так, чтобы его никто не видел в лицо.Теперь, когда следователь убрался, а жильцов отправили по квартирам, комиссар Кименти может начать расследование. В прихожей на полу он замечает две купленные Анной газеты. Взглянув на них, он убеждается, что они сегодняшние.— Айрольди! Кажется, как раз напротив подъезда есть газетный киоск. Иди-ка проверь, покупала ли жертва газеты и когда.Потом идет в кабинет и садится к столу. В ящике Анна держит все свои документы. Кименти их перебирает. Входит судебный медик:— Я пошел, до свидания.— Доктор, ее изнасиловали?— До более подробного осмотра точно не скажу, но кажется, нет.— Что вы об этом думаете?— На лице бедной девушки, возле волос, есть следы… Словом, думаю, что убийца мастурбировал после того, как ее убил.— Как она была убита?— Задушена. Руками.— А раны на теле?— Раны он нанес потом. Убийца — садист.— В котором часу она умерла?— Вот это я могу сказать точно: не раньше чем за два часа до нашего прихода.Доктор уходит, а Кименти занимается описью документов Анны. Возвращается Айрольди:— Я вовремя поймал киоскера, он уже собирался закрывать. Газеты действительно купила жертва, она их покупала каждое утро. Он сказал, что видел ее в пол-одиннадцатого или в одиннадцать.— Ладно, я пошел. Ты оставайся здесь, а как только все закончат, езжай в комиссариат.Кименти спускается по лестнице пешком. На первом этаже его останавливает консьержка:— Синьор комиссар, я хочу вам сказать, что убийцу я раньше никогда не видела. Однако, когда его уводили, одного взгляда хватило, чтобы понять, что это точно тот парень, которого мне описывали.— Не понял, объясните-ка получше.И консьержка рассказывает комиссару о своей встрече с Чиновником и о том, как он задавал вопросы о Бруно и прекрасно его описал.— И потом, сегодня утром, вы этого синьора больше не видели?— Нет, синьор комиссар.— Если вы скажете это журналистам, у вас будут неприятности.Открыв дверь подъезда, Кименти оказывается перед толпой журналистов, операторов и фотографов.— Это правда, что вы поймали убийцу?Кименти удается пробраться сквозь строй прессы, ничего не ответив. Он садится в машину, и водитель трогает с места. Зато консьержка не может устоять против искушения стать знаменитостью в одночасье.Кименти — человек добросовестный, он считает, что во время расследования выходных быть не должно. Поэтому, наскоро перекусив в баре, он направляется в комиссариат и велит привести Бруно.Появившийся в кабинете комиссара Бруно все еще потрясен, но уже не так растерян. Он понимает, что на этот момент он — подозреваемый номер один, и вовсе не намерен что-то выдумывать, не столько ради себя, сколько ради того, чтобы следователь не терял с ним времени, потому что время, потерянное полицией, выигрывает убийца. Он надеется, что убийцу поймают и Анна будет отомщена. Именно об этом его первые слова, обращенные к комиссару.Он рассказывает, как в пятницу познакомился с Анной. В регистрах телефонной компании должен быть отмечен вызов. Более того, в субботу, вернувшись в офис компании, он оставил заявку на новый телефонный аппарат для этой клиентки. Аппарат он должен был поставить в понедельник.Рассказывает о внезапно зародившейся симпатии между ним и Анной, о том, как Анна заказала пиццу, как искала в записной книжке, лежавшей возле телефона, номер пиццерии. Можно проверить по книжке (которую комиссар велел Айрольди изъять вместе с другими документами Анны), и все подтвердится.Рассказывает, как в субботу вечером приехал к Анне и что произошло между ними. И как потом они отправились в ресторан, название которого он прекрасно помнит. Официанты могут подтвердить, что они там были. Хотя… Постойте, синьор комиссар! Он роется в карманах пиджака и достает бумажку, которую протягивает Кименти:— У меня остался счет.Он продолжает рассказ, как они вернулись в квартиру Анны, где он оставался до рассвета. Потом вернулся к себе домой. Анна еще спала.— Почему же ты не остался? — спрашивает Кименти.— Я подумал, что это неудобно… у нее в ванной было нечем побриться… и потом, у меня не было смены белья…— Почему же ты вернулся?Бруно отвечает, что Анна ему позвонила… Тут он вскакивает: ведь у Анны сломан телефон, значит, она звонила ему с мобильного и там должен был остаться вызов… Этот вызов, несомненно, докажет, что он не провел утро у Анны и что Анна была жива, пока он оставался дома…Бруно продолжал: да, они договорились провести воскресенье за городом, в Чефалу. Он застрял из-за аварии на дороге, а когда приехал, то увидел, что дверь подъезда приоткрыта. Он поднялся, увидел распахнутую дверь квартиры, вошел и…Тут он не выдерживает, все спокойствие слетает с него, и он снова разражается безутешными слезами.— Кроме Анны и вас, кто-нибудь еще знал, что вы собираетесь утром вернуться?Бруно понимает плохо и просит повторить вопрос.— Да никто не мог знать!Кименти объясняет, что дело обстоит вовсе не так, и пересказывает то, что ему сказала консьержка. Бруно никак не может взять в толк, что за человек о нем спрашивал.Матч на телеэкране закончился. Кименти целует дочку, которая сидит за уроками, целует жену.— Может, сегодня я задержусь. Я позвоню.Он едет в комиссариат, где его дожидается Айрольди. Айрольди отчитывается: он допросил всех соседей и все они в один голос говорят, что Анна была женщина серьезная, симпатичная и воспитанная. И ни от кого он не слышал, что у нее были любовники или любовник. Большинство жильцов считает, что Анна, возвращаясь из киоска с газетами, застала у себя вора. Он ее так зверски и убил. Соседи уверены, что это был один из тех бродяг, которые повсюду шныряют и обделывают свои дела. По мнению жильцов, оставшихся в меньшинстве, полиции следовало бы поинтересоваться бывшим мужем Анны, который первое время, когда она переехала сюда, являлся и устраивал ей сцены.— Это еще ничего не значит, — говорит Кименти.— Чего — не значит?— Что у нее не было других любовников. При известной осторожности никто ничего не заметит. Как с Костой: никто не видел, как он входил в квартиру Анны. А ведь он вернулся в субботу вечером, вышел вместе с ней, еще раз вернулся ночью, потом уехал рано утром в воскресенье и снова вернулся около полудня… А тот парень, что спрашивал о Бруно, не мог быть ее бывшим любовником и приревновать?Айрольди в ответ только разводит руками.— Пошли со мной!Они выходят из комиссариата, садятся в машину Кименти и едут в ресторан, где идут приготовления к вечеру. Владелец узнает счет, выписанный накануне вечером. Официант тоже вспомнил пару. Сидя снова в машине, Кименти листает записную книжку Анны, набирает на мобильнике номер пиццерии, просит адрес.В пиццерии хорошо помнят две пиццы, заказанные в пятницу вечером.— Почему вы запомнили именно этот заказ?— Синьора была нашей постоянной клиенткой, и она всегда заказывала одну пиццу. Но в пятницу она заказала две. И я спросил себя: в чем дело? Синьор комиссар, ради бога, скажите, эта несчастная синьора съела пиццу в компании своего убийцы?Кименти пожимает плечами. Потом обращается к Айрольди:— Может, и мы закажем пиццу?— А почему нет?Естественно, пока едят, они обсуждают происшедшее. Похоже, что оба они не верят в виновность Бруно.— Двигатель автомобиля был еще горячий, когда вы меня послали проверить, — говорит Айрольди. — По-моему, Бруно действительно уезжал к себе и вернулся как раз вовремя, чтобы нарваться на приключение.— Завтра, возможно, у нас будет окончательное подтверждение, — говорит Кименти.— Каким образом?— Бруно утверждает, что Анна звонила ему со своего мобильника, который теперь у нас в комиссариате. Если звонок действительно был, он высветится. И высветится продолжительность и время разговора.— Почему же нам не пойти и не проверить сразу?— Ты что, забыл, что сегодня воскресенье?После пиццы оба едут к Бруно. Ключи он им отдал. Они входят, осматривают квартиру, и им ничего не остается, кроме как подивиться царящему там порядку.На следующее утро, около десяти, пока Бруно устало повторяет следователю прокуратуры все, что накануне говорил комиссару, Кименти получает подтверждение. С мобильника Анны в половине десятого вызывали номер Бруно. Разговор был недолгим. Кименти и Вилланова совещаются, и Бруно отпускают на свободу после того, как он подписывает свои показания. У входа толпятся журналисты: им не терпится узнать новости о преступлении, занявшем страницы всех газет, но Бруно никто не фотографирует, никто не знает, что он был задержан по этому делу. Выпуская его из комиссариата, Кименти замечает, что Бруно не в себе.— Что думаете делать?— Поеду домой.— Послушайте, давайте Айрольди довезет вас в моем автомобиле хотя бы до вашей парковки.По пути к внутренней стоянке комиссариата Бруно вдруг окликает женский голос:— Бруно!Удивленный, он останавливается, но не узнает окликнувшую его женщину в форме, которая подходит ближе:— Привет, Айрольди! Бруно! Ты что, не узнаешь меня?— Грация! — говорит Бруно, пристально вглядевшись.Грация радостно обнимает его:— Мы с тобой лет пятнадцать не виделись! Как ты тут оказался?Бруно смущен. Вмешивается Айрольди:— Потом объясню. Поехали?Озадаченная Грация смотрит, как они садятся в машину Кименти и уезжают.Бруно открывает дверь своей квартиры, идет прямиком в спальню, не раздеваясь, падает на постель. Его бьет судорожная дрожь.Грация рассказывает Айрольди о своих отношениях с Бруно. Оказывается, они были помолвлены, когда им было еще по пятнадцать лет. А потом потеряли друг друга из виду.В последующие дниВ последующие дни интерес к убийству Анны Дзанки спадает, теперь почти все уверены, что это дело рук вора и бродяги, который, будучи застигнут на месте преступления, дал волю своим звериным инстинктам. Расследование Кименти тоже застыло на мертвой точке. У бывшего мужа Анны на воскресное утро оказывается железное алиби.У Бруно жизнь круто изменилась. Его сразила нервная горячка, очевидное последствие стресса, уложившая беднягу на три дня в постель. За ним заботливо ухаживает Грация, которая забегает каждую свободную от службы в полиции минуту. Бруно не хочет читать газеты, смотреть телевизор: он отчаянно стремится забыть все, что случилось. Он даже не знает, что тело Анны отдали родственникам и похороны состоялись в Милане.В один чудесный вечер Грации удается уговорить Бруно выйти с ней на прогулку. Похудевший и побледневший, Бруно оглушен уличным движением Палермо, снующими повсюду людьми.— Давай вернемся домой.— Ну, еще пять минут.Наконец они возвращаются. Бруно без сил опускается в кресло. Грация убирает со стола, потом очень тихо включает телевизор. Передают последние новости. Грация не замечает, что Бруно стоит у нее за спиной и тоже смотрит на экран, где появляется фото незнакомого мужчины. Голос диктора говорит: «Вчера стало известно имя итальянца, убитого в Париже при неясных обстоятельствах. Это сицилийский турист из Палермо, Бруно Дзанки…»Но Бруно уже не слушает. Его неожиданно захлестывают недобрые воспоминания. В их потоке возникает бармен, мечущийся по залу и выкликающий фамилию Дзанки. Бруно вспоминает, как он в шутку спросил Анну, не ее ли это родственник, как из озорства схватил трубку и его назвали по имени.Бруно Дзанки!Грация оборачивается на громкий стук и видит, что Бруно без памяти падает на колени.Грация не уходит домой, так как пришедший в себя Бруно очень возбужден. Проснувшееся любопытство толкает его к действию. Он рассказывает Грации про свою глупую выходку в ресторане в субботу вечером, когда он выдал себя по телефону за Бруно Дзанки.— Ну и что все это значит? — спрашивает Грация.Бруно догадывается, что все это значит. Он пытается выдвинуть свою гипотезу, пусть не совсем точную, но логичную. Не доверяя Дзанки, которого они втянули в какое-то темное дело, подельники посылают одного из своих проследить за ним в ресторане. Этот человек не знает Дзанки, ему его только описали. Можно себе представить, как удивился соглядатай, когда на телефонный звонок ответил мужчина, совсем непохожий на Дзанки по описанию.Он решает выследить незнакомца, убежденный, что они с Анной живут вместе. Назавтра он возвращается, но Бруно не застает, а застает Анну, которая не может ответить на его вопросы. Тогда он пытает ее и убивает.— Завтра поговорю об этом с Кименти.— Нет. Я тебе запрещаю.— Почему?— Потому что я сам должен это сделать. Завтра я выхожу на работу. Ты же должна только узнать, когда этот Дзанки приехал в Париж.Теперь Грация может вернуться домой. Она видит, что Бруно на редкость быстро выздоровел.Бруно возвращается на работу. Всем он говорит, что болел, и друзья действительно находят его похудевшим и физически ослабшим. Единственный плюс во всей этой истории — никто из коллег не связывает его имя с убийством. Они знают, что в пятницу вечером он был у Дзанки по вызову и в понедельник собирался поставить ей новый аппарат, знают, что он давал показания по делу, но не знают остального. Поэтому их вопросы не выходят за рамки праздного любопытства.— Она что, действительно была так красива, как в газете написано?Бруно нехотя отвечает, что клиентку разглядел плохо. Его вызывает начальник и сообщает, что на сегодня больше нет заказов. Он может приступить к работе завтра с утра.Но Бруно не уходит из офиса. Он спускается в подвальное помещение и оказывается перед дверью, на которой квадратными буквами написано, что посторонним вход строго воспрещен.У двери стоит стол с двумя телефонами и разными документами. За столом человек в форме.— Мне нужно поговорить с синьором Умберто Доминичи.— Вы не можете войти.— Хорошо, но он может выйти на минуту.— Ваше имя?Бруно называет имя и фамилию, человек нехотя набирает номер, коротко с кем-то говорит.Вскоре дверь открывается и показывается Умберто, один из тех немногих друзей Бруно, кто часто звонил ему, пока он болел. Они договариваются вечером поужинать вместе.Бруно ведет Умберто в тот самый ресторан, где был с Анной. Бруно в темных очках:— У меня резь в глазах.Когда они приступают к первому блюду, между столиками снова начинает суетиться бармен с трубкой в руке:— Синьор Доминичи? Синьор Умберто Доминичи?— Это тебя, — говорит Бруно.— Меня? Никто не знает, что я здесь!— Все равно возьми трубку.Умберто поднимает руку, и бармен протягивает ему мобильник.— Алло! Кто это?— Это Грация, подруга Бруно. Он с вами?— Да. Передать ему трубку?— Пожалуйста.Растерянный Умберто передает трубку Бруно.— Я была молодцом?— Молодчиной из молодчин.— Увидимся завтра?— Обязательно.Бруно возвращает трубку бармену.— Объясни, что за история с тобой приключилась?И Бруно начинает рассказывать. Под конец Умберто задает вполне логичный вопрос:— Почему ты решил посвятить меня в эту историю?— Ты можешь мне помочь. Видишь, тут только один мобильник. Ты как раз тот человек, кто с этим справится.— С чем «справится»?— Надо узнать, с какого телефона сделали те три звонка в субботу вечером.— Почему ты не скажешь полиции?— Скажу потом, когда все узнаю.— А ты знаешь, что, если меня засекут, я потеряю место?На уговоры Умберто уходит еще с полчаса. Наконец он соглашается:— Но для проверки нужен именно этот телефон.— Запросто.Бруно ждет подходящего момента. Потом быстро встает, хватает телефон со стойки, выключает его, сует в карман и направляется к туалету. Вернувшись, он усаживается рядом с приятелем:— Готово. Я сразу спрошу счет.Грация, в форме, беседует с консьержкой дома, где жила Анна. Она просит описать человека, который расспрашивал про Бруно.— Но он назвал его совсем другим именем.— Неважно, опишите его, пожалуйста.Консьержка дает довольно точное описание незнакомца и заключает:— По виду чиновник.Грация прощается с ней, сворачивает за угол и садится в машину Бруно. Они едут к нему, разговаривая на ходу. Грация сообщает, что Дзанки успел обосноваться в отеле в Париже еще до истории с телефонными звонками. Выходит, в субботу вечером его уже не было в Палермо.Звонит телефон. Это Умберто:— Мне повезло. Телефон принадлежит Антонио Карузо, владельцу торговой фирмы импортных товаров, улица… Кстати, звонков было не три, а четыре. Записывай номер.— Все сходится, — говорит Бруно Грации. — Четвертый звонок был сообщнику, с приказом следить за мной, тому самому, что потом выспрашивал обо мне консьержку.— Тебе не кажется, что пора пойти к Кименти?— Пока нет.Назавтра с телефона, оказавшегося под рукой в одном из домов, где он был по вызову, Бруно набирает номер Тони (Антонио) Карузо и слышит в трубке голос с сильным сицилийским акцентом:— Тони Карузо, импортные товары. Кто это?Бруно отвечает:— Бруно! Ты что, за дураков нас держишь? Я уже третий раз тебе звоню!И вешает трубку.Уже на закате, позвонив в шестой раз, он говорит по-другому:— Из офиса носа не высовывай. Если ты думаешь, что на остальные мои звонки можешь наплевать, то ты ошибаешься. После пожалеешь. Когда я позвоню вечером в восемь, постарайся быть один. В твоих интересах не делать глупостей.Ровно в восемь Бруно спокойно звонит со своего телефона. Отвечает Тони.— Ты один?— Да.Он действительно один.— Слушай, — идет в атаку Бруно. — Я знаю, что это вы убили в Париже Бруно Дзанки, а здесь — женщину, которая была со мной.— Это получилось…— Случайно? А мне все равно. Я спокойно могу вас всех сдать.— Что ты хочешь?— Заключить с тобой соглашение.— Какое?— Ты выдаешь мне того, кто убил женщину, парня, похожего на чиновника…Тони не может сдержать удивленного возгласа.— Да, я и это знаю. Мне хватит его одного. Он и так принес вам кучу неприятностей.— И что взамен?— Я не стану на вас доносить, я о вас просто забуду.Молчание. Тони обдумывает предложение.— Я позвоню тебе завтра в восемь утра. Подумай.Он как раз вовремя вешает трубку: Грация открывает дверь в квартиру.Настроение Бруно так переменилось, что Грация смотрит на него озадаченно. Он не хочет есть дома, приглашает Грацию в пиццерию. Когда они возвращаются к нему, Бруно страстно ее обнимает, и из сиделки она становится его женщиной.— Завтра утром мне на дежурство, — говорит Грация, одеваясь.Однако ее машина не желает заводиться. Она звонит Бруно по домофону. Он спускается вниз и пытается помочь: та же история. Тогда Бруно предлагает ей взять его машину и отдает ключи. Она отдает ему свои.В восемь утра Бруно звонит Тони. Тони объявляет, что согласен выдать ему Чиновника. При одном условии: Бруно должен убить его, потому что Чиновник слишком много знает и ему нельзя оказаться в руках полиции. Бруно принимает условие. И назначает встречу на одиннадцать вечера, на определенной улице на Бабьем острове, неподалеку от Палермо, на море. Потом спускается, идет к знакомому механику и отдает ему ключи от машины Грации:— Она мне нужна к восьми вечера.Пока Бруно ходит из дома в дом по вызовам, Тони собирает всех своих в офисе фирмы. Нет только Чиновника. Тони излагает условие Бруно, но не говорит, что на него уже согласился. Он подводит итог:— Этот Чиновник мне уже поперек горла. Мало того что он вечно лезет со своими глупостями и может нас подставить… Кой черт ему надо было убивать эту девку? Я не против, чтобы кто-нибудь меня от него избавил.— Что ты хочешь сказать?— Я хочу сказать, что на Бабий остров мы едем все вместе. Пусть парень расправится с Чиновником, а мы потом прикончим его. Ну что?Все переглядываются. Потом один спрашивает:— Где Чиновник?— Дома, в Багерии. Ему надо было отсидеться подальше от города.— Вызови его.Это звучит как приговор.Прежде чем звонить Чиновнику, Тони излагает свой план:— Мы скажем Чиновнику, что вызнали, где скрывается сообщник Бруно. Его надо убрать. И я назначу ему встречу на улице Сарацинов на Бабьем острове в то же время. Идет? Мы тоже там будем, но обнаружим себя не раньше, чем он убьет Чиновника.Бруно едет в машине к Бабьему острову. Улица пустынна, как и весь город: не сезон. Он едет в машине Грации, которой сказал, что сегодня не сможет с ней увидеться. Уже почти одиннадцать. Бруно въезжает в узкую улочку. Чиновник уже здесь, он спрятался за кустом возле каменной ограды. Чиновник видит подъезжающую машину, но не узнает ее, тем более что это машина Грации. Машина исчезает в глубине улицы.Спустя минуту машина снова появляется, уже с зажженными фарами. Все происходит в один миг. Машина рывком рассекает куст, придавливает Чиновника к ограде, и он оказывается в отчаянном положении: деваться ему некуда, ноги, видимо, перебиты, он со стоном пытается отпихнуть от себя машину.Очень спокойно Бруно вылезает из-за руля, открывает дверцу и выходит.— А теперь я тебя убью, — говорит он Чиновнику.И замахивается гаечным ключом, который держит в руке. Но тут кто-то бросается на него сзади и разоружает. Бруно отбивается, но человек, висящий у него на плечах, подминает его под себя. Только теперь видно, что это Айрольди. Чуть поодаль появляется и комиссар Кименти. Пока Айрольди, Кименти и остальные пытаются вытащить из-под машины Чиновника, Грация помогает Бруно подняться. Он совершенно обессилен, опустошен.— Это ты их предупредила?— Да. Твой телефон уже два дня на контроле. Сегодня арестовали всю их шайку. Они решили убить тебя, после того как ты…Бруно резко отстраняется от нее и идет прочь, растворяясь в ночи.

Примечания

1

Перевод Г. Рубцовой и Н. Рыковой.

2

Пилат мне друг, но истина дороже (лат.).

3

Франкетти Леопольдо (1847–1917) и Соннино Сидней (1847–1922) по поручению правительства исследовали в 1876 и 1877 гг. политическое положение в Сицилии и условия жизни сицилийских крестьян.

4

Для видимости (лат.).

5

Но достаточно об этом (лат.).

6

По собственному побуждению (лат.).

7

Платон мне друг, но истина дороже! (лат.).

8

Близнецы, сыновья Зевса (греч. миф.).

9

Что может быть слаще, нежели иметь кого-то, с кем можно было бы смело говорить обо всем, как с тобой? (лат.).

10

Ломброзо Чезаре (1835–1909) — психиатр, основатель антропологической криминологии.

11

Роман Камиллери написан в 1994 г., действие относится к сентябрю 1993-го. В 1992-м мафия организовала покушения на судей Фалькони и Борселлино, в которых оба погибли вместе с охраной, после чего было решено отправить на Сицилию регулярные войска для усиления борьбы с организованной преступностью.//Неологизм «Superprocura» подразумевает орган, аналогичный Генеральной прокуратуре, ведающий борьбой с организованной преступностью и обладающий полномочиями на всей территории страны.

12

Италия простирается от Австрии до Африки (Сицилия находится на широте Туниса) и состоит из двадцати областей, сохраняющих ярко выраженные культурно-языковые отличия; объединение Италии произошло в 1870 г., однако часть территорий она получила после Первой мировой войны в 1919–1920 гг. Область Фриули занята Альпами, граничит с Австрией и Хорватией, Пьемонт — с Францией, в них говорят на диалектах, испытавших большое влияние языков соседних стран. Для Италии характерно одновременное употребление литературного языка, общего для всей страны, и диалектов, на которых и сегодня создается литература.

13

Карабинеры — в итальянской армии род войск, выполняющий функции охраны общественного порядка (а также военной полиции), полиция имеет аналогичные функции, отсюда существующая между ними конкуренция, карабинеры традиционно пользуются большим авторитетом, нежели полиция. Катания — второй по значению город Сицилии.

14

Галло — по-итальянски «петух», Галлуццо — уменьшительное от «галло».

15

Ныне Агридженто, город на Сицилии.

16

Арьес Филипп (1914–1984) — крупный французский историк, разрабатывавший проблемы исторической антропологии. Названная книга вышла в свет в 1975 г.

17

Пиранделло Луиджи (1867–1936) — прозаик и драматург, родился в г. Агридженто. «Шесть ерсонажей в поисках автора» (1921) — одна из наиболее известных его пьес.

18

Стурцо Луиджи (1871–1959) — священник и политический деятель, основатель католической партии «Popolari» и ее секретарь в 1919–1932 гг.; на ее базе в 1942 г. была создана Христианско-демократическая партия (ХДП), в период фашизма находившаяся в подполье, представители которой в 1945–1981 гг. возглавляли правительство Итальянской республики. Сильвио Лупарелло являлся членом ХДП.

19

Имеется в виду вооруженная демонстрация, организованная фашистской партией 28 октября 1922 г., в результате которой король Италии назначил Муссолини на пост главы правительства.

20

Депутат — член Палаты депутатов, нижней палаты Парламета, сенатор — член Сената, Верхней палаты.

21

Автор подразумевает разразившийся в 1992 г. скандал: выяснилось, что для получения абсолютного большинства государственных подрядов предприниматели отчисляли политикам, занимавшим государственные пасты, суммы, которые использовались для финансирования партий. Прокатилась волна арестов, был возбужден целый ряд дел как против предпринимателей, так и против политиков. Как следствие Арнольдо Форлани должен был оставить пост секретаря ХДП, наиболее влиятельной партии послевоенной Италии. Самый значительный политический деятель ХДП Джулио Андреотти, тогдашний премьер-министр, был привлечен к суду по обвинению в связях с мафией, оправдан только в 2003 г. В 1994 г. вследствие указанных событий ХДП прекратила свое существование, дав начало двум новым партиям.

22

Мартольо Нино (1870–1921) — сицилийский комедиограф и постановщик, писал на диалекте и литературном языке, сотрудничал с Л. Пиранделло.

23

Речь идет о романе «II Gattopardo» Джузеппе Томази ди Лампедуза (1896–1957), изображающем Сицилию эпохи воссоединения Италии. Фраза принадлежит главному герою романа.

24

Город на севере Италии.

25

Названные художники объединяются не только значительностью дарования и важной ролью, которую они сыграли в художественных и эстетических исканиях 20-50-х гг. XX в., но и тем обстоятельством, что они одновременно работали в Риме. Гуттузо Ренато (1912–1987) — наиболее значительный представитель неореализма в итальянской живописи; родом с Сицилии. Мелли Роберто (1885–1957) — живописец и скульптор; Лацио — область Италии, где расположен Рим. Мафаи Марио (1902–1965) — один из основателей римской школы в живописи, близкой экспрессионизму; серия картин 30-х гг. «Demolizioni» создана под впечатлением от сноса кварталов в центре Рима. Донги Антонио (1897–1963) — римский живописец, в чьем творчестве важное место занимал пейзаж. Пиранделло Фаусто (1899–1975) — художник, принадлежавший в 30-е гг. к римской школе живописи, сын Луиджи Пиранделло.

26

Кармасси Артуро (р. 1925) — художник и скульптор, возглавлявший художественное течение «Неформальная живопись», один из видов абстракционизма. Аттарди Уго (р. 1923) — художник, скульптор и писатель. Кордио Нино (1937–2000) — сицилийский художник, скульптор и график: Камиллери отзывался на его работы в печати. Каневари Анджело — скульптор и график, иллюстрировавший «Закатные сказки» Камиллери.

27

Город в Тоскане.

28

Эфеб — в античной Греции юноша от восемнадцати лет до достижения совершеннолетия.

29

Греко Эмилио (1913–1995) — скульптор и график, родился в Катании. Пикассо якобы назвал его лучшим современным рисовальщиком Европы.

30

Роман 1977 г. сицилийского писателя Леонардо Шаша (1921–1989).

31

В подлиннике «incaprettato» — словарь Джанни Бонфильо, составленный для читателей Камиллери, указывает, что ноги привязываются веревкой к шее уже после убийства.

32

Образ повозки имеет реальную основу — колоритной приметой сицилийского народного быта являлись расписные деревянные повозки («carretti siciliani»). Люди чести («uomini d'onore») — самоназвание мафии.

33

Анекдот о кошке Тано заимствует у Бертольда Брехта.

34

В Италии существует своеобразное двуязычие: в каждой области говорят одновременно на литературном итальянском языке и на местном диалекте, более или менее близком литературному языку и в большой степени понятном без перевода. Хотя на диалектах и теперь создается литература, они все же считаются принадлежностью бытовой сферы. Камиллери приводит сицилийскую поговорку, что «итальянский постигают задом», т. е. ценою упорных занятий и колотушек.

35

Усечение последнего слога имени или фамилии — принятое при коротком знакомстве обращение, своеобразный звательный падеж, вроде русского «Кать». Дальше нам встретятся «Монтальба», «Якому» и т. д.

36

Антология здесь — сборник литературных произведений античных и средневековых авторов, признанных образцовыми в отношении языка и стиля, в Италии получает широкое распространение начиная с XVI в.

37

Де Филиппо Эдуардо (1900–1984) — драматург и актер, указанная пьеса написана в 1948 г. Речь идет о номерах телефонов, по которым можно, оставаясь неизвестными и не подвергая себя опасности, информировать правоохранительные органы. Это один из методов борьбы с круговой порукой («omerta») и, следовательно, с мафией.

38

Подразумевается разразившийся в 1992 году политический скандал, когда в ходе одного следствия была разоблачена связь между получением государственных подрядов и средствами, которые заинтересованные предприниматели давали для финансирования политических партий. Результатом этого скандала стало возбуждение уголовных дел как против предпринимателей, так и против политических деятелей.

39

Сало — городок на озере Комо, в котором находилось правительство Итальянской Социальной Республики, созданной фашистами под руководством Муссолини в сентябре 1943 г. на территории, оккупированной немецкими войсками. Прекратила свое существование 25 апреля 1945 г.

40

Остров, где расположена известная тюрьма.

41

Здесь — нечто архаичное. Народный театр марионеток, который распространился на Сицилии, начиная с XII в., представлял пьесы о сражениях Карла Великого с сарацинами, Роланде и его паладинах и т. д.

42

Старинный тип сицилийской постройки, в особенности сельской, ее крыша сооружается таким образом, чтобы собирать дождевую воду и отводить ее в цистерну.

43

Малапарте Курцио (1898–1957) — писатель и журналист. Его роман «Шкура» (1949) рассказывает о высадке союзников в 1943 г. и таким образом предваряет развитие сюжета.

44

Личная жизнь (англ.).

45

В оригинале — pentito (досл. «раскаявшийся») — юридическое понятие, возникшее после принятия закона, который позволял членам террористических и мафиозных организаций в обмен на дачу показаний получать значительное уменьшение срока наказания. Вступление в силу этого закона вместе с ужесточением условий заключения для членов мафии привело к появлению большого количества «pentiti» и существенным сдвигам в крупных процессах. Стратегия современной мафии — предотвратить появление новых «pentiti».

46

Финансовое учреждение, ведающее строительством и сдачей внаем дешевых и скромных квартир, предназначающихся для малоимущих.

47

Павезе Чезаре (1908–1950) — писатель, критик, переводчик. Повесть «Твои родные края» написана в 1941 г. Витторини Элио (1908–1966) — писатель, журналист, упомянутый роман вышел в 1941 г.

48

Тесса Делио (1886–1939) — поэт, писавший на миланском диалекте. Поэма с таким названием вышла в 1932 г. Следующая фраза Баласоне — заглавие еще одного произведения Тесса.

49

Куполообразное жилище канадских эскимосов из снеговых плит, имеет вход через тоннель в толще снега, часто несколько иглу соединяются тоннелями.

50

Композиция, изображающая сцену Рождества, впервые устроенная Св. Франциском в 1223 году в местечке Греччо, в которой выступали живые люди и настоящие животные (повторяется ежегодно до сего дня). Вертеп — непременная часть Рождества в любом итальянском доме, в витрине любого магазина, больнице, школе, церкви; устраиваются монументальные вертепы на площадях, выставки вертепов, конкурсы на лучший вертеп, рождественские базарчики, на которых продаются фигуры («персонажи») и все необходимое для устройства мизансцены («пейзажа»). Фигуры бывают самого разного размера и из самого разного материала — от дерева до макарон, до недавнего времени их делали из глины и потом раскрашивали. Количество персонажей варьируется от 5–6 (Мадонна, Святой Иосиф, Младенец, ослик и вол, а также ангел, держащий надпись «Глория» — «Слава в вышних Богу») и до нескольких сот; существуют персонажи традиционные (пастухи, цари-волхвы) и факультативные (вплоть до сегодняшних политических деятелей). Вертеп постепенно дополняют новыми персонажами, начиная с 8 декабря (праздник Непорочного Зачатия Пресвятой Девы) и до 6 января, прихода царей-волхвов, Епифании, после чего вертеп разбирается и укладывается до следующего года.

51

Консоло Винченцо (р. 1933).

52

За «маленьким Сен-Жюстом» без труда угадывается известный искусствовед Витторио Сгарби.

53

Резервуары для сбора дождевой воды, могли быть крытыми.

54

В оригинале Монтальбано обращается к своей бывшей учительнице, употребляя форму «Vossia», выражающую высшую степень почтения, это сокращенное «Vostra Signoria» — «Ваша милость», сохранившееся до сих пор на Сицилии; таким же образом обращаются к Монтальбано его домработница Аделина и ресторатор Калоджеро.

55

Произведение португальского поэта Мариу ди Са-Карнейру (1890–1916).

56

Молодежная фашистская организация.

57

Согласно легенде, этот святой родом из Турции или Северной Африки подвизался в IV или V веке вблизи города Агридженто, живя в пещере, проповедуя христианство окрестным жителям и исцеляя болезни водой из соседнего источника. Его изображают с угольно-черным лицом, но с европейскими чертами.

58

Гераклея Минойская — руины древнегреческого города, первоначально носившего название Миноя и переименованного захватившими его спартанцами в Гераклею (VI в. до н. э.), от него уцелели городские стены и театр. Селинунт — современное название Селинута, города на юго-западном побережье Сицилии, основанного в VII в. до н. э. мегарскими поселенцами (греческими колонистами на Сицилии), восточный аванпост греков на средиземноморском побережье; в 409 г. до н. э. разрушен карфагенянами, в эпоху арабского владычества на его территории расположено поселение Rahl al Asnam. Здесь сохранились развалины дорических храмов (550–460 до н. э.).

59

Аль-Хаким Тауфик (1898–1987) — прозаики драматург, драма «Спящие в пещере» написана в 30-х гг. XX в.

60

Дионисий (ок. 430–367 до н. э.), тиран Сиракуз с 405 г., вел борьбу против карфагенян, удерживающих большую часть Сицилии. Моция была разрушена сиракузцами в 397 г. до н. э. Моция — (финик. Motya), одна из многочисленных финикийских колоний в Средиземноморье, была основана в VIII в. до н. э. Ваал Хаммон — под таким именем в Карфагене почитался Ваал, семитское божество плодородия.

61

Остров в Средиземном море, надводная часть потухшего вулкана.

62

«Rosso malpelo» — герой книги писателя Джованни Верга (1840–1922) «Жизнь полей».

63

Майорана Этторе (1908–1938?).

64

Каффе Федерико (1914–1987?) — экономист.

65

Тристан-да-Кунья (ок. 1460–1540) — португальский мореплаватель, открыл в Атлантическом океане архипелаг, в который входит о. Святой Елены.

66

Итальянское Радио и Телевидение (RAI) — государственные каналы. Фининвест — финансовое общество, включающее 150 фирм, работающих, в частности, в сфере средств массовой коммуникации. Контролируется семьей Берлускони.

67

В романе есть говорящие имена, часто забавные, а также литературные переклички. Так, фамилии журналистов Аквасанта и Куаттрини означают «святая вода» и «деньги», фамилия жены Кармело Инграссии, Тальяфико — «руби смоковницу»; имя одного из членов экипажа «Пачинотти» Стефано Премуда Камиллери заимствует из сборника рассказов итальянского писателя Джани Ступарича (1891–1961), лейтенанта карабинеров зовут Доницетти, как композитора. Слова о «забавных созвучиях» позволяют думать, что фамилия вымышленного министра образования Гуастелла (произведенная от корня «портить») создана по ассоциации с именем реального политического деятеля Мастелла, разумеется, «без намерения обидеть».

68

Имеется в виду стихотворение «Деревенский сон» английского поэта Дилана Томаса.

69

Черенки — семейство двухстворчатых морских моллюсков.

70

«Volupte» — «Сладострастие» (фр.).

71

В подлиннике «incaprettato» — словарь Джанни Бонфильо, составленный для читателей Камиллери, указывает, что ноги привязываются к шее уже после убийства.

72

Брат? (фр.).

73

Да, ее брат Ахмед (фр.).

74

Где он? (фр.).

75

Не знаю (фр.).

76

Ее муж? (фр.).

77

Просто отец Франсуа. Плохой человек (фр.).

78

Меня зовут Айша (фр.).

79

А я — Сальво (фр.).

80

Канноли — сицилийские пирожные, обжаренные в масле трубочки из теста, с начинкой из козьего творога.

81

Финансовая гвардия — служба контроля за финансами в Италии.

82

Сладости из орехов, уваренных в меду.

83

Буфалино Джезуальдо (1920–1996) — сицилийский поэт и писатель, погиб в 1996 г. в своем родном городе Комизо в результате несчастного случая на улице. Роман «Томмазо и слепой фотограф» вышел в том же 1996 г.

84

Твой дядя? (фр.).

85

Да (фр.).

86

Как его зовут? (фр.).

87

Ахмед (фр.).

88

Ахмед, и все? (фр.).

89

Ахмед Муса (фр.).

90

А твоя мама? Ее как зовут? (фр.).

91

Карима Муса (фр.).

92

Пиппо Баудо — на протяжении многих лет популярный телеведущий и конферансье фестиваля в Сан-Ремо. Родился на Сицилии.

93

Лавраки — морские волки, рыба семейства морских окуней, распространенная в Средиземном море.

94

Хочу к маме (фр.).

95

Тото и Пепино — культовые герои итальянского послевоенного кино.

96

Первая строка одноименного стихотворения Камилло Збарбаро.

97

Книга итальянского философа Кармело Оттавиано.

98

Гранита — гранулированное мороженое из сока цитрусовых (апельсинов, лимонов), а также из кофе.

99

Молоко с медом (лат.).

100

Пиппо Баудо — популярнейший итальянский телеведущий.

101

Отпечаток пальца (англ.).

102

«Католическое действие» — объединение светских организаций, действующее под патронажем Католической церкви. Многие депутаты и чиновники местных и общегосударственных органов управления являются его членами.

103

Периодические издания Ватикана.

104

Это выражение связано с борьбой против мафии, которая в последнее время проводится в Италии, и с программой защиты свидетелей, породившей сотни перебежчиков, так называемых раскаявшихся (pentiti).

105

Капоната — сицилийское блюдо из поджаренных на оливковом масле овощей, заправленных кисло-сладким соусом.

106

Трубочки с начинкой из сладкого овечьего творога.

107

Сицилийский торт из сладкого овечьего творога, покрытый сахарной глазурью и украшенный шоколадной крошкой и цукатами.

108

Второе ноября — День поминовения усопших.

109

Перевод Д. Мина.

110

Выражение на искаженном неаполитанском диалекте, которое использовали бродячие торговцы-иммигранты, преимущественно выходцы из Африки; оно означает «Хочешь купить?».

111

Колоритное выражение на сицилийском диалекте pisciare fora dal rinale (перевод аналогичного итальянского фразеологизма) часто встречается на страницах книг А. Камиллери и может означать, в зависимости от контекста, «ляпнуть невпопад; переборщить; замахнуться на что-то, не рассчитав свои силы; прыгнуть выше головы» и т. п.

112

«Одиночество простых чисел» — роман итальянского писателя Паоло Джордано. Русский перевод Ирины Константиновой вышел в издательстве «Рипол-классик» в 2011 году.

113

В конце войны в Персидском заливе в марте 1991 года, уже после вывода американских войск, шииты Эн-Насирии приняли участие в восстании против президента Ирака Саддама Хусейна. Восстание было жестоко подавлено иракской армией и республиканской гвардией с многочисленными жертвами среди мирного населения.

114

Капоната — традиционное сицилийское блюдо, вид овощного рагу.

115

«Америго Веспуччи» — итальянское учебное парусное судно. Трехпалубный парусник используется для подготовки офицеров морской академии Ливорно итальянских ВМС.

116

«Бальетто» — известная итальянская фирма, занимающаяся проектированием и строительством катеров. Верфь названа по имени ее основателя инженера Пьетро Бальетто.

117

Саба Умберто (1883–1957) — итальянский писатель, поэт.

118

Строчка из стихотворения Умберто Сабы Favoletta (Сказка) из цикла Tre punte secche (Три сухие вершины), 1925–1930. В оригинале — sconsolata dolcezza — горькая радость.

119

Альфьери Витторио (1749–1803) — итальянский поэт и драматург-классицист, отец итальянской трагедии.

120

Витторини Элио (1908–1966) — итальянский писатель, журналист, литературовед и переводчик.

121

Франческо Петрарка. Сонет 189 из сборника «Канцоньере» в переводе Ольги Седаковой.

122

Микка Пьетро (1677–1706) — итальянский солдат, артиллерист из Пьемонта, который при осаде Турина французами в 1706 году (в ходе Войны за испанское наследство) подорвал тоннель в городской крепости, ценой своей жизни заблокировав продвижение вражеских солдат.

123

Искаж. латынь: «Dominus vobiscum» — «Господь с вами». Одна из реплик богослужебного обряда на латыни.

124

«Идите, [месса] окончена», завершающий распев латинской католической службы.

125

Стихарь, стола — элементы облачения католического священника.

126

На Сицилии широко распространен обычай в Страстную неделю разыгрывать костюмированные представления Страстей Христовых с участием актеров-любителей из числа местного населения.

127

Братья Маркс (англ. Marx Brothers) — пять братьев, популярные комедийные артисты из США, специализировавшиеся на «комедии абсурда» — с набором драк, пощечин, флирта и «метания тортов».

128

Один из местных телеканалов, отличается правоцентристской ориентацией.

129

Детские приключенческие телефильмы по одноименному роману Р. Киплинга.

130

Fede e Famiglia, сокращенно FF (ит.).

131

Сицилийское овощное рагу с баклажанами.

132

Виталиано Бранка́ти (итал. Vitaliano Brancati; 1907–1954) — итальянский писатель и сценарист, уроженец Сицилии.

133

Запеченные в духовке баклажаны с моцареллой, пармезаном, томатами, мясным фаршем. Одно из любимых блюд комиссара Монтальбано.

134

Settimana Enigmistica, популярное итальянское еженедельное издание с кроссвордами, ребусами и головоломками.

135

Распространенная ранее на юге Италии практика «похищения» девушки с ее согласия, когда у семей не было денег на свадьбу или родители были против. Спустя примерно неделю отлучки молодые возвращались, женились и жили семьей.

136

На первый день ноября приходится самый большой осенний праздник в Италии — День Всех Святых, считающийся днем скорби и почитания усопших предков, родных и друзей. В этот день в храмах страны проходят торжественные поминальные мессы, а на следующий день — 2 ноября — итальянцы отправляются на кладбища, чтобы возложить цветы на могилы своих близких.

137

«Твоими устами буду судить тебя» (Лк. 19:22).

138

Крылатое выражение из лексикона юристов, использовавшееся, в частности, и ученым-астрофизиком Карлом Саганом. «Отсутствие доказательств не означает того, что их нет». Эта фраза стала особенно популярна в XXI веке, особенно после того, как в 2003 году США вторглись в Ирак по сфабрикованному основанию. Следуя идее о том, что, если ты не видишь чего-то, это не означает, что этого на самом деле нет, бывший министр обороны США Дональд Рамсфельд однажды сказал, что «существуют как известные нам неизвестные, так и неизвестные нам неизвестные».

139

Посмертно (лат.).

140

Сицилийское традиционное блюдо — обжаренные в масле рисовые шарики с мясной или овощной начинкой, с хрустящей оранжевой корочкой. Формой и цветом напоминают апельсин, откуда и название «arancini» (итал. «апельсинки»). Любимое блюдо комиссара Монтальбано в безупречном исполнении Аделины.