Джузеппе ДЖЕННА, Гэри Ван ХААС, Сара РЕЙН, Анна ЧИЛВЕРС

ВО ИМЯ ИШМАЭЛЯ

(антология)

ВО ИМЯ ИШМАЭЛЯ(роман)

«Ишмаэль». Что это? Имя предводителя таинственной террористической группировки, связанной с высшими политическими и экономическими кругами мира? Или название группировки? А может, «Ишмаэль» — это и вовсе некий мистический культ, практикующий человеческие жертвоприношения?Следователь, который вел дело о загадочном «Ишмаэле» еще в 1962 году, потерял всю свою семью и БЕССЛЕДНО ИСЧЕЗ.Теперь это дело, получившее новый поворот, поручено опытному инспектору Гвидо Лопесу. Шаг за шагом он приближается к разгадке «Ишмаэля». Но за ним следят те, кто НЕ ДОПУСТИТ, чтобы он сделал ПОСЛЕДНИЙ, самый главный шаг…

Часть I. НачалоУотергейт стал для меня неожиданностью. Речь шла о совершенно абсурдной операции. Безумной операции. Не сходятся концы с концами. Из этого я заключил, что мы имеем дело не с одним планом, пусть даже плохо продуманным, — а с тремя или четырьмя разными планами, разработанными разными людьми. И все они пришли в столкновение друг с другом. Когда ставка в игре высока, происходит масса совпадений. Шекспир, конечно, был в этом убежден. Ничем другим нельзя объяснить «Макбета» или «Короля Лира».Норман Мейлер. «Призрак проститутки»Милан27 октября 196202:40Человек в темном остановил машину, открыл дверцу, распахнул багажник, пошарил в темноте и вытащил сумку. Огляделся вокруг. Бульвар был пуст: темень и ни единого фонаря. Он подождал, пока глаза привыкнут к сумеркам и начнут различать очертания предметов. Увидел входные ворота. Перекинул через решетку тяжелую пухлую сумку. Вскарабкавшись наверх, перелез на другую сторону. Подошел к каменной ограде. Прикинул высоту на глазок. Довольно-таки низкая. Он снова перебросил сумку, прислушался к звуку ее падения с той стороны стены, поискал ногами опору в камнях, изъеденных влагой. Нащупал выемки, чтобы подтянуться на руках. Сорвался. С трудом снова стал подниматься. Рывком забрался наверх, уселся верхом на стене, глянул вниз и раскрыл рот от удивления.Спортивное поле было на первый взгляд пустым, но на игровой площадке горели фонари. Встреча по регби состоялась под вечер, несколько часов назад, но в это время года темнеет быстро. Возможно, фонари просто забыли погасить. Теперь они разливали вокруг тусклый свет. От поверхности поля, взрыхленного, истоптанного после игры, поднимался пар. Стойки ворот — высокие, очень белые шесты — уходили вершинами в низкое черное небо. Странное, призрачное место.У основания стены он увидел свою раздутую сумку. Оттуда торчала маленькая ручка синюшно-молочного цвета, искривленная, простертая к небу. Тогда он прыгнул вниз. Постоял немного, прислушиваясь. Слева, за кустами, совсем рядом, неожиданно послышался шорох, похожий на звук шагов. Возможно, сторож спортивной площадки. Его охватило смятение. Он вытащил пистолет: как бы там ни было, ему нужно было сделать свое дело. Подождал еще немного, прицелился. Шорох становился все ближе. Темнота казалась фосфоресцирующей, он мог разглядеть каждый листочек. Он приготовился. Кусты раздвинулись. Он почти нажал на спуск. Потом увидел ползущую по земле тень огромного уличного кота. Кот равнодушно приблизился к нему, подошел к сумке и принялся ее обнюхивать. Человек пинком отбросил кота, тот зашипел, но убрался восвояси.Он вынул из сумки сверток. Поискал взглядом мемориальную плиту, увидел, как она блестит за стойками ворот, неподалеку от маленькой игровой площадки, — все по инструкции. Прижимаясь к стене, человек двинулся вперед. Ноги утопали в жидкой грязи. Человек тяжело дышал. Торчавшая из-под пластиковой пленки маленькая негнущаяся рука тянулась к небу, колыхаясь с каждым его шагом.Он подошел к плите. Разглядел на ней имена партизан, расстрелянных в 45-м году. Приблизился к мемориальной доске, установленной на земле перед плитой с именами. На ней большими буквами были высечены благодарственные слова в память о погибших партизанах.Потребовалось всего несколько минут, чтобы приподнять плиту. Голыми руками он стал копать землю. Она была влажной, мягкой, казалось, даже дышала. Он выкопал что-то наподобие ямы. Засунул туда сверток, стараясь пригнуть вниз маленькую бледную руку. Засыпал сверху оставшейся землей. Немалого труда стоило поставить доску так, как ему было нужно. Руки не было видно, но доска стояла криво, земля была разрыхлена, и часть свертка вылезла наружу. Завтра утром его обнаружат. Это ему и требовалось.Человек вдохнул острый аромат, исходивший от комка дерна, который он вырвал, пока копал: из него торчали белые тонкие нити корешков, похожие на червей.Человек вернулся тем же путем, замечая, что по мере того, как он движется, смещаются и контуры ворот.Он перелез через стену, затем через ворота. Направился к машине. Перевел дух и вытер пот. Завел мотор и нажал на газ. Прибавил скорости. Бульвар был пуст, ни один фонарь не горел. В зеркале заднего вида отразился искристый блеск искусственных огней спортивной площадки Джуриати. Он еще прибавил ходу, и автомобиль въехал в лабиринт темных миланских улиц.Ишмаэль начал свою работу. Это был первый сигнал. Труп ребенка занял положенное ему место.* * *23 марта 200103:40Старик курил «житан». Словно зачарованный разглядывал рисунок на сигаретной бумаге.Американец следил за ним из окна, но Старик не мог его видеть.Это уже не та желтоватая «папье маис»,[1] к которой он привык. Был даже фильтр. Серовато-голубой дымок поднимался мягкими, необыкновенно четкими кольцами, и, глядя на них, Старик испытывал еще большее восхищение. Иногда этот прерывистый поток дыма выглядел будто сделанным из гипса, или же казался воплощением какого-то математического уравнения, или духом, чистым духом, — так размышлял Старик. Потом он стряхнул с себя наваждение. Было холодно. В окнах дома, за которым он наблюдал, свет не горел. Неисправная неоновая лампа в подъезде мигала и время от времени гасла, у Старика было ощущение, что он почти слышит потрескивание тока, от которого светится газ в трубке, ему казалось, будто он находится там, под неисправной лампой. Входная дверь из матового алюминия, с облупившейся от времени позолотой, лестница со ступенями из грубого камня, истертого бесчисленными ногами. Он мог разглядеть ковровую дорожку, когда-то красную, а теперь старую, потемневшую и протертую посередине. Чуть дальше, у лифтов, торчал какой-то декоративный цветок. Неизвестно — настоящий ли. Возможно, один из этих, искусственных, пластмассовых, которые годны лишь на то, чтоб собирать пыль, — безжизненных, бесцветных.Он видел, что до наступления сумерек множество людей входили в подъезд и выходили оттуда. Однако Американец не появлялся. Все говорило о том, что он был уже дома, когда пришел Старик. Достаточно было набраться терпения, закутаться поплотнее в пальто, спасаясь от сырости при помощи «Житан», чтобы дождаться: рано или поздно Американец должен выйти. Другое дело, конечно, если его нет дома. Никто не поручится, что он вернулся в эту квартиру. Сведения были свежими и надежными, однако Американец часто переезжал с места на место. Он всегда был настороже. Неделей раньше, когда он прибыл в Италию, его пытались застрелить в аэропорту. В туалетной комнате. За ним вошли двое. Так обычно и делается, они действовали правильно. Все как надо. Старика с ними не было. Он только руководил операцией. Войдя в мужскую уборную, два агента стали ждать, пока в ней не останется никого, кроме Американца. Они проверили все кабины, заглянув под двери. Ничего не увидели. Подождали еще: может, тот подобрал под себя ноги. И тут они совершили ошибку. Грубейшую ошибку. Они должны были поступить так: один остается в мужском туалете, другой проверяет женский. Они не смогли убедиться в том, что, повернув за угол по направлению к уборным, Американец вошел в мужскую. Они не имели возможности это проверить, опасаясь быть замеченными: нельзя было допускать, чтоб у того появились подозрения. Они поступили верно, но только наполовину. Что касается другой половины, то все пошло решительно не так. Они ждали, ждали, потом стали вышибать двери — и ничего. Тут они осознали свою ошибку. А Американец тем временем исчез, улизнув из женского туалета.Именно после этого прокола, после того, как спецслужбы потеряли Американца, Старик и решил лично принять участие в операции. Ему дали фотографию, сделанную на всякий случай в момент, когда Американец свернул в коридор по направлению к туалетам в Мальпенсе. Сукин сын! Типичное лицо любителя жвачной резинки. Обычный взгляд, как у всех американцев: пустой, бычий, пресыщенность в глазах, ничего не выражающих, кроме смутного сознания своего превосходства над всеми окружающими. Светло-рыжие волосы неаккуратно закрывали порядочную лысину на затылке. Это американское дерьмо было одето в зеленую непромокаемую ветровку. За собой он вез синтетическую сумку с черной ручкой. Как знать, заметил ли Американец, что его фотографируют. Да, его не убили, но по крайней мере сфотографировали. Это все равно что наполовину убить.Однако потребовалось много усилий, чтобы узнать, где он остановился. Он должен быть в Милане, это достаточно очевидно. Ему предстояло довести до конца по меньшей мере две операции. Сведения о них, кстати, были весьма путаными. Но задача заключалась не в том, чтобы выяснить, что должен выполнить Американец. Достаточно было знать, что у него дела с Ишмаэлем. Он работает на Ишмаэля, это точно. Надо найти Американца и уничтожить. Вместо него пришлют другого, но ведь тем временем, насколько можно было судить, приблизится срок осуществления того главного дела, ради которого Американец прилетел в Милан. Ишмаэль хочет нанести удар — в Милане и немедленно. Не столь важно, что Американцу удалось выжить после покушения. Настоящей проблемой было найти его. Информаторам не удавалось получить сведений — ни единого — о его деятельности, потому что не удавалось установить, где он. Сначала надо было его отыскать, а потом имелось два варианта: либо убить сразу и ждать, когда приедет другой, потом того тоже убрать — и так до тех пор, пока не истечет назначенный Ишмаэлем срок, — или установить за ним слежку, посмотреть, чем он занимается, получше уяснить себе суть операций, которые он приехал осуществить, — и только тогда убить его.В конце концов его нашли. Старик работал практически без отдыха, пытаясь откопать хоть какой-нибудь след, какое-нибудь свидетельство присутствия Американца. Он задействовал также свои личные, альтернативные источники информации, менее надежные, чем у спецслужб, зато разбросанные несколько беспорядочно и повсеместно, — сеть с широкими ячейками, построенную по настолько случайному принципу, что некоторые результаты могли поступить и оттуда. За шесть дней он позволил себе поспать всего 22 часа.— Довольно скоро привыкаешь. Как будто становишься камнем. Думаешь, камень ничего не сознает? Он кажется тебе безжизненным, лишенным сознания, — но это не так. Камень тоже чувствует. Чувствует больше и лучше, чем мы. Он внимателен, потому что неподвижен. Недаром о него спотыкаются, когда меньше всего ожидают, — так говорил Старик парнишке, которого приставила к нему служба безопасности.Парнишка порядком ему надоел. Он слишком хорошо знал, почему тот с ним: он должен был сообщать куда следует, контролировать одновременно и Американца, и самого Старика. Так было всегда, когда в деле был замешан Ишмаэль. Почему хоть раз служба безопасности не могла довериться ему? Его считают наемником — пусть… Старик улыбнулся: наемник, в его-то возрасте… Он многие годы работал на них, почему бы не довериться? Парнишка был плохо подготовлен, слишком молод. Сейчас это уже не важно. Он мертв. Именно парнишка нашел Американца. Он был у телефона в тот момент, когда Старик позволил себе поспать пару часов. Звонил служащий американской библиотеки. Сказал просто: «Он здесь». Американец был там. Старик хорошо знал, что агенты США пользуются американской библиотекой для отправки сообщений. Но на этот раз, видимо, случилось что-то непредвиденное и неожиданное, потому что агенты обычно не нуждаются в общении друг с другом. Они приезжают, делают свою работу и уходят. Даже когда эта работа долгая и сложная, состоит из многих этапов, как у Американца. Парнишка недолго думал. Он оставил записку, не разбудил Старика и в одиночку отправился выслеживать Американца. Чертов сукин сын — кто знает, чего он хотел, этот парень! Может, отличиться. Похоже на то. Так часто бывает. Ему было всего 30 лет… Проснувшись, Старик прочитал записку и поспешил в библиотеку. Американец как раз в тот момент выходил из уборной, оглядываясь по сторонам. Хорошо, что он, Старик, — практически невидимка: обычный, незаметный человек. Да к тому же старик. Чего можно опасаться со стороны старика? Бледное лицо, усталый вид, очки в тонкой оправе, жидкая бороденка, черное пальто — само воплощение заурядности. Старик осторожно протиснулся между столами со справочными компьютерами. Американец удалялся. Старик подождал, пока окажется вне его поля зрения, чтобы тот не мог видеть вход в туалет. Парнишка с размозженной головой сидел, прислонившись к унитазу, во второй кабине от входа. Времени не было. Старик спокойно вышел из туалета и неторопливым шагом направился к внутренней стеклянной двери, выглянул на улицу Данте. Посмотрев налево, он медленно повернул голову, чтобы выяснить, есть ли справа какие-нибудь следы Американца. Тот был именно справа и смотрел на него. Старик немедленно пошел налево, почти не задержавшись на лестнице, чувствуя, как по спине под пальто под взглядом Американца бегают мурашки. Завернув за угол, он вытащил мобильник и позвонил двум агентам, присланным по его требованию: те стояли, прислонившись к решетке, в метро на станции «Кордузио». Американец должен был выйти там. Не следовало вызывать у него подозрений. Следить за ним — конечно, но ненавязчиво. По одной-две минуте каждому. Посмотреть, не встречается ли он с кем-нибудь. Если встречается, то проследить за тем, вторым. И выжать из него все что можно. Заставить его сказать, где остановился Американец. В любом случае Американца лучше отпустить, дать ему уйти. Столько дерьма уже наложили. Оставалось надеяться, что он не переменит места жительства. Об убийстве на улице не могло быть и речи: попасть надо в голову, а он вряд ли позволит кому-либо приблизиться к себе настолько, чтобы можно было выстрелить ему в голову.Старик оказался прав по всем пунктам. Прошло уже более 30 лет, как он работал с разведкой, как работал против Ишмаэля. Человек, с которым встречался Американец — это случилось на лестнице подземного перехода между собором и улицей Турина, — был пакистанцем или индийцем, а может, сенегальцем. Огромный, но рыхлый. Он передал Американцу небольшую папку. Они несколько секунд разговаривали. Потом Американец направился к станции метро. Пакистанец же снова поднялся на поверхность и пошел по направлению к улице Турина. Двое из службы безопасности не желали слушаться Старика, а хотели продолжить слежку за Американцем и дать уйти его связному. Старик почти рычал в мобильник. Он был в ярости. Он убедил их. Велел прекратить слежку, когда стало ясно, что пакистанец направляется в сторону площади Миссори. Те не хотели отступаться. Старик пригрозил, что головы им обоим оторвет. Тогда они отступились. Старик выглянул на площадь Миссори из-за угла Экуменической библиотеки и сразу же заметил идиота-пакистанца. Тот оглядывался по сторонам, старался понять, не следит ли за ним кто-нибудь после встречи с Американцем. Старик двинулся за ним следом. А пакистанец, гораздо более неопытный, чем можно было ожидать от связного Американца, свернул на улицу Дзебедия — в практически пустынный закоулок. Никогда не следует так поступать. Старик отправился за ним, стал догонять его, громко разговаривая по-итальянски по мобильнику, рассчитывая, что поравняется с ним непосредственно возле открытой двери подъезда. Затем неожиданно толкнул пакистанца внутрь, в темноту. На этой улице нет консьержей. В подъездах домов на этой улице всегда темно. Старик вытащил пистолет. Пакистанец не сразу сообразил, что происходит. Он попытался подняться на ноги, на ощупь. Огромный, но рыхлый. Не раздумывая, Старик тут же хладнокровно выстрелил и раздробил ему колено. Потом сунул ему в рот дуло пистолета и сказал по-английски:— Считаю до трех. Адрес Американца. Раз, два…Тот что-то забормотал. Старик вынул у него изо рта пистолет.— На улице Падуи, — проговорил пакистанец.— Номер, — настаивал Старик.Тот пытался выиграть время. Старик снова принялся считать. На слове «три» он готов был выстрелить. Достаточно было и улицы. Но пакистанец… В самом деле, где они его откопали? Невероятно, чтобы Ишмаэль пользовался услугами такого идиота. К тому же пакистанца.— Пятьдесят три, — произнес пакистанец. И Старик выстрелил.Тело парнишки забрали из американской библиотеки, сменили уборщиков. Старик поспешил на улицу Падуи, 53, но он не мог знать, вернулся ли уже Американец или он покинул свое убежище. Что бы сделал он, Старик, на месте этого американского говнюка? Он бы вернулся. Если не возвращаться, нужно суетиться, вызывать еще одного связного или заказывать номер в гостинице. Притоны проституток находились под надзором — в мгновение ока можно было добраться до любого, кто вздумал бы переночевать у проституток. Все обычные гостиницы были зарегистрированы в системе on-line. За час можно было прочесать все и напасть на след любого, на чей след нужно было напасть. Отели, начиная от четырехзвездочных, регистрировались по той же системе on-line. Американец, видимо, не дурак. Пакистанец — да, тот был дураком, а Американец — нет. Он поймет, что лучше вернуться к себе. Переждать. При условии, что он убедился: за ним никто не следит. Да, сам он, Старик, пошел бы в дом 53 по улице Падуи. К шестидесяти годам инстинкт стал разумом, и ему нужно было доверять.Через оконное стекло, под покровом темноты, Американец наблюдал за Стариком, время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть на связанного человека, сидящего на кровати и похожего как две капли воды на него самого. Это был дрожавший от страха в темноте двойник Американца.Старик ждал уже восемь часов. Было четыре утра. По небу разливался странный блеск, однородный свет, который проникал даже в оранжевые, тусклые огни фонарей, висевших над улицей в трех метрах от асфальта. Четыре часа десять минут.Четыре двадцать.Старик зевнул. Было холодно, изо рта шел пар. Без четверти пять. Без десяти. Без пяти.Из подъезда вышел Американец.Старик отодвинулся в тень. От противоположной стороны улицы его отделяло метров двадцать. Он прицелился в голову. На плече Американца — все та же черная сумка, что и на фото, одет в ту же зеленую куртку. Он оглядывался по сторонам, лицо выглядело мертвенно-бледным. Наверное, испуган и очень напряжен — ведь в полдень, в библиотеке, он не был таким бледным.Внезапно Старик выстрелил.Американец обмяк и замертво упал, как мешок с дерьмом. Старик быстро подошел к нему. Американец был мертв, он лежал ничком, уткнувшись лицом в тротуар. Старик выстрелил снова — с близкого расстояния, — в затылок. Потом огляделся. Никого. Носком ботинка, через подошву чувствуя кости скулы, повернул лицо Американца к себе. Черты, искаженные от ужаса. Странно. Мертвый он был почти неузнаваем. Казалось, это кто-то другой. Но все понятно, в конце концов. Эта маска в момент расставания с жизнью — идеальная форма страдания, маска смерти. Старик улыбнулся про себя и спокойно пошел пешком.Через семь минут после выстрела из подъезда вышел Американец. Первым делом быстрым и точным движением огляделся вокруг. Стремительно пригнулся. Ничего. Старик ушел. Американец приблизился к присланному Ишмаэлем двойнику: тот был мертв, лицо искажено гримасой ужаса. Ишмаэль снова оказался на высоте. Трюк с двойником опять удался. Американец поднялся и быстрым шагом пошел прочь от трупа в направлении, противоположном тому, в каком, как он видел, спрятавшись в подъезде, уходил Старик.

Часть II. ИшмаэльПотаенный девиз этой книги гласит: Ego поп baptizo te in nomine[2]… Остальное домыслите сами.Герман Мелвилл, из переписки с Натаниэлем ГоторномИнспектор Давид МонторсиПо вине этих разрушителей семей, вносящих смуту в общественные устои, уничтожаются исконные родственные и семейные законы. А люди, семейные уклады которых подвергаются уничтожению, неизбежно, как мы знаем, будут низвергнуты в пропасть. Боже! Мы впадаем в тяжкий грех, ибо собираемся уничтожить наших людей в погоне за утехами и властью.«Бхагаватгита»Милан27 октября 1962 года04:30Он потянулся, развел руки, зевнул, широко открывая рот, — эдакий немой рык в тишине. Со спины, с вытянутыми в стороны руками, на фоне темного, тускло светящегося окна инспектор Давид Монторси казался призраком, домашним Иисусом Христом, распятым в сумерках, посреди Милана, в собственной квартире. Было 4:30 утра — невероятный час, час бессонницы. Давид Монторси подвигал челюстями, снова до предела развел руки, потом встряхнулся и рухнул на стул, проклиная бессонницу. Кофе никак не закипал. Жена все еще спала в другой комнате.Бессонница мучила его уже года два. Днем он выглядел бледной тенью. Бессонница стала его навязчивой идеей. Он был одержим только одной мыслью и постоянно повторял себе: «Что за наказание…» Он даже не спрашивал себя, почему не спит, почему каждую ночь попадает в эту черную дыру. Он не бодрствовал, но и не спал. В 6 утра он почувствует себя совершенно разбитым и заснет жарким, тягучим сном до восьми. А кофе никак не закипал. Давид заглянул в спальню, украдкой посмотрел на жену. Белая среди белых простынь, она безмятежно спала. Он стоял, прислонившись к косяку, и завидовал ее сну. Легкое посапывание в плотном мраке комнаты, едва слышно: хр… хр… хр… Она спала. Он почти ненавидел ее.Тут подоспел кофе. Он вздохнул с укоризной (знать бы, кому адресовать этот вздох: кто виноват в его двухлетней бессоннице?), выпрямился: это был настоящий гигант — 194 см на 91 кг, — налил кофе в чашку, снова плюхнулся за стол. У него были темные, почти ничего не выражающие глаза (на приемной комиссии при зачислении в отдел расследований ему даже устроили дополнительный осмотр: глаза психически нездорового человека, сказали ему). Он улыбнулся в темноту. Белая, чисто выбритая кожа — еще одна проблема: если у тебя мальчишеское лицо, кто будет всерьез к тебе относиться?Он размешал сахар в чашке. Серая кофейная пена имела очертания сна. Неужели это последние дни мира? Давид задумался, глядя на водоворот пены. Кеннеди и Хрущев готовятся к последней войне. Газеты в эти дни напоминают сводки, извещающие о неминуемом конце. Ракеты на Кубе вызвали цепную реакцию. Неужели мы на пороге последней войны? Давид взглянул на молочно-белое небо за окном. А вдруг взорвутся атомные бомбы? Он представил, как небо разрывается в клочья, становится красным, синеватым, черным. Люди только об этом и говорят: вот-вот разразится Третья мировая война. Давид улыбнулся. Отхлебнул глоток кофе. Ужасно. Да пошли они в задницу — и Хрущев, и Кеннеди!Потом он подумал о своей жене Мауре.— По-моему, это химия, — сказала она однажды. — Мы обречены любить друг друга из-за химии. В любви есть что-то химическое. Нас тянет друг к другу как магнитом.Какое-то время они постоянно повторяли это друг другу. Как давно не повторяют? Что-то изменилось. Маура беременна, она хочет ребенка. Но теперь она кажется тихой, подавленной, далекой. Не ребенок ли виноват? Он отогнал эту мысль.Все спали, кроме него.Он подумал: «Пошли они все в задницу».Вернулся в спальню. Маура спала. Давид размышлял о болезни, которая постепенно подтачивала ее силы. С тех пор, как она забеременела, приступы не повторялись. Вначале он думал, что это эпилепсия. Приступы носили бурный характер, сильно истощали нервную систему, длились несколько часов, ослабляли организм. Она плакала, плакала, плакала. Ее распирало изнутри столь сильное и глубокое горе, что Давид был потрясен и тоже принял успокоительное после того, как на его глазах с Маурой впервые случился припадок. Было всегда трудно говорить об этом… Ее буквально ужасала мысль о том, что она сошла с ума.Давида охватила нежность.Он наклонился к ней, наблюдая, как она спит. От нее исходил бледный свет.Он посмотрел на стрелки будильника. Шесть часов. Он вдохнул в себя жаркий неиспитый воздух сна — как будто далекий запах человеческого лица, лихорадки, — розовое дерево в темноте. Осторожно приподнял руку Мауры. Обнял себя ее рукой, вздохнул в последний раз. И забылся сном без сновидений.Телефон грубо зазвенел в половине седьмого. Звонили из отдела расследований. На стадионе Джуриати нашли труп ребенка.АмериканецТот, кто думает, что убит, и тот, кто считает себя убийцей, — оба ошибаются.«Бхагаватгита»Милан23 марта 200105:30Американец медленно шел в направлении, противоположном тому, в каком удалился Старик, застрелив двойника. Трюк с двойником сработал. Ишмаэль велик. Они везде и всегда пользовались двойниками. В Панаме, когда надо было защитить Норьегу, эту «ананасовую морду», и заставить весь мир поверить в то, что они на него покушались. В Гондурасе, когда армянин Лачинян пытался с помощью военного переворота свергнуть диктатора Роберто Суасо Кордову, и двойника для него подобрали на севере страны, где тот арендовал земельный участок. В год, когда Киссинджер обратился к Израилю, чтобы получить от Тель-Авива помощь для Претории, и потребовался двойник для южноафриканского премьер-министра Джона Форстера, бывшего нациста, направлявшегося в Иад Вашем для возложения венка в память о жертвах Холокоста, — того самого, который прежде уничтожал евреев десятками. Двойники погибали в любом случае. Он, Американец, всегда оказывался в нужном месте. Перед нападением, перед тем, как раздастся последний выстрел, напряжение, похожее на электрический разряд, вызывало у него колики в животе, от которых едва ли не слезы навертывались на глаза. К этому он так и не привык. Однажды ему самому пришлось прикончить двойника, которого ранили, но не убили двое палестинцев; он сделал при этом вид, что явился помочь. А в этот раз, когда он вернулся в Италию ради Ишмаэля, чтобы помочь Ишмаэлю и сделать его еще более великим, ему самому понадобился двойник, и Ишмаэль доставил его.Старика он заметил на улице Данте, в американской библиотеке. Сколько раз он уже работал в Италии? Несколько десятков — даже сбился со счета. Италия… По-итальянски он говорил свободно, без акцента, потому что в американском Центре Италия считалась приоритетным направлением, по крайней мере до начала девяностых годов, и агентов учили в совершенстве владеть языком. Потом дела с Италией окончательно отошли на второй план. Теперь в стране англичане. И теперь здесь Ишмаэль. Предоставленный самому себе, вечно ото всех ускользающий Ишмаэль стал Великим Понтификом, Новым Папой, Вождем, Тем, кто останавливает и ускоряет время ради собственного удовольствия. Ишмаэль нуждался в нем, просил о помощи, и он, Американец, немедленно примчался в Милан, где Ишмаэль готовил новую операцию. Он, Американец, едва ли не вслух шептал слова, повторявшиеся за спиной Ишмаэля: «Будь благословен Ишмаэль — без него мы были бы ничем».Он был Зодчим, Аннигилятором.Старик возник за спиной Американца в вестибюле американской библиотеки. Сперва нужно было убрать мальчишку: его засекли, хотели узнать, где он живет; действовать надо было в едином порыве — убрать мальчишку, неожиданно появившегося в библиотеке. И нужно было убрать его сразу, не раздумывая. Ишмаэль своим примером доказал: порыв — это заложенная в уме программа; следовать инстинкту — значит быстро согласовать свои действия с рассудком. Он стрелял из пистолета с глушителем. Закрывая дверь в туалете, услышал, как клокочет кровь, хлынувшая из горла мальчишки, как потрескивают, лопаясь, маленькие плотные пузырьки. Неизвестно, был ли мальчишка итальянцем. Никаких документов. Возраст? Между двадцатью пятью и тридцатью годами. Число врагов Ишмаэля возрастало, спасать Ишмаэля становилось все более сложным предприятием. Старик искал его взглядом, Американец это понял, едва выйдя из туалета. Они не смотрели друг на друга, но как бы пересекались краем глаза. Вероятно, Старик хватился мальчишки и сразу же все понял — он был профессионал.Через несколько минут на площади Кордузио ему предстоял контакт с еще одним агентом Ишмаэля. Американец не мог не встретиться с ним. Тот агент — как горлышко бутылки; не выйти на контакт значило потерять Ишмаэля. Он быстро вышел из туалета, намеренно не посмотрел на Старика. Он надеялся, что тот последует за ним: снаружи от него будет легче избавиться — на улочках, пересекающих улицу Данте. Он знал этот район. Но Старик не поддался — он действительно был профессионал. Американец встретился с агентом Ишмаэля: пакистанец, или сенегалец, возможно, индус. Тот сообщил ему зашифрованный адрес, по которому следовало обратиться, чтобы переговорить непосредственно с Ишмаэлем. До последней минуты Американец колебался: убить ли ему пакистанца? Надо ли заметать все следы? Потом подумал, что пакистанец ничего не может о нем рассказать: он не знал шифра, и, следовательно, ему неизвестен адрес, который он сообщил Американцу. Ишмаэль — великий человек. Но Американец ошибся. Он должен был избавиться от пакистанца. Очевидно, Старик перехватил его, а пакистанец, похоже, кое-что знал. Может, Старик прикончил его после того, как выжал из него нужные сведения. Враги Ишмаэля плодятся, как бешеные псы. Пакистанец заговорил. Таким образом Старик добрался до Американца на улице Падуи.Ишмаэль вовремя доставил ему двойника. Старик попался на удочку. На нее попадались все. Всегда.Инспектор Гвидо ЛопесКогда внимание переключается на предметы, возбуждающие чувства, возникает привязанность. Привязанность порождает желание, а желание — гневливость.От гневливости — прямой путь к смятению, от смятения — к утрате памяти, от утраты памяти — к ослаблению разума, а человек, лишенный разума, спешит к своей гибели.«Бхагаватгита»Милан22 Марта 2001 года22:40Лопес вернулся домой в десять. Готовить еду не хотелось. В холодильнике были только быстрозамороженные продукты: пакетик с надоевшим названием «Финдус: четыре прыжка на сковородку» — гадость порядочная. Что он купил в этот раз? Курицу. Да, цыпленка с овощами. Кубики замороженного жира с прожилками белого жесткого мяса, куски красного перца и баклажанов, твердые, как лунные камни. У него не было желания готовить, даже полуфабрикаты. Он пошел в «Макдоналдс» возле дома.Весь район провонял «Макдоналдсом». Это был сладковатый запах пережаренных булочек, в которых слишком много сахара, отчетливый душок свинины — такой, как бывает у недокопченной колбасы, — очень близкий к тому, как воняет застарелая моча общественных уборных. Это было единственное освещенное место на бульваре, не считая желтых и синих огней видеосалона «Блокбастер». В «Макдоналдсе» сидели одни дети. И негры. Дети откусывали еду большими кусками и пережевывали, рты их были запачканы желтым соусом; одновременно руками они нажимали на кнопки сотовых телефонов, тупо уставившись в экраны. Или перебирали мелодии звонков. До чего же это бесит! Негры сидели группами по нескольку человек и, напротив, тихо переговаривались, поглядывая по сторонам. Все негры принялись рассматривать Лопеса, когда тот вошел. Они больше не разговаривали. Он взял только картофель фри и «кока-колу». «Кока» была слишком разбавлена водой и переполнена кусочками льда; сделав глоток, он с отвращением отставил ее в сторону; от нее пахло каким-то моющим средством. Картофель оказался холодным, поджаренным только по краям, внутри он был мучнистым и белесым. На бумажной салфетке Лопес прочитал рекламу — как выиграть поездку на Кубу. Кукла, изображавшая Рональда Макдоналда с огромным желтым задом, стояла к нему спиной. Охранник даже не заметил Лопеса, он также не смотрел на негров, а следил за манипуляциями с сотовыми телефонами, на лихорадочно движущиеся руки детей. У какого-то усталого филиппинца прямо на блестящий пол свисала сопля. Снаружи курили. Лопес отодвинул прочь и картошку тоже, вышел на улицу и, завернувшись в непромокаемую куртку, направился к видеосалону «Блокбастер».«Блокбастер» вызывал отвращение.Новые кассеты: Альмадовар, Брюс Уиллис, Эд Нортон, Николас Кейдж. Всякий раз, когда распахивалась входная дверь, из салона тянуло невыносимым жаром и доносился раздражающий голос какой-то блондинки, говорившей с экранов трех телевизоров, подвешенных к потолку. Никаких кассет.Китайский ресторан в нижнем этаже его дома был закрыт. Уже слышен был шум поливальной машины где-то вдалеке — вероятно, она стояла за углом. Он сунул руки в карманы, поискал ключи, открыл дверь в подъезд. Потом передумал.Он пошел пешком по эстакаде мимо управления на улице Рипамонти: огромный пустой мост над железной дорогой. Свернул направо, в темную улочку, где воняло мочой и гнилью. В конце улицы орали какие-то люди. Все они были очень молоды; однако Лопес прошел мимо, не глядя на них. Он протиснулся сквозь толпу, добрался до первого вышибалы — коренастого типа с эспаньолкой, метиса в мятом красном берете на голове, — и вошел. Это был клуб «Магадзини Дженерали», все вышибалы хорошо знали Лопеса, знали, что он — полицейский, важная шишка, — и свободно его пропускали. «Магадзини Дженерали» был одним из самых посещаемых местечек в городе. В нем устраивали концерты, вечеринки, презентации — по три миллиона за вечер. «Там полно девок», — говорили Лопесу, когда он рассказывал, что побывал в «Магадзини». Он садился у края площадки, на которой танцевали обезличенные приглушенным светом, неодушевленные тела молодых и бывших молодых людей, — возле самой стойки бара, увешанной белыми лампами, где толпились, разговаривая оживленно и лихорадочно, специалисты по рекламе и маркетингу, люди, работавшие с Интернетом и в области связей с общественностью… Лопес смотрел на них и не видел. Он сидел на высоком, узком, неустойчивом стуле со стаканом в руке — там было налито что-то вроде коктейля «Куба либре» со льдом, иногда замирал взглядом на этих самых кусочках льда, оглушенный музыкой, грохотом низких частот, звуками, которые распирали грудь изнутри. Так он проводил часа два. Почти никогда он не подцеплял тут женщину, хотя бы потому, что здесь были в основном девчонки, а не женщины; присутствовавшие женщины же почти все занимались либо рекламой, либо пиаром, а Лопесу не нравились женщины, которые занимаются рекламой и пиаром.Иногда он принимал наркотики.Чтобы получить наркотический эффект от грибов, делай так. Раздобудь грибы, содержащие псилоцибин: от них не бывает ни ломок, ни помутнения рассудка, они стоят дорого, их нелегко найти. Они обеспечивают путешествие не более чем на три часа и не наносят вреда мозгу. Наоборот, вещество поступает во все тело равномерно — как в кости, так и в поджелудочную железу и в мозг. Твои кости тоже подвергаются интоксикации, если ты ешь эти грибы. Грибы оказывают свое действие, а потом выводятся из организма, и ты остаешься цел и невредим. Однако высуши их сначала. Делай так: 6—10 часов подержи их в духовке на маленьком огне (шестидесяти градусов достаточно). Достань их из духовки: они должны походить на крекер, а не быть мягкими и губчатыми. Лучше запечатать их в пластиковые пакетики, удалив предварительно воздух: ни в коем случае нельзя принимать более пяти граммов за раз. Сложи пакетики в контейнер с герметичной крышкой. Затем заморозь. Не замораживай свежие грибы, не высушив их прежде: мороз превратит их в черную липкую жижу. В крайнем случае положи в овощное отделение холодильника, но не больше, чем на десять дней. Съешь их. Подожди. Через полчаса постарайся проявить твердость: грибы проявят свое действие. Это ты, и ничего другого. Ты вернешься из светлого сна пьяным и усталым — всего через три часа.Можешь вернуться домой.Лопес носил грибы в правом кармане куртки. Он заказал коктейль «Куба либре». Попросил не класть много льда. Ему налили «коку» с ромом и насыпали десяток кубиков. За стойкой работали семь человек: парни и девушки, ослепленные ярким светом. Они двигали руками, поворачивались, шевелили пальцами в медленном ритме, ускоряя жестикуляцию к концу приготовления каждого коктейля. В белых майках, бледные: четыре парня и три девушки. Краем глаза Лопес оглядел груди девушек: они не болтались, оставались неподвижными, не следовали за поворотами тел, занятых разливанием и взбалтыванием напитков. Все девицы улыбались фальшивыми улыбками. Все кивали головами в знак согласия. Лопес пересел с коктейлем подальше в тень.Съел грибы, похожие на коричневые крекеры. Более трех часов силуэты этих обессиленных людей виделись ему смутно. Потом он встряхнулся и ушел. Домой вернулся пешком, одурелый. Проституток не было.В половине третьего он был в постели, засыпал.В шесть утра раздалось электрическое дребезжание чертова телефона. На улице Падуи кого-то убили.Инспектор Давид МонторсиВ преданиях о Бессмертных говорится, что хризантема очень редко дает красное семя с необычайными свойствами. Однажды какая-то девочка съела такое семечко «и вдруг улетела прочь, подхваченная ветром». Вскоре она «растворилась в синеве небесной тверди: первой — голова, последними — ноги».Иоан П. Кулияно. «Странствия души»Милан27 октября 1962 года07:00Поле для игры в регби Джуриати в утренней миланской морозной слякоти: глубокий чан с грязью и опаловый туман. Пусто.Ноги вязли в липкой грязи. Кое-где среди травы земля была покрыта коркой темного льда, которая трескалась под тяжестью шагов Монторси. Он с трудом двигался вперед. От земли к тому же шел пар. Семь утра, в конце концов. Милан, в конце концов.Впереди Монторси плелся какой-то нескладный сержант (лет пятидесяти?), чертыхавшийся на каждом шагу: он скользил, грязь проникала сквозь подошвы ботинок и корежила кожу. Напоминает дерьмо. Оба тяжело дышали, один позади другого. Монторси, осторожно обходя островки травы, белой от инея, и масляные следы, оставленные полицейским, шедшим на два шага впереди, искал глазами опоры ворот, установленные на поле. Они выплывали из тумана, как белые вертикальные выгнутые стрелы. Кольцевая дорожка вокруг игрового поля: коричневая, вытоптанная, как будто выжженная земля.Они добрались, потные, до кучки людей: четыре полицейских, бледная, неопрятная женщина в халате и зеленоватых сапогах, низенький коренастый мужчина в поношенной синей куртке, два медика в серых пальто и фетровых шляпах, оба с сединой в волосах, и два рабочих в белых спецовках с испачканными землей рукавами. Сержант впереди Монторси зашагал энергичнее и тяжело задышал. Все обернулись в их сторону. Монторси отчетливо увидел глаза собравшихся — и пока он пристально рассматривал их, все смущенно отводили взгляд: направо, налево, в сторону забора. На земле, у ног людей, — очень белая простыня, нелепо чистая посреди всей этой грязи. Бездыханное тело под простыней как будто шевельнулось, сведенное судорогой или охваченное дрожью.Но это был ветер. Он сдвинул простыню, под которой угадывалось что-то короткое, угловато-округлое. Один из полицейских, белесый, плохо выбритый, посиневший от холода, шагнул вперед. Монторси рассматривал свежую грязь, покрывавшую ботинки агента. Вначале он почти не слушал. Пристально глядел на очертания предмета, прикрытого тканью, — она казалось голубоватой, светящейся.— …около шести. Охранники стадиона Джуриати, они каждое утро ее проводят.— Что проводят? — встряхнулся Монторси.— Проверку, инспектор… Я уже вам сказал: охранники стадиона каждое утро, в шесть часов, начинают обходить с проверкой дорожку, саму площадку и пространство за воротами, где мы сейчас с вами находимся. Так у них заведено.— А сегодня?— Как я вам уже говорил, инспектор, сегодня, около шести, синьор… как вас зовут? — обратился он к коренастому мужчине в запачканной ветровке.— Реди. Нело Реди, — откликнулся тот. — А это моя жена Франка. Она тоже сразу пришла посмотреть.— Итак, инспектор, во избежание путаницы поясню: здесь, у стены, как раз в углу поля, с северо-восточной стороны, в 1945 году были расстреляны четырнадцать партизан. В конце войны им установили тут мемориальную доску. Вот эту.Доска из шероховатого камня, стоит вертикально. Грязная.— Здесь видны имена. Но дело не в доске. Кроме нее, на земле горизонтально положили мраморную плиту, подогнали ее под доску. В дар от Милана. Охранник говорит, что под камнем ничего нет. Партизан здесь не хоронили. Ничего, там должна быть земля, только земля. Так вот это здесь…— Что здесь?— …я как раз и говорил… именно здесь, под плитой, и нашли тело.Монторси оглядел ямку — неглубокая. Выброшенная наружу земля застыла, образовав небольшие комки твердой грязи. На расстоянии метра косо лежала сдвинутая плита, которая должна была находиться под доской с именами. В нескольких сантиметрах от ямы дрожала на ветру простыня. Теперь дул ветер, сильный, порывистый. Монторси обернулся, оглядел поле. Туман рассеялся, трава была серая, небо разорвано на клочья низких туч, смутно похожих на кулаки. Четко вырисовывались высоченные стойки футбольных ворот. Вероятно, будет дождь.Монторси провел рукой по волосам и ничего не почувствовал: осязание почти полностью притупилось от холода и сырого ветра. Он повернулся к охраннику:— Это вы нашли тело?— Ну да, да… Я иду с проверкой вдоль стены, все здесь вокруг обхожу. Она не очень высокая, можно перелезть при желании. Ну…Правый глазу сторожа периодически косил. Из носу текла прозрачная жидкость. Одна капля испачкала полинявшую куртку.— Ну, что вы хотите… Красть здесь нечего. Правда, здесь есть эта доска. Никогда не знаешь, что может случиться. Так вот я всегда делаю обход. Это оговорено в моем контракте, это входит в мои обязанности.— А сегодня? Вы тоже делали обход…— Угу, а как же, и сегодня тоже. Прихожу — не сказать, чтоб очень светло. Здесь, на Джуриати, сыро. Туман опускается. И вечером тоже. Вот напасть какая… В общем, я сразу же заметил, еще издали, что плита сдвинута. Никто ее никогда не трогал с тех пор, как поставили. Мне говорили, что под ней ничего нет. Зачем же трогать, коли там ничего нет? Так, из хулиганства, чтобы вроде как надругаться? Ну, не знаю… По нынешним временам… Правда, они были партизанами. Но сюда-то зачем приходить для этого? Партизан ведь здесь нет! Тут только плита…Монторси улыбнулся про себя. Охранник спотыкался в своем рассказе.— В общем, прихожу я сюда, а она и впрямь выворочена. В смысле, она была приподнята, а под ней, в углу, вот здесь, свежая земля. Здесь, сказал я себе, копали и чего-то спрятали. Может, оружие. Тут-то я вас и вызвал… Плита — вещь казенная, а в договоре велено за этим следить. Для них это чуть ли не важнее, чем поле для регби…— В котором часу?— Что?— Когда вы нас вызвали?— Хм… часиков в шесть. Я начинаю без четверти шесть. Около того.— А вы когда прибыли? — спросил он у сержанта.— В шесть десять.— И?..— И откопали. Как видите, инспектор, глубоко копать не пришлось. Мы сразу же обнаружили пакет.— Пакет…— Да, пластиковый. Тело было в пластиковом пакете. Вон там, под простыней. Мы положили сверху простыню.— Кто открывал пакет?— Я лично, инспектор… — ответил полицейский.Темные клочки щетины на подбородке не вязались со светлыми волосами — сальными, влажными, прижатыми форменной фуражкой.— Ну и как оно выглядит? — спросил Монторси, кивком указывая на простыню.— Синюшное. Это крохотное синюшное тельце. По-моему, младенцу нет и года. Если хотите взглянуть, инспектор… Впрочем, его уже осматривали эксперты по судебной медицине — вот эти два синьора…Они были похожи на покойников. Два вертикально стоящих трупа в черных траурных пальто, в мокрых черных фетровых шляпах и в забрызганных грязью ботинках. Один сделал шаг вперед. Машинально пожал руку Монторси.— Рад познакомиться, инспектор. Моя фамилия Морганти. Я заместитель доктора Арле, который обычно работает вместе с вами, с отделом расследований.Арле он знал. Это был заведующий отделом судебной медицины. А этого никогда раньше не видел. Впрочем, эксперты судебной медицины вызывали у него отвращение. Каждый раз, как встречался с кем-нибудь из них, он вздрагивал. У этих типов все поры кожи были пропитаны смертью.— Сколько ему? — спросил Монторси.— Ребенку? — спросил тип из отдела судебной медицины. — Я жду вскрытия. Но, по всей видимости, от восьми месяцев до года.— Как он умер?— Пока рано говорить. На первый взгляд, от внутреннего кровоизлияния.— Давно он умер?— Я бы сказал, не более чем сутки назад. В любом случае нужно сделать вскрытие. Сейчас слишком рано говорить.Жена сторожа видела вокруг себя какую-то пустоту. В глазах ее вдруг потемнело, и все поле утонуло в этой тьме. Трава стала черной, голова закружилась. Монторси увидел, как полотнище, будто в изнеможении, упало обратно, на пакет с телом, лишь только ветер стих на мгновение. Он снова оглянулся на дорожку и поле. На повороте напротив них стоял какой-то худой, почти рахитичный человек с белой повязкой на голове, в синем комбинезоне и наблюдал за ними.— Кто это? — спросил Монторси у охранника.— Арноне. Его зовут Арноне. Это один из бегунов. Он тут бегает. Приходит сюда каждое утро, — ответила женщина, голос ее похож был на хлопок, на влажный комок хлопка.— Бегай! Бегай давай, не на что тут смотреть! — прикрикнул Монторси на человека в комбинезоне.Тот, невероятно тощий, как будто съежился и принялся бегать. Так и бегал, время от времени оборачиваясь, чтобы поглядеть на Монторси и на остальных.Инспектор Гвидо ЛопесТы вывел алкоголь из своего тела. Нарастил мышцы. Изучил руководства по криптографии. Молитва тебя научила, кого ненавидеть и кого прощать. Ты повержен, но способен на все.Джеймс Элрой. «Американский таблоид»Милан23 марта 2001 года06:30Мертвец на улице Падуи. Последние остатки дурмана от грибочков развеялись во сне, но Лопес все еще чувствовал себя отупевшим. На улице было темно, и он не мог понять, идет ли дождь, или нет. Он даже не позавтракал.Чтобы добраться до улицы Падуи, ему потребовалось три четверти часа. Все еще моросил дождь. Тротуар и асфальт были матовыми и кое-где поблескивали; скользко: колеса машины плохо слушались, руль двигался легко, словно бы его отсоединили от механизма управления, — казалось, будто плывешь на корабле. Несмотря на ранний час, движение было очень плотным. Увидев на первой же площади затор (нескончаемый поток машин: вмятины, грязные кузова, включенные красные огни, запотевшие ветровые стекла, табачный дым, идущий через щели приоткрытых на толщину пальца окошек), Лопес решил пробраться боковыми улочками; останавливаться у знаков «стоп» было невозможно: зернистый асфальт стал скользким из-за мелкого докучливого дождя. На заднем стекле — сплошной конденсат: система подогрева не работала.Через полчаса добрался до плошади Лорето: ремонтные работы. Новый затор. Целых восемь постовых в полном бездействии: переговариваются между собой.Улица Падуи. Лопес въехал на полосу, отведенную для автобусов, шедших к Лорето; опять пробка. Тогда он не выдержал, вынул наружу руку с проблесковым маячком и освободил себе коридор; автомобильные гудки будто сошли с ума.Улица Падуи, 53. Две полицейские машины, две гражданские, карета «скорой помощи». Лопес бросил машину наполовину на тротуаре, наполовину на мостовой, другим приходилось делать дугу, чтобы не врезаться в ее помятый багажник.Тот человек лежал на спине как раз возле дома 53, в двух метрах от подъезда. Темно-зеленая непромокаемая куртка пропиталась влагой, рука, белая, холодная, покрытая мелкими каплями, неподвижная, сжимала ремень черной сумки. Его убили выстрелами в голову, с близкого расстояния. Стреляли дважды. Гримаса ужаса исказила широкое лицо, слегка приоткрытый рот обнажал два ряда мелких желтых плотно стиснутых зубов, глаза — две черные горизонтальные щелки, в месте пулевого отверстия, с торчащими изнутри осколками и волокнами плоти, все посинело и набухло, вокруг кожа завернулась складками, как у толстокожего животного.Над трупом склонился Джордже Калимани. В последнее время пути их редко пересекались, его и Калимани. Их осталось пятеро под началом капитана Сантовито, в отделе расследований на улице Фатебенефрателли. Свежих сил больше не поступало, возникали также проблемы с ордерами. Было совершенно очевидно, что ему уготовано, отделу расследований. Его судьба была связана с разбирательствами начала девяностых годов, такова была политика Сантовито, шефа отдела: контакт с судебными властями, доносы, неофициальные сведения и незаконное прослушивание в обмен на бездействие, рука руку моет, а Сантовито при этом пытался, опираясь на прокуратуру, совершить большой скачок, заняться другими делами, используя давление на политиков, кадровые перестановки, «взяткократов». Теперь, когда все было кончено, не только Сантовито, но и всему отделу расследований, как, впрочем, и миланской прокуратуре, пообломали рога, все открытые счета решено было закрыть, а поплатился Сантовито, поплатилась прокуратура, поплатилась вся бригада. Калимани отправили на задворки, все реже и реже они с Лопесом занимались одними и теми же делами. Изредка они пересекались на четвертом этаже, на Фатебенефрателли, здоровались, выпивали по чашечке кофе. «Мерзкая работа», — говорили они друг другу…— Привет, Джорджо, — поздоровался Лопес.У Калимани волосы вымокли от дождя, лоб был разделен горизонтально на три равные части двумя совершенно одинаковыми морщинами: должно быть, он тут уже давно.— Вот и ты наконец, — сказал он Лопесу.— Пробки были.Уже шел сильный дождь — крупные, тяжелые капли.— Никогда не видал такого дождя весной.— А на высоте больше тысячи метров — снег идет, подморозило.Калимани понадобилось несколько секунд, чтобы подняться и дать воде стечь со спины. Он отряхнулся, молча посмотрел на Лопеса.— Ну и?..— Ничего.— Кто это?— Никаких документов.Здрасьте вам! Накануне нашли труп какого-то приезжего: то ли сенегальца, то ли пакистанца, то ли индуса — так и не выяснили. В самом центре, без документов. Убили выстрелом в рот — может, сводили счеты. Дело, вероятно, сдали в архив: без документов обычно ничего нельзя сделать.— Когда это случилось? — спросил Лопес.— Незадолго до шести.— Насколько незадолго?— Ненамного. Позвонили без пятнадцати шесть. Через десять минут мы были здесь.— Кто звонил?— Ты не поверишь. — Он смеялся, Калимани.— Кто?— Какой-то марокканец. Он испугался.— У него есть вид на жительство?— Есть.— Потому-то и испугался.— Да, вот именно.Лопес молчал. Калимани старался встряхнуться, он был бледный от холода; Лопес тоже чувствовал, что побледнел, а на улице Падуи был ледяной холод и темнота — у нее всегда такой колорит, у улицы Падуи: сырые дома, даже когда жарко, а пустые стены домов, прилепившиеся сбоку к огромному зданию казарм, на месте запланированной многоэтажки, были сейчас покрыты большими вертикальными пятнами плесени, напоминая громадные баки, внутри которых, казалось, спрятан какой-нибудь скелет.— Как поступим? — спросил Лопес.Поступили они следующим образом: Калимани последовал за трупом в морг больницы, поскольку в морге отдела судебной медицины не было места, чтобы присутствовать на первичном обследовании тела, осмотреть одежду и по возможности забрать отчет о вскрытии. Лопес же решил остаться, чтобы выяснить предварительные результаты осмотра места преступления и попытаться понять, откуда взялся и куда направлялся убитый мужчина, — он представил себе, как тот встает на ноги, весь белый, с темным пятном свернувшейся, но еще не засохшей крови, залившей глаз, прежде чем упасть на носилки, неподвижный, обмякший, но уже окоченевший. Калимани неуверенно закрыл заднюю дверцу машины «скорой помощи», и та уехала, включив сирену. Полицейские разогнали с места преступления многочисленных зевак и теперь тщательно обследовали каждый квадратный метр, медленно, осторожно, словно кроты или животные, собирающиеся рыть нору. Лопес решил не противиться этой формальности и тоже осмотреть землю: кусочки металла, следы, голубиный помет на обледеневшей поверхности потрескавшегося цемента, обертки от жвачек, почерневшие, выцветшие, высохшие и снова намоченные и расплющенные дождем, красная пластмассовая пробка.Он наклонился, начал осматривать вместе с другими агентами те два квадратных метра, где недавно еще лежало тело, — и ничего не нашел.Маура МонторсиУ тебя, малышка, прекрасная белая кожа и мягкие волосы.Джеймс М. Кейн. «Почтальон всегда звонит дважды»Милан27 октября 1962 года08:40Когда позвонили из полицейского управления, уже светало. Маура Монторси привыкла к этим внезапным звонкам. Нет, на самом деле так и не привыкла. Давид спешно ушел. Как обычно, он не сказал ей, в чем дело. Она снова заснула. Проснулась в восемь, сварила кофе.Она изменяла Давиду уже четыре месяца, а он ничего не замечал. Она забеременела и не знала, от кого. Может, от Давида. Может, от Луки.Лука не был женат. Ей — двадцать шесть лет, Луке — тридцать. Работал он в области финансов, она не поняла хорошенько, что именно это была за работа. Через неделю после знакомства она легла с ним в постель. Ей показалось, что она занимается любовью впервые в жизни.С Давидом она познакомилась в шестнадцать лет, они были одногодки. Поженились в двадцать. С Давидом ей было спокойно. И не из-за его физической силы. Он сочувствовал несчастью Мауры, ее бесконечной тоске, которая периодически вырывалась наружу нервными срывами. Они разрушали ее, эти срывы. Врач выписывал ей успокоительные. Она тупела от них и старалась не принимать. Давид сочувствовал ее несчастью, не понимая его, просто принимая как данность. И это было больше, чем то, на что Маура когда-либо надеялась. Он был для нее желанным. Он был единственным мужчиной ее жизни. Она чувствовала его всеми фибрами своей души.Потом она встретила Луку. Друг одной из ее коллег. Ее охватывала радостная дрожь, когда она видела его. А он будто с цепи сорвался. Через неделю Маура сдалась. Она была в ужасе при мысли, что Давид узнает. Она никогда ему прежде не изменяла.Через два месяца у нее произошло нарушение цикла. Месячные не наступали. Гинеколог сказал, что она беременна. Она занималась любовью не только с Лукой, но и с Давидом. Мощный поток чувств, в котором слились желание и чувство вины, нес ее к новому срыву. Она чувствовала это: легкий озноб, головокружение, — она слышала, что говорят ей другие, не понимая, что именно ей говорят. Тревога. Сердцебиение. Приступ был неминуем.Она рассеянно пила кофе. Ее поражала слепота Давида. Ведь он инспектор полиции, в конце концов. Она думала, он узнает о Луке сразу же. Он же был слишком погружен в свои дела. Трупы, снова трупы. Он говорил ей, что мертвые не оставляют следа, но это была неправда. С течением времени Маура заметила, как он черствеет, притупляются чувства. Превосходная карьера: в неполных двадцать пять лет он уже работал в отделе расследований. Рекорд или что-то вроде того. Однако при этом он оставался ребенком. Наивным и неопытным. Она отдала себе в этом отчет, когда переспала с мужчиной. С Лукой она полностью теряла голову, на долгие часы. Забывала о времени. Она хотела его. Еще и еще. Она не сказала ему о ребенке. Она не знала, что делать. От этого мужчины у нее мурашки шли по коже. Занимаясь любовью с Давидом, после того как переспала с Лукой, она понимала, что испытывает мучительную жалость к мужу. Она замкнулась в себе. Не могла дождаться, когда это кончится. И все быстро кончилось.Теперь вот ребенок. Она хотела ребенка от Давида. И сейчас была в ужасе. Она поставила чашку в раковину, заметила, что у нее дрожит рука.Она преподавала в лицее Парини, одном из миланских лицеев. Работа ее утомляла. Она ненавидела запах пота, который чувствовала, когда входила в класс. Заставляла распахивать окна, даже зимой, но этого было недостаточно. Запах детского пота преследовал ее.Она собралась.Перед выходом позвонила Давиду. Потом Луке. От его голоса у нее заныло в животе. Ноздри расширились. Они увидятся днем. Это не проблема. Давид останется в управлении по крайней мере до восьми.Она вышла из дому. Серое небо. Она шла вдоль дома, под балюстрадой, охваченная дрожью. Никак не могла определить, что это: начало кризиса или предвкушение удовольствия.Инспектор Давид МонторсиВсе твари, живущие на земле, получают средства к существованию через рот и через материнское чрево. Так вот, если не будет ни рта, ни материнского чрева, на что мы сможем полагаться?«Уттарагита»Милан27 октября 1962 года09:00Труп ребенка, казалось, дрожал и просил о помощи, маяча перед огромными черными зрачками в опустошенном сознании Давида Монторси: он не мог думать ни о чем другом, возвращаясь на Фатебенефрателли. Этот труп ребенка он ощущал как кровоподтек, как отек, безмолвно разраставшийся у него внутри. Приехал, поднялся на пятый этаж.У него все скрипело внутри при виде рабочего кабинета, когда он там находился. Эта несообразная мебель, как будто из картона сделанная… Эти шторы цвета зеленой плесени, окно с дребезжащими от ветра стеклами… Кругом трещины, как будто это не кабинет, а древняя рака с мощами или высохший, окаменевший труп, разложившийся до стадии какого-то древовидного вещества. Казалось, он полностью заполняет собой его пространство. И не только потому, что он огромный, Давид Монторси, и когда он распахивает тяжелую дверь, чтобы пройти из коридора к себе, от первого же шага ветхий паркет прогибается под его весом, как спина животного, испытывающего тупую глубокую боль. Сейчас он наполнил комнату не только собой, но и образом маленького синюшного трупика с искривленной застывшей рукой, что торчала из шуршащего пластикового пакета, испачканного землей из-под надгробной плиты. Он попытался встряхнуться.Провел рукой по волосам. Сейчас в кабинете было тепло. На улице собирались тучи, обещая проливной дождь. Маленький трупик в старом шуршащем пластиковом пакете находится теперь в ледяных комнатах отдела судебной медицины. Те люди, должно быть, уже сняли свои пальто, натянули перчатки, вскрыли ему грудную клетку, как кролику. Оконные стекла громко дребезжали от ветра. Тепло, исходившее от чугунной батареи под окном, волнами расходилось по комнате.Зазвонил телефон.— Эй! Ну, как прошло? — Это была Маура.— Привет, May.— Так что? Зачем тебя вызывали?— Чудовищное дело. Не будем о нем говорить. Ты как?— Так себе. Сегодня иду к гинекологу.— Сегодня днем?— Да. Просто на осмотр, ничего особенного.— Увидимся за обедом, Маура? — Время от времени они закусывали в городе. Лицей Мауры находился за полицейским управлением.— Хорошо. У меня будет еще пятый урок. Сможешь подождать до двух?— Да. Мне подойти к школе?— Нет. Увидимся прямо в «Джамайке».Это в самом центре Бреры. Ресторанчик, облюбованный художниками, людьми всевозможных творческих профессий, писателями, интеллигенцией.— Ты мне ничего не скажешь? — снова попыталась Маура. — Что было этим утром?Вспышка: синюшный ребенок в пластиковом пакете, на земле. Новая вспышка: ребенок в животе у Мауры, пока еще невредимый.— Перестань, May, правда…— До чего ты упрям, Монторси. Значит, в два, договорились?— В два, в «Джамайке».Повесив трубку, он уже не думал о Мауре. С новой силой перед ним возникли глаза ребенка с Джуриати.В одиннадцать в дверь постучал полицейский, прибывший на мотоцикле из отдела судебной медицины. Заключение было готово. Они провели вскрытие в срочном порядке, как просил Монторси. Начинать надо было именно с этого, с заключения. На данный момент другого пути не было. Он прочитал бумагу.И пришел в ужас.Снова перечитал, буква за буквой. Монторси почувствовал, как от легких машинописных страниц заключения исходит холодное дыхание этих людей в пальто из отдела судебной медицины. Изнутри поднялось чувство неясной вины и завладело им, рождая в мыслях электрические светящиеся образы.Он снова перечитал каждую фразу.У ребенка были светлые волосы. Возраст — не более 10 месяцев.Он представил себе этого ребенка.Невероятно!Монторси охватила дрожь. Он запустил пальцы в волосы. Пот катил с него градом, лицо исказила гримаса.Он попытался прогнать этот неконтролируемый поток мысленных образов. Сосредоточился на наиболее нейтральной части отчета.На белом пластиковом пакете отпечатков пальцев не обнаружено. Внутри найдены частички почвы с места, где был зарыт пакет, несмотря на то, что его ручки были завязаны узлом. Наличие органической жидкости, вытекшей из трупа, в начальной стадии разложения.Заключение отдела судебной медицины: убийство, совершенное на сексуальной почве маньяком на стадии непреодолимого влечения. Психопатом.Возможно, речь идет о первой жертве серийного убийцы. Монторси попытался дышать ровно. Образы насилия обрушились на него, как шквал.На часах было двадцать минут двенадцатого, начинался дождь.Инспектор Гвидо ЛопесНо когда от чрезмерной свободы мы впали в вялость и нерадивость и стали завидовать друг другу и хулить друг друга, чуть ли не сражаясь между собой при помощи оружия, сделанного из слов, а вожди схватились с вождями, то Божий суд, со свойственной ему снисходительностью, стал постепенно и умеренно приводить в действие наказание.Евсевий. «История церкви»Милан23 марта 2001 года9:30В управлении сидел марокканец, обнаруживший труп на улице Падуи, похожий на рваную тряпку, и клевал носом от скуки и усталости. Он был одет в пуховую куртку на несколько размеров больше, чем следовало, глаза полуприкрыты, тело словно расколото на две части благодаря жесткой скамейке из скользкого блестящего дерева, руки скрещены на груди, желтые слишком длинные шнурки ботинок оканчивались где-то под подошвами. Лопес взглянул на сонного марокканца. Пожалуй, он выслушает его позже. Других дел хватает.Все управление бурлило и кипело. Через две недели все должно быть приведено в повышенную готовность из-за Черноббио. Каждый год в Черноббио собирались промышленники, политики, профсоюзные деятели, и не только итальянцы. Крупные шишки. Европейцы, азиаты. Американцы, разумеется. Для Милана, для полиции, карабинеров и спецслужб Черноббио был событием. Повышенная готовность двадцать четыре часа в сутки, три дня кряду. Весь высший свет съезжался на Виллу д'Эсте. В этом году приезжают также Киссинджер, один нобелевский лауреат по экономике, индийские и швейцарские ученые, банкиры, люди из мира компьютерных технологий. Представители высшего света Рима. Управление расследований — отдел Лопеса — был выделен в помощь дирекции для обеспечения безопасности этого форума. Будет настоящий бардак, все будут путаться друг у друга под ногами: спецслужбы, свои и иностранные, армейские части, личная охрана промышленных магнатов. Глава отдела расследований Джакомо Сантовито готовился к сдаче дел в связи с повышением. Куда он перейдет? В DIA?[3] В спецслужбы? Об этом он помалкивал. Всю свою карьеру он посвятил тому, чтобы добиться этого перевода. Без всяких угрызений совести он использовал отдел, чтобы привлечь к себе внимание. Не пропустил ни одной встречи в Черноббио. А теперь, за несколько месяцев до повышения, совершенно очевидно, что решительный исход дела будет зависеть оттого, как он организует своих людей на предстоящем форуме. Черноббио много лет служил местом встречи верховных властей — явных и тайных. Сантовито был мастером в такого рода вещах. Он всегда держал отдел где-то на грани между политическими делами и криминальной рутиной, дабы располагать как можно большим количеством информации.— Знать — значит страдать, Гвидо, — эх-эх, вот мы и страдаем. — Он сидел там, нервный, сухопарый, весь в сером, в стиле правительственных чиновников семидесятых годов, в руке сигарета, между средним и указательным пальцами и плотно зажата в кулаке, от нее поднимается голубоватый дымок и идет прямо в лицо, застревая в серебристо-серых усах. Он ловко вел себя, а теперь пожинал плоды. Было ясно, что скачок наверх ему обеспечен. Оставалось выяснить, какой скачок. Он поработает в Черноббио и в этом году тоже, особенно в этом году, этот год для него важен: там будут все большие шишки. Лопес этого не понимал, встреча казалась ему сборищем полумертвых — одни бывшие президенты, бывшие руководители, бывшие во всех отношениях.— Именно бывшие двигают мир вперед. Что, ты этого не понимаешь, Гвидо? — ответил ему Сантовито несколько дней назад, выдыхая серо-голубоватый дымок.Сантовито будет давать инструкции: брифинг накануне Большого События. Они должны руководить операцией на Вилле д'Эсте. Есть ли риск? Все ли (все ли) пройдет, как в предыдущие годы? Кто знает, чьи интересы будет представлять этот сукин сын Сантовито…В общем, предстояло собрание по поводу встречи в Черноббио: Лопес должен был присутствовать на нем, и только потом он сможет допросить марокканца. Он взглянул на беднягу, подыхающего от усталости, скрючившегося на скамье, брошенного в одиночестве в ожидании допроса. К черту собрание. К черту Черноббио со всеми большими шишками. Лопес на мгновение снова увидел окоченелый, обмякший труп с улицы Падуи.Марокканец зевнул. И стал смотреть на Лопеса, ни о чем не думая, пока тот не остановился прямо перед ним и не дотронулся кончиком ноги до его башмака, и тогда марокканец, не задавая вопросов, поднялся и последовал за ним, и кабинет проглотил его — как раз вовремя, потому что неисправная пружина сработала, и дверь мгновенно захлопнулась.Марокканец ничего не знал и тем более не был замешан в деле. Его звали Ахмед Джабари, он получил вид на жительство в 91-м году. На следующий год к нему приехали жена и трое детей. Он работал, жена работала, дети ходили в школу. Он вышел на улицу в половине шестого утра по банальнейшей причине: не мог заснуть, и у него кончились сигареты. Он пошел пешком под дождем на площадь Лорето, чтобы купить пачку сигарет в автомате. Жил он на улице Падуи, 103. Куртка принадлежала жене, видимо, немного села. Ботинки — старшего сына. На труп он наткнулся, не успев пройти по улице и пяти минут. Сказал, что было холодно. Однако дождя не было. Под глазами — припухшие коричневатые мешки, целая куча ячменей, между морщинами на лице — мелкие гладкие бородавки. Он увидел покойника. Он испугался и не трогал его. Оттуда он позвонил в полицию — в десяти метрах от трупа была телефонная кабина, аппарат, принимающий карточки.Потом открылась дверь. Марокканец хотел спать. Пришел Калимани. Были новости. Что Калимани делает в управлении? А покойник? Дело в том, что он пришел лично переговорить с Лопесом, — так сказал Калимани. Марокканец собрался уходить и осоловело поглядел на Лопеса. Когда тот кивнул, марокканец проскользнул мимо Калимани и вышел. Он ничего не знал.— Надо идти, Гвидо, — сказал Калимани. — Нас звал Сантовито…— Чего? У нас труп в морге. Это важнее. Зачем нас вызывает Сантовито?— На брифинг. Сантовито говорит, плевать ему на какого-то убитого придурка… А брифинг — по поводу Черноббио.— Черноббио… — Лопес хмыкнул. — Иди на брифинг. Я не пойду. Пошли они в задницу, Сантовито и его Черноббио. Есть труп. Это важнее. Наша работа состоит в этом. А не в чем-то другом. Есть труп, и я еду туда. В задницу Черноббио. Я еду в морг. Я позабочусь об этом придурке…Калимани ухмыльнулся, покачал головой, поправил на себе пальто, пока Лопес поднимался с места.— Гвидо…— А…— Это не какой-то придурок. Я считаю, что это вовсе не какой-то придурок…— То есть?— Оно слишком сложное, это дело. Это не какой-то придурок. Поезжай туда, сам увидишь, когда там побываешь… Это сложное дело…Лопес не желал его слушать. Не хотел сидеть там и слушать его. Не хотел сидеть там, не хотел нигде сидеть, даже спать не хотел и уж тем более — смотреть на мертвеца. Небо было цвета тонкой кожи, много дней пролежавшей в закрытом помещении. Калимани казался призраком.— Я съезжу составлю обо всем этом мнение, Джорджо. Иди на брифинг…— А если Сантовито спросит о тебе?— Скажи, занят делом одного придурка.* * *В одном Калимани оказался прав: вовсе это был не какой-то придурок. Морг стоял за университетом, Лопес доехал туда на полицейской машине: ребятам было по пути. Его высадили на площади Рикини. Дождь еще шел, и все же небо было освещено странными проблесками. Лопес представил себе человека с морщинистым лбом, от лица которого исходит свет. Однако шел дождь. Он двинулся вперед вдоль университета, пересек полоску сада, ведущую к больничному корпусу. Это был участок земли, на котором росли деревья с толстыми, широкими листьями. Они пропускали меньше дождя, но было неприятно: крупные капли проникали сквозь куртку до самой рубашки. Морг находился справа.У входа были свалены в большом количестве пустые носилки: войти было непросто. В окне справочной никого не оказалось. Лопес знал дорогу: морг отдела судебной медицины в студенческом городке часто был переполнен, и тогда трупы отправляли в морг больницы. Лопес распахнул дверь из пластика, ту, через которую поступали трупы. Пластик стал почти скользким от человеческих прикосновений и выцвел в нижней части, выкрашенной в грязно-желтый цвет; верхняя часть, некогда прозрачная, теперь была молочно-белой. Здесь было другое освещение: электрическое, фальшивое; группы родственников стояли, тесным кольцом сгрудившись вокруг пустого пространства: темные пальто, белые лица, отсутствующие взгляды. Врачи и медперсонал, одетый в неприятные ядовито-зеленые рубахи, проходили, постукивая каблуками, сквозь это нереальное пространство, пропахшее формалином и лекарствами. Лопес прошел мимо столпившихся родственников. Никто не обращал на него внимания. По старой привычке он приготовился к осмотру трупа не только снаружи, но и изнутри.— Работая с мертвецами, сам становишься мертвецом, — много лет назад сказал Лопесу старый врач из морга; теперь его тут уже не было: то ли действительно умер, то ли ушел на пенсию.Лопес наткнулся на помощника патологоанатома. Тот провел его в камеру, где хранился труп с улицы Падуи. Его уже обработали и зашили. В коридоре свет был матовым, а воздух стал сладковатым и тяжелым.— Заключение будет готово к вечеру. Оно вам срочно нужно?— Нет. Можно к вечеру. — Они передвигались в голубоватом пространстве, пропитанном этиловым спиртом. Врач распахнул тяжелую металлическую дверь.Внутри было холодно, руки мерзли. Дыхание превращалось в тяжелый маслянистый пар. Бледный ровный неоновый свет делал очертания предметов четкими и ясными. Труп с улицы Падуи, белый, окоченевший, лежал на молочно-белом столе из затертого алюминия, как показалось Лопесу.— Он умер от первого выстрела. — Врач протянул Лопесу пару перчаток, другую надел сам. — Два выстрела, первый оказался смертельным. Второй — бесполезный, его сделали секунд через двадцать после первого. С близкого расстояния в отличие от первого: возможно, это был контрольный выстрел.— Значит, в первый раз стреляли не в упор?— Нет. Но попали с точностью до миллиметра, целились в левый висок. Он упал ничком и разбил лицо о тротуар. Сломал резцы, они остались у него во рту. Очень меткое попадание. Тот, кто стрелял, умеет стрелять.— А второй выстрел?— Как я уже говорил, вероятно, это был контрольный, его произвели спустя несколько секунд. К нему подошли близко, на этот раз стреляли в упор, в затылок. Осколки костей остались в черепе, пуля вышла через левый глаз.Труп, казалось, смотрел в пустоту оставшимся глазом, голубоватым, водянистым: синюшное лицо, приоткрытый рот (руки врача раздвигали челюсти во время вскрытия), виден был ряд сломанных зубов и черноватый ручеек крови, свернувшейся внутри под нижней губой, коричневой, набухшей. Ноздри расширены. Большая черная дыра на месте левого глаза, из ушных раковин торчат редкие волоски. Отвердевшие шейные сухожилия. Сверху, на трупе, — сероватая простыня и широкая серая тяжелая клеенка. Голова по сравнению с жестким, прямым телом казалась кривой, непропорционально широкой, словно ненужный придаток. Лопес вдыхал ртом влажный, очень холодный воздух. Где-то что-то капало.— Но интересны не выстрелы, — сказал врач. Пальцами в тонких перчатках он приподнял серую клеенку, плотную, грубую, огромный пустой кокон, которым было накрыто тело.Рука врача сжала два темно-фиолетовых пальца, подушечками кверху. Два надувшихся темно-фиолетовых пузыря. Лопес вопросительно взглянул на врача.— Отпечатки пальцев стерты. Щелочью. Она уничтожает линии, но оставляет целой нижнюю часть дермы. Восстановить отпечатки невозможно.— Так поступают обычно нелегальные иммигранты.Врач с приподнял одну бровь:— Да, но он не был нелегальным иммигрантом.Лопес сделал шаг назад, снова оглядел застывшее, перекошенное лицо убитого. Патологоанатом был прав. Это не иммигрант. В крайнем случае славянин. А может — откуда-нибудь с севера. Кожа, уже потрескавшаяся во многих местах и вздувшаяся волдырями на шее и на запястьях, была светлой, почти серой. Волосы, тонкие, светлые, редкие, спутались, завязались колтунами на затылке. В общем, Лопесу показалось, что он узнал знакомые черты: возможно, это актер, во всяком случае, значительно сходство с кем-то, кого он уже видел.— И есть еще кое-что.Врач отпустил руку убитого, и она повисла в воздухе, как безвольная, резиновая, кривая, запястье вывернуто на девяносто градусов — неестественное положение. Которое произвело впечатление на Лопеса: он долго смотрел, как запястье очень медленно перекручивается обратно и встает на место, как сложенная клеенка, расправляющаяся до исходного положения. А врач уже приподнимал тяжелое серое полотно…Теперь мужчина лежал перед ними голый: вздутый, неприятный живот, контуров внутренних органов не видно. Редкие белесые волоски слегка вздыблены. Он был очень-очень белый, и на фоне этой белизны выделялись длинные темные полосы, синяки и кровоподтеки, и все тело неожиданно стало напоминать единую бесформенную массу, как у глубоководных рыб, которых Лопес видел в каком-то документальном фильме.— Это — синяки?— Синяки. Удары ремня. Ссадины. Самые заметные — на спине. — Врач медленным, ловким движением толкнул тело, оно тяжело перевернулось. Спина была лиловая и влажная. Четыре глубокие раны параллельно рассекали область между лопатками, которые оказались особенно синюшными, как при засосе.— Глубокие царапины. По своей болезненности такая царапина сопоставима с удалением зуба. Над ним издевались. И не только снаружи.— Как это?— Мы заметили только под конец вскрытия. Встает проблема очистки внутренних органов… Когда мы обследовали ректальный канал… В анальном отверстии — признаки микроссадин и следы кровоизлияний поглубже, очень глубоко… Предметом, вероятно, небольшого диаметра, но очень длинным.Лопес сжал челюсти и при этом посмотрел на стиснутые челюсти трупа, прижатые к металлической поверхности стола, на его расплющенный нос с запекшейся кровью внутри, на пулевое отверстие в затылке.— Вы обнаружили сперму?— Нет. Но есть следы смазки… Среди прочих компонентов — вазелин…— Может, это — дело рук гомосексуалистов?— Сомневаюсь.— Почему?— Обычно гомосексуалисты не пользуются такой смазкой. Они применяют обезболивающие средства, да и то только в случае проникновения рукой, или кулаком, или крупными предметами. Fist fucking. При сильном расширении. Повторяю вам: здесь речь идет о предмете скорее длинном, чем толстом.— За сколько времени до убийства?— Вы имеете в виду проникновение?Лопес кивнул.— За три, может, четыре дня. Обнаруженные нами следы имеют давний характер. Ссадины уже заживали. Свернувшаяся кровь была не очень свежей. Да, за три-четыре дня.* * *Они пожали друг другу руки, еще скользкие от перчаточного талька. Лопес сказал, что в тот же вечер пришлет полицейского за заключением.Механизмы смерти. Тайны ухода из мира. Финальная гримаса отвращения. Швы после вскрытия. Но Лопес не думал об этом, он ни о чем не думал, когда выходил из морга, расталкивая апатичных родственников покойных.Думал только о синяках на бездыханном теперь уже теле: нелепость. Он думал о новой тайне, снова выходя под проливной дождь, под низко нависшее миланское небо.АмериканецПотому что в конце все оказывается связанным между собой, или только кажется, что этот так, или кажется, что это так, потому что так оно и есть.Дон де Лилло. «Подземелье»Милан25 марта 2001 года10:00Утром Американец наблюдал за вывозом трупа с улицы Падуи. Сначала издалека, тщательно выискивая среди прохожих и полицейских фигуру Старика, которую ни с какой другой невозможно было спутать. Но его не было. Он просканировал взглядом окна домов, окружавших место происшествия: люди, высовывавшиеся из них, не имели ничего общего со Стариком. Остаток ночи Американец провел, бродя под дождем в окрестностях. Никаких гостиниц: там его сразу обнаружат. Встреча с Ишмаэлем предстояла вечером: раньше просить о помощи было невозможно. Слишком рискованно. Лучше уж поезд: провести ночь в поезде, следующем из Милана в Брешию, а потом обратно в Милан. Однако он решил остаться. Вернулся на улицу Падуи, к подъезду, из которого заставил выйти двойника, чтобы попытаться перехватить Старика: там, где «тебя» убили, — наилучшее место найти их. Но там никого не было. В общественной уборной он переоделся. Он уничтожил куртку, теперь на нем был поношенный пуховик и красная шерстяная шапка, как у грузчика. Будь приметным — и будешь надежно спрятан. Ишмаэль, самый скрытный, находится у всех перед глазами, и никто его не видит.Наконец прибыла полиция. Он увидел обоих инспекторов. Понял, кто из двоих будет заниматься убийством. Надо проследить за ходом следствия и по возможности направить его по ложному следу: они могут помешать ему, стать препятствием в его работе на Ишмаэля. Когда Ишмаэль кого-нибудь вызывает, степень опасности всегда очень высока: для других или для самого Ишмаэля; его вызов свидетельствует о том, что Опасность вышла на свободу, разорвав свою цепь. Он видел труп — второго себя! — бездыханного, окоченевшего, с обмякшими конечностями, очень бледного, — его грузили в машину «скорой помощи», а промокший полицейский, не тот, который будет заниматься этим делом, садился в машину рядом с носилками. Он сказал, что они едут в больничный морг: тот, что в отделе судебной медицины, переполнен. Другой инспектор, занимавшийся, по-видимому, этим расследованием, остался с полицейскими, чтобы осмотреть землю на месте преступления: он не знал, что Старик все вычистил и что они не найдут ни малейшей улики. Небо было серым, где-то за пределами Милана гремел гром, холодно, и погода, видимо, портится. Все портится — Ишмаэль положит этому конец.Полицейский скорей всего появится в морге. Может, там покажется и Старик. Надо бы это проверить до встречи с Ишмаэлем.Перед моргом. Из телефонной кабины, расположенной за оградой больницы, на противоположной стороне улицы, можно было наблюдать за входом в морг. Группы родственников. Похоронные машины. Какой-то человек в зеленом халате наступил в длинную лужу перед ступеньками у входа в больницу и вытирал каблуки о цемент.Американец то входил в кабину, то выходил из нее, когда стекла запотевали. Это место было в стороне от потока пациентов больницы, которые шли правее, в отделение «Скорой помощи» или в старые, облупленные, будто на века построенные корпуса. Струи дождя лились с черной листвы на фасад университета. Между моргом и больницей — нескончаемая череда автомобилей: свистели шины, гудели клаксоны, машины трогались.Час, другой — никаких полицейских, никакого Старика. Тем лучше.Он разгадал шифр Ишмаэля, сообщенный ему пакистанцем. Если пакистанец открыл Старику или другим врагам Ишмаэля его адрес, то они, вероятно, знают и о шифре. Если Старик намеревался прикончить пакистанца после того, как выбьет у него адрес на улице Падуи, то времени для сообщения шифра оставалось слишком мало. Если же он выудил шифр, то Ишмаэль в серьезной опасности. Американец глядел на темную листву, отяжелевшую от воды, потом перевел взгляд на вход в больницу. Машина «скорой помощи» с выключенной мигалкой. Пустые носилки. Ишмаэль помог ему, а он после этого подверг Ишмаэля опасности. Надо помочь Ишмаэлю любой ценой. Он должен помочь Ишмаэлю любой ценой.Вдруг он увидел инспектора, ответственного за расследование на улице Падуи: тот медленно шел со стороны площади за университетом, вытирая ботинки о цемент, чтобы счистить с них грязь. Американец пригляделся к этому человеку. Невыразительный взгляд. Вошел в здание морга.Он вышел оттуда меньше чем через час. В руках — никакого документа. Может, в кармане. Но в морге выдают толстые конверты с заключением о вскрытии. В последний раз, в Италии, семь лет назад, ему пришлось лично отправиться в тюремный морг в Сан-Витторе, чтобы подделать заключение о смерти одного политика, арестованного за коррупцию или что-то в этом роде, — его прикончили в душе, а надо было выдать за самоубийцу, покончившего с собой с помощью полиэтиленового пакета, натянутого на голову. Так решил Ишмаэль. Ишмаэль и тогда был велик. В газетах только об этом и писали. Внутриполитическое положение резко обострилось. Находясь в тени, Ишмаэль расставил все свои пешки в нужное время и нужным образом.Американец взглянул на часы. Ему больше нечего было делать. Он остался еще на час после того, как ушел инспектор. Нужно будет поставить на прослушивание телефон полицейского. Только таким образом он сможет понять, знает ли полиция об Ишмаэле или продолжает плыть в темноте. Сегодня же вечером он поговорит об этом с тем, кого Ишмаэль дал ему в связные. Прошлой ночью, в уборной, он разгадал шифр. Шифр был трудным, потому что трудно приблизиться к Ишмаэлю. За час он во всем разобрался. Адрес: проспект Буэнос-Айрес, 45. Спросить Инженера. Время встречи — 16:30. Темнело. Весна наоборот. Внезапно появился Старик.Он медленно шел между лужами, мокрый, ослепительно белый плащ выделялся на фоне окрашенной тенью листвы гладкой стены университета. Вид у него был усталый, размокшая шляпа нависла надо лбом, руки засунуты в карманы. Казалось, он с трудом передвигается. Оглядывался по сторонам. Американец стоял в кабине, на другой стороне улицы, за ржавой больничной решеткой, — заметить его было невозможно. Старик повернулся к нему спиной (сутулой и грузной) и вошел в морг. Американец замер в неподвижности, затаил дыхание, чтобы не запотели пластиковые стекла кабины. Он ждал, не ощущая, как бежит время. Потом снова увидел неясный силуэт Старика, остановившегося на пороге морга, чтобы просмотреть содержимое картонной папки. В течение нескольких секунд Американец задавал себе неизбежные вопросы: Что у него в руках — заключение о вскрытии? Он его выкрал? Они установили личность двойника, которого ему прислал Ишмаэль? Старик — полицейский? Работает вместе с инспектором, который ведет дело? Почему он действовал отдельно от полиции и пытался убить его, Американца? Полиции известно об Ишмаэле? Убрать Старика, или пускай думают, что они убрали меня? На несколько секунд он замер, не дыша. Затем вышел из кабины, неторопливо обогнул решетку, лавируя среди еле движущегося, нервного потока машин, а Старик тем временем направился к площади позади университета, удаляясь от Американца.Площадь Рикини. Улица Пантано, среди высоких роскошных домов, у подножия башни Веласка. Позади остался собор. Старик нырнул в подземный переход у башни и вышел к бензоколонке. Может быть, идет пешком в управление? Небольшая улочка, ведущая к проспекту Порта Романа. Американец следовал за Стариком, переходя с одного тротуара на другой: у него еще было время до встречи со связным Ишмаэля. Тротуары блестели, лил частый дождь. Старик иногда скользил и чуть не падал — сквозь промежутки между машинами Американец мог разглядеть его ботинки, замшевые, с гладкой подошвой. Старик его не заметил. Потом он вошел в метро.Американец стал осторожно спускаться по ужасно скользким мраморным ступенькам новой станции метро. Семь лет назад ее только-только достроили. Он ускорил шаг, стараясь не поскользнуться и не упасть, чтобы не упустить Старика.Но он его упустил. И больше уже не мог найти: торопливо, но аккуратно спустившись по лестнице, он посмотрел направо, налево и снова пустился бежать — до билетной кассы, но Старика уже не было. Американец огляделся вокруг, стараясь не привлекать к себе внимания. Потом сбоку от станционного киоска с опущенными ставнями он увидел изумрудно-зеленую корзину для мусора. Из нее торчал скомканный мокрый плащ. Американец быстрыми шагами подошел к корзине и извлек плащ из груды мусора: да, это был тот, что принадлежат Старику. Неужели Старик заметил, что за ним следят? Карманы были пусты. Он растерянно огляделся. От поездов валили толпы народу. Два волосатых контролера с синеватой кожей смеялись и болтали между собой на балюстраде. Худощавый парнишка продавал билеты. По ту сторону от турникетов начинался темный туннель, откликавшийся эхом на гулкий скрип автоматических дверей. Американец выругался про себя. Проглотил слюну, запихнул сверток обратно в корзину, обогнул киоск и снова вышел в темноту, под дождь.Он не мог разглядеть в густой толпе, выходящей из поездов, в глубине перехода, ведущего к платформам, силуэт стоявшего спиной к свету Старика, который за ним наблюдал.Инспектор Давид МонторсиМир обязан своим происхождением нарушению закона.Евангелие от ФилиппаМилан27 октября 1962 года11:10Давид Монторси хлопнул дверью кабинета, злой и страшно уставший. В этом расследовании по делу ребенка ему никого не дали в помощники: все были заняты. Вероятно, что-то случилось наверху, потому что на пятом этаже Фатебенефрателли стали чаще появляться агенты спецслужб. Ему, конечно, ничего не говорили. Он считался салагой. Ему еще не было и тридцати. Достаточно уже того, что он служит в отделе расследований. Он просил помощника для проведения оперативной работы, но даже и представить себе не мог, что они рассмотрят такую возможность — выделить ему кого-нибудь. Агенты спецслужб входили и выходили из кабинета шефа. В коридоре слонялись кучки людей, которых никто никогда не видел. Все они молчали и уклонялись от разговоров… Монторси, пошатываясь, вернулся в кабинет, он казался пьяным. В глубине сознания пульсировал застывший образ маленькой белой руки ребенка.Он не знал, с чего начать. У него голова шла кругом от этого навязчивого образа мертвой детской ручки.«Кто мог совершить подобное?» — спрашивал он себя и ощущал собственные слова как черный, блестящий, непроницаемый базальтовый шар.Утомленный бессилием, он сел, закинул руки за голову, положил ноги на стол и посмотрел в окно. Лил тяжелый отвесный дождь. При взгляде из комнаты, сквозь пелену теплого воздуха, поднимающегося от батареи, толща дождя тоже казалась горячей, однако на улице стоял ледяной холод. Итак, было три отправные точки: труп ребенка со следами дикого насилия, приведшего к его смерти; место обнаружения — на стадионе Джуриати, под мемориальной плитой в честь партизан; тот факт, что ему никого не выделили для этого расследования, ни одного сотрудника в помощь. В голове у него царил то порядок, то хаос, разум дробил мысли на части, пытаясь проанализировать последовательный ряд образов, — так же действовал патологоанатом при вскрытии грудной клетки ребенка на столе отдела судебной медицины. Он попробовал успокоиться. У него не вышло.Итак, первый пункт — труп ребенка. Прежде всего нужно учесть тот факт, что этому ребенку, вероятно, не было и десяти месяцев. Затем — насилие. Слепое, извращенное, неизвестным способом (взгляд в рапорт — и снова его бросило в пот и в дрожь). Без порыва. Метод, который невозможно сложить в четкую схему. Поэтому тут два варианта. Либо речь идет о потребности (болезнь, вырвавшееся наружу извращение сумасшедшего, простая одержимость убийцы). Либо о способе, поддающемся расшифровке, хотя к нему и сложно подобрать ключ. Обе эти возможности наводили на мысль о главном факторе, о том, что было необычного в случившемся. Здесь была сексуальная составляющая, безумие в точном направлении: болезнь и метод. Во всяком случае, надо исходить из того, что имелось в наличии. Заключение судебных врачей гласило: убийство на сексуальной почве. Две гипотезы: родители, которые отделались от ребенка, или же один или несколько маньяков-педофилов изнасиловали его. Надо было действовать в двух направлениях, сообразуясь с тем, что есть, этим плотным маленьким ничто, заключенным в поступке того, кто зверски убил ребенка. Проверить все записи о рождении детей в Италии, на промежутке от года до десяти месяцев до того дня. Сколько окажется имен? Он не имел ни малейшего представления. Он также не имел представления о том, чему может послужить подобная систематизация. Существует ли такой архив? С описанием физических особенностей детей? Может, следует еще раз сделать вскрытие и внимательно все изучить? Отыскать какую-нибудь естественную отличительную черту, которая поможет установить личность ребенка? А если он родился не в Италии? Плечи инспектора поникли, руки бессильно опустились: горячее дуновение поражения. Он напряг мозги. Оставалось пойти по второму пути, более конкретному: искать сведения у тех, кто занимался маньяками, насиловавшими детей.Второй пункт — надгробие партизан. Зачем понадобилось прятать его именно там, этот маленький трупик? Монторси осматривал сдвинутую в сторону мраморную плиту, землю, извлеченную из-под нее. Тот, кто выкопал ямку под доской, работал ночью. Подойдя к стене, он перелез через нее и выбрался на поле. Наверное, было очень поздно: незачем было рисковать, опасаясь, что охранники не спят и, возможно, бродят в темноте по полю (убийственная гипотеза: Монторси представил себе тела охранников, два призрака в ночи). Кроме того, незачем было рисковать, что какой-нибудь прохожий увидит, как кто-то перелезает через стену стадиона Джуриати. Следовательно, между часом ночи и пятью утра? Да, где-то в этом промежутке времени. И потом: почему именно под мемориальной доской? Достаточно было закопать труп под одним из дубов, окружавших стену со стороны стадиона: когда еще охранник обнаружит погребенный там сверток? Значит, возможно, намерением того, кто закопал труп под плитой, было придать какой-то смысл этому действию? Тогда он принял решение: искать надо среди ассоциаций бывших партизан. Если там есть какой-то смысл, то в конце концов он связан с этой доской. Но, возможно, и нет.И, наконец, третий пункт. Который ничего общего не имел с ребенком. Ему не верили и никого не дали в помощники. Монторси чувствовал, как в душе у него разрастаются обида и огорчение. Ему не было и тридцати лет, возможно, его считают блатным. То, что к нему никого не приставили, означало, что нужно поговорить с людьми, которые занимаются преступлениями в отношении детей, найти все ассоциации бывших партизан и задать их членам ряд вопросов, возможно, потребовать дополнительного вскрытия. Может, на это уйдет несколько дней. Вот если бы ему дали кого-нибудь… Он снова почувствовал обиду и боль, как огромное облако черного дыма. Боль…Он решил начать с сексуальных маньяков. Он запросит мнение координатора полиции нравов из управления. Того, что работает на втором этаже, некого Болдрини. Маньяки-педофилы… Он вдруг заметил, что представляет, как люди с белыми лицами и бесцветными глазами расчленяют ребенка. Потом подумал о Мауре, носившей в чреве его дитя.Он позвонил Болдрини. Спустился на второй этаж, в следующий круг Ада.Инспектор Гвидо ЛопесДостаточно взглянуть на формы, в которых капитализм себя выражает. Это — различные виды порнографии: порнография в любви, в любви эротической, в любви христианской, в отношениях ребенка со своей собакой, порнография закатов солнца, убийств, умозаключений: «Ах», — вздыхаем мы от удовольствия, когда узнаем, кто убийца; все эти романы, фильмы, песенки, которыми они нас убаюкивают, — это способ подвести нас, с большей или меньшей приятностью, к Абсолютному Благополучию.Томас Пинчон. «Радуга гравитации»Милан23 марта 2001 года11:20Лопес вышел из морга; все еще шел дождь. Он подавил вздох — скорее вздох скуки, чем уныния, — глядя на серую, с пятнами ржавчины больницу напротив маленького здания мертвецкой, на другой стороне дороги. Это город, который пачкается, когда его моет дождь. Слева, через большие ворота, частично загороженные шлагбаумом в красно-белую полоску, оживленно входили пожилые люди, направлявшиеся к старым корпусам больницы. Вода вызывала досаду, она струями лилась на ступеньки, стучала по порогу. Лопес погрузился в плотный холодный воздух, под листву, с которой тяжело капало. Отправился обратно по той же дороге, по какой пришел.Труп мужчины с улицы Падуи. Он не произвел на него впечатления. Впечатление производили синяки и больше, чем все остальные, синяк, происхождения которого он не мог понять: синяк в анальном отверстии. Значит, это могло быть убийство на гомосексуальной почве, несмотря на то, что говорил врач. Он уже занимался подобными делами, когда нельзя было восстановить замысел и только почва была понятна. Как всегда, преступления, вызванные страстью или истерией, с трудом поддавались расшифровке, когда были случайными. Работы было мало: выслушивать бесконечные теории родственников, друзей, любовников. Ждать месяцы, возможно, годы. Однажды он занимался одной лесбиянкой, и, чтобы закрыть дело, потребовалось полтора года. Ее нашли голой, задушенной, на нетронутой постели. Это была учительница-католичка, бледная, высокая, с проседью и со строгим лицом женщины, которая позволяла себе в жизни немного или ничего и которая немного или ничего не позволяла другим. Чистенький домик человека, одержимого тенями, взывающими изнутри. Лопес хорошо запомнил образки, развешенные на стенах; до блеска начищенные металлические рамы, чистейшие стекла, в которые были вставлены грубо намалеванные картинки на религиозные сюжеты. Фотографии учеников, анонимные классы, одна над другой, на стенах белых, словно известь. Рядом с постелью — открытый и перевернутый переплетом кверху, чтобы быстрее найти нужную страницу, потрепанный молитвенник… В разгаре девяностых годов — молитвенник… Выслушали мать и отца, посеревших, разрушенных временем людей, бедных, но чисто одетых, безутешных скорее от этой серости, чем из-за смерти дочери. Подруги, коллеги… В жизни учительницы не было мужчин, и Лопес силился понять, была ли эта женщина лишь фригидной старой девой или очень скрытной лесбиянкой. Фиксированное расписание, всегда одно и то же… Встреч, телефонных звонков — совсем мало, сведены к минимуму… Выслушивая и стараясь сопоставить этих скудные данные, он нервничал, потому что ни тени несправедливости, которую следовало исправить, не было в этой смерти, которая была похожа и полностью вписывалась в ледяную жизнь засушенной, бесплотной женщины. Он уже забыл о ней, когда спустя год после обнаружения ее трупа ему пришлось заняться заявлением о пропаже: девушка из захолустья, внезапно исчезнувшая, лесбиянка, которую через несколько дней нашли, разбухшую и уже разложившуюся, в отводном канале под Миланом. Труп лопнул под одеждой из-за внутреннего гниения, платье раздулось — его разрезали, кожа стала разлезаться на части… В кармане сохранилось все: кошелек, ключи от дома. Не хватало только одной туфли. За несколько часов Лопес установил круг знакомств девушки, выявил женщину, с которой та жила постоянно, задержал эту лесбиянку, жившую в однокомнатной квартире в самом центре Милана, но она не сдавалась, не сознавалась в преступлении. Во время второго обыска Лопес обнаружил на дне комода связку католических образков, и тогда ему вдруг все стало ясно: три лесбиянки, — учительница, девушка из канала и эта, подследственная, неизвестно почему совершенное убийство, второе убийство — возможно, для прикрытия первого. И лесбиянка раскололась. Лопесу пришлось избить ее, он помнил, как эта женщина с кровью на губах и раздутым закрытым глазом медленно бормотала что-то о ревности и прочей чуши. А позже, вернувшись домой через несколько часов после допроса, он обнаружил под ногтями спекшуюся кровь лесбиянки, которую трудно было отмыть…Он подумал: если преступление на улице Падуи совершено на почве гомосексуализма, то лучше послушать Сантовито, его измышления насчет Черноббио. Слишком сложно вести следствие по делу гомосексуалиста. Слишком много понадобится времени. Он подумал: гомосексуальное преступление таит в себе больше трудностей, чем случайные преступления. Он подумал: здесь много темного. Он подумал о темном синяке и о свернувшейся крови у трупа внутри. Нет, не пойду в управление, подумал он. Прежде надо обделать два других дельца. Надо взять денег. А потом надо потратить их.Телефонная будка на площади Рикини, у входа в университет. Та, что посередине: в двух других, по бокам, не было трубок. Пластиковые стекла потрескались. Лопес вдохнул ледяной влажный воздух, закашлялся, набирая номер. Он говорил недолго, почти шепотом. На другом конце провода ему сказали «да».На противоположной стороне темной площади белели такси. Ветер завывал в электрических проводах, выворачивал струи дождя, прижимал их к земле. Лопес двинулся вперед, белая дверца распахнулась, и, влезая в темное нутро такси, он подумал об остром предмете, который с силой вставляли в анальное отверстие человеку из морга.Дело вот в чем. За вещи надо платить, за проституток надо платить, даже за простую одежду надо платить. Следовательно, нужны деньги. Работа — это сосущая чернота, культя безрукого, расстояние, отделяющее от земли ногу хромого. Лопес с головой уходил в работу и (еще более утомительное предприятие) осознавал это. Изматывали не только расследования. Не только управление. Не только зеленоватые стены, пыль, воспоминания о деятельном времени, которое теперь казалось сном (мощь и нежная сила момента, в который что-то начинается). Не только изнурительные дежурства, которые он выдерживал с легкой тяжестью падающего тела. Не только пустые часы, которые он проводил, передвигаясь средь бела дня сквозь плотный миланский воздух, выслушивая пассивно, будто под наркозом, указания Сантовито, размечая мелом тротуары между маслянистым пятном крови и обгоревшим разорвавшимся патроном. Коллеги приходят, уходят, забываются. День разделен на две половины, как и сознание: одна — белая, другая — потаенная, а потому темная. В светлую часть дня работа разъедала Лопеса на глазах у всех: задания, компромиссы в управлении, поспешное следствие, отстоявшее от морали на расстояние какой-нибудь бесконечной вселенной, жгучее осознание человеческой пошлости, в которую погружаешься во время расследований. Лопеса годами поражала пошлость того, что происходило у него на глазах через час или два после случившегося. Дома, разглядываемые с помощью примитивных приборов, рядом с распростертым на земле телом с раскроенным черепом. Тела двух детей, найденные на свалке бывшей промышленной зоны. Человеческая и животная вонь после пожара в лагере для перемещенных лиц в Порта Гарибальди, сами же и подожгли: переносные плитки, рваная масляная бумага, пустая пачка из-под сигарет, кусок жести. Пошлость — форма человеческого существования. Его жизнь — пошлость. Он вспомнил смутные времена колебаний и молчания, полные компромиссов, после семидесятых годов, когда Лопес совершил скачок, поступил на работу в полицию, написав диссертацию по криминалистике, а его товарищи («товарищи по Движению») были ошарашены: один из них стал полицейским, тот, который все знал, теперь занялся работой по чистке общества, — товарищи, арестованные в центре Милана; бывшие террористы, схваченные дома (безнадежные, печальные взгляды жен); товарищи, задержанные на Центральном вокзале. Он разрушил мечты, методично, безжалостно. Он поступил в полицию, когда оппозиция уже исчерпала себя. Времена меняются. В управлении ему поручили самую бесславную полицейскую операцию: одного за другим он выкурил из нор своих старых товарищей, спустя десять лет после тех событий он вырвал их из круга молчания, в котором они нашли себе прибежище, он вынес им приговор. И теперь, когда и эта (последняя) работа по нормализации жизни была завершена, что же осталось Лопесу от грязной борьбы с прошлым?Оставалась темная часть дня. Оставались грязные дела.И такси везло его не просто по городу: оно везло его в темную половину дня.Вот как обстоят дела. Поскольку за вещи надо платить, за проституток надо платить и за все надо платить, у Лопеса были связи, которые обеспечивали ему хлеб насущный — за пределами кабинета на Фатебенефрателли. Темные делишки, грязная работа, разгребать дерьмо — без шума. Отыскивать проституток и возвращать их сутенерам. Находить исчезнувших трансвеститов. Перевозить наркотики из одного конца города в другой, без риска. Наркота, которую надо переправить в провинцию: мирно и спокойно. Тогда вызывали Лопеса, а тот всегда оказывался под рукой. Это никогда не были прямые преступления. Это было участие, помощь, чье-то молчание, отвод глаз — за деньги. Однажды паренек из бараков на улице Мозе Бьянки нашел в выемке стены, в темном углу двора, мешочек, в котором был шарик из фольги: внутри оказалось на пару миллионов таблеток (экстази и не только, также психотропные средства). Парнишка обнаружил мешочек вскоре после того, как его туда положили, и незадолго до того, как за ним пришли. Он исчез. Лопесу не нужно было выяснять, что тут действовал подросток: они и сами это поняли. Они просто вызвали Лопеса, рассказали ему о мальчишке и попросили вернуть пакетик. Паренек их не интересовал. Лопесу понадобилась пара часов. У парнишки была невеста, у невесты — брат, который жил в Баджо и которого уже пару дней не было видно. Лопес вошел в квартиру брата невесты, сухим ударом вышибив тонкую деревянную дверь, и обнаружил в первой комнате двух до смерти перепуганных ребят, на столе перед ними лежал развернутый сверток из фольги, доверху наполненный белыми и розовыми таблетками, на столе еще таблетки, а также записи и телефонные номера, чтобы пристроить товар: два идиота хотели сделать на этом деньги. Два миллиона, не меньше. Лопес снова завернул все в фольгу, отсыпал себе в карман с десяток пилюль, положил все в мешочек, а ребятишки тем временем стонали, им было плохо, на щеке одного из них еще видны были полосы от токсичного порошка. Затем Лопес сломал парню ногу: правую, сухим ударом, потому что кость — это тоже деревяшка, тонкая и непрочная, как дверь. Он вышел, а парни завыли (второй, тот, которому он не ломал ногу, тоже выл). Выехав из Баджо, он остановил машину, подумал немного, снова раскрыл сверток и вытащил еще с полсотни таблеток. Вернул мешочек хозяевам. Ему дали полмиллиона: за двух парней, за три часа работы.Дерьмовая работа. Вся работа дерьмовая. Поэтому Лопесу было так трудно: плавать в дерьме труднее, чем плавать в воде.Теперь же предстояло вот какое дело. Соня Хокша была проститутка-албанка, она работала на Порта Виттория рядом с заброшенной станцией, где когда-то румыны из ничего соорудили лагерь, а потом его снесли, чтобы построить университетский городок. Там, поблизости, Соня Хокша работала всю неделю, кроме понедельника. Она жила в крошечной двухкомнатной квартирке над «Роллинг Стоуном». Именно туда она водила клиентов для полной обработки. Квартира принадлежала семидесятилетнему албанцу, главарю двух или трех албанских кланов в южном округе Милана. Соня также принадлежала старику: его собственность на пять лет. Потом она могла быть свободной. За семьдесят миллионов ее можно было выкупить, если кто-нибудь пожелает ее выкупить. Но никто не торопился выкладывать семьдесят миллионов. Один раз ее уже пытались у хозяина увести: Соня хотела покончить с улицей при помощи влюбившегося в нее клиента, ей удалось найти место в супермаркете «Ринашенте»: миллион восемьсот тысяч в месяц. Албанцы пришли за ней. Сказали, что, если она не вернется на улицу, они поедут в Валону и заберут ее младшую сестру. Соня вернулась, но у младшей сестры обнаружилась опухоль, и она умерла. Поскольку у Сони не было других родственников, то ее нечем было больше шантажировать, — и месяца не прошло, как она снова исчезла. Калабрийская мафия указала албанцу Лопеса. Хозяин хотел Соню обратно, говорил о ней как о вещи, — он производил впечатление, этот старый албанец, когда говорил о цене и смеялся, показывая желтовато-коричневые зубы. Если она еще в Италии, албанец хотел вернуть ее обратно: Лопесу — два миллиона. Через неделю (на прошлой неделе) Лопес отыскал Соню. Идиот, который забрал ее к себе домой, работал в спортзале: седовласый тренер с искусственным загаром, одежда от Боджи (это свидетельствовало о том, что он старался хорошо одеваться, но много не тратил). Лопес видел его в «Матриколе», ирландском пабе на кольцевой дороге. Подсказка пришла к нему со стороны друга тренера: типичное совпадение, при том что Лопес к тому моменту уже всерьез не верил в то, что бывают совпадения. В баре на Порта Романа вдруг появляется некто, рассказывающий о своем друге. Говорит, что тот влюбился в проститутку:— Вы должны ее увидеть — какие огромные у нее глаза, вот такие шары голубого цвета…Проститутка — албанка, говорит он. У того парня водятся деньги: он совладелец трех гимнастических залов. Он вытащил ее с улицы, держит у себя дома. Он должен был жениться, этот тип, но, поскольку влюбился в проститутку, теперь уже не женится. Он держит ее дома, чтобы сутенеры не узнали, где она. Друзья смеялись, Лопес слушал. Они задержались в баре до девяти, на час позже закрытия, смеялись и пили «негрони». Потом вышли на улицу. Лопес ждал в машине. Мужчина, который рассказывал, сел в черную блестящую «BMW». Она тронулась: Лопес следовал за «BMW». Мужчина скоро припарковался на улице, которая выходила на проспект Порта Романа. Лопес вышел, бросив машину на тротуаре, человек тем временем искал в кармане ключи, медленно, задумчиво бредя посреди дороги. Лопес схватил его за воротник, сбил с ног и оттащил за ряд машин, стоявших на тротуаре. Тот страшно испугался и побледнел. В руках у Лопеса был пистолет, он приставил его ко лбу тому типу, стал требовать адрес. Тот не понимал, видно было, что он не верит в происходящее; Лопес продолжал требовать адрес. Когда тот тип понял, о каком адресе идет речь, он, запинаясь, назвал его. Лопес спрятал пистолет в карман, незнакомец продолжал бормотать. Лопес сказал ему, что, если только тот попробует позвонить типу, что путается с албанской проституткой, он вернется. Тот все еще валялся на земле, вытаращив глаза, плакал и еле слышным голосом говорил «Нет». Лопес на машине доехал до площади Пьола, где находилась теперь Соня. На домофоне он нажал кнопку с именем «Руделла»: ему ответил мужской голос, Лопес отошел от домофона. Подождал немного: из подъезда вышла пожилая пара. Потом вышел мужчина — Лопес попросил у него сигарету, тот ответил, что не курит, и Лопес узнал голос, что ответил ему в домофон: это был Руделла. Пошел за ним следом: тот направлялся к «Матриколе» за пивом. Лопес обогнал его и вернулся к подъезду на площади Пьола. Он подождал еще немного под дверью дома Руделлы, пробрался внутрь вслед за синьорой лет под пятьдесят, поднялся по лестнице, изучил таблички с именами жильцов. На четвертом этаже, на табличке, оформленной под латунь, он прочел: «Руделла А.». Прислушался: тишина. Он спустился вниз, снова сел в машину, припаркованную позади дома: в это время убирали улицы. Было десять часов. Ему не хотелось есть замороженные полуфабрикаты. Лопес пошел в «Макдоналдс». Картофель фри был противным, и тогда он отправился в «Магадзини Дженерали», чтобы поесть грибков. Потом нашли труп на улице Падуи.Из кабины за университетом Лопес позвонил албанцу. Сказал ему, что нашел Соню, что привезет ее через час. Спросил, готовы ли деньги. Албанец ответил «да».Все еще шел дождь. Лил не переставая уже несколько дней. Он попросил таксиста подождать его. Ему понадобится несколько минут.Охраны в вестибюле не было. Он вошел в лифт, поднялся на четвертый этаж.Голос Руделлы спросил из-за двери, кто там. Он сразу же открыл, когда Лопес сказал, что пришел из полиции, чтобы вручить повестку в суд. Первый шаг сделал Лопес: распахнул дверь, толкнул хозяина в грудь и закрыл за собой дверь. Руделла оказался медлительным. Реакция последовала через несколько секунд. К тому времени Лопес уже приставил пистолет к его груди.— Где она?— Где кто? — Руделла трясся от ярости. Лопес размахнулся и ударил его в лицо пистолетом. Руделла осел как пустой мешок, изо рта у него потекла кровь, но он не закричал. Дверь в глубине холла открылась. Показалась Соня Хокша. Лопес не стал угрожать ей пистолетом. Она все поняла. Лопес подождал. Женщина вернулась в комнату, но дверь не закрыла. Руделла лежал на полу, кровь шла не очень сильно. Теперь лицо его было белым, он свернулся калачиком, как эмбрион, прикрыл руками разбитый рот и плакал. С подбородка свисал темно-красный кусок кожи.Женщина вышла из комнаты, одетая и с сумкой на плече.Они ничего не сказали друг другу. Лопес открыл перед ней дверь, пропустил ее вперед — она, выходя, обернулась к Руделле, прошептала ему:— Мне очень жаль.Тот плакал — от боли, а не из-за женщины. Они сели в такси.Ничего не сказали друг другу до самого «Роллинг Стоуна».Старый албанец ждал их и курил, на пластиковой поверхности стола в кухне, рядом с комнатой, куда Соня водила клиентов трахаться, стоял стакан вина. Весь дом пропитался дымом. Увидев Соню, старик поднял узловатую руку, ладонью вперед, для ритуальной пощечины, но в этот момент Лопес сказал:— Деньги.Албанец опустил руку, кивнул с досадой — медленно и с досадой — и потащился на кухню. Там, в пластиковом пакете, лежали деньги. Старик смотрел, как Лопес пересчитывает банкноты: двадцать штук по сто тысяч. Соня села на кровать в первой комнате. Она была подавлена. Она держала бессильно клонившуюся голову руками, бледными, в мелких морщинках, которые Лопес рассмотрел во время поездки в такси. Она казалась туго набитым мешком с бельем, сидя там, на кровати, ослабевшая, с задом, расплющенным жестким матрасом.— Спасибо! — процедила она сквозь зубы ему вслед, а Лопес, выходя, смотрел на нее, вдыхая железистый дым, застоявшийся в комнате, старик же стоял на пороге между кухней и комнатой, руки в боки.Лопес медленно спускался по каменной сырой лестнице, провонявшей кошачьей мочой, когда до него донеслись крики старика и плачущие вопли проститутки.Инспектор Давид МонторсиА черные монахи делали свой обход.Уильям Блейк. «Сад любви»Милан24 октября 1962 года11:10Во всем управлении шло брожение, и не только на пятом этаже, где помещался отдел расследований. Спускаясь по лестнице на второй этаж, к Болдрини, в полицию нравов, чтобы попробовать установить контакт с кем-нибудь из осведомителей, вращающихся в кругу маньяков (если есть такие осведомители и если есть такой круг — маньяков-педофилов), Давид Монторси обогнал группу молчаливых людей, одетых в темное. Кто такие эти люди, которые молча бродят по управлению? Темная одежда, что-то трупное есть в напряженной, сдержанной походке, старые, если так можно сказать, погруженные в себя, почти неестественные в своей бледности. Он глядел на них, спускаясь по лестнице: они с трудом поднимались по ступенькам, при развороте на 180 градусов держась рукой за перила, опираясь на них всем своим телом, ослабевшим под грузом прожитых лет, облаченные в странные темные сюртуки, пыхтя, надувая щеки. Важные люди: Монторси чувствовал сдержанное высокомерие с их стороны, когда разглядывал их… А на втором этаже было и того хуже, потому что из каждого кабинета выходили люди, имевшие отношение к управлению, но не служившие в управлении: кто-то бежал с конвертом в руках, в какой-то момент перед носом Давида Монторси закрыли дверь, потому что, проходя, он заглянул в комнату, где двое разговаривали по телефону (один разговаривал, другой слушал): одеты в черное. Он без стука вошел в дверь налево — в последнюю до того, как коридор, умирая, превращался в зеленовато-серую стену, такую же, как и тремя этажами выше.— Что за бардак тут у вас? — спросил Монторси, входя.— Что-то носится в воздухе. Они попросили нас о некоторых услугах, и сейчас им их оказывают. — Болдрини, парень из полиции нравов, был довольно рыхлый, с воспаленными водянистыми глазами и жирными грязными слипшимися волосами, рубашка его пропахла застарелым потом, как и все остальное в комнате.Монторси провел рукой по волосам, закрыл дверь.— Ну, о'кей, я понял, но кто они такие? Люди из спецслужб?— Хм… похоже. Думаешь, нам, в полиции нравов, об этом рассказывают? Мы здесь — последняя спица в колеснице…— Ошибаешься, Болдрини, это я — последняя спица в колеснице…Дождь снаружи делал еще более горьким кисловатый запах в комнате. Болдрини смотрел на Монторси, Монторси смотрел на дождь, повернувшись спиной к своему коллеге: комки мокрого снега, возможно, лупили сейчас по всему Милану, и кто знает, до каких пределов.Болдрини хохотнул:— Молодой Монторси жалуется. Добро пожаловать в наш клуб… Чего изволите, Давид Монторси?— Да, извини, Болд… Нет, ничего, дело в том, что я должен отдать тебе заключение, но прежде чем оставить вам, ребятам из полиции нравов, поле боя в этом расследовании, мне нужно еще проверить две вещи. Дело в том, что найден труп ребенка…— Да, сегодня, на Джуриати…— Ты все знаешь.— Не так уж много. Преступление на сексуальной почве?— Э-э… По-моему, да… По мнению судебных медиков, тоже.— Ну, тогда оставляй это дело нам. Охота тебе возиться с преступлением на сексуальной почве? При том, сколько работы приходится делать миланскому отделу расследований…— Да, я знаю… Это дерьмовое дело, видишь ли… На самом деле мне его дали…— Ну вот. А ты передай нам.— Но тут не все так просто, Болд… Дело в том…— При том, сколько работы там у вас, на пятом…— Помолчи, послушай…— Говорю тебе: вы слишком много работаете, там, на пятом этаже… А тут еще новые директивы… Новая стратегия… Вы занимаетесь также и политическими преступлениями. Отдел расследований теперь, кажется, превратился в политотдел, как при фашизме.— Просто политотделу годами нечем было заняться. А теперь они начинают шевелиться.— Как бы не так. Стратегия принимается наверху. А мы только позволяем им нас иметь, действуя по их стратегии. Нет бы спросили нашего мнения на решающем этапе…— Ну, ты даешь, Болд! Ты воображаешь, что за действиями сил правопорядка есть какая-то стратегия? — Монторси улыбнулся.— Нет, нет. Они все могут. Либо машину заставят работать так, как она должна работать, по нашим представлениям, либо прощай…— Ты веришь в эффективность? Мы же итальянцы, не так ли?— Послушай, Монторси. Да, мы итальянцы. Но вот мне по поводу преступлений на сексуальной почве — мне полиция половины европейских стран звонит. И ни у кого нет такого архива, как тот, что я здесь организовал, даже в Париже.— Мне сказали, ты просил денег на вычислительную машину с перфокартами.— Точно… Но так тебе их и дадут, денег… Идиоты… Как они себе думают, что будет через десять лет? Как мы будем работать без вычислительных машин?Болдрини всерьез разъярился.— Говорю тебе, Монторси: в конечном счете у нас будет то же, что и в Америке… Если только мы все, вместе с Америкой, не окончим свои дни под взрывами атомных бомб. Из-за каких-то оборванцев с Кубы. Вот уж бардак так бардак. — Он ткнул пальцем в первую страницу «Коррьере делла Сера»: две огромные фотографии друг напротив друга — Кеннеди против Хрущева. — Но если войны не будет, я скажу тебе, что произойдет. Мы станем такими же, как Америка. Можно ли подумать, что в Европе через десять лет не будет общего архива, как тот, что есть у американцев… Общего для разных государств. Как для Техаса и Джорджии… Через десять лет Европа станет Соединенными Штатами Европы. Разве не так?— Мы копы, Болд, а не спецслужбы.— Ты это говоришь! Но прости, а ты как считаешь, как мы будем работать лет через десять? Говорю тебе: через десять лет полиция станет такой же спецслужбой… Поверь мне.— Послушай, Болдрини, как раз насчет твоего архива…— Выкладывай.— По поводу этой истории с ребенком.— Хочешь сам все проверить?— Да, если не возражаешь. Дело в том, что этот случай не кажется мне только преступлением на сексуальной почве…— Но почему?— На мой взгляд, в нем много странного. Прежде всего труп положили там, где его было легко найти. Похоже, это сделали как бы специально. Его не закопали. Только сделали вид. Они хотели, чтоб мы его нашли, труп этого ребенка.Болдрини кивал:— Смотри, как еще может быть, Монторси. А если в спешке, учитывая, что он не хотел, чтоб его увидели…— Да, но тогда не надо было прятать его там, на Джуриати, под мемориальной плитой в память партизан. Понимаешь?Болдрини перестал кивать. Взгляд сделался серьезным. Водянистые глаза помутнели.— Под плитой?— Да. Его положили под памятником партизанам. На Джуриати…— Под памятником партизанам… Тогда, может, ты и прав, это дело отдела расследований. Тут замешана политика. А если тут есть что-то от политики, то при чем ребенок? Есть явные следы преступления на сексуальной почве?— Скорей насилия при убийстве…Теперь Болдрини смотрел на него пристально, с недоумением, превратившись в немой вопрос. Так и продолжал стоять, уставившись на Монторси: взгляд без содержания, пустой взгляд. Потом он тряхнул головой.— Слушай, делай как знаешь. Архив в твоем распоряжении.Монторси кивнул:— Спасибо, Болд. И еще одно…— Выкладывай.— Мне нужна еще кое-какая информация. Я хотел узнать, как все это работает на практике. Если у тебя есть осведомители в этом кругу…— Каком кругу?— В кругу педофилов. Если он, конечно, существует.Болдрини опустил голову и шумно выдохнул: легкое не в порядке.— Послушай, Монторси, ты касаешься дел, о которых у нас, в управлении, еще не знают… Ты задаешь мне вопросы, ты меня озадачил. У меня нет денег: мне их не дают. Некоторые гипотезы трудно проверить.— Гипотезы о чем?— О существовании этого круга. Педофильского.— Ты работаешь над этим?— Да, когда находят убитого ребенка, мы обычно принимаем участие в расследовании. Но только после обнаружения трупа…— А ты считаешь, что существует некий круг? То есть нам не мешало бы составить совместный план расследования.— Предварительного расследования. До совершения преступления. Однако попробуй сказать им об этом. Попробуй попросить у них денег на расследования, связанные с педофильским кругом. Мне никогда не давали…— А чем ты это объясняешь?— А как ты думаешь, чем я это могу объяснить? Либо что нет денег, либо…— Либо?— Хватит, Монторси. Иди поройся в архиве. — Казалось, Болдрини посылал его куда подальше.— Либо какие-то связи наверху?— Ну, видишь ли… Если мне не дают денег на такого рода расследования, то возможны два варианта: либо нет денег, либо они не хотят, чтоб я проводил расследование в такого рода делах.— Но ты ведь ведешь это расследование, правда же?— Черт, Монторси…— Это-то мне и нужно. Мне нужен кто-нибудь. Кто знает что-нибудь об этом круге.Болдрини, бледный, в полной тишине:— Продолжай.— Если здесь нет политики, в этой истории с ребенком, то либо оно связано с этими кругами, либо они тут ни при чем… Это случайное насилие, которое, следовательно, не имеет никакого отношения к отделу расследований… Возможно, его положили под памятник, чтобы направить нас по ложному следу, не так ли?Болдрини вздохнул, обхватив обеими ладонями подбородок, локти на письменном столе (рубашка была вытерта на локтях).— Приходи вечером, Монторси. Посмотрим, есть ли у меня что-нибудь для тебя.— Вечером.— Посмотрим, что можно сделать.Монторси уже выходил из пропахшей потом комнаты, как бы предвкушая возможность ощутить запах черной свежести тех людей в коридоре, как его вдруг окрикнул Болдрини:— Прошу тебя, Монторси…— Не болтать, Болд, не болтать.— Вот именно.И он уже слышал, как шуршат черные костюмы людей в глубине коридора — там, где свет, там, где выход.11:40. Пересекая дворик управления, чтобы выйти на улицу Фатебенефрателли, Давид Монторси смотрел, как расчищается небо. Солнце на мгновение окутало светом стены дома. Воздух был прозрачный, цвета снова обретали яркость. На блестящей мостовой отчетливо слышны были быстрые шаги. Мужчины и женщины шли мимо. Он провел рукой по волосам — они казались ему как бы пропитанными паром, — перед тем как надеть шляпу. Обернулся, поглядел на свое окно, последнее слева, на пятом этаже.И тут увидел, как в нем зажегся неоновый свет.Кто-то вошел в его кабинет.Он поправил шляпу, сделал вид, что ничего не заметил. Выдохнул воздух, чтобы посмотреть, как он превращается в пар, быстро покосился направо и налево, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, а затем направился к выходу.Наружу, за ворота, на улицу Фатебенефрателли. Ни одной машины. Он сделал вид, что направляется в кафе напротив входа в управление, охраняемого двумя новобранцами. Потом миновал вход в бар, свернул налево, к площади Кавура, и тут внезапно остановился. Он надвинул шляпу на лоб и еще раз посмотрел, не следит ли за ним кто-нибудь, не проверяет ли, куда он идет. Увидел, как впопыхах выходит из управления очередной посыльный в синей форме (они толпами являлись сюда с площади Кордузио, с Центрального почтамта). Потом три сутулых мужчины, он смотрел на них сквозь промытый дождем слепящий солнечный свет: они шли к подъезду управления. Ему знакомы были одинаковые пальто тех двоих, что шли по бокам, их фетровые шляпы: это были люди из отдела судебной медицины, те, с которыми он встречался на Джуриати. Он попытался ухватить взглядом очертания мужчины в центре, более пожилого, чем те двое, в темной шинели, абсолютно мокрого, слегка прихрамывающего. Это был доктор Арле, заведующий отделом судебной медицины. Пару раз они работали вместе, и один из тех двоих, с Джуриати, сказал, что является его заместителем.Направо, скорее, на улицу Джардини. Солнце, тень деревьев, свет, отражающийся от мокрого асфальта. Улица Боргонуово. Задорные лучи солнца пробивались сквозь шапки деревьев, росших вдоль улицы. Изумрудный блеск: зеленый киоск справа. От городских фонтанчиков, тоже зеленых, — новый поток света. Он вошел в бар на углу. Плотные кольца дыма, выдыхаемого из усталых легких, волны дыхания с густым запахом алкоголя. Он заказал кофе, над кофеваркой вился утомленный, бесформенный пар. Около туалета висел телефон, работавший от жетонов. Он снял тяжелую черную трубку, оперся рукой на корпус телефона. Задумался. Вспомнил о темных костюмах стариков, поднимавшихся по лестнице на пятый этаж управления. Подумал об Арле и его помощниках. Подумал о Болдрини. Подумал о педофильских кругах.Подумал: это рискованно. Стоит попробовать.Потом он набрал номер.Гудок.Два гудка.Шипение в трубке. Третий гудок.— Болдрини. Полиция нравов. — На линии перебои, помехи, звуки странной частоты.Монторси постарался изменить голос:— Это отдел судебной медицины. Сообщение для доктора Арле.В ответ — смутная волна неуверенности, из комнаты, пропитанной потом, на втором этаже.— Минутку, — ответил Болдрини. — Даю его вам.Давид Монторси повесил тяжелую трубку. Сделал шаг назад, обернулся. Кофе был готов, очень горячий. Какой-то приземистый человек с паутинкой лопнувших капилляров на шелушащейся коже смеялся, широко открывая рот, так что густые серые усы расходились в стороны, доставая до щек. Все смеялся, смеялся шумно.Итак, Арле сейчас у Болдрини, вместе с теми двумя из отдела судебной медицины, которые занимаются маленьким трупом с Джуриати и проводили его вскрытие. Он попытался рассуждать: чего они хотят от Болдрини? Откуда Болдрини было известно об обнаружении маленького трупа? Он стоял озадаченный, не находя ответов, чувствуя, как кофейный пар горячими каплями осаживается на его щеках.Кто входил к нему в кабинет, в то время как он выходил из управления?Ничего не ясно. Никто не в безопасности.Инспектор Гвидо ЛопесИменно в этот критический момент, когда необходимо было занять ясную позицию за или против Императора, Валленштейн оказался неспособным сделать решающий шаг. И в своем памфлете «Трубный звук в год благодарения» Ян Коменский приветствовал «великого северного монарха» как воина, который будет сражаться с Императором Вавилона.Йозеф В. Полисенский. «Тридцатилетняя война»Милан23 марта 2001 года12:30История с проституткой прошла хорошо: два миллиона. Вернуться в отдел расследований, на Фатебенефрателли, Лопес решил на трамвае. Мокрые тела со следами дождя на одежде, с запахом плесени, иммигранты, воняющие дичиной, переполненный вагон, вагоновожатый ехал толчками, неожиданно ускорял ход, — инспектор вышел через пару остановок. Он посчитал, что лучше продолжить путь пешком, через центр города, заливаемого водой.Добрался насквозь промокшим. Час дня. А он еще даже не обедал. В неподходящий момент открыл он тяжелую дверь своего кабинета. Сантовито выглянул в коридор, увидел его, жестом пригласил его к себе и вернулся в свою комнату. Голова капитана Сантовито была занята мыслями о Черноббио, о безопасности сильных мира сего, о его месте под солнцем. Лопес почувствовал отвращение. Да пошел он в задницу!Сантовито, как обычно, курил.— Где, черт возьми, ты был, Гвидо?— В морге. По поводу трупа с улицы Падуи.— А потом? — спросил Сантовито в ярости.— Задал там несколько вопросов.— Брехня собачья. Ты обделывал свои делишки. — Он закурил новую сигарету от окурка предыдущей, прищурившись, когда вспыхнул огонек пламени. — Ты занимаешься только свои делишками, Гвидо.— Ты тоже, с позволения сказать.— Иди в задницу, Гвидо. Ты понял или нет: у нас есть важное мероприятие — Черноббио?— Для меня важнее этот тип с улицы Падуи.— А для меня — нет.— Мне это не было ясно.Сантовито глубоко вздохнул, стряхнул дрожащей рукой пепел, шмыгнул носом:— Послушай, Гвидо. Плевал я на твои похождения. Делай что хочешь. Однако с условием, что сначала ты будешь делать то, чего я хочу. Договорились?Молчание Лопеса означало невысказанное «Пошел в задницу!». Потом он спросил:— И что бы ты хотел, чтоб я сделал, прежде чем заняться этими якобы «моими делами»?— Прекрати сейчас же, Гвидо, ведь тебе уже недолго осталось терпеть меня. А посему продолжай заниматься этим бесполезным делом с улицей Падуи, если сначала поработаешь на меня в Черноббио. Иначе получишь сверхурочные, которые тебе и не снились. Это относится к твоим фиговым махинациям по розыску проституток и трансвеститов ради дополнительного заработка. Понял?Он знал. Знал все о подработках Лопеса, Калимани и других. Невозможно понять, как ему это удавалось, но он знал все. Лопес притворно вздохнул. Напустил на себя подавленный вид, опустил глаза в пол. Кость, брошенная собаке, — пусть из пластмассы, но по форме кость.Сантовито продолжил:— Поэтому теперь слушай меня хорошенько. Я уже говорил об этом с Калимани. В этом году в Черноббио съедутся могущественные люди. Очень могущественные. Не те промышленники, что обычно. Приедет Горбачев. Приедет Буш. Буш-старший, разумеется. Больше того, приедет Киссинджер. Эта конференция много значит для меня. Больше, чем те, что были в прошлые годы. Понял? Лопес молча кивнул.Сантовито почесал нос, раздавил сигарету в пепельнице, но та не гасла, продолжала жалостливо дымиться. Взгляд его на мгновение стал пустым. Пустым и задумчивым.— Они боятся, — сказал он.— Кто боится?— Спецслужбы. Наши и американские.— Просочилась какая-то информация?— Да. Уже нужно было бы беспокоиться. В этом году все рискованно. После Сиэтла их встречи все рискованны. В Давосе. В Болонье. В Праге. В Генуе.— Но что за информация просочилась? Не так-то просто встревожить американцев. Да и потом, здесь, в Италии…Сантовито выдвинул ящик стола, вытащил картонную папку, швырнул ее перед Лопесом.— Забери ее и почитай. Это доклад, переданный американскими службами итальянским. Они полагают, что будет нанесен удар. Они полагают, что здесь, в Черноббио, будет нанесен удар.— Кем?Сантовито испустил еще один вздох. Прерывистый, глухой вздох.— Вначале это показалось нам невероятным. Дело даже не в нашей компетенции. Ведь мы ограничимся только обеспечением безопасности. Механическая работа. Но только прежде чем начнется встреча в Черноббио, мы должны это проверить… Все сложно… Сложно и невероятно. Выглядит невероятным…Он заложил костлявые руки, желтые, цвета никотина, за седую голову. Он казался воплощением болезни, которая мыслит. Болезни, которая, кажется, готова разразиться, но так и не разражается.— Это проделки анархистов, Джакомо?— Возможно. Хотя нет. Нет, американцы не боятся анархистов. Они их просто сжирают…Новая сигарета. Металлический запах дыма повис в воздухе.— Это какая-то секта. — Сантовито качнул головой. Он почти улыбался. — Они ищут какую-то секту.— Секту?!— Хм…Информация оказалась обстоятельной. Точной. Замысел был сложным. Но какой-то момент ускользал. Все время ускользал. Это было нечто совершенно новое. Над этим следовало поработать. Как американским спецслужбам удалось восстановить происходившее почти во всей полноте? Они разговаривали час, Лопес и Сантовито проговорили целый час, упершись локтями в широкий испачканный стол из искусственного красного дерева. Лопес зевал от голода. Сантовито говорил, говорил, комкая слоги, с покрасневшими от смол и никотина глазами. Через час в пепельнице образовалась горка дымящегося, не погасшего пепла. Воздух перестал быть воздухом. А они все говорили. Высказывали скоропалительные догадки. Догадки на пустом месте. Они отталкивались от слов американского доклада, который Сантовито вручил и пересказал Лопесу. Тот должен был его внимательно изучить.Он взял доклад, вышел из кабинета, оставив позади серый, стеклянный голос Сантовито, говорившего по телефону.Ему показалось, что не мешает пойти, свернуть себе папироску в туалете.Сидя в кабинке, при неверном свете, на унитазе, слишком хлипком, чтобы долго выдерживать его вес, он смешал травку с табаком на картонной папке с докладом. Закурил свою самокрутку. Воспринял как благую весть первое дерущее ощущение в горле — новый, тихий, хорошо знакомый голос открылся в нем изнутри, потек по таинственным каналам, которые воспламеняют голову и выводят отравленный воздух между лбом и ноздрями, а за этим выведением следует общее расслабление.Открыл доклад, с трудом разобрался, в каком порядке следуют страницы и документы. Самокрутка кончилась, на бумаге, на волокнах табака остались масляные пятна. Он сидел еще несколько минут в этом тусклом, плохо освещенном пространстве.Когда он вышел, общий рисунок был воссоздан.Он погружался в Опасность.Маура Монторси…На меня, подруги, и без васНежданное обрушилось несчастье.Раздавлена я им и умеретьХотела бы — дыханье только мука…Еврипид. «Медея»Милан27 октября 1962 года11:20Перемена. Она вела урок, не думая о ребятах. Позвонила Давиду. Возмутилась его вечным нежеланием говорить о делах, которыми он занимается. Она устала от Давида. Устала от ребенка. Сказала ему неправду: будто днем идет к гинекологу. Осмотр был назначен на следующую неделю, Давид об этом не вспомнил. День она проведет с Лукой.Она почувствовала в легких воздух. Мысль о Луке помогала ей дышать.Давид — это усталость и бешенство. Сострадание к нему перерастало в бешенство. В бешенство и усталость.Лука — это удовольствие и желание. Стоило только подумать о нем — и она забывала о самой себе. Забывала о Давиде. Забывала о ребенке.Она вела урок, а сама разрывалась надвое. С одной стороны — ребенок. Посторонний предмет. Она не знала, на что решиться. Поговорить об этом с гинекологом? Ребенок — как комок в горле, как кулак беспокойства в животе. В другой половине головы — Лука. Без ребенка было бы проще. Плоть говорила, отнимала ее у себя самой — ее как магнитом тянуло к этому мужчине. Какое-то наваждение. Счастья и забвения — это все, о чем она просила. Все, о чем она, как выяснилось, просила.Мысль о том, что придется возвращаться домой, дожидаться Давида, почувствовать его рядом с собой в постели, леденила ее. Она хотела дышать. Дышать и только.Не сумела побороть искушение. Вышла из учительской. Ребятишки толпились в коридоре, Маура шла сквозь переплетения голосов, сквозь дурацкий смех, сквозь неравные кучки детей. Телефон, работающий от жетонов, в вестибюле. Номер Луки. Когда Лука ответил, она растаяла.Все отлично. Она пообедает с Давидом. Ей не хотелось этого. Потом сразу к Луке. Лука часто работал дома. Финансы. Банковские операции сложного уровня — Маура довольно мало в этом понимала. Вернулась в учительскую, села, закинув ногу на ногу. Она предвкушала удовольствие. Коллеги проверяли домашние работы, вполголоса переговариваясь между собой. Вошла Фабри Комолли, ее сослуживица. Подруга, познакомившая ее с Лукой. Она улыбалась. Она прошла через комнату и направилась прямо к Мауре.— Как дела?— Хорошо, Фабри. А у тебя?— Так себе. Дети меня утомляют. — Обе улыбнулись. — Слушай, я хотела спросить у тебя насчет сегодня. Мы устраиваем вечеринку после ужина, у меня. Соберется небольшая компания. Вы с Давидом будете?Небольшая компания. Лука тоже?— Кто там будет?— Пара друзей. Кое-кто из сотрудников. Послушаем музыку, посидим вместе. Ничего особенного. Идет?Может, Луки и не будет.— Я должна спросить у Давида. Ты же знаешь, какой он. Никогда ничего не знаешь, до последнего.— Ну и без Давида приходи…Маура улыбнулась. Представила, как возвращается домой, как ждет мужа. Ее затрясло, как во время припадка. Он неминуем, она чувствовала. Побыть в гостях, вместе с другими людьми, ей бы было полезно.— Да, ты права. Какое нам дело до Давида?Обе засмеялись и тут же договорились.Звонок. Она должна вернуться в класс.С Давидом она увидится за обедом. Она ничего не скажет ему о вечеринке у Комолли. Она позвонит ему днем, под самый конец. Чтобы исключить возможность его согласия. Переговорит с Лукой. Скажет ему, чтобы он связался с Комолли. Итак, без Давида и с Лукой, вместе с другими.Глоток кислорода. Эта идея придала ей энергии. Она снова могла думать, голова стала ясной. На следующей неделе она поговорит с гинекологом. Будут проблемы. Придется обратиться к подпольным врачам. Она не оставит этого ребенка.Вся тяжесть вдруг улетучилась. Она почувствовала, как тревога растаяла где-то в глубине живота.Она вошла в класс.Инспектор Давид МонторсиВспомним, что фотография испанского ополченца из Капы — подделка.Умберто Эко. «Издательское дело и нововведения»Милан27 октября 1962 года11:50Ничего не ясно. Никто не в безопасности. Арле у Болдрини, в полиции нравов… И кто-то входил к нему в кабинет… Монторси выглянул из бара на залитую светом улицу. С деревьев капала, ослепляя, скопившаяся на них вода. Он вышел из бара и вступил в полосу света.На площади Реале, рядом с собором, Ассоциация партизан держала свой архив, где, возможно, он найдет какие-нибудь сведения о памятнике на Джуриати.Туристы снова показывались в центре Милана. Сквозь просветы в облаках солнце разбрасывало свои лучи, разгоняя холод.Почему Арле и два «гробовщика» из отдела судебной медицины сидят в кабинете Болдрини — там, где занимаются преступлениями на сексуальной почве?Почему Арле не явился на Джуриати в то утро?Почему один из двух «гробовщиков» из отдела судебной медицины представился как «заместитель доктора Арле»?Почему, в конце концов, Болдрини настаивал на том, чтобы расследование по делу ребенка, найденного на Джуриати, передали ему, в полицию нравов?Почему Болдрини поделился с ним предположением о существовании педофильских кругов и политических связях тех, кто в них состоит, если в конечном итоге старался забрать дело ребенка в полицию нравов и если знал, что при одной лишь тени подозрения политического свойства дело останется в отделе расследований?Что делали в управлении все эти люди, которых никогда там раньше не было видно, утомленные, мрачные, как «гробовщики» из отдела судебной медицины?Почему ему не дали помощника — ни единого помощника — для работы по делу ребенка с Джуриати?Почему в его отсутствие зажигался неоновый свет у него в кабинете?Почему он зажегся именно в тот момент, когда он шел через двор?Мысли — пережеванные, клокочущие, снова пережевываемые.Возле собора, на солнце, он начал потеть.На площади Ла Скала — группы туристов. Закрытые зонтики. Одежда, лица, киоск с журналами, развешенными на стендах, сверкающими при солнечном свете. Сероватый рифленый фасад палаццо Марино, залитый ослепительным солнцем.Давид Монторси быстро двинулся к палаццо Реале, сбоку от собора. Там покрывались плесенью папки и документы Исторического архива движения Сопротивления.Идея? Никаких идей. Просто проверить имена и биографии партизан, истребленных на Джуриати. Попытаться на ощупь определить, не вылезет ли что-нибудь наружу касательно этой мемориальной доски: тень подозрения, проблеск логики, пусть больной, пусть косвенной, может быть, и вовсе воздушной. Глухая, острая боль — начало каждой тайны, когда не получается угадать ни одной сюжетной детали…И снова — мысль о ребенке. Зачем отодвигать плиту? Зачем упаковывать ребенка в пакет и засовывать ее вниз, под плиту, предварительно перебравшись через ограду поля для игры в регби, на окраине города?Разноцветные мраморные плиты Галереи, еще мокрые от дождя. Он чуть не поскользнулся.За Галереей — залитый светом портал собора. В груди у него стало горячо, он словно бы увидел на фоне белого фасада очень белое лицо и светлые волосы Мауры. Подумал о ребенке, который у них будет.На паперти собора — впечатляющая толпа народу. Сумасшедшие краски. Передвигающиеся тела. Голуби стаями взмывают в пронизанный светом воздух. Напротив собора — неоновые рекламные вывески, побледневшие от солнца.Палаццо Реале. Давид Монторси прошел через входную аркаду. В воротах — тень. Снова свет: первый дворик. Королевский дворец постепенно разрушается. Вторые ворота. Прислонившись спиной к колонне, стоял худощавый охранник, утопающий в своей серой униформе, отделанной желтыми полосками, в фуражке с козырьком, косо сидевшей на затылке.— Куда вы идете?— В Исторический архив движения Сопротивления.— Третий этаж. По главной лестнице. — И, пока Монторси поднимался по двум большим ступеням, отыскивая взглядом вход на лестницу, добавил: — Однако он закрыт.Монторси обернулся, подошел к нему, предъявил полицейское удостоверение и, укладывая его обратно в карман пиджака, ответил на придурковатый, беззаботный взгляд охранника:— Проводите меня. У вас ведь есть ключи?Охранник с трудом поднимался по каменным ступеням: проклятая министерская беспечность. Они добрались до массивной закрытой двери. Охранник, повозившись с ключами, отпер дверь.— До скольких вы работаете? — спросил Монторси.— До шести. А вы так войдете, без ордера? Без разрешения?— Позвоните в управление, если хотите. — И Монторси закрыл дверь у него перед носом.Темнота, запах плесени — удушливый запах, исходящий от бумаг и мебели. Жалюзи опущены, снаружи проникает скудный свет, проходя сквозь пыль этой огромной комнаты. Ощупью Монторси пробрался к окну, нашел ремень, поднял с деревянным грохотом широченную панель жалюзи величиной почти с целую стену. Повсюду разлилось молочное свечение, от которого стены стали матовыми, столы и листы бумаги заблестели. Повсюду были бумаги. В стене, рядом с входной дверью, находилась еще одна. Она была закрыта. Два письменных стола, один перпендикулярно другому. Монторси попытался открыть ящики того, что стоял напротив окна. Заперты. Попробовал подергать ящики второго. Заперты. Шкаф из легкого дерева — заперт. Огляделся: бумаги, календарь на стене, открыта страница с февралем 1961 года, фотография испанского ополченца работы Капы, какая-то темная картинка на пустой стене у окна. Он подошел поближе. Это был выцветший портрет Грамши под пыльным стеклом. Поискал на столе пресс-папье или бумагорезательные машины. Ничего. Только бумаги. И шариковые ручки.Он вернулся к двери. Возможно, за ней — туалет. Он попробовал заглянуть в замочную скважину, но внутри, должно быть, была комната без окон: ничего не видно. Монторси раздумывал, а не потеребить ли снова охранника. Потом сделал шаг назад, резко развернулся, ударил ногой. И замок слетел.Сначала была темнота. Он даже ощупью не стал продвигаться, такая она была плотная, пропитанная пылью. Мертвый воздух. Он стоял на пороге. В бледных солнечных лучах, проникавших из первой комнаты, виден был пол: выщербленный инкрустированный паркет. Он сделал шаг, другой. Поставил на место покривившуюся дверь, ощутив рукой ее легкий вес. Тьма была абсолютная.Поискал выключатель, шаря рукой по стене. Там не было стены. Скорее он почувствовал металл, что-то вроде сейфа, пластиковую ручку, щели, еще металл, еще один выступ. Потом вдруг зажегся свет.Он возник неожиданно, но был слабым. Глаза постепенно привыкали. Сюда проникал отблеск какого-то бледного, неяркого освещения. Огни в воде, молчание сонных рыб. Монторси осмотрелся и вздрогнул.Это была не комната. Он думал, здесь кабинет, возможно, туалет. Но нет. Он стоял в начале длиннющего коридора, очень узкого, конец которого терялся во тьме. Вдоль стен стояли шкафы. Металлические каталожные шкафы. Высотой в два метра — очень длинный ряд, который терялся во всепоглощающей тьме коридора. Ящики каталогов. Вдоль левой стены, той, что выходила на двор палаццо Реале, ряды ящиков периодически прерывались окнами, и молочно-белый свет проникал внутрь помещения через щелки из-за тяжелых, грубых, очень пыльных штор. Мертвый воздух. От неподвижного металла исходил затхлый дух старой бумаги, попортившейся от употребления. От деревянного пола, который скрипел в тишине, прогибаясь и распрямляясь, поднималась горячая сырость, пахнувшая воском и медом.«Что это такое?» — спросил себя Монторси. Он медленно двигался вперед впотьмах сквозь пыль, дышать становилось все трудней и трудней по мере того, как он удалялся от входной двери. Первое окно слева: он отодвинул тяжелую штору из грубой ткани, и на подушечках пальцев осталась сероватая пленка, заметная при сером свете, хлынувшем со двора: небо снова затягивалось тучами. Он задернул штору. Шаг, два шага. Между первым и вторым окном, у левой стены, он остановился — там свет был более сильным, как будто в сумерках светила лампа. На каждом ящике каталога поблескивала желтая наклейка: буквы и цифры. Он попробовал открыть один: карточки. Карточки на потрепанной, искореженной бумаге. Имена и даты:Негрини Амос, 21 июля 1923; Негроли Аттилио, 12 марта 1915; Негроли Фабио, 15 марта 1920; Негус, отряд во главе с: см. Е38-Г65-Г66.Он задвинул ящик обратно. Скрип металла не вязался с медвяным запахом дерева. Итак, это архив. Исторический архив движения Сопротивления.Он сделал еще шагов десять по направлению к углу, казавшемуся ему тупиком, из которого нет выхода. Но нет, отсюда можно было повернуть налево: каталоги вдоль стены продолжались; новый коридор, примерно той же длины, что и первый. Еще раз налево, до тех пор, пока не наткнулся на стену с закрытой пыльной дверью; к старому дереву было прислонено ведро со строительным мусором, огромная, грубая цепь была заперта висячим замком.Давид Монторси провел правой рукой по волосам, уже намокшим от пота, приподнял шляпу левой рукой и фыркнул.Он спрашивал себя, откуда начать свои изыскания, еще он спрашивал себя, имеют ли эти изыскания смысл, и задавался вопросом о том, почему ему не дали помощника, который бы ему посодействовал, потому что здесь надо было потратить целый день, прежде чем что-либо выудить. И потом, по правде говоря, удастся ли выудить какое-нибудь имя или обстоятельство, которое даст ему основание не передавать расследование о ребенке с Джуриати в полицию нравов?Он фыркнул еще раз, по неприятному стеклянному ощущению в ноздрях сообразил, что надышался пылью, изрядно надышался. И приступил к работе.Полчаса он потратил только на то, чтобы понять систему, по которой были расположены карточки в архиве, относящиеся к партизанам, к фактам и страницам из летописи Сопротивления. Из этой пучины выплывали на поверхность машинописные буквы, стертые чернила на желтой, огрубевшей от времени бумаге, газетные вырезки с лохматыми краями, и постепенно их поглощали отблески сумрачного света, проникавшего из-за штор, сквозь толщу пыли. Сухой, перегретый воздух раздражал горло и глаза. Деревянный пол со странными мокрыми пятнами по бокам, возле стен, потрескивал в тишине, поскрипывал, подозрительные струи теплого воздуха поднимались от мертвого дерева вверх, к почерневшему потолку, в трех метрах от неровной поверхности паркета. Стершиеся лица, причесанные волосы — мягкие, давно прошедшие летние дни, — широкие, просторные одежды, истончившаяся бумага фотографий. Партизаны: имена, буквы — мертвые и живые, они снова возрождались из недр картотеки.Расположение картотеки было следующим: в первом коридоре — личные карточки партизан (но все ли тут партизаны? Ведь были тысячи и тысячи погибших и тысячи выживших); во втором коридоре, за углом, — историческая реконструкция событий, систематизированных при помощи цифровых индексов, которые Монторси еще не успел расшифровать, и, наконец, дальше, если еще раз повернуть налево, будет последний коридор, с более широкими ящиками, плотно набитыми газетными вырезками, разложенными по датам.Лестница на колесах скрипела, царапая пол двумя ножками без колесиков. Монторси полез наверх — казалось, он поднимается на кладбищенский колумбарий, и на кладбище этом можно было задохнуться от запаха дерева, от таинственного стрекотания ненасытной древней моли, от плотной пыли, той, что легче праха костей. Раскрошившиеся кости, высохшие хрящи погибших газет — «Унита», «Пополо», «Коррьере», различных местных изданий — «Провинча», «Воче». И карточки, с подчеркиваниями, исписанные вручную неуверенным, неторопливым почерком, и другие, отпечатанные на машинке.Из угла между первым и вторым коридором, в пальто, провонявшем горячей сыростью, Монторси в отчаянии глядел на сотни архивных ящиков, на стены, утонувшие в рядах шкафов, недоступных из-за обилия цифр. И этот медово-восковой запах пола…Возможно, следует вернуться, когда здесь будут служащие.Он дошел до тупиковой стены в конце третьего коридора, снял намокшее пальто, сложил его и бросил на ведро. Снова принялся искать.Вскоре он наткнулся на карточку: «Джуриати, мученики», которая отсылала его к двум именам (см: Джардино, Роберто и см. Кампеджи, Луиджи) и к исторической справке «Мученики Джуриати». Он попробовал отыскать последнюю. Ее не было. Он попытался поискать по заголовку «Стадион Джуриати» — такая карточка существовала. Но его ждало разочарование: сведений в ней было крайне мало, только небольшой список данных, а дальше бумага была разорвана. Можно было разглядеть только две даты (24 января и 2 февраля 1945-го) и список имен. Больше ничего. Никакого намека на то, что там произошло. Он записал имена. Четырнадцать имен. Два совпадали с именами, к которым отсылала первая карточка: Роберто Джардино и Луиджи Кампеджи входили в эту печальную компанию. Их расстреляли? В разные дни? Это случилось до расправы на Джуриати? И что произошло на Джуриати? Он подумал о мемориальной доске. Когда ее установили?Необходимо было просмотреть одну за другой личные карточки погибших партизан.Фолли, Аттилио: его карточки в архиве первого коридора не оказалось.Джардино, Роберто: то же самое.Росси, Лучано: карточка отсутствует.Ботта, Энцо: карточка отсутствует.Рикотти, Роберто: то же самое.Серрани, Джанкарло: карточка отсутствует.Баццони, Серджо: карточка отсутствует.Не существовало ни одной карточки партизан, убитых на Джуриати. Монторси глубоко дышал в этой неподвижной пыли. Тряс головой по поводу каждой отсутствующей карточки. Капекки, Артуро; Россато, Джузеппе. Может, он ошибся, разгадывая систему расположения личных карточек. Может, они находятся не здесь, не в первом коридоре? Вероятно ли это? Он поискал среди карточек, стоявшие до и после Кампеджи, Луиджи. Это были личные карточки, но других мучеников Сопротивления.Кампи, Марио — Рим, 23 февраля 1920 — Милан, 20 января 1945. Боевая кличка: Кампо. Бригада: Леони (Базиликата). Расстрелян в местечке Лонато (Базиликата) вследствие раскрытия операции под названием «Сердце» (нападение на двух конвойных, сопровождавших обоз с оружием в Центральную Брешию). Доносчик опознан — Марелла, Роберто (см.).Монторси попробовал отыскать карточку Марелла, Роберто, она была на месте. Ключ к системе расположения данных в архиве был тот самый, что вычислил Монторси, но личных карточек партизан, уничтоженных на Джуриати, не оказалось на месте, их невозможно было отыскать. Он попытал счастья с последними четырьмя недостающими именами.Вольпонес, Оливьеро: карточка отсутствует.Мантовани, Венерино: то же самое.Рести, Витторио: карточка отсутствует.Манделли, Франко: карточка отсутствует.На руках у него были две даты. Он попробовал посмотреть в третьем коридоре, в том, где хранились газетные страницы со статьями о движении Сопротивления. Искать было просто — достаточно было найти нужный день.Первая дата (14 января 1945-го) имела некоторое отношение к расправе над партизанами. Монторси поискал страницы, относящиеся к 15 января. Страниц, относящихся к 15 января 1945 года, не было. Тогда он попробовал найти что-нибудь по второй дате: 2 февраля 1945 года. Он не знал, точно ли в этот день свершилась казнь на Джуриати. Может, третьего февраля какая-нибудь газета опубликовала сообщение о четырнадцати партизанах на стадионе? Но: в архиве не было ни одной газеты за 3 февраля 1945 года.Либо эти карточки были выкрадены, либо данные Исторического архива движения Сопротивления, выходит, неполные — отсутствовали материалы о казни на Джуриати. Он не понимал. Он не понимал… Если труп ребенка закопали под плитой, то это какой-то знак? Какой? Что это? Символ? Надругательство? Кто это сделал — фашисты? Почему, если это знак, невозможно прочесть его? Или же карточки не были изъяты, их просто не существовало? Но какой смысл тогда в оставшихся карточках, которые содержат ссылки на те, которые невозможно найти?Давид Монторси еще раз вздохнул. У него болела спина: ее ломило, как будто он долго месил тесто, — пыль, серый солнечный луч, сверливший полутемный коридор, горло жгло от бумаг, хранивших память о том, на что теперь всем было наплевать… Один, ссутулившись, с опустившимися руками в бесконечном полумраке коридора, Давид Монторси ощущал, насколько сильно его изнеможение, вызванное угасанием внутреннего огня — ведь то, что он интуитивно угадывал — чувствовал! — растворилось в пустоте, оказалось неверным, ненастоящим…Он подумал: «К черту. К черту ребенка…»Ребенок. Он даже и предчувствовать раньше не мог, каковы эти трепетные порывы нежности: в первый раз он имел дело с убийством ребенка… Он видел мертвых, их липкие тела на металлических столах, следы от ударов — образы, сопровождаюшие всю историю человечества… Патологоанатом выносит свое заключение, когда никакой патологии уже нет… Расширенный глаз мертвого животного — у мертвецов… Монторси с тяжелой душой отправился за своим пальто. И образ перед глазами: синюшная ручка маленького трупика, торчащая из грязного пакета, на Джуриати.«Вернусь на Фатебенефрателли, сдам дело в полицию нравов. Да пошли они все в задницу! И партизаны — тоже в задницу. И вообще зачем я сюда пришел?..»Пальто на ведре. Вот таким же обмякшим был пакет с ребенком. Кусочки высохшей краски на ведре напоминали обрывки бумаги. Не хватало воздуха. Он поднял пальто, теперь уже высохшее. Запах застарелой пыли вызывал ассоциации с лунным пейзажем. Нагнувшись за пальто, Монторси заметил щель в двери, за ведром. Из нее пробивалась полоска слабого света. Он стал на колени, наклонился вплотную к щели (вновь ощутил запах пыли…). Движения воздуха не было. Дверь вела вовсе не на лестницу палаццо Реале, как он предположил сначала.Архив продолжался и за дверью.Монторси осмотрел замок, массивный и нехолодный: значит, между коридором и пространством за дверью не было перепадов температуры. Он ощупал пальцами деревянную поверхность: дверь была растресканной, массивной и тяжелой. Выглядела она как настоящая входная дверь… Он засунул пальцы в щель между створками: дверь не поддалась его усилиям. Он отступил на два шага. Остановился у первого окна справа. Ручка была липкой. От рывка зазвенели стекла, послышался треск. В коридор, словно в затхлую гробницу, ворвалась струя свежего воздуха. Во дворе — светло. Виден был вертикальный квадрат, белый, как свернувшееся молоко, наклонно нависавший над двором с булыжной мостовой. Монторси раскрыл рот и кашлянул, высунул наружу голову и стал соображать. Но соображать было нечего: пространство за закрытой дверью не имело окон, выходивших по крайней мере во двор. В закрытую комнату нельзя было проникнуть по карнизу.Монторси закрыл окно, задвинул пыльные шторы. Подойдя к двери, он поднял ногу и с силой ударил… Раздался сухой треск… Створки поддались, огромный замок качнулся и со звоном упал на пол. Монторси остолбенел от того, что предстало перед его глазами. В стеклянной раке лежала высохшая коричневая мумия партизана, усеянная буграми и болячками. Монторси приблизился к раке, рот его непроизвольно запал, как у мумии. Голова партизана, испещренная высохшими прожилками, сохраняла еще остатки поседевших волос. Веки были сомкнуты, губы сжаты в странную гримасу, нос осел и был почти незаметен. На шее выделялся ярко-красный, аккуратно повязанный и словно только что выглаженный платок. Одет он был в полотняную рубашку, когда-то белую, а теперь пожелтевшую. Все это лишь подчеркивало бренность окаменевших останков, хранившихся внутри стеклянного гроба. Грудь партизана была раздута, как у больного эмфиземой, на руках, выглядывавших из обшлагов рубахи, не было пальцев, штанины синеватых брюк лежали плоско на тощих ногах, белые носки были слишком свободны для высохших щиколоток, ступни — слегка раздвинуты. Этот спекшийся человеческий остов, неразложившийся под стеклом, находился в метре от земли. С потолка на него падал почти нематериальный свет, с трудом проникавший в продолговатую раку.Монторси чуть ли не на цыпочках подошел к раке. Нагнулся к стеклу. В глаза бросились сузившиеся, окаменевшие вены… Казалось, внутри стоит зловоние… Веки, блестевшие, как кожа на ботинках, не были съежены в отличие от губ, за которыми чувствовалось наличие одного зуба, почти разрушенного, но еще державшегося. Культи рук распростерлись на суровом полотне, на котором лежало тело… Первый взгляд на тело создавал впечатление, что оно окутано запахом нечистот…Монторси прочитал надпись на пожухлой табличке, помещенной внутри раки.Неизвестный партизанТело бойца одной из бригад, расквартированных в Вальтеллине, было обнаружено Витторио Мессери и Марчелло Даванци 15 августа 1954 г. на выходе ледника деи Форни у местечка Санта Катерина Вальфурва 22 сентября 1954 г. Институт паталогоанатомии Сондрийского университета передал в дар останки неизвестного бойца нашему архиву в присутствии директора архива Маурицио Менеллы, президента Национальной ассоциации партизан Марио Анноне, мэра Милана Вирджилио Феррари и президента АГИП[4] Энрико Маттеи, которые затем воздали почести павшему партизану, ставшему символом Сопротивления фашистским интервентам.Ниже более мелким шрифтом было написано:Исследование останков выявило три входных пулевых отверстия в брюшной полости, возникших, по всей вероятности, во время расстрела. Тело было найдено нетронутым. На убитом была теплая одежда и ботинки с шипами. Тело хорошо сохранилось в условиях низкой температуры внутри ледника. Неизвестны обстоятельства гибели партизана, и нет сведений о стычках, происходивших на столь большой высоте, на которой было обнаружено тело.Казалось, он дышит… Стекло слегка запотело… Может, действительно что-то просачивалось внутрь: какие-то минеральные включения… Они реяли в воздухе в виде белесых частиц, которые сообщались с внутренним слоем воздуха в раке, еще более удушающего, чем в комнате.Монторси на минуту закрыл глаза. Он вздохнул: это был почти приговор его исканиям. Повернулся, чтобы выйти. Его тошнило. Снова взглянул на мумию с лицом, неподвижно уставленным в потолок. Ощутил во рту кислый привкус. Сделал шаг вперед. Пол уходил из-под ног, как у человека, оказавшегося в невесомости. Его шатало.Открыв глаза, он увидел на белой стене, рядом с выбитой им дверью, плакат в рамке из багета, обращенный в сторону мумии. На нем был изображен ребенок, слегка расплывчатый, неулыбающийся, которому не было и десяти месяцев.От ребенка к мумии. Мумия. Ребенок на плакате. Ребенок на Джуриати. Снова мумия. Снова рука ребенка на Джуриати.Он едва успел выйти из комнаты и нагнуться над ведром за дверью.Позыв. Другой. Его выворотило чуть ли не наизнанку.Инспектор Гвидо ЛопесСреди многочисленных движений, возникших повсеместно в Соединенных Штатах после Второй мировой войны, только некоторые достигли международного успеха, причем дело не обошлось без обращения к оккультизму и магическим обрядам.Массимо Интровинье. «Возвращение гностицизма»Милан25 марта 2001 года15:30Доклад американских спецслужб производил жуткое впечатление.Лопес сделал последнюю затяжку, посмотрел, как рассеивается облако дыма. Самокрутка совсем не помогла. Беспокойство не проходило. Он прислушался к слабому стуку своего сердца. Снова открыл картонную папку, еще раз перелистал доклад американских спецслужб. Безумие. Совершенное безумие. Капитан Сантовито был прав. Это невероятно. Но именно поэтому жестко, душераздирающе, непредсказуемо. Самый опасный замысел, о котором он когда-либо читал.Американцы ввели контрольные протоколы для наблюдения за Сетью. Это было в порядке вещей. Речь шла о программе, о своего рода системе перехвата, которую спецслужбы с подрывной целью сумели внедрить между серверами и внешней Сетью. Любое послание по электронной почте, любая связь, любая попытка войти на сервер или выйти из него засекалась и полностью записывалась. Агентство национальной безопасности установило тщательный контроль за имеющими выход в Сеть компьютерами, принадлежащими людям из подозрительных кругов, лицам, за которыми велось наблюдение, за компьютерами, с которых выходили в интернет через стоящие на учете номера телефонов, из учреждений и предприятий. АНБ ожидало попыток нападения на органы власти, особенно после беспорядков в Сиэтле, где те же люди, которые теперь соберутся в Черноббио, принимали участие во Всемирном форуме Международного валютного фонда. В зону охвата попали не только хакеры, потенциальные террористы или дезинформационные группы. Среди многих организаций, чьи серверы были поставлены на мониторинг, оказались также некоторые секты. Разумеется, немыслимо было, чтобы весь коммуникационный поток контролировался одними операторами. АНБ создало устройство отслеживания, автоматически выделявшее в электронной почте ключевые слова. Рапорты подавались ежедневно. Если какой-либо пользователь находящегося под контролем сервера упоминал имена «Буш» или «Аллах», его письмо вычленяли из общего потока и отдельно просматривали в специальном отделении АНБ. Это была кропотливая работа. Однако она давала подробные реальные данные о деятельности группировок, обычно неподконтрольных, предполагаемых опасностях, которые могли от них исходить. На практике это был огромный бездушный электронный поток. В любом случае за день проверялось несколько тысяч сообщений. Программа была построена по лексическому принципу и не умела самостоятельно определять смысл фраз, в которых появлялись ключевые слова. И все же она делала свою работу. И делала хорошо. Руководству АНБ удалось выявить структуру и каналы связи между оппозиционными группировками, практикующими и не практикующими насильственные методы, определить основных участников широкого антиглобалистского движения, ответственного за беспорядки в Сиэтле. Они сумели, эти ребята из АНБ, полностью обеспечить прикрытие на форуме в Давосе, предшествовавшем встрече в Черноббио — мероприятию более крупного масштаба. Все правые силы в США были поставлены на учет. АНБ держала под контролем весь или почти весь поток электронной почты организаций фашистского толка — центральных групп и миноритарных фракций. Сообщения с европейских серверов упоминались настолько часто, что этого было достаточно, чтобы понять, что и в Европе слежка была почти тотальной. Именно с европейского компьютера было отправлено сообщение, которое американцы сочли наиболее опасным. Оно грозило безопасности участников форума в Черноббио. Это была главная угроза. И она ничего общего не имела с теми неприятностями, которых ожидали спецслужбы. Е-мейл ушел с персонального компьютера в Германии, обслуживавшегося контролируемым провайдером. В докладе текст сообщения воспроизводился полностью, в переводе. Если прочесть его, не зная содержания остального доклада, письмо казалось непонятным. На последних страницах доклада, однако, была описана стратегия. Можно было с большой степенью вероятности предположить, что это и есть именно та стратегия, которой воспользуется оппозиционная группа…От: bob@libernet.deДата: 15 января 2000Кому: soedebergh@lycos.comТема: СекретноДорогой Йоханн!Надеюсь, что в Стокгольмской (континентальной) церкви у всех у вас все хорошо. Большой привет КО из ФК. Привет от меня Линн и Ребекке. Скажи им, что я всегда с тоской вспоминаю о наших посиделках во время «светского периода».Есть новости от Ишмаэля. Готовится новый step. Важно действовать быстро и всем членам БОА находиться в разных местах. Поддерживай связь с каждым отдельно. Посредством электронной почты, таков самый надежный способ. Этот почтовый ящик отлично подходит: он анонимный, а провайдер достаточно известен. Таковы указания Ишмаэля. Речь идет о повторении старого step, связанного с Полетт Роулинг во времена «Сайнс Релижн». Ты тогда был со мной и Робертом, который теперь в Афинской (континентальной) церкви и является третьим лицом, которого следует информировать о событиях. Учитывая прецеденты, после этого выхода на связь я затаюсь. Тебе надлежит сразу же установить контакт с Робертом. Ишмаэль — велик. Он постановил, что следует вернуться к старому step, с Полетт Роулинг, потому что в то время он был истолкован как нападение на Роулинг. А сейчас, наоборот, угрозы Киссинджеру помогут правильному осознанию step. Речь идет об аналогичном step, с той только разницей, что не будет Роулинг и не будет угроз Киссинджеру. Step должен быть осуществлен в Италии. Киссинджер прибудет туда в марте. Там состоится новая встреча в верхах, и он будет присутствовать на ней. Местечко называется Черноббио, это в Италии, под Миланом. Свяжись с Миланской (континентальной) церковью, выбери сам наиболее подходящего Chief Operator, на твое усмотрение.Посылай ответы Роберту в Афинскую (континентальную) церковь. Уничтожь этот мейл и не забывай чистить почтовую корзину (недостаточно только стереть мейл из «Входящих»).Помни, что мы работаем вместе во славу Ишмаэля. Да пребудет и с тобой слава Ишмаэля.Твой Боб.P.S. Правда ли, что Линн ходила на процесс? По поводу старых дел С.Р.? Имя Ишмаэля, похоже, не фигурирует в архивах шведских властей. Итак…Без заключительных страниц доклада этот текст показался бы Лопесу непонятным бредом. А для экспертов АНБ он был как раз даже слишком ясен. В нем упоминались «Сайнс Релижн». В нем упоминался Киссинджер. В нем упоминалась Полетт Роулинг. Три координаты, которые позволили контрольной группе АНБ установить с точностью, на какое событие ссылался автор письма.Речь шла об одной из самых темных глав в истории церкви «Сайнс Релижн», которая добралась также и до Италии, где породила противоречивые отклики: яростные нападки и массу приверженцев. Происшествие, о котором упоминал Боб, относилось к концу семидесятых годов. События разворачивались в Соединенных Штатах. Речь шла о секретной операции, проводимой непосредственно ФБР под условным названием «Белоснежка». Отношения Федерального бюро и церкви «Сайнс Релижн» никогда не были теплыми. В 1977 году после серии обысков, проведенных одновременно в некоторых американских отделениях церкви «Сайнс Релижн», ФБР завладело кое-какими документами. Реквизированный материал позволил приговорить к пяти годам тюремного заключения одиннадцать высокопоставленных лидеров церкви «Сайнс Релижн», среди которых оказалась Иоанна Льюис, жена основателя церкви, — за проникновение на территорию правительственных организаций и учреждений США, за кражу и подделку документов. «Операция Фрикаут», к которой отсылали реквизированные документы, являлась попыткой прижать независимую журналистку Полетт Роулинг, «повинную», согласно утверждению представителей Церкви Научной Религии, в том, что она опубликовала первую книгу, разоблачавшую деятельность религиозной организации Льюиса. «Операция Фрикаут» чуть было не увенчалась успехом: Полетт попала под суд, и ей грозила тюрьма. В захваченных ФБР документах содержалось много сокращений и жаргонных словечек, весьма схожих с элементами шифра, использованного в электронном письме, перехваченном американскими спецслужбами. Вся операция Церкви Научной Религии крутилась вокруг убийства Киссинджера, именно так, как и говорилось в е-мейле, перехваченном АНБ. Отправитель мейла, Боб, был тем самым человеком, чья подпись стояла на одном из документов, обнаруженных в 1977 году. В американском докладе приводились документы по делу Полетт Роулинг: практически это были инструкции адептам Церкви Научной Религии о том, как следует расправиться с журналисткой. Лопес прочел их. И у него остановилось дыхание. Самая что ни на есть операция разведки. Чисто шпионская история. Идеальный и безошибочный план расправы над человеком.Операция Фрикаут1 апреля 1976ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬПосадить в тюрьму или отправить в сумасшедший дом Полетт Роулинг или по крайней мере нанести ей такой удар, чтобы она прекратила свои нападки.ПЕРВООЧЕРЕДНЫЕ ЗАДАЧИЛишить Полетт Роулинг влияния, с тем чтобы она перестала нападать на церковь «Сайнс Релижн».ЖИЗНЕННО ВАЖНЫЕ ЦЕЛИ1) Подобрать среди членов боевой группы женщину, похожую на Полетт Роулинг, и подготовить ее для участия в операции.2) Подобрать среди членов боевой группы человека, который мог бы позвонить по телефону. Особых качеств не требуется, за исключением надежности.3) Подобрать среди членов боевой группы женщину, которая стала бы посещать КТМ (курсы трансцендентальной медитации: Полетт Роулинг посещала эти курсы), подружилась бы с Полетт Роулинг, чтобы узнать, какие платья та носит и особенно в какое пальто чаше всего бывает одета, как она вообще выглядит, какую прическу носит и т. д. Кроме того, вышеуказанные члены боевой группы должны встретиться с Полетт Роулинг в ходе операции. Член боевой группы, посещающая КТМ, должна по возможности раздобыть один из предметов одежды Полетт Роулинг.4) Приобрести по сходной цене пальто — такое же, как носит Полетт Роулинг.5) Выяснить, как сейчас выглядит Полетт Роулинг: по-прежнему ли у нее отдельные пряди волос выкрашены в другой цвет? Она все еще худая?6) Найти поблизости от квартиры Полетт Роулинг прачечную и удостовериться, что там знают Роулинг.7) Узнать, как будет одета Полетт Роулинг в день проведения операции. Узнать, как она будет причесана.8) В день решающего удара иметь в своем распоряжении человека, который бы последовал за Полетт Роулинг, когда она покинет квартиру, чтобы выяснить, во сколько она ушла, во что была одета.9) При осуществлении данного проекта должна быть обеспечена МАКСИМАЛЬНАЯ безопасность. Единственное лицо, которому следует знать обо всем происходящем, — это та женщина, которая будет выдавать себя за Полетт Роулинг, и она должна знать только свою роль.10) Иметь наготове запасной сменный комплект одежды и парик, чтобы в момент решающего удара подставная Полетт Роулинг могла быстро переодеться в наиболее подходящий по цвету и стилю наряд.11) Проинструктировать всех членов боевой группы по поводу обязанностей каждого, обеспечить координацию их действий.12) Убедиться в том, что в день решающего удара выбранная прачечная будет открыта.13) Приготовить всю необходимую одежду (синие джинсы и т. п.), которая может понадобиться для быстрого переодевания.14) Раздобыть парик, напоминающий прическу Полетт Роулинг, чтобы член боевой группы, выдающая себя за Полетт Роулинг, могла надеть его во время операции.15) Проинструктировать члена боевой группы, внедренного на курсы трансцендентальной медитации, о вопросах, которые, возможно, будут задавать ей агенты ФБР или спецслужб по поводу Полетт Роулинг; на вопросы агентов наш человек должен будет отвечать, что Полетт Роулинг годами посещает психиатров и что у нее бывают провалы в памяти, когда она курит (наркотики) или когда она пьяна. Внимательно проработать этот пункт.ОПЕРАТИВНЫЕ ЦЕЛИ1) Позвонить Полетт Роулинг и убедиться, что она одна дома. Она должна быть дома одна.2) После того как выяснится, что она одна, сделать второй звонок (в рабочий день) — в консульство какой-нибудь арабской страны в Нью-Йорке из телефонной будки, расположенной ближе всего к дому Полетт Роулинг. Звонок должен быть сделан девушкой, голос которой похож на голос Полетт Роулинг, разговор должен быть быстрым, резким, агрессивным. Поручить это надо не члену боевой группы, а доверенному лицу со стороны, и сказать она должна следующее:— Я только что вернулась из Израиля (произнести это так, как произносят в Израиле) и видела, что вы там делаете, грязные ублюдки. Но вам не удастся убить мою сестру. Я ускользну от вас. И взорву вас, ублюдки.Добавить какое-нибудь ругательство на иврите или пробормотать что-нибудь на иврите.3) Раздобыть экземпляр «Райтерз дайджест» — журнала для писателей (если вы не найдете его, подойдет любой другой журнал для писателей). Человек, который купит этот журнал, должен как-нибудь изменить свою внешность и сделать так, чтобы его не смогли выследить в какой-либо из организаций нашей Церкви. Не заказывайте журнал по почте. Его можно найти в киоске или в лавке газет недельной давности.4) Раздобыть последние рекламные объявления КТМ (курсов трансцендентальной медитации), которые посещает Полетт Роулинг. Те же меры предосторожности, что и в предыдущем пункте.5) Вырезать буквы из журнала и рекламных объявлений, в том числе заглавные. Разложить буквы в нужном порядке и наклеить на чистый лист бумаги (но не на бланк нашей организации). Если в писательском журнале будет пустая или почти пустая страница, используйте ее, заклеив все надписи. Наклейте буквы так, чтобы получился следующий текст:«Вы разрушаете Израиль. Вы все одинаковые. Моя сестра жила там, ублюдки. Я там была — и видела прекрасных людей. Никто не тронет меня. Я убью вас, ублюдки, я взорву вас. Киссинджер — предатель. Я взорву и его. Меня от него тошнит. Я должна все продумать. Вы следите за мной и в Израиле. Скоро придет ваш час. Я всех вас оскандалю и всех взорву».Сходить в библиотеку и напечатать на машинке название и адрес консульства какой-нибудь самой антиизраильской страны (которая совершает на него нападения). (Не оставляйте отпечатков пальцев.) Используйте заглавные буквы на конверте.6) Положите письмо в конверт, запечатайте его и бросьте в почтовый ящик, расположенный ближе всего к дому ПолеттРоулинг.СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ. НИКАКИХ ОТПЕЧАТКОВ ПАЛЬЦЕВ на письме, конверте, бумаге, марке.УБЕДИТЕСЬ, что вы не использовали бумагу нашей организации.Вся операция должна быть выполнена за пределами нашей организации.Если вы сомневаетесь, дескать, «не оставил ли я своих отпечатков», выбросьте все и начинайте сначала.3. ОПЕРАТИВНАЯ ГРУППА:1) Член боевой группы звонит Полетт Роулинг и назначает ей встречу в тот момент, когда прачечная будет открыта. Местом встречи с Роулинг должен быть бар или ресторан. Одна из целей этого этапа — помимо прочего, напоить Полетт Роулинг.2) Член боевой группы встречается с Полетт Роулинг.3) Ответственный за слежку соединяется с координатором операции и с членом боевой группы, который исполняет функцию двойника Полетт Роулинг, и информирует первого о том, как одета Полетт Роулинг, как причесана, все в том же ли она пальто и т. д.4) Подставная Полетт Роулинг переодевается в одежду, как можно больше похожую на ту, которую носит Полетт Роулинг. Если на Полетт Роулинг будут синие джинсы, то она наденет синие джинсы. Если Полетт Роулинг будет в своем обычном пальто, то следует надеть такое же пальто. Во что бы ни была одета Полетт Роулинг — любимый свитер и т. п., желтое, синее, зеленое платье и т. д., теннисные туфли, желтые туфли, — все это должно быть в распоряжении члена боевой группы, которая изображает Полетт Роулинг, с тем, чтобы в момент решающего удара она немедленно могла переодеться во что-то, похожее на то, что будет на Полетт Роулинг.С момента, когда ответственный за слежку сообщит ей, как одета Роулинг, у нашего двойника есть только три минуты, чтобы переодеться и стать как можно более похожей на саму Роулинг. Если, скажем, волосы у Полетт Роулинг будут зачесаны кверху, двойник должна очень быстро зачесать волосы наверх (это не должна быть идеальная работа, достаточно лишь, чтобы волосы были зачесаны наверх).5) Двойник Полетт Роулинг немедленно идет в прачечную и выполняет следующее (на ней должны быть солнцезащитные очки). Она должна выполнить все немедленно, как если бы Полетт Роулинг зашла туда по дороге на свидание с членом нашей команды. Двойник Полетт Роулинг входит в прачечную. Ведет себя сумбурно. Она говорит: «Я Полетт Роулинг. Я оставляла у вас одежду». Приемщик, разумеется, скажет «нет». Тогда двойник просит, чтобы приемщик проверил. Он снова проверяет. Снова говорит «нет». Двойник начинает орать: «Ты с ума сошел! Меня зовут Полетт Роулинг, проверь еще раз». Когда служащий скажет «нет», или что бы там он ни сказал, двойник начинает вести себя как законченный параноик: «Ты тоже один из них! Я убью тебя. Ты грязный араб! Я взорву президента. Я убью этого предателя Киссинджера. Вы все против меня».Если на курсах трансцендентальной медитации удастся раздобыть что-нибудь из одежды Полетт Роулинг, двойник оставит эту вещь на прилавке в прачечной или уронит на пол.6) Двойник Полетт Роулинг немедленно покидает прачечную, сворачивает за угол и садится в ожидающую ее машину. Она снимает с себя одежду Полетт Роулинг, парик и все прочее. Быстро меняет внешность.7) Тем временем сразу после ухода двойника ее сопровождающий — мнимый посетитель прачечной — спросит у приемщика, делают ли они чистку пятновыводителем «Суаде», а затем скажет: «Черт возьми, какая-то ненормальная!» И как бы невзначай обронит: «Думаю, вам следует позвонить в полицию — столько сейчас психов, которые хотят убить президента».Член боевой группы уходит. Этот человек должен быть переодетым и не входить в нашу организацию.8) Мнимый посетитель выйдет из прачечной и позвонит в ФБР из телефонной будки кварталах в пяти от того места, скажет, что не хочет оказаться замешанным в это дело, а потому не называет своего имени, однако он должен сообщить, что «какая-то ненормальная баба в прачечной (указать название) только что угрожала взорвать заведение и убить президента. Сейчас столько развелось таких психов, что я решил сообщить вам об этом. Приемщик в прачечной тоже все слышал». ПОВЕСИТЬ ТРУБКУ и немедленно удалиться. Член боевой группы при разговоре должен изменить голос. Все звонки такого рода записываются (но об этом не следует говорить нашему человеку, нужно только сказать ему, чтобы изменил голос).С уважением,Боб.Идеальный план. Он чуть было не удался. ФБР разоблачило этот заговор, когда казалось, что журналистка Полетт Роулинг вот-вот угодит в тюрьму.Далее в американском докладе следовали новые разоблачения, которые переносили место действия из Соединенных Штатов в Европу, в Италию, а затем в Милан и, следовательно, в Черноббио. Боб, отправитель мейла, как оказалось, вышел из «Сайнс Релижн» вследствие процесса по делу Полетт Роулинг. Боб исчез на несколько лет из поля зрения спецслужб. Он снова появился в середине восьмидесятых годов. ЦРУ произвело обыск на покинутом складе, расположенном на окраине Детройта. Оно обнаружило там человек сорок, осуществлявших какую-то жестокую церемонию. В центре группы находился ребенок. Это было что-то вроде садо-мазохистского ритуала. Взрослые были арестованы. Они во всем сознались. Они исповедовали культ, о котором мало что было известно, — культ «Детей Ишмаэля». Некоторые из них были выходцами из «Сайнс Релижн». Люди, прошедшие через психбольницы. Люди, выбившиеся из колеи. Люди, потерявшие все или ничего не потерявшие. Ишмаэль принял их к себе, если верить докладу. Ишмаэль сделал их своими детьми. Ишмаэль, должно быть, был тайным главой этой секты. Спецслужбам не удалось отыскать его. Они составили предполагаемую карту отделений секты. В начале операции они полагали, что речь идет о педофильской организации. Свежее мясо для педофилов. Мальчик, впрочем, не был изнасилован. До обыска на складе в Детройте спецслужбы даже не представляли себе, что напали на след секты.К докладу была приложена пара фотографий, присланных по факсу. Все было слишком темным, Лопес различил только какие-то тени и человеческие фигуры, обведенные чернилами. Боб оказался среди тех сорока, что справляли черную мессу. Он снова заработал тюремный срок. Потом он снова исчез. Теперь — спустя двадцать три года после процесса «Роулинг — «Сайнс Релижн»» и через десять лет после дела Ишмаэля — Боб снова объявился. В Германии. Вместе с ним заново возникли и угрозы убить Киссинджера, и имя Ишмаэля. В докладе американских спецслужб первостепенной задачей считались расследования, связанные с угрозами. Они были серьезными. Они были реальными. Таинственный Ишмаэль, «великий» Ишмаэль, был готов уничтожить Киссинджера в сердце Европы, на встрече в верхах в Черноббио, — таково было заключение американских спецслужб. Все силы правопорядка были подняты на ноги. Итальянские спецслужбы уже полтора месяца вели расследование. Они мало чего добились. Никаких следов Ишмаэля в Италии. Мифическая «Миланская (континентальная) церковь» Ишмаэля не существовала. А если существовала, то была превосходно законспирирована. Карабинеры пытались обнаружить деятельность Ишмаэля путем проверки педофильских каналов: никаких результатов. Отделу расследований досталась самая дипломатичная, самая деликатная задача. Нужно было попытаться получить от «Сайнс Релижн» имена и адреса ее бывших членов. Это было почти невозможно: члены «Сайнс Релижн» защищали сведения о своей частной жизни, а кроме того, вели себя агрессивно и обращались в суд при малейшем посягательстве.Лопес размышлял, а не свернуть ли ему еще одну сигаретку. Ему не удавалось заставить себя думать об Ишмаэле и Киссинджере. В конце концов, кто, черт возьми, такие Ишмаэль и Киссинджер? Святоша, о котором ничего не известно. И старый политик, фигура первой величины двадцать лет назад, — старик, возможно, уже наполовину умирающий, одной ногой в могиле. Да пошел этот Киссинджер. Перед внутренним взором Лопеса снова возник образ гладкого, продолговатого тела из морга, сегодня утром. Раздутый живот. Белесые волосы, слипшиеся в сосульки. Слова врача. «Мы заметили только под конец вскрытия. Встает проблема очистки внутренних органов… Когда мы обследовали ректальный канал… В анальном отверстии — признаки микроссадин и следы кровоизлияний поглубже, очень глубоко… Предметом, вероятно, небольшого диаметра, но очень длинным». Внутреннее кровоизлияние. Надо бы послать кого-нибудь за заключением о вскрытии. Дело о трупе с улицы Падуи интересовало его гораздо больше, чем Ишмаэль и Киссинджер. Пошли они все в задницу. В задницу Сантовито с его политическими махинациями. В задницу Киссинджера. В задницу Ишмаэля…Он размышлял. Дверь в уборную открылась. Неоновая лампа замигала. Двое мужчин. Они говорили на американском английском. Может, они из спецслужб. Люди, выделенные в помощь Сантовито. Ввиду Черноббио. Они остановились и замолчали. Не стали открывать краны. Не стали мочиться. Они просто стояли. Потом начали перешептываться. Из-за закрытой двери своей кабинки Лопесу едва удавалось расслышать их речь с американским акцентом. Они беседовали несколько минут. Лопес слышал отдельные, невнятно произнесенные слоги. Несколько минут они говорили очень тихо. Только незадолго до конца разговора Лопес разобрал — слоги этого имени. Продолжая сидеть, он широко распахнул глаза и похолодел. Послышался шум шагов. Оба мужчины вышли.Один из них произнес — четко, сухо, ясно — имя «Ишмаэль».Выйдя из уборной, он увидел. Это была группа американских агентов. Одеты в темное, все в белых рубашках, с черными галстуками. Около кабинета Сантовито. Они разговаривали между собой. Калимани натолкнулся на эту группу, проходя по коридору. Взглянул испуганно. Двинулся дальше, подошел к Лопесу, на его невыразительном лице были написаны растерянность и смущение. Неоновые лампы висели низко. Лопес послал Калимани взгляд, полный абсолютного безразличия. Оба едва кивнули друг другу, Калимани прошмыгнул в сторону кофеварки.Лопес вернулся в свой кабинет.Позвонил в отдел судебной медицины. Попросил того, кто заведует вскрытиями. Тот ответил с удивлением. За заключением уже заходили. Лопес сказал, что никому этого не поручал. Врач ответил, что от его имени приходил какой-то инспектор и забрал заключение. Лопес сказал, что не посылал никакого инспектора. Врач попросил его подождать и проверил по учетным карточкам. Да, кто-то из отдела расследований. Документы были в порядке. Инспектор Альдо Витали. Личный пропуск номер 25-Т12-48.70, сотрудник отдела расследований Миланского управления полиции. Лет шестьдесят. Высокий, коренастый, седые волосы.— Ваш коллега, инспектор Лопес.Лопес сказал, что пришлет агента за копией заключения. Никакого Альдо Витали в отделе расследований не существовало.Это был все тот же прежний душок. Изнуряющее слепое видение. Вибрация антенны над землей. Сам того не зная, он понял. Мужчина с улицы Падуи — это не труп. Не просто труп. Им кто-то интересуется.Он написал отчет — быстро, почти лихорадочно. Докладную о краже заключения о вскрытии. Отпечатал. Бросился к Сантовито. Тот должен подписать. Это было серьезное происшествие. Оно могло бы вывести его на нехоженую тропу, ктому, что его интересует. К черту Киссинджера. К черту Ишмаэля.Зашел без стука к Сантовито. Люди в черном, американцы, плотно сгрудившиеся вокруг стола шефа, обернулись к Лопесу. Сантовито был бледен, курил.— Я как раз говорил о тебе, — сказал он.— Ты должен съездить в Париж, — сказал он.— Они оказались правы, эти американцы, — сказал он.— Ишмаэль нанес удар, — сказал он.— В Париже совершено покушение на Киссинджера. Они промахнулись, — сказал он.Маура МонторсиБогиня — женщина стройная и очаровательная, лицо у нее — мертвенно-бледное, глаза — необыкновенно голубые, волосы — белокурые. Это Белая Богиня. Можно сказать, что истинность видения поэта измеряется точностью, с какой он пишет портрет Белой Богини, Музы, древней силы страха и похоти. Кошмар — один из наиболее жестоких ликов Белой Богини. Пророк Иов сказал о ней: «Она живет и пребывает в скалах. И даже дети ее сосут кровь».Роберт Грейвс. «Белая Богиня»Милан27 октября 1962 года13:20Уроки кончились. Маура сложила учебники в сумку, взглянула на часы. У нее была назначена встреча с Давидом возле кафе «Джамайка».«Джамайка» ей нравилась. Туда ходили писатели, музыканты, люди театра. Они сидели там, разговаривали между собой, смеялись, кричали, вовлекали в споры соседей. В любой час. Ей хотелось сходить туда с Лукой. Мысль о том, что придется обедать с Давидом, наполняла ее смутным ощущением физического недомогания. Она снова заметила, что ее знобит.Прочь из школы. Ребята собирались в маленький шумные группы и домой не шли. Солнечный свет стал блекнуть, небо снова начало затягиваться. Посреди дороги сигналила легковушка, поперек проезжей части стоял маленький грузовик, оттуда выгружали ящики. Рядом со школой находилась фирма, торгующая пишущими машинками. Возможно, они выгружали пишущие машинки. Клаксон легковушки — тусклый, нечленораздельный звук. Серый откинутый борт грузовика. Его переставили на тротуар, легковушка прошла, яростно газуя.Ребенок. Она поговорит с гинекологом. Объяснит ему все, не рассказывая о Луке. Она была знакома с ним много лет, он постоянно наблюдал ее. Он был друг, их своеобразная дружба стала глубже с годами. Он жил один, с ним нельзя было говорить о женщинах. Маура улыбнулась. Гинеколог посоветует ей врача, который поможет. Даже второй месяц еще не истек. Как раз вовремя. Давид ничего не узнает. Трезво прикинула: гинекологические осложнения, выкидыш.Луке она ничего не скажет.«Джамайка». Солнце еще сопротивлялось, несмотря на скопление черноватых туч, заволакивавших небо над Миланом. Перед кафе — занятые столики, веселые, пронзительные голоса. Какой-то тип в берете сидел один за столиком, потягивал пиво и смотрел на нее. Маура сделала вид, что ничего не замечает.Подождала несколько минут.Потом увидела, как со стороны Бреры возникла огромная фигура Давида.Потрясающе — она никогда не видела его таким бледным. Маура снова ощутила озноб.АмериканецЭти долбаные пистолеты всегда производят больше шума, чем от них ждешь.Скотт Тероу. «Закон отцов»Милан23 марта 2001 года13:30В переполненном баре на площади Диас Американец съел жесткий черствый бутерброд. Он различал очертания собора, очень белого, похожего на останки монумента славы, на неприкосновенную реликвию, которую почитают, к подножию которой слагают приношения и дары. Итальянцы…Он был в ярости от того, что потерял Старика. Он сразу понял, что имеет дело с мастером, с профессионалом. Но он и не предполагал, что тот настолько профессионал. Мысленно перебрал все этапы преследования. Но не смог вычленить именно тот момент, когда Старик заметил, что за ним следят. Всегда есть именно такой момент. Он намеревался прикончить его в метро — идеальное место. Ему удалось обыграть Старика на трюке с двойником. Старик обыграл его, ускользнув от слежки. Еще одно препятствие на славном, блистательном пути Ишмаэля. Жуя бутерброд, он прикусил губу. В следующий раз — если только будет этот следующий раз — он его сразу прикончит.Он вышел на улицу, в легкую дымку. Очертания собора расплывались в жидком тумане. Пар от нагретого асфальта поднимался к небу. Он снова отправился к университету. Он шел уже не менее сорока часов без перерыва.Дождя не было. Университет казался черным в тумане. Заметно темнело. Оставалось мало времени до встречи со связным Ишмаэля — у Инженера, на Корсо Буэнос-Айрес. Он вошел в просторный серый вестибюль нового университетского крыла. Бледные студенты казались маленькими статуями, изображающими скуку. Они улыбались, скучая. Они были бледны. Устало пытались соблазнять друг друга. Смеялись пустым смехом. Он пробился сквозь эту атмосферу, густо наполненную сном и горячим паром.Выход в интернет — за книжным киоском. Десяток компьютеров. Девушка с сальными волосами, в запотевших очках, стучала пальцами по клавиатуре: широкое невыразительное лицо, освещенным экраном. Американец выбрал себе самый дальний от нее компьютер.Путь соединения — ящик электронной почты на Хотмейле. Заархивированный е-мейл со ссылкой на Трипод. Обычные, доступные всем, очень часто посещаемые домены — невозможно засечь его присутствие в Сети или адрес. В Триподе — сайт крема для кожи. Согласно инструкции, он щелкнул на слово «Vineland», которое не было выделено как ссылка. Удаленный немецкий сервер. Теперь необходимо перейти к работе в FTP. Он загрузил файл. Два файла. Это были послания для него. Открыл их с помощью навигатора.В первом послании говорилось, что пакистанец, обеспечивший ему связь с Ишмаэлем, был убит в нескольких десятках метров от места встречи. «Будьте осторожны».Дело рук Старика. Пакистанец, следовательно, заговорил, чтобы избежать смерти: он знал адрес на улице Падуи, и именно он сообщил его Старику. Серьезная ошибка.Во втором послании сообщалось о попытке ликвидировать Киссинджера в Париже. Этого он ожидал. Попытка не удалась. Этого он тоже ожидал. Американец улыбнулся.Теперь настала его очередь.Генри КиссинджерТы знаешь, люди уже не находят столь странным, что женщина может заболеть всякий раз, когда заболевает Генри Киссинджер на расстоянии тысячи миль от нее. Мы, простые смертные, должны наживать себе свои недуги всеми возможными способами.Дон де Лилло. «Подземелье»Если я выиграю, то стану негритянским Киссинджером.Мухаммед Али,до встречи с Джорджем Фоременом в КиншасеНью-Йорк — Париж22–23 марта 2001 годаКак он постарел, Генри Киссинджер! Его почти не узнавали. Волосы теперь стали совершенно седые, хотя были еще мягкими, местами даже кудрявыми. Он сменил очки: это была уже не та толстая черная оправа, которую тридцать лет назад знал весь мир. Лоб испещрили мелкие пятнышки цвета кофе с молоком. Ресницы, все еще очень густые, тоже поседели. А кожа… Она едва держалась, казалась очень плотной, как будто сопротивлялась тому, чтоб упасть, — в плачевном состоянии, мешки под глазами, морщины, закручивающиеся внутрь мелкими грубыми складками, кроме того, неприятный рисунок щек, как у толстяков: что-то добродушное и драматическое одновременно. Только глаза остались прежними. Маленькие, очень голубые, они расщепляли воздух, разрезали пространство, направляя взгляд меткими, точными стрелами, в них отражалось неусыпное, вечно недремлющее внимание.Генри Киссинджер рассматривал собственное лицо, отражавшееся в огромном стекле его нью-йоркского кабинета с высоченным потолком, расположенного как раз напротив здания Организации Объединенных Наций. Это была стена из стекла, более чем в тридцати этажах над землей, в которой черты лица отражались блекло, но ясно, — слабая и четкая тень перед взглядом смотрящего. Невозможно было понять, глядя на Киссинджера со спины, изучает ли он запутанный лабиринт многочисленных небоскребов вокруг или очертания своей фигуры, отраженные блестящим стеклом.Вдруг он как будто очнулся, как если бы под маской мнимого внимания взгляд его маленьких глаз добровольно отдался наваждению, которое уводило его бог знает куда. С трудом сел за письменный стол (зеркальная поверхность красного дерева, большой блестящий телефон, постоянно включенный компьютер). Он был раздосадован. В его планы входила Европа. Поездка в Европу. Самолет, столицы. Он задумал Начало. Начало и Конец.Он возвысил Ишмаэля. Если Ишмаэль стал тем, кем он стал, то это ему он обязан всем. Когда Ишмаэль был никем и ничем, Киссинджер практически изобрел его. Из ничего. Божественное деяние серого кардинала. Серый кардинал, создающий другого серого кардинала в самом сердце Европы. Он его изобрел. А теперь? Теперь Ишмаэль угрожает ему. Он стал слишком могущественным, этот Ишмаэль. То было парадоксальное могущество. Мир находится на распутье. Генри Киссинджер разглядывал свои ладони, морщины, бороздившие их, создававшие замысловатые карты, — крапчатая хронология эпидермиса, прошедшие события, которые оставили свой след. Он раздраженно зевнул.Ишмаэль с его тайнами. С его одержимостью. С его темными делишками. Всему этому он положит конец.За границей он не делал политических заявлений. Зачастую даже неизвестно было, что он — за границей. Самое большее, он делал тривиальные заявления: Вьетнам, старые добрые времена, то, с какой теплотой он относится к адвокату Аньелли. Так лучше. В этом состояло преимущество его положения. Молчаливая слава в настоящем, которую, казалось, выворачивали изнутри знаменательные события прошлого. Все взгляды были устремлены туда, в ту освещенную точку, в которой он был и в которой он торжествовал и где его теперь не было. Тогда, в те времена, все думали, что он из этой точки управляет миром, натягивая и отпуская поводья. Они ошибались. Это был обман всепланетного масштаба, настолько искусный и утонченный, что когда он наконец понял, то сам попал под очарование, слегка разинув рот, как это с ним случалось при виде обнаженных ног женщины, нежно согнутых в коленях на его простынях. Ничто не бывает таким, каким кажется. Все об этом забыли.Он был свободен делать все.Кто рано встает, тому Бог подает. Просыпаясь, возвращаешься неизвестно откуда, и все же, какие бы сны не бушевали ночью, порождая состояние ни светлое, ни темное, оно не длится, но и не преходит и имеет спокойный вкус тихой улыбки. Пробуждаешься при свете, проникающем сквозь отличные алюминиевые жалюзи, через незашторенное оконное стекло, в уюте чистых простынь, согретых теплом тела. Встаешь, вступаешь в окружающий мир. Вступаешь в мир и в золотое свечение.Этим утром пробуждение было тяжелым. Генри Киссинджер боролся со своего рода инерцией, хорошо известной ему: не хотелось вставать, совать голые ноги в пробковые тапочки, скользить гладкими подошвами по натертому до блеска мрамору пола в ванную, залитую светом, отражающимся от сантехники, блестевшей как отполированное зеркало. С мутной, дурной головой, с заспанными глазами, казалось, он движется в какой-то водной среде, в атмосфере из скатанного и размятого хлебного мякиша. Он видел свое маленькое искривленное отражение в блестящей стальной поверхности водопроводных кранов, в металлической трубе, шедшей от унитаза, прорезавшей кафельную стену. Зевнул.Фигура в зеркале была размытой — и все потому, что у него слезились глаза, слегка покрасневшие. Он снова зевнул, пытаясь держать веки открытыми, чтобы видеть, как он выглядит, когда зевает, но веки закрылись. Тогда он пощупал подбородок. Щетинка небольшая. Неужели брился недавно? Удивительно, как мало отросло волос. Лицо было еще гладким. Кожа была старая, дряхлая, но не колючая от щетины.Тараща в зеркало глаза, высунул язык, как всегда, беловато-желтый, с дурным налетом. Выдвинул вперед нижнюю челюсть, чтобы ощутить запах собственного дыхания: оно было горьким, почти отвратительным — невыносимым, если бы не тончайший приятный аромат, далеко, в глубине, который заставил его снова принюхаться. Он открыл шкафчик. Там лежал серебристый пластиковый пакет. В нем хранились почти круглые таблетки — маленькие, коричневые, наверняка подслащенные. Он держал там этот пакет годами, срок годности таблеток истек, но ему они нужны были для другого, не для лечения. Прочел надпись на серебристой поверхности: НОРМИКС. Вспомнил: это мочегонное средство, которое он принимал несколько лет назад. Снова высунул язык, приблизил лицо к зеркалу и принялся скрести. Скреб по направлению к спинке языка, мысленно представляя себе темно-красный свод надгортанника. Скреб и скреб острым краем пакета. На нем скапливался тестообразный осадок того беловато-желтого вещества, которым был покрыт его язык. Он отвернул кран, подставил пакет под струю. Плотный осадок маленькими продолговатыми сероватыми кусками упал на белоснежную керамику. Он снова принялся скрести. Теперь — от спинки языка к кончику. Раз, другой. Присмотрелся к языку. Налет становился менее плотным, разбавлялся слюной, которая начала выделяться. Он сполоснул пакетик. Для верности еще раз прошелся по языку, в обратную сторону, по направлению к горлу. Порезал сосочек. Увидел тонкую блестящую струйку крови, ярко-красную на фоне налета, теперь уже почти бесцветного, почти превратившегося в чистую слюну.В кабинете, сев за письменный стол, он нажал своей очень ухоженной, гладкой, почти женственной рукой кнопку внутреннего телефона рядом с ящиком. Мэгги ответила незамедлительно. Он обожал эту ее всегдашнюю готовность, заметное волнение, искажавшее ее голос, когда он нажимал эту кнопку. Его не интересовали большие машины с затемненными стеклами, за которыми тело проваливалось в мягкие мохнатые кресла. Его не интересовали ни кушанья, нарядные, утонченные до безобразия, которыми его угощали — которыми его раньше угощали, — ни стандартная роскошь гостиничных люксов, в которых он проводил свои ночи, неизменно бессонные вот уже сорок лет. Ему важна была вот эта дрожь неуверенности в голосе Мэгги и взгляд лифтера по утрам, когда обе стеклянные дверцы распахивались с тихим шуршанием при его появлении. Что такое, в конце концов, власть? Ему нравилось читать ее отражение в тайниках человеческих душ. Результаты никогда не интересовали его так сильно, как сам процесс. Как распутывается клубок судьбы этого старого зверя — человечества. И чем меньше обращал он внимание на итоги, тем больше они его преследовали, почти цеплялись за его спину, прямо-таки умоляли его: он выступал в роли их единоличного посла, рекламного агента итогов событий. И таким он вошел в историю — прагматиком, умелым повелителем войны и мира, осмотрительным кукловодом, дергающим мир за ниточки, — но это была неправда, он не мог даже отличить зеленые носки от красных, а однажды тайно провел целый день в Пекине в протертых штанах, с дыркой на заднице, через которую просвечивали кальсоны, и никто не посмел сказать ему об этом, а он чуть не умер от стыда, когда вечером, сняв брюки и трусы, с отвращением обнаружил в том месте, которое торчало из дырки, но с внутренней стороны, пятно сухого дерьма.Зазвонил внутренний телефон. Это была Мэгги. Прибыл шофер. Генри Киссинджер подхватил две легкие сумки, пересек вестибюль, ответив Мэгги холодной улыбкой на пожелание доброго пути: она проводила его и мягко закрыла дверь за его спиной.Спускаться вниз ему нравилось по черной лестнице. На первом этаже находился итальянский ресторан. Время от времени он через смотровое окно заглядывал на кухню в задней части здания и видел, как там варятся мертвые животные. «Люди — как куры: их ощипываешь, а они не кровоточат. Правда, попробуйте: их, кур, ощипываешь — и ни одной капли крови. После чего вы съедаете их», — сказал он однажды.Он вышел на улицу, поприветствовав швейцара соседнего дома. Многие годы он выходил через эту дверь. На самом деле вначале думал: это наилучшая защита от террористов. Потом это стало привычкой. Почти всегда меры предосторожности становятся привычками.Шофер ждал его перед подъездом, повернувшись в его сторону, и уже приветствовал его, касаясь фуражки двумя пальцами.Скоро у него самолет на Париж. Потом он полетит в Италию. Рим, Папа. Затем в Черноббио, на встречу в верхах. Там он займется Ишмаэлем. Лимузин тронулся.Позже, когда впереди уже показался аэропорт, он увидел свежие цветы. Администрация переделала газоны и травяные дорожки на подъезде к аэропорту Кеннеди. Цемент был почти белым, металлические решетки блестели, цветы были ярко-красными. Они казались сделанными из пластмассы.Он летел в Париж пассажирским самолетом. Когда они уже были над облаками и Америка неопределенным пятном осталась на много километров внизу, его охватил сон, он провалился в него и выглядел почти мертвым.При пробуждении он почувствовал себя взмокшим от пота. В висках стучало, на лбу проступили капли пота. Соседи спали. Приглушенный свет. Провел тыльной стороной ладони по лбу. Лоб был влажный. Рубашка — мокрой от пота. Он встал, взял с полки над головой портфель, вынул рубашку и отправился в туалет переодеться.Короли не касаются дверей, не считая дверей уборных.Делай так. Встань с кресла на высоте девяти тысяч километров, над темной ледяной массой Атлантического океана, которая с такого расстояния кажется неподвижной и плотной, как нефть. Пройди меж двумя рядами сидячих мест, неотрывно глядя на металлическую дверь туалета в глубине салона, прямо перед тобой, похожую на пуленепробиваемую дверь сейфа. Рассеки застоялый запах кресел, обивки, протертых миллионами и миллионами задниц, постоянно скачущих, как резиновые мячики игрушки «йо-йо», по всему земному шару: европейские задницы — в Америку, американские задницы — в Европу. Думай о задницах — булемичных, гипервитаминизированных, дряблых, как худые лопатки вьетнамских женщин, о задницах, которые говорят на всех языках, о тех, что сидели на смолистом дереве в альпийских приютах для туристов в Каринтии, тех, что скользили по алюминию на стадионе при детском доме Копенгагена, — думай о них, думай о плотных, сухих задах скупых банкиров, которые бросают свои капиталы в Америке, чтобы наложить руку на европейские капиталы, думай о тощих задах берлинских проституток, которые надеются на Америку как на выигрыш в лотерее и которые кончат тем, что сопьются на грязной промышленной окраине в Борего-Спрингз. Думай об этом. Медленно пересеки центральный проход этого жестяного ящика, который запустили со скоростью девятьсот километров в час над немыми просторами Атлантики посреди ночи. Пройди сквозь теплый сон детей, удобно устроившихся в креслицах, подогнув ножки, сквозь бдительную тревогу, которая кружит над непрочной дремотой матерей, раздели на две части усердных менеджеров, стучащих пальцами по клавиатурам ноутбуков с бесконечно светящимися экранами — они не сдаются в плен усталости и проламываются сквозь нее с сердцем, охваченным суетой, — пересеки таким образом это человечье царство, подвешенное на высоте девять тысяч триста метров над недвижной пучиной, темной и холодной, именуемой Атлантическим океаном. Ты подойдешь к двери туалета, закрытой пневматическим запором, и если откроешь ее, то, флегматично вздохнув, шагнешь внутрь и запрешь дверь за собой, отгораживаясь на мгновение и будто навсегда от этой толпы, что глядит перед собой в ничто — как в кинотеатре без экрана, как на митинге без политика, — в неясную точку, известную под именем Европы.Свет зеленый, вода фиолетовая. Стены металлические с льдистым отблеском, зеркало слегка вогнуто. Унитаз тоже металлический, но с другим оттенком, радужным и теплым. Бумага повсюду. Смятая бумага в корзине под умывальником, тоже металлическим, но иначе, чем металл стен и унитаза. Корзина сделана из металла, отличающегося от металла стен, унитаза и умывальника. На стене — продолговатый рулон бумаги. Рулон бумаги рядом с унитазом, бумага в ящичке для салфеток рядом с умывальником, на уровне вогнутого зеркала. Открой унитаз и загляни внутрь. Унитаз круглый и широкий, гораздо более круглый и широкий, чем любой из унитазов, на которые ты когда-либо садился прежде. Это абсолютно сухое углубление, не видно ни капли воды. Все мощно всасывается, если попробовать нажать на слив и пронаблюдать, как фиолетовая вода медленным и шумным потоком стекается к отверстию в центре, прислушаться к грозному и быстрому клокотанию чего-то, поглощаемого неизвестно какой бездной. Тогда тебе становится любопытно, и ты суешь голову в унитаз, чтобы посмотреть, есть ли там, на дне этого углубления, свет, можно ли догадаться, где все это заканчивается, есть ли там, с другой стороны, небо. Короли не суют носа в унитазы.После этого садишься, сосредоточиваешься и открываешься миру. Бог существует. Черт, Бог существует. Здесь есть человек, который сидит, подвешенный между небом и землей на высоте девять тысяч триста метров над уровнем моря, и этот человек какает. Он какает на скорости девятьсот километров в час. Все, что он накакает, всосется и будет поглощено каким-то местом, которое не удается точнее определить. Может, самим небом. Может, всего лишь резервуаром, в котором собирается все то, что эти люди, там, за дверью, вертикально сидящие в два ряда и вытянувшиеся в креслах в ожидании Европы, выкакают во время движения по этой параболе, перекинутой между небом и землей из одного пункта в другой, отстоящих друг от друга на десять тысяч километров.Какай. Ты чистый атман! Ты — духовная сущность, совпадающая с самой собой, лишенная плоти точка, собранная в абсолютной концентрации, которая не допускает никаких отклонений. Ты — точка, порождающая пространство. Пространство и дерьмо. Ты — мучительное ожидание осуществления бесконечного желания. Ты на краю пропасти, ты выше всех ожиданий, ты только что вышел из чрева своей матери. Какую присказку повторяла тебе мать, когда ты был ребенком? Что как бы там ни было, а кака делают все. И короли тоже делают кака, мама. Слово «мама» созвучно слову «кака». Какай, не смущайся. Мир входит в тебя и насыщает в тот момент, когда ты исторгаешь из себя дерьмо. Исторгай шлаки мира, которые ты не принял, очисть себя от этого докучливого проникновения, которое мир осуществляет ежеминутно: он входит в тебя, а ты не выходишь в него. В этом космосе нет справедливости. Наступает момент, когда ты прямо-таки засыпаешь, кажется, что прямо-таки засыпаешь. Ты видишь внутри себя тьму, усеянную отдельными дрожащими вспышками света, похожими на колибри, повисших в пустоте. Невероятно, но в этот кульминационный момент возникают колибри. Ты готов отдаться кратким сновидениям, которые влекут тебя в другие миры и другие времена, но тут появляется на свет дерьмо, как высиженное тобой яйцо, и ты медленно, но неуклонно возвращаешься, чтобы принять на себя груз мира, встряхнуть сознание, подобно неопытному новобранцу, которому горько от наглости его командира.Это все равно как если бы ты трахался днями напролет. И как если бы самая прекрасная женщина твоей жизни только что покинула тебя, еще раз нежно и сладострастно поцеловав, и только что вышла из комнаты после ночи фантастического секса. Ты паришь в шаре собственного освеженного разума.Вымой руки. Застегни молнию. Ремень не на месте. Стоя перед зеркалом, цинично и жестоко пронаблюдай, как засовываешь палец в нос, как ковыряешься там, разгляди на кончике пальца сухие, ржавчатые выделения, останови зрачки на зрачках своего отражения. Стоя тут, с методичностью и разящей суровостью адресуй этот взгляд самому себе — тот же самый ледяной взгляд, который там, снаружи, ты бросаешь на мир, препарируя его.В какой-то момент, пока какал, ты подумал, что Джордж Буш-младший — дерьмо.В 23:15 Генри Киссинджер приземлился в аэропорту имени Шарля де Голля, неподалеку от Парижа. В 00:10 он вошел в отель «Хилтон». Спал плохо: в течение всей ночи приступы бессонницы. Проснулся в 7:00. Позавтракал в 8:00. В 9:15 был в европейском «Диснейленде» на открытии нового павильона, посвященного куклам в мировой истории. За обедом встретился с двумя агентами Сен-Лазара. В 15:30 ему предстояло принять участие в конференции в аудитории Большой Арки Дефанс. На улице был туман и холод. Это была точка, в которой Париж резко заканчивался. В 16:20, когда он пешком в сопровождении охраны возвращался к машине через Южные ворота, на него было совершено покушение. Они потерпели неудачу.Инспектор Давид МонторсиСмотри, о Луций, я пришла. Твои слезы и твоя молитва побудили меня прийти тебе на помощь. И вот я здесь, чтобы проявить милосердие к твоей горестной судьбе; вот я здесь, чтобы оказать тебе содействие и помощь; оставь свои жалобы и слезы, прогони все свои печали, взгляни на спасительный день, ниспосланный тебе благодаря моей опеке.Луций Апулей. «Золотой осел»Милан27 октября 1962 года14:00Когда Монторси подошел к «Джамайке», его знобило.Воспоминание о мумии. Воспоминание о мертвом ребенке на Джуриати. В голове стучало.Маура ждала его и, как всегда, когда ждала его, вертелась по сторонам, широко раскрыв свои очень голубые глаза. Она была маленькая, вся залитая светом, она была бледна — и уже издали он потерял голову от ее веснушек: она улыбалась и махала рукой.— Ты весь белый, Давид…— Да?— Ты замерз, дрожишь… Плохо себя чувствуешь?— Пойдем поедим, May. Дай мне что-нибудь забросить в желудок. Дай мне все тебе рассказать.И пока они входили в бар с запотевшими стеклами, переполненный шумными людьми, они чувствовали себя какими-то переломанными. Как куклы.Она выслушала его, потому что ему не удавалось обуздать образы. Он рассказал обо всем. Эти образы долбили его. Мумия. Ребенок. Мумия. Ребенок. Маура приласкала его, но не смогла сосредоточиться на нем: она думала о Луке.Когда он закончился, этот поток слов — Маура временами делала вид, что их слушает, но на самом деле даже не воспринимала, — в нескольких сантиметрах от их подбородков стоял дымящийся кофе, испаряясь им в лица, оседая капельками. Некоторое время они сидели молча, и Давид понял, как прекрасно, что здесь, с ним, Маура и ребенок, который еще даже не ребенок, а маленькое теплое нечто, которое уже что-то смутно ощущает. Маура была неразговорчива. С тех пор, как забеременела, она стала говорить все меньше и меньше. Он думал, что это страх перед новым приступом. Он думал, что ребенок излечит ее. Но это было не так.Он попросил у нее прощения. Маура удивилась. Он просил прощения за то, что рассказал о мертвом ребенке, о мумии из архива.Маура улыбнулась, взгляд ее был далеким. Она погладила его по голове.Потом заговорила она:— Сегодня я иду к гинекологу.Монторси гинеколог представлялся стариком с колготками на лице, и голос его дрожал — возможно, из-за полипов в горле.— Что за исследование ты должна пройти?— Хм… Думаю, пальпация. Думаю, пощупает немного. Ничего серьезного.— May… — Он хотел рассказать ей об Арле, о Болдрини, о неоновом свете в своем кабинете. Но лучше промолчать. Ему с трудом удавалось владеть собой.Маура посмотрела на него. Он выглядел выбитым из колеи.— Успокойся, Давид. Оставь это расследование. И без него у тебя дел хватает. Успокойся…— Нет даже никакого предлога, чтобы держать его в отделе расследований, это дело. Я передам его в полицию нравов. Дело в том, что у меня что-то не сходится. Зачем закапывать ребенка под плитой, ночью?— Но ты же искал, Давид. Там ничего не было…— Там не было данных о партизанах. Я ничего там не раскопал, но это только на данный момент, однако…Она была в нетерпении. Разозлилась. Но он не замечал этой злобы.— Тогда не сдавай его в архив, это дело…Он положил ей голову на плечо. Маура машинально отреагировала, прижав его голову к себе. Они съежились друг возле друга, как псы, когда мороз сильный.Монторси вернулся в управление. Решил дать себе еще неделю — потом он передаст все Болдрини и его ребятам, в полицию нравов, и для отдела расследований дело будет закрыто. Его сдерживала не столько интуиция. Скорее минеральная пустота в той раке, отсутствие улыбки у ребенка с фотографии на стене, как раз напротив высохшей мумии, — мертвый спутник перед огромной живой планетой. Что же до карточек, до всех этих формуляров, заполненных мелким почерком, шуршащих в удушливой, молчаливой тьме металлических ящиков… В конце концов, надо было проверить всего пару дат. В историческом архиве Сопротивления он обрел больше сомнений, чем информации. Но в конечном счете известия о расстреле партизан можно было с успехом восстановить по газетам. В «Коррьере» был один журналист (он попытался вспомнить имя, но имя не приходило… он думал, искал, но оно не являлось…), к которому он когда-то уже обращался с запросом. Когда ж это было? Может, по делу об убитой проститутке в Комазине, когда ему нужны были имена двух молодчиков Баронессы, тех двоих, что пытались совершить грабеж и чьи карточки не находились, — это произошло несколько лет назад… Как же зовут этого типа из «Коррьере»? Может, он даже не журналист?Монторси устал. А этой ночью, наверно, снова не заснет: в половине пятого встанет, уже окончательно проснувшись, сядет на кухне, при бледном свете, прислонившись к холодному кафелю стены.Чертова бессонница.Он решил, что оставит дело у себя.Инспектор Гвидо ЛопесСегодня утром мне доли почитать эти впечатления Леопарды о Милане в письмах. Своему брату он пишет: «По первости мне кажется, что здесь нельзя прожить и недели».Альберто Абразино. «Итальянские братья»Милан — Париж23 марта 2001 года18:10Покушались на жизнь Киссинджера. Но покушение не удалось. Еще несколько часов — и Киссинджер будет в Черноббио. Итак, угрозы Ишмаэля реальны. Американцы все распознали правильно. На американцах лежала ответственность за безопасность делегации Соединенных Штатов в Черноббио. Информацию о неудавшемся покушении сохранили в тайне. В печать ничего не пропустят. Сантовито приходится выполнять требования американцев, создавать некое ядро для обеспечения безопасности на совещании в верхах. Попытка покушения на жизнь Киссинджера была предпринята в Париже. Вероятно, они попробуют еще раз, в Италии, в Милане или, может, прямо на вилле д'Эсте в Черноббио. Киссинджер уже в Риме. В его программе запланирована встреча с Папой. Он остановится в столице. Потом, наутро, самолетом прибудет в Милан. И не только его нужно было охранять. Существовали и другие сильные мира сего. На данный момент в любом случае ясно, что вероятной мишенью станет именно Киссинджер. Американцы утверждают, что не ждали покушения в Париже. Доклад, который Лопес прочитал в туалете, куря свою папироску, был предельно четким, в нем подтверждалось то, о чем говорили агенты ЦРУ. Лопес, по указанию Сантовито, должен был поддерживать связь с ними. Он будет ответственным с итальянской стороны за безопасность на встрече. Ему необходимо лететь в Париж. Человек, покушавшийся на Киссинджера, убит. Нужно установить все, что возможно, о личности этого человека. Нужно понять. Нужно действовать быстро. Но Лопес думал о том, что в половине восьмого у него встреча с торговцем кокаином. Еще он думал о трупе с улицы Падуи, о заключении о вскрытии, которое выкрал какой-то старик. Ему было наплевать на все, касавшееся как Киссинджера, так и Ишмаэля. А нужно было немедленно отправляться в путь. В Париже он должен проводить расследование, насколько это возможно, избегая огласки, отталкиваясь от данных, переданных французскими спецслужбами и властями. Надо было встряхнуться и двигаться. Времени было мало.— Эх… — Сантовито зажал окурок сигареты между средним и указательным пальцами.— Да…— С этими американцами. Поспокойнее, а, Гвидо? Это важно.Лопес усмехнулся. Это важно для махинаций Сантовито. А ему плевать на Киссинджера и на других сильных мира сего или бывших сильных мира сего, приехавших в Черноббио.— Да, да…Американцы глядели на него молча, гладко выбритые, бледные. У некоторых из них были водянистые глаза. В туалете они говорили об Ишмаэле.Через час из аэропорта Линате был рейс на Париж. Если он все сделает быстро, возможно, к ночи вернется обратно.Никто из американцев не провожал его. Он успел свернуть себе еще одну папироску, и еще одну, последнюю, перед отлетом, в туалете Линате. Его провожал в аэропорт агент, новобранец, которому было не более двадцати пяти лет.Небо постепенно прояснялось, как фрукт с искристой мякотью, на котором трескается заскорузлая корка. Мрачность стен в скоростном туннеле на бульваре Молизе подчеркивалась кривобокой фигурой бомжа в рваной куртке, который остановился под неоновым фонарем, чтобы открыть грязную пластиковую сумку. Они снова вынырнули на поверхность на перекрестке с улицей XXII Марта, повернули с включенной сиреной, проехав мимо толпы низкорослых толстых женщин, которые жестикулировали и орали на тротуаре, на углу. В поток машин с грохотом вторгся похожий на бегемота трамвай — новая модель, которую испытывали в Милане, — пластиковый гигант, медленно погружающийся в городское чрево, ярко освещенный изнутри, следующий по своему железному пути, сворачивая на привычных, знакомых перекрестках. Вой сирены заставил отскочить группу славян, споривших возле церкви из обожженного кирпича на улице Форлани — огромная вытянутая в высоту церковь с узкими окнами на расстоянии пяти метров от тротуара. Лопес подумал, что священники боятся, как бы верующие не сбежали от них. Здание кинотеатра в оратории рядом с огромным, нелепым корпусом церкви, возле которого устанавливали афишные тумбы, излучало теплый свет и обещание далекого покоя и мира. В кассе позади зала какая-то женщина в выцветшей вязаной кофточке гранатового цвета смотрела перед собой в пустоту через оконные стекла. Над двумя мостами вдруг как будто обрушился сверху похожий на менгир дом, выходящий фасадом на железную дорогу, — грубое пятно с нагромождением балконов, сужающихся конусом с внешней стороны. С эстакады свисали пучки сухой травы, блестевшей в сумерках. На автостраде, ведущей к аэропорту, движение стало напряженным. Лопес увидел неподвижный поток машин на въезде в Милан — они спускались с моста кольцевой дороги; на треугольнике белесой травы между автострадой и подъемом на кольцевую в воздухе трепетал светлый белый пакет, эдакий висящий над землей переливчатый шар, который показался ему похожим на женское лицо. На заградительных щитах (стена из картона и жести, многие метры алюминия и афиш, рекламных плакатов, будто исписанные текстом простыни) бросалась в глаза огромная фигура Христа в облике Джорджо Армани. Портрет был черно-белый: волосатая грудь, волоски, как железные нити, грубые, четкие, а на щеках — мелкие морщины, короткая черная взъерошенная щетинка бороды, малюсенький нос и складки у губ, волосы — почти голубые. Руки Джорджо Армани были широко разведены в стороны, был он гол, тело обернуто простыней, на голове — терновый венец, черная кровь заливала лоб, нос и губы. Джорджо Армани был страшно бледен, фон — черный, так что нельзя было понять, то ли он падает спиной в черную воду, то ли его вертикально распяли на кресте. В глазах у него, казалось, стояли слезы, и вместе со слезами там было море черной крови, которая лилась потоком, как дождь, образуя черное пятно на белой простыне в районе лобка, а ниже, справа, был изображен орел, и имя — Джорджо Армани.Они уже ехали по бесполезному лиловому мосту перед аэропортом, поворачивали, чтобы вписаться в прямой участок дороги за перекрестком, боковая дорога вела к небольшому, наполовину разобранному луна-парку. Обогнали автобус, грохотавший, несмотря на маленькую скорость. Оставили позади грязно-белый ряд такси с освещенными окнами — и тут увидели, как в небо, низко и под углом, с трудом поднимается нечеткая фигура самолета, выпуская из-под хвоста поток горячего воздуха, чтобы войти в разрывы близко к земле висящих облаков, — а потом он разогнался, этот самолет, и вылетел за облака, туда, где беззвучно гасли все огни.Он был один в зале ожидания, перед вылетом в Париж. В туалете он свернул себе папироску. И стал ждать. Было жарко. Усталые лица людей. Самолет вылетал в половине восьмого. Он приземлился в Париже час спустя.Инспектор Давид МонторсиО, какое несчастье! Да, царству моему пришел конец, меня лишают власти, унижают, гонят! За один день, один-единственный день, все потерять… Но все пока должно остаться в тайне: ни слова.Виктор Гюго. «Рюи Блас»Милан27 октября 1962 года15.00Едва войдя в кабинет, Монторси принялся искать следы того, кто вчера проник к нему, пока он был в управлении. Что им было нужно? В отделе расследований никто не заходил в чужую комнату в отсутствие хозяина. Он бросил взгляд на бумаги, на плотно закрытые ящики — не стал их открывать, чтобы не шуметь, проверит после. Посмотрел на телефон, и его охватило подозрение. Тогда он стал действовать тихо и медленно. Отодвинул шторы. На него пахнуло теплым запахом чугунных батарей. Вернувшись на прежнее место, погасил свет, закрыл изнутри дверь. Подошел к телефону: снаружи никто его не видит. Люди во дворе могут подумать, что, войдя к себе, он тут же вышел. Приподнял телефонную трубку, черную и теплую. В кабинете царила странная золотистая полутьма. За окном слышались резкие порывы ветра. Трубку приподнимал осторожно, прижимая опущенным концом рычаг, чтобы не задействовать телефонную линию. Прижав рычаг пальцем, окончательно снял трубку. Аккуратно положил ее на мягкую обивку стола (всячески избегая любого сотрясения). Посмотрел по сторонам. Взгляд остановился на ноже для разрезания страниц. Лезвие было легким, но ручка достаточно тонкой и тяжелой, чтобы удержать рычаг в положении «выключено». Положив нож на рычаг, рискнул приподнять палец. Сигналов не последовало, словно трубку не поднимали. Теперь можно было ее осмотреть.Попытался отвинтить круглую крышку микрофона. Она не поддавалась. Стараясь избегать ударов и тряски, зажал трубку между колен. Обернув крышку носовым платком, поднатужился и почувствовал, что постепенно одолевает человека, постаравшегося так крепко ее завинтить. До боли напряг бицепс, стараясь избежать скрипа. Добрался наконец до конца резьбы. Снова полагаясь на удачу, приподнял крышку. «Жучок» был там.Значит, управление тоже прослушивалось. В кабинет проникли, когда он выходил из полиции нравов, направляясь на поиски в архив движения Сопротивления. Тогда он и заметил, как зажглась неоновая лампа в его комнате. Приходили, чтобы поставить «жучок». Он словно застыл в полутьме кабинета. Внезапно телефон зазвонил.Столь же осторожно он стал завинчивать крышку. Без всяких толчков и сотрясений.Второй звонок.Монторси замер на миг. Потом снова принялся за работу. На лбу выступил пот.Вновь замер. Третий звонок.Крышка закручена.Четвертый звонок.Медленно переложил трубку на стол.Пятый звонок. Поднявшись, открыл дверь и с силой ее захлопнул, зажег неоновую лампу.Шестой звонок. Давид снял с рычага нож и поднял трубку.— Монторси слушает, — сказал он, услышав чей-то голос.— Привет, Давид. Это Болдрини.— Привет. Ну как? Нашел что-нибудь?— Нет… Дело в том, что…— В чем, Болдрини?— Выходит, тебе еще ничего не сказали… Дело в том, что мне передали документы по делу о Джуриати…— Как так?— Дело о Джуриати направили в полицию нравов.— Ах вот как!— Есть у тебя что-нибудь новенькое? Кончил свои поиски?Монторси на миг задумался, но только на миг.— Да, кончил.— Ну и что?Раздумывать долго было нельзя.— Да так, ничего… Знаешь, это действительно скорей по части полиции нравов.— Значит, меньше будешь вкалывать…— Да, но я к тебе загляну, Болд…— Да, да… Заходи…— Слушай…— Да.— Кто принес тебе дело?Пауза.— Омбони… Да, Омбони.— Ну, тогда ясно.— Да ладно тебе. Сам знаешь, тебя все еще держат за новичка. Ты позже остальных поступил на работу. На что ты рассчитываешь, Давид? Мы все вышли из рядовых…На этот раз замолчал Монторси.— Слушай, — сказал он затем, — может, тебе еще что нужно?Снова пауза. Видать, попал в десятку.— Почему ты спрашиваешь? — изумился Болдрини. — Разве у тебя есть что-то еще?..Новая пауза.— Да нет. У меня нет ничего, что не вошло бы в дело…Болдрини снова озадаченно смолк. Попался на удочку.— Ладно, Болд, раз ничего больше не надо, пойду посмотрю, что там творится. Нет ли чего новенького для меня…— Правильно. Заходи, угощу тебя кофе.— Ладно. Звякни, если что будет надо.Монторси повесил трубку, послышался едва уловимый щелчок «жучка» в телефоне. Его прослушивали.Привести в порядок… надо привести в порядок мысли. Разложить по полочкам подозрения. Монторси задумался. У него не получалось ни о чем думать — разум в каком-то черном тумане. Он сделал над собой усилие. Лицо Болдрини. «Жучок» в телефоне. Передача дела в полицию нравов. Мумия в архиве. Со дна водоворота, из центре спирали памяти вздымалась застывшая восковая ручка ребенка с Джуриати.Итак. Когда он выходил из управления, зажегся свет в его кабинете. Возможно, в этот момент ставили «жучок». А может, и нет. Может, просто зашли за делом о Джуриати, чтобы передать его команде Болдрини. Через несколько секунд в управление вошел доктор Арле со своими сотрудниками. Чуть ли не весь отдел судебной медицины. Первый вывод: проверить, кто такой доктор Арле, чем он занимается. Почему его не было на Джуриати? Главное — не впадать в подозрительность. Почему он направлялся к Болдрини? Может, по другому делу? Об этом надо еще подумать. А пока что сходить к Омбони, служившему вместе с ним в отделе расследований (кстати, он всегда смотрит на него косо, ему уже под сорок, на четвертом этаже его называют дедом. Да пошел он в зад). Значит, Омбони относил Болдрини документы по расследованию дела. Монторси намекнул Болдрини, что есть еще документы, которые не попали в дело. Надо, следовательно, ожидать нового визита, скорей всего в его отсутствие. Поэтому нужно быть начеку. Но только в том случае, если дело нечисто. А почему? Может, в нем замешаны высокие и могущественные лица, педофилы, о которых упоминал Болдрини. Возможно, именно поэтому у него забрали дело. Впрочем, и раньше случалось, что его дела неожиданно передавались в другие руки. Это, конечно, не было обычной практикой, но и не выходило за рамки законности. Однако во всем этом, несомненно, было что-то странное. Исчезновение из архива дел, связанных с расстрелом партизан на Джуриати. «Жучок». Передача дела в полицию нравов. Появление медиков из отдела судебной медицины у Болдрини, на улице Фатебенефрателли.Черная волна угрозы затопила своими водами ближайшие дождливые часы.Инспектор Гвидо ЛопесНикто не властен приговаривать к смерти, заключать в тюрьму или велеть наказать палками, кроме как жрецы, которые делают это по велению бога, который, как они считают, присутствует на поле брани.Тацит. «Германия»Париж23 марта 2001 года19:30Самолет Лопеса приземлился в Париже в половине восьмого. Произошла некоторая задержка. В салоне самолета пахло старой кожей. Было холодно — неестественный холод, машинное дыхание кондиционера. Качка была несносной на протяжении всего полета.В аэропорту имени Шарля де Голля его ждали два инспектора парижской полиции. Они усадили его в гражданскую машину, в которой находился шофер в форме. Они говорили между собой мало, по-английски, с трудом.В город попали через широкий зев подземного тоннеля. Дождя не было. Выехали на поверхность возле футбольного стадиона, низкого, гораздо ниже, чем можно было вообразить.— Он в котловане. Половина трибун — ниже уровня дороги, — сказал ему один из инспекторов. Оба были одеты в темные кожаные куртки, блестящие, напомнившие ему полицейских из фильма с Аль Пачино. Они были довольно молоды. Во всяком случае, моложе его. На протяжении нескольких минут из окон он не видел никого, кроме негров и выходцев с Ближнего Востока. Демонтировали районный рынок, гасли слабые костерки, искрилась зола в маленьких жаровнях — железных ящиках, раскалившихся по краям. На улице было много народу. Асфальт выглядел блестящим и темным, как куртки обоих полицейских. Они не разговаривали. Лопесу было не по себе. Он думал о трупе на улице Падуи, о глубоком внутреннем кровоизлиянии, обнаруженном во время вскрытия. Он думал о Бобе, выходце из «Сайнс Релижн», человеке Ишмаэля, который послал мейл с приказом уничтожить Киссинджера. Бедолага, которого надо найти где-то на планете, который возникает в Америке, потом в Европе, и кто знает… На Черноббио Лопесу было наплевать. Ему хотелось свернуть еще одну папироску, и он злился, что не предупредил того типа, продавца кокаина, с которым договаривался о встрече в Милане. Лиловые, коричневые и черноватые синяки на влажной, вздутой коже человека с улицы Падуи… Кто тот старик, что раздобыл себе фальшивые документы, чтобы забрать заключение о вскрытии в отделе судебной медицины? Седые волосы. Шестьдесят лет. Гомосексуалисты тут ни при чем. Странно столкнуться с кем-то, о ком ничего не известно. Он там, распростерт на ледяном столе, и от него ничего не узнаешь. Какое имя носил покойник? Что за история с ним приключилась? Лопес зевнул. Холод в Париже был более резким. На углу улицы он увидел, как какая-то женщина даже накинула на плечи шаль.Они въехали на оживленный бульвар. Двигались по направлению к центру. Освещение витрин стало более ярким. Негров на улице не было видно.Свернули в узкие закоулки. В темных, устремленных ввысь домах постепенно загорались огни — глаза бледного света, свои темные путаные истории в малюсеньких квартирках. Малюсенькие истории завязывались там, очень далеко от него.Переехали мост. Он увидел Сену — как бездну, без отблесков, жидкая материя, поглощавшая всякий свет, безмолвная, грязный магнит, черная дыра. Где-то на заднем плане раздавался бессвязный гул транспорта, миллионы голосов, заглушаемых темным, подвижным, плоским потоком Сены.Въехали в темный, безлюдный район. Черные деревья заслоняли полотно древних стен, темно-серые контрфорсы. Показался красно-белый крест на здании госпиталя. Большая пластиковая дверь была широко распахнута, санитары курили и разговаривали на пороге при ровном свете неона. Фиолетовые многоэтажки превосходили по высоте черные неподвижные кроны чахлых деревьев, дыхание растений, казалось, заняло свое место среди отсутствующих людей — пустое, черное место в большом, ярко освещенном городе.Свернули направо, на внутреннюю полосу набережной Сены. Как назойливые насекомые, мерцали на противоположном берегу габаритные огни машин. Следовательно, они уже были на Иль-де-Франс. Повернули на пустынную площадь, фактически площадку, на которой сходились снизу огни маленьких ресторанчиков в полуподвальных этажах, под землей. Он высунул нос в окно. Разглядел табличку с названием площади: плас Дофин.Впереди, в десяти метрах, распахнулись с сухим звуком ворота. Машина медленно въехала внутрь. Остановилась во дворе. Все вышли. Пока Лопес разминал ноги и рассматривал старые булыжники мостовой, у одного из двух полицейских зазвонил сотовый телефон. Он заговорил быстро-быстро, вполголоса. Закончил беседу. Кивнул Лопесу. Они вошли в дверь справа.Инспектор, ответственный за расследование, был человеком усталым. Лопес немедленно распознал эти свидетельства упадка сил — медленность жестов и мимики. На щеке у него была заметная родинка, на лбу — горизонтальная морщина. Он вяло курил. Говорил на ломаном итальянском, приправляя его обрывками испанского. Все время вставлял «bueno». На Киссинджера ему было наплевать, это ясно. На стуле, рядом с письменным столом, был брошен его помятый непромокаемый плащ, чем-то похожий на куртку Лопеса. Небо дрожало от молний и грома, дождя не было. Инспектора звали Франсуа Серо. Его лицо при теплом свете лампы на столе выглядело как глобус, усеянный причудливыми знаками. Глаз слегка подергивался — симпатичный тик, внушающий доверие, обезоруживающий. Всегда умей увидеть под безоружностью мощный, агрессивный ум — столп с исходящими от него лучами, древний и неподвижный. Они заговорили об Ишмаэле.* * *Покушение на Киссинджера — оно произошло на площади Дефанс. Под Большой аркой. Киссинджер участвовал в конференции. Серо передал Лопесу пригласительный билет. Конференция называлась «Человеческие миры». В списке участников числились профессора, академики, люди из финансовых кругов. Там был и адрес места официального проведения конференции, напечатанный жирным шрифтом. Буквы казались маленькими блестящими насекомыми, чем-то живым и неистребимым. Киссинджер вышел незадолго до 16:30. Машина была припаркована за южной площадкой, со стороны Парижа, — огромное круглое пространство у подножия Большой арки. Киссинджер был маленького роста. Его сопровождали шесть охранников. Машина ждала его с включенным двигателем — внизу, возле площадки. Первый выстрел — мимо, пуля застряла в постаменте скульптуры Миро, напротив торгового центра. Вторым выстрелом был ранен в плечо телохранитель, защищавший со спины бывшего государственного секретаря. Франсуа Серо вяло водил пальцем по истрепанному плану. Лопес кивал. Улыбался, когда тот говорил «Bueno». Охрана повалила Киссинджера на землю, двое телохранителей бросились на него и прикрыли своими телами. Раненый агент упал на белокаменные плиты. Люди разбегались во все стороны. Трое агентов, оставшихся на ногах, прицелились в одну и ту же точку и открыли огонь в том направлении, каждый из двух пистолетов. Они попали в покушавшегося. Он прятался за коньком низкой крыши центра ФНАК. Он был один. Шестнадцать пуль в правую сторону тела, ту, что виднелась из-за конька, — их извлекли из трупа стрелявшего во время вскрытия. Медицинское заключение будет составлено завтра. У этого человека были при себе документы: свидетельство того, что покушение — дело рук дилетанта. Может, и в самом деле это затея снайпера-одиночки. Его звали Жорж Клемансо. Бывший адепт «Сайнс Релижн». Год содержался в психбольнице в Ренне. (У полиции имелась пухлая история болезни. При желании Лопес может изучить ее в гостинице. На данный момент у него не было такого желания.) Выйдя из больницы, Клемансо без труда устроился на работу: он происходил из состоятельной семьи, которая в прошлом следила за тем, чтобы он ни в чем не нуждался, и наняла для него весьма дорогостоящего «перевоспитателя», одного из тех, кто вырывает богатых отпрысков из рук сектантов, пытающихся выжать из них деньги. Они оплатили его пребывание в психиатрической клинике в Рене, эти родственники, — оно тоже было весьма дорогостоящим. Вернувшись, Жорж стал жить по соседству с квартирой своих родных, на бульваре Распай. Трехкомнатную квартиру Клемансо уже обыскали, но безрезультатно. Лопесу также предложили туда сходить после осмотра места покушения возле Большой арки. По окончании авантюры с «Сайнс Релижн» у Жоржа Клемансо были проблемы с другими сектами, как подтвердили родственники. «Дети Господни», например. Он снова сошелся с прежними товарищами по «Сайнс Релижн», которые, покинув движение Льюиса, пытались подорвать доверие к нему бурными кампаниями. Свою группу они назвали «Процесс». Родственники Клемансо пытались «снова зашить то, что можно зашить», но не добились больших результатов. Клемансо примыкал и к другим движениям религиозного характера, хотя и не располагал финансовой независимостью, которая в прошлом возбуждала аппетит у святош, принимавших его с распростертыми объятиями. Последняя авантюра — полусатанистская ложа, — судя по всему, просто негодяи в поисках легкого секса (таково было мнение Серо). Секта была известна под названием «Дети Ишмаэля». Лопес кивнул. В конечном итоге Клемансо оказался в камере вместе с другими скучающими и запуганными представителями парижской буржуазии — на одну ночь — после вторжения полиции на склад возле въезда в Париж. На самом деле полиция пыталась напасть на след педофилов. Они думали, что речь идет о торговле детьми. Действительно, они обнаружили голого ребенка, и там происходила какая-то ритуальная сцена. Однако никакого насилия. Добрая парижская буржуазия все это замолчала.Лопес на миг замер как зачарованный.— Ишмаэль… — пробормотал он. Серо испытующе посмотрел на него.— Да, Ишмаэль. «Дети Ишмаэля», инспектор. Connosez-vous en Italie, n'est pas?[5]Лопес попытался быстренько пересказать состояние расследований, проведенных в Италии. Серо заметил, что речь идет о деле спецслужб, сказал, что парижская полиция недостаточно в этом разбирается. Его удивило, что спецслужбы не взяли на себя полномочия по расследованию покушения на мсье Киссинджера. На его пористой, дряхлой коже обозначились новые глубокие вертикальные морщины.— Нюжно действовать бистро, не так ли? — спросил он.Лопес кивнул. Он уже потерял надежду вернуться в Милан этой ночью. Ему забронировали номер в гостинице на Монмартре, неподалеку от «Мулен», от большого бульвара, который широким кольцом захватывал, как в тиски, бескрайний и расплывчатый центр Парижа.Потом они вышли. Серо проводил его. Они поехали на площадь Дефанс, к Большой арке, — окинуть взглядом непосредственное место покушения, дабы Лопес лично мог просчитать его ход. Затем — бульвар Распай: Лопес хотел осмотреть квартиру Клемансо.Инспектор Давид МонторсиПришло время, чтобы мир получил одного-единственного хозяина и хорошо знал, кому обязан послушанием. Мы двое держали в подвешенном состоянии земной шар и наклоняли его в ту сторону, в том месте, где каждый из нас проходил, до тех пор, пока сам земной шар не выдал нестираемый знак, начерченный внутри. Пусть теперь он пройдет, единственный правитель, по поверхности земли — я теперь устал от своей участи. Мой факел близок к тому, чтобы погаснуть, и целый мир является мне похожим на черную пустыню, при приближении ночных сумерек представляется мне в виде черной пустыни.Джон Драйден. «Все за любовь»Милан27 октября 1962 года15:30Первое: Омбони. Давид Монторси должен пойти и выяснить, что это Омбони передал документы по расследованию о ребенке с Джуриати ребятам из полиции нравов.Омбони был засранец. Он не из тех коллег, с которыми Монторси ладил. Они с ним обращались, как с мальчишкой. Однажды он почувствовал зуд на затылке, в основании черепа, в том месте, где выступает мозжечок, в то время, как уходил от группы своих: он обернулся и увидел, как они смеются у него за спиной. Монторси был очень молодым и неловким: эта огромная туша, которая неуверенно слонялась по кабинетам, их раздражала. Когда он закрыл дело трансвестита с улицы Пантано, то не удостоился ни единой похвалы. А раскрыть это дело пытались трое (в том числе Омбони). Все искали женщину, учитывая колготки, туфли на каблуках, тюбик губной помады, по рассеянности оставленный открытым на полочке в ванной, и две зубные щетки. Ему доверили помощь в расследовании: дело считали сухим деревом, из которого невозможно выжать сок. Он же потребовал повторной эксгумации и нового вскрытия. Обнаружились повреждения в заднем проходе. Этот тип (адвокат с растительным лицом, холостяк, активный католик, богатый, но не слишком) был гомосексуалистом. Париков обнаружено не было, поэтому коллеги об этом даже не подумали. Однако в магазине париков в конце улицы Данте, около Замка, с трудом, но опознали этого человека: он приходил не один. С ним был мальчик. Удалось составить его словесный портрет. Прочесали круги гомосексуалистов, любителей трансвеститов. Выяснилось, что мальчик, похожий на фоторобот, живет в районе бульвара Монца. Монторси обошел этот район, возвращался в одни и те же места, заходил в одни и те же бары. Пока не засек его. Мальчишка вознамерился бежать, но Монторси выхватил пистолет и наставил его на паренька. Рука его дрожала, он никогда прежде не стрелял. Он обдумал все позже: это было не проявление глубинной, давящей морали, не опыт, а всего лишь тонкая механика, адреналин. Он прежде не стрелял. Изумленное лицо мальчишки, тот поворачивается спиной, со скрипом закрывающаяся дверь бара — он помнил все. Снаружи, однако, стояла машина его коллег. Они догнали паренька и схватили его. Один из агентов вошел в бар и застал Монторси неподвижным, все еще дрожащим, с пистолетом, выставленным перед собой. Однако это он со своим молчаливым интуитивным упрямством распутал дело. Его высмеивали, на какое-то время его прозвали Перекисью водорода, говоря таким образом, что он — как выдохшаяся минералка, как мертвое брожение, годное для стариков. Потом это прошло. Но он не сближался с коллегами. Ему иногда передавали расследования, но если дело оказывалось интересным, забирали обратно, и старший коллега заканчивал его работу. Он свыкся с этим. Нет, он с этим не свыкся. Это раздражало его, как грубая царапина на поверхности его гордости. Он был неопытен — правда. Он был молод — правда. Но он был способным. Способнее других. Поэтому пренебрежение раздражало его.Омбони же он ненавидел. У того были грязные волосы с проседью, слипшиеся в пряди, будто смазанные бриллиантином. Он носил слишком широкие пиджаки. Преувеличенный миланский выговор. При виде Монторси он всегда поднимал брови — проявление скептицизма, которое Давид взял на заметку среди других внешних признаков человека, работавшего в управлении годами, с утомленной душой, с притупившейся интуицией. Он спрашивал себя, случится ли с ним такое? Он утешался, вспоминая то, что услышал по радио однажды утром, пока они с Маурой молча завтракали. Какой-то психолог говорил о некоторых пациентах, что их главный страх — это боязнь сойти с ума и что они не могут стать сумасшедшими, покуда спрашивают себя, не станут ли таковыми. С ним было то же самое. Он боялся внутреннего состояния, которое делает взгляд бычьим и безразличным ко всему. Он думал, что время потихоньку разъедает человека. Не принимал во внимание яростные толчки событий, а только время, которое однообразно, монотонно перемалывает все в муку, — колесо, которое не может затормозить или рывками ускорить ход, а только продолжает двигаться, медленно, механично и просто.Он должен был зайти к Омбони. Встал, вышел в коридор, и ему показалось, будто он стоит один в пустом грязном корыте бассейна.Омбони сидел, закинув ноги на письменный стол. Он был коренастым, его лодыжки показались Монторси невероятно раздутыми, как будто вот-вот лопнут от скопившейся внутри жидкости. Он смотрел на Монторси, скособочившись, как ствол поваленного дерева, очки на носу, на некотором расстоянии от глаз, в руках бумаги, галстук висел на стуле с другой стороны стола.— Что такое, Давид? — Этот выговор его раздражал. Гортанный голос, ставший глубже от постоянного табачного дыма, — Монторси казалось, будто он исходит прямо из бронхов, как если бы не существовало ни горла, ни голосовых связок.— Ничего, хотел только тебя спросить о деле по Джуриати.— Ах да. Шеф закрыл его. Он просмотрел его одним глазком сегодня за обедом. У нас было совещание, ты отсутствовал. Мы оценили ситуацию все вместе. Это дело полиции нравов. Я отнес все Болдрини.Значит, он заходил в кабинет Монторси гораздо позже того момента, когда включился неоновый свет, а Монторси это видел со двора. Омбони ли поставил «жучок»?— Знаю, мне Болдрини говорил. Есть еще что-нибудь срочное? В смысле, что я свободен…— Шеф сказал, что ты можешь еще раз просмотреть открытые дела по провинции. Сейчас мало работы. Посмотри, что можно сдать в архив.— Но это дело канцелярии.— Тогда возьми отпуск. — И засмеялся. Он издевался над Монторси.— А весь этот бардак?— Какой бардак?— Эти люди, одетые в темное? Вертятся там. На втором этаже.— А, там американская группа. Они приехали сюда, чтобы установить контакт. Пытаются наладить отношения, чтобы создать единую структуру, как бы повсюду в Европе. Их расквартировали у нас до тех пор, пока не подписаны соглашения.— Кто они? ФБР?— Что-то типа того. ЦРУ или что-то вроде. Похоже, они составляют единый организм, и одно их подразделение здесь, в Милане. Точно не знаю. Думаю, они также ведут дела с военными базами.— Мы принимаем участие?— Они затребовали дела отдела расследований. По этому поводу сегодня и было совещание у шефа. Тебя не было. Они запрашивали особые дела.— А именно?— Серийные убийства. И тому подобное. Были ли там данные, что замешаны другие государства в этих делах.— Мы становимся агентами спецслужб, — сказал Монторси и улыбнулся.— Это наша судьба. Судьба полиции.— Скажи лучше, это судьба Италии…Снова в свой кабинет. Монторси раздумывал над тем, что делать, куда идти, действительно ли его пытались остановить и зачем. Он решил продолжать, несмотря ни на что. Ему нужны были в конечном счете две веши: тишина и он сам. Чтобы никто из посторонних не знал, над чем он работает, — и чтобы он работал. Но уже он, тот «он сам», который ему был нужен, больше не был таким, каким себя считал до появления маленького синюшного трупика утром на стадионе и засохшей мумии в самой середине дня…Телефонный звонок отбросил его далеко от этих мыслей. Первое, о чем он подумал: «жучок». Подождал, пока еще раз зазвонит. Потом еще раз. Только тогда снял трубку.— Давид?— May…— Ну как?Подальше. Подальше от этого дела, о котором он ей рассказал. Пусть они не знают, что она знает, — так лучше. Он нуждался в молчании.— Ничего…— А ребенок с Джуриати?Черт. Она об этом заговорила. Теперь они знают, что она знает.— Ничего, May… Маловажное дело. Нас это не интересует.— А казалось важным…— Не настолько, насколько то, куда ты ходила. Ты была у доктора? Что он сказал: с ребенком все в порядке?Его интересовал ответ гинеколога: все ли хорошо с ребенком, которого они ждут.— Ходила. Все нормально.— Ты что-нибудь должна принимать? Он велел тебе соблюдать диету?— Нет, совсем ничего. Слушай, я звоню по другому поводу…— Говори.— Сегодня вечером мы собираемся после ужина с коллегами по лицею. Ты придешь?«Работать над делом ребенка, параллельно с Болдрини», — подумал Монторси. Ему было нужно время.— Не знаю, я завален работой. Где вы встречаетесь?— У Комолли.Коллега Мауры, учительница. Муж — болван, помешан на автомобилях. Монторси на автомобили было наплевать. Она — не то чтоб несимпатичная. Между прочим, она поглядывала на него искоса, глаза у нее блестели с интересом. Видно было, что Монторси ей нравится.— В котором часу?— В девять. Полдесятого.— Я не хочу выглядеть плохо воспитанным, May. Дело в том, что я действительно завален…Молчание.— Я пойду, Давид. Ты во сколько вернешься?— Поздно. Ты не беспокойся. Увидимся дома, после…К черту Комолли. К черту вечеринку. Он попытался сосредоточиться на том, что ему нужно сделать, чтобы выяснить то, что он хочет выяснить: ребенок, партизаны, прослушивание телефона, люди из отдела судебной медицины.Отрыжка. Образ мумии — очень ярко. Он отогнал его от себя.Взглянул на часы с запыленным по краям циферблатом, висевшие на неровной стене (по-прежнему медленные струи дождя, и уже внимание перескакивало… на другое, все время другое перед глазами…). Почти четыре.Он пойдет в «Коррьере делла Сера», в архив. Нужно раскопать по крайней мере одну статью о партизанах, зверски убитых на Джуриати.Маура МонторсиЛюблю все, что течет: реки, канализацию, лаву, сперму, кровь, желчь, слова, фразы. Люблю амниотическую жидкость, вытекающую из своего мешочка, люблю, как льется горячая моча, — и смазку, истекающую в бесконечность, люблю слова истериков и фразы, извергающиеся поносом и отражающие все болезненные образы души; я люблю все великие реки…Генри Миллер. «Тропик Рака»Милан27 октября 1962 года15:10Он трахал ее, трахал ее, трахал ее.Маура не могла дышать, она не хотела дышать. Она оглядывала себя, не имея времени оглядеться, потому что он трахал ее с жаром, отстраненно. Он терзал ее яростно, самозабвенно. Красные полосы на груди, там, где прошелся его язык, его зубы. Маленькая измятая грудь. Она переворачивалась: он сзади, она старалась превратить в огонь сотрясение собственных ягодиц, она чувствовала нажатие его широких пальцев, их прикосновение к неподвижной белой плоти. Она плакала. Она пришла в неистовство, чувствовала, что вдыхает воздух, чтобы довести себя до полного изнеможения, до конца было далеко, она шла вперед, теряла себя. Она сжимала челюсти, скрипела зубами.Он трахал ее и расковывал ее.В мыслях у нее был только он: его запах, его кожа. Она не могла ухватить собственную мысль — ей не удавалось ничего сделать, она ограничивалась лишь тем, что чувствовала, переживала — под кожей и в сознании. Неистовство, ярость порождали в ней взрыв крайнего несчастья, громкого вулканического гнева, который сотрясал маленькое тело Мауры. Она забывала слова, произносила нечленораздельные, путаные, случайные слоги, засовывала четыре пальца в рот, пускала слюну, слюна лилась ему на грудь, стекала вниз.Она чувствовала себя широкой, раскрепощенной. Взгляд становился естественно фальшивым — взгляд шлюхи, взгляд невинной, взгляд изумленной. Она сжимала челюсти, тяжело дышала, скрипела зубами. Хотела, чтоб он вошел в нее весь, с костями. Хотела вдыхать, постоянно. Мысль о том, что она — маленькое животное, не давала ей существовать. Она лизала его. Ее раздражали волосы на его груди — они нравились ей, потому что раздражали.Волны, излучения, влага. Слюна высыхала, ее сменяла новая слюна. Полуприщуренное веко дрожало, другое оставалось закрытым, сжатым; потом оба века сжались, потом снова с открытыми глазами — естественным движением она пыталась защититься от слепящего света.Они разговаривали, занимаясь сексом. Говорить, говорить, говорить. Она показывала ему язык, широкий, высунутый наружу, так, чтоб он видел. Потом ей захотелось почувствовать себя потаскухой, тогда язык сворачивался в трубочку, бархатистая поверхность его нижней стороны загибалась. Ее губы были такими белыми, что сливались с кожей лица. Она вдыхала запах собственных веснушек.Большое влагалище. Большое влагалище. Большое влагалище. Я — влагалище. Будь со мной, влагалище.Слова — сбивчивые, порывистые, лихорадочные, — они забывались, едва их начинали произносить. Обрывки слов, перемешанные запахи, слизь, смазка. Несколько минут подряд прикасалась к его соску. Хотела, чтоб он вложил ей внутрь ноги, руки, локти. Она села на его колено, раздвинув ноги, попыталась засунуть его себе внутрь, она раскрывалась, смачивала его, толкала, чтобы засунуть себе внутрь это колено. Оно казалось ей головкой ребенка, который пытается войти во чрево, — верхняя губа дрожала, снова текла слюна, движения проникали в нее, она вдыхала запах кожных пор.Они трахались и трахались. Не замечали времени. Этот потрясающий дом, за Карроббио, принадлежал Луке: Мауре нравилось тепло старой мебели, и ковры ей нравились, и засушенные цветы, и изголовье кровати, ей нравилось трогать руками блестящее, плотное дерево изголовья.Они стали трахаться сразу же, едва Маура вошла. На какой-то момент ей удалось взять этот поток под контроль. Она заговорила с Лукой о вечеринке у Комолли. Они познакомились, она и Лука, на пикнике, на который его затащила Комолли. Лука скучал среди школьных коллег своей подруги. Маура стала лучом света. Давида не было, как обычно. Они потянулись друг к другу, он и Маура, сразу же, не было возможности противиться, как невозможно предотвратить то, что уже произошло. Все случилось за одну неделю. Она спрашивала себя, не презирает ли он ее в глубине души, но не хотела обходиться без него. Она наслаждалась им. Она спрашивала себя, не боится ли он, что она влюбится в него. Он высасывал из нее все соки. Удовольствие доводило их до изнеможения.Вечеринка у Комолли. Лука с сомнением отнесся к этой идее. Маура сказала ему:— Я позвоню Давиду; если он не идет, позвони Комолли и напросись на приглашение.Ей хотелось побыть с ним вместе с другими. Как будто вспомнить, как они встретились на том пикнике. Маура позвонила мужу в управление. Муж не придет на вечеринку. Маура тяжело вздохнула, но потом как будто стала легкой, совсем воздушной, она заставила Луку позвонить Комолли. Они увидятся вечером. Маура улыбалась, он изучал смутные очертания тени в ее душе и не понимал.Они трахались. Они трахались еще, забывая себя.Инспектор Гвидо ЛопесНе Рим, а мерзостный притон,Где всем и каждому тираном страх внушен,А стены — лишь ряды надгробий, обагренныхНевинной кровью жертв проскрипций беззаконных.Твердыни славные далекой старины,Они теперь в тюрьму и склеп превращены.Там больше римлян нет, кто так достоин зваться,Те за морем должны от Суллы отбиваться,А так как все сполна они — мои друзья,Не в Риме Рим сейчас, а только здесь, где я.Пьер Корнель. «Серторий»Париж23 марта 2001 года20:40К Большой арке, где стреляли в Киссинджера, Лопес и Серо выехали на первой машине, вторая следовала за ними. Они включили сирены.В Сене, черной и медленной, с темными водоворотами, в плотной грязной воде, дрожа, отражались зеленоватые рекламные огни супермаркетов; казалось, они всплывают из глубины — пятно, исходящее из внутренностей, прозондированных светом и стробоскопами. Колесо луна-парка было белое и светилось огнями, медленно и равномерно творя свое скандальное вращение, на площади Согласия; хлопал на ветру белый шатер из непромокаемого пластика — там, где стояла очередь из парижан, отдающих свои подписи в пользу референдума о сносе этой диснеевской непристойности в самом центре города. Под теплыми непреклонными огнями окон американского посольства вертикально и твердо стояли молчаливые полицейские. Лопес неуклюже нагнул шею, убедился, что Колесо разрывает прямую линию, которая проходит сквозь многообразное тело столицы от Пале-Рояль через Елисейские Поля до площади Этуаль, а потом снова по прямой — к площади Дефанс: точная траектория, геометрически совершенная, прямоугольное пространство, раскрывающее в едином остром дыхании весь мегаполис. Треск раций полицейских машин достигал бездушных рекламных огней представительских учреждений. Деревья — блеск матового угля. Объехали вокруг Триумфальной арки. Движение нарастало в направлении бесконечной темной окраины: кривая линия белых домов на фоне черной пустоты грязных предместий в стороне, противоположной аэропорту, напротив Сен-Дени. Парижане протирали запотевшие стекла машин. За пределами Елисейских Полей выхлопные газы стелились по земле, закрывали ровный, блестящий, чистый, светлый асфальт. Всеведущее нечто, пронизывающее поры огромного, незабываемого города, — никому не удавалось исчислить его беспорядочную огромность во всех ее быстрых переменах. Неожиданно навстречу выскочила водосточная труба. Под сложной металлической аркой с подвесными рельсами они увидели, как с преувеличенным грохотом поворачивает вагон метро. Какой-то придурок ногтями сковыривал с грязных стен последние лоскутки приклеенной афиши. При взгляде на скопление упорядоченных, нетронутых фасадов, принадлежащих к известным, распространенным архитектурным стилям, казалось, что ты не существуешь или что ты — ничто. Однажды в Париже поток дурного воздуха в метро показался Лопесу аммиаком, несколько дней он ходил с красными глазами. Огромный бульвар, ведущий к площади Дефанс, был бесконечным, но отнюдь не величественным и плохо освещенным.Лопес — Серо:— Штаб-квартира «Детей Ишмаэля». Вы ее обыскали?Серо — Лопесу:— У Ишмаэля нет штаб-квартиры.У Ишмаэля нет штаб-квартиры. Ишмаэль — повсюду. Ишмаэль велик. Годами во Франции искали место, где Ишмаэль решил обосноваться. Ишмаэль переехал во Францию в шестидесятые годы, так говорил Серо. Он прибыл как раз из Италии. В Италии должны бы знать о нем больше. Лопес возразил, что о нем ничего не известно, по крайней мере ничего не известно о нем отделу расследований, который теперь занимается и политическими делами (перемены, которыми они обязаны тщательной механистической деятельности Сантовито). Странно (Серо это показалось странным). Как бы то ни было, у Ишмаэля нет штаб-квартиры. Собрания его «Детей» организуются по одному и тому же принципу — воздушному, неуловимому, — эти сборища; по Сети, внезапно, порой за несколько минут до начала ритуала даже участники не знали места встречи. С интернетом, кроме того, было попросту невозможно установить, через какие каналы адепты Ишмаэля общаются между собой. Ишмаэль создал секту нового порядка — летучую, воздушную, облачную.— Вот именно, облако. Духовное облако, — сказал Серо на своем неуклюжем, хромом итальянском.Операция по захвату склада, прервавшая исполнение ритуала, в котором участвовал среди прочих и Клемансо, произошла практически по ошибке. Оперативная бригада шла по следу торговцев детьми на улице Рет. И, насколько можно было понять по результатам этого захвата, законы Ишмаэля предусматривали участие ребенка в ритуале как центральной фигуры. Это не было новостью: в конце восьмидесятых годов французское правительство предприняло попытку закрутить гайки в отношении тайных обществ и различных сатанистских организаций. Нарыв лопнул — гнойный, губительный бубон, заразивший, как говорили, даже членов политического аппарата. Власти ограничились тем, что запретили и распустили секты. Все же политики несколько успокоили общественное мнение. Многие из оккультных магистров (по мнению Серо, самые настоящие предприимчивые жулики, наживавшиеся на тратах своих адептов) перебрались в Швейцарию. Но Ишмаэля выследить не удалось. С появлением Сети, несмотря на попытки засечь сообщения электронной почты, надежды были разбиты. Не то чтобы Ишмаэль играл решающую роль. «Сайнс Релижн» доставляла французским властям гораздо больше беспокойства. Они боялись, что существует база данных, содержащая личную информацию. Своего рода массовая картотека — опора для лоббистов. Политики тоже беспокоились, что неизбежной судьбой «Сайнс Релижн» может стать превращение Церкви Льюиса в оппозицию агрессивного толка. А как явствовало из того же дела Клемансо, «Дети Ишмаэля» были большей частью выходцами из «Сайнс Релижн». Больше он ничего не знал. Ишмаэль был делом спецслужб.Лопес:— А этот Клемансо? Какое вы себе составили мнение? Почему покушение на Киссинджера?Серо придерживался гипотезы, что это — демонстрация силы. Он отклонял мысль, что Клемансо — помешанный одиночка. Лопес кивал. И неожиданно в воздухе возник белый излом Большой арки.Он никогда не видел ее прежде. С овального пьедестала, напоминающего спину, в воздух устремлялся ее огромный давящий силуэт — нечто, принадлежащее к совсем иному жанру перспективы, может быть, духовному. Светлая в темноте квадратная громада, смешивающая все точки схода линий, арка Дефанс высилась как вертикальная проекция некой новой горизонтальной формы, не кубическая, пронизанная темным светом, идущим с площадки за ней. Как геометрическое животное, вечно, но не испокон веку стоящее настороже; ее отполированное и светлое тело высилось в пустынном пространстве, подавляя окрестные мотели, строящиеся в сотне метров, возле сложной развязки на кольцевой дороге и мостов со сплетенной арматурой. Арка Дефанс продолжала линию, проходившую через Пале-Рояль, площадь Согласия, Елисейские поля, площадь Звезды и далее через весь Париж. Она становилась игольным ушком, через которое проходила идеальная нить, уводящая в ничто, обретавшее форму только за ней. Бесконечные мраморные ступени вели к поразительному алтарю в виде белейших гладко отполированных камней. Подобно недосягаемой белоснежной богине, Большая арка притягивала словно магнитом воздух всего Парижа, засасывала его в портал, выдувала в открываемую ею черную пустоту, подавляя при этом все, что к ней приближалось. По сравнению с ней все теряло свою грандиозность. Трехэтажный торговый центр на круглой площади сжимался в тяжелые геологические пласты, а стоящие вокруг скульптуры — палец, указующий вверх, витые железные круги, раскрашенные яркими красками причудливые комбинации из частей механического «конструктора» — в единый миг терялись на фоне беломраморной площадки. Потрясенные посетители, закупоренные в лифты с кабинами из металла и стекла, плавно спускались вдоль его стен. Дул сильный ветер. Порывы холодного воздуха полировали мрамор арки, выделявшийся на фоне предместий города — необъятного кладбища белых крестов, превращавшихся постепенно в темные деревья, вначале тонкие, а затем угрожающе пышные, тянущиеся к небу, как непристойное ругательство. Затем взгляд, побродив в воздухе, вновь возвращался к огромному проему в арке. Потрясало, что в темном прямоугольном теле Большой арки размещаются сотни невидимых снаружи офисов: приемных, протокольных отделов при большой аудитории наверху белой арки. Механическое торжество внутренней бюрократии, незаметной, не контролируемой, разъедающей тело изнутри, — карцинома без метастазов, занимающая отныне славное сооружение и подчиняющая себе всю таинственную метрополию, простертую, словно просительница у подножия молчаливого алтаря, притягивающего все к себе, подавляющего все вокруг и отнюдь не благожелательно и безмолвно взирающего на происходящее.С разинутым ртом Лопес стоял на холодном сквозняке, тянувшем с севера через арку. Серо курил в тумане, притянутом к земле холодной массой площади. Лопес прислушался к шагам помощников Серо и спросил, почему этот комплекс называется Дефанс.— Не знаю, — признался Серо. Ветер относил его слова, терявшиеся на огромном пространстве у подножия Большой арки. Серо быстро затянулся, большим и указательным пальцами далеко отбросил окурок, как дети отбрасывают мяч в игре.Клемансо устроил засаду на крыше торгового центра, под прикрытием арки. В другом месте он мог бы контролировать все пространство, здесь же был зажат аркой. Клемансо установил автоматическую винтовку на уровне двадцати метров от земли. Киссинджер шел метрах в сорока от него под прикрытием охраны. Выстрелы, сухие и короткие, слабо прозвучали на продуваемом ветром пространстве. Все произошло в считанные секунды. Клемансо не счел даже нужным укрыться за небольшой трубой кондиционера. Он готовился выстрелить снова, высунувшись из-за шершавой и грубо сделанной цементной колонки. Три телохранителя сразу повернулись в ту сторону, откуда прозвучали выстрелы Клемансо. Лопес пощупал пальцами отверстия от пуль, не попавших в цель, которые пробили хрупкий цемент трубы. Подсчитал: около двадцати пуль пролетели мимо, шестнадцать попали в тело Клемансо. Преступник пробрался на крышу торгового центра через служебный вход. Через тяжелую металлическую серую дверь, заржавевшую по бокам. Действовал явно один.Они вернулись к машинам. Ветер неистовствовал, протяжно завывая и устремляясь в арку Дефанс. Лопес не обернулся, чтобы еще раз взглянуть на гигантский мраморный монумент, хотя и испытывал магнетическое влечение к нему.Через десять минут они стояли уже у дома на бульваре Распай, где в последний год жил Жорж Клемансо.Инспектор Давид МонторсиВ условиях неопределенности некрасиво продолжать жить. Продолжать растительную жизнь, завися от врачей и их лечения, после того, как потерян смысл жизни, право на жизнь, — все это должно вызывать в обществе глубокое презрение. Врачи, со своей стороны, должны быть посредниками этого презрения — не рецепты будут приносит они своим пациентам, а каждый день новую дозу тошноты…Фридрих Ницше. «Сумерки богов»Милан27 октября 1962 года16:15Еще раньше, чем о «Коррьере делла сера», Монторси подумал об Арле, заведующем отделом судебной медицины. Ему нужно увидеться с Арле. Он должен понять, имеет ли отношение его присутствие в полиции нравов к передаче дела. Он должен поговорить с ним, но так, чтоб не возникало подозрения, что он все еще вертится вокруг этого дела с Джуриати. Потом он проверит: была ли в «Коррьере» какая-нибудь заметка на следующий день после расстрела партизан на спортивном поле. Тогда он успокоится, вытащит свою занозу. Он улыбнулся при мысли от том, что в конечном счете желание — это заноза: постороннее тело в самой глубине души.Несомненно, Болдрини понял то, на что он сам старался его натолкнуть: помимо документов, переданных в полицию нравов, есть и другие записи, другой материал, который он, Монторси, оставил себе. Если в его кабинет приходили, чтобы поставить ему «жучок», если приходили затем, чтобы забрать документы, они искали и эти записи. Он на мгновение увидел свое отражение в оконном стекле — вот он стоит, руки опущены по бокам, — и постарался отвести взгляд к полу, на пространство перед дверью. Он был огромным и все же каждый раз, как неожиданно замечал где-нибудь свое отражение, ловил себя на осознании какой-то дрожащей, ставящей в тупик слабости — и сразу же чувствовал себя неловко. Он оторвал уголок от листа бумаги на письменном столе. Рассчитал полукруг, который описывает дверь, открываясь. Открыл дверь, оставив расстояние достаточное, чтобы пройти, и положил на границе этого пространства кусочек бумаги. Если они войдут, дуновение воздуха сдвинет его. Он положил бумажку на пересечении двух щелей между полосами линолеума. Если даже они заметят, невозможно будет положить его на то же самое место. И вышел.Снова в сторону Бреры. «Коррьере делла сера» располагалась на улице Сольферино. Его информатором был журналист из отдела криминальных происшествий, которого он лично не знал, некий Фольезе, Итало Фольезе, который помог ему, снабдив информацией, и которому он, в свою очередь, помог, когда главный редактор потребовал фотографии двух парней, погибших в аварии. Он попросит у него статьи из архива «Коррьере».На углу, возле озера Тревес, была телефонная кабина. Над кабиной нависало голое кривое дерево, растительная летопись печали. В кабине воняло мочой. Между трещин в металлическом полу застоялась грязная вода. На трубке — толстый слой конденсата. Он набрал номер отдела судебной медицины.Первый гудок. Он вспомнил желтушное лицо Арле — в первый раз, как его увидел. Тот вскрывал грудную клетку при помощи расширителя. Слышно было, как хрустят кости. В воздухе стоял запах формалина и еще какой-то сладковатый душок, от которого Монторси тошнило. Арле быстро смерил взглядом молодого Монторси с ног до головы, казалось, ему даже неудивительно было видеть перед собой человека такого роста; потом он снова повернулся к трупу, резко толкнул кость, сомкнув большие пальцы, и грудная клетка полностью раскрылась.Второй гудок. В отделе судебной медицине вечно царит неразбериха, секретари часто ассистируют на вскрытии, и целая вечность проходит, прежде чем они подойдут к телефону. У Арле был скрипучий голос, как у человека, который говорит и одновременно вспоминает что-то, что произошло намного раньше. Если бы Монторси предложили сказать, с чем ассоциируется у него этот голос, он выбрал бы камень. Один из камней Валь-д'Аосты, на высоте примерно трех тысяч метров, серых, шероховатых, в трещинах, но уже забывших, что такое лед и что такое мох.Третий гудок. Методичный подбор окружения, который годами практиковал доктор Арле. Стоять во главе отдела судебной медицины Милана значило обладать властью. Этот был животным, падким до власти. На Фатебенефрателли было известно, что у Арле существует противостояние с шефом. Иногда он руководил расследованиями. И он умел покровительствовать. Чтобы обладать властью, будь всегда на месте. Было достаточно странно уже то, что, когда нашли ребенка на Джуриати, Арле там не было. Что там были его помощники — люди, масляные от трупной жидкости, пропитавшей их. Волна утреннего отвращения вернулась к нему с новой силой. Он очухался после четвертого гудка, ощутив минеральную вонь мочи в кабине. Снаружи два старика несли в обеих руках какое-то неопределяемое на вид старье.Пятый звонок.Соединили.Женский голос.— Доктора Арле, будьте так любезны…— Кто его спрашивает?— Это инспектор Монторси.Пауза. Три коренастых типа пробрели мимо, крича по-испански, и скрылись за углом. Игроки в пелоту, вероятно. Это там, на улице Палермо.— Арле слушает.— Добрый вечер, доктор. Это инспектор Монторси, не знаю, помните ли вы меня…— А, тот молодой человек, да, помню. Из отдела расследований. Что я могу сделать для вас, инспектор Монторси? — Надтреснутый голос, который, как сумасшедший, бежит по городу, зажатый телефонными линиями.— Я по поводу одного дела. Мы тут сдаем в архив некоторые папки.— Да…— Я хотел выяснить, перед тем как сдать в архив, следует ли просить дополнительного расследования. У меня задание просмотреть открытые дела…— То есть вы хотите знать мое мнение?— Видите ли, было бы очень любезно с вашей стороны…— Там есть заключение? Вы хотите потребовать нового вскрытия? Вы имеете в виду новое вскрытие?— Да, фактически да. Меня просили…— Возможно, так делают все ваши коллеги — запрашивают наше мнение, прежде чем предпринять новое вскрытие… Я хуже знаю вашу работу…— Да. Я понимаю. Именно поэтому…— Да. Послушайте. Я занят в ближайшие дни. Назначить вам встречу с одним из моих ассистентов?— Но… Лучше было бы, если б вы могли посмотреть…— Понимаю. Это старое дело? Я им занимался?— Да.— Дайте подумать. Дело в том, что у меня на данный момент есть другая работа. Знаете, я вот-вот уйду…— Уйдете?— Да. Из отдела судебной медицины. Я ухожу с поста заведующего. Поэтому тороплюсь с последними поручениями. У меня полно дел.— У вас есть свой кабинет, доктор? Если хотите, я приду к вам туда. Уверяю вас, это отнимет немного времени…— Да. Ну, я не совсем…— В больницу? Если вам так удобнее.— Нет, лучше здесь. Будет отлично, если в студенческом городке. Приходите… приходите… ну, скажем… завтра. Вас устроит завтра?— Утром, доктор?— В десять. Жду вас в дирекции. Однако вы, как обычно, сначала позвоните секретарю. Чтобы я был в кабинете — мы же не будем встречаться в комнате для вскрытий. Ведь на этот раз не будет трупов, нет?— Нет, доктор. Нет, только документы…— Ну, тогда хорошо… Тогда до завтра.— Да, до завтра.Замысел был таков. Явиться с делом, еще открытым. Это было практически идеальное прикрытие. На пятом этаже ему дали поручение просмотреть оставшиеся открытыми дела и все их сдать в архив. Там было одно, которое позволяло встретиться с Арле. 1960 год. Август. Маура была в горах, в Бормио, а у него было трудное задание. Исчезла целая семья. Банковский управляющий. Национальный банк. Он выкрал миллионы. Через два месяца после подачи заявления был обнаружен труп в отводном канале Сан-Донато, на юге Милана. Зубной протез совпадал. Все гипотезы повисли в воздухе. Жену и детей не сумели найти. После осмотра зубов труп был похоронен с поспешностью, которая в то время показалась Монторси чрезмерной. В конце концов, могли выплыть и другие факты. Его нашли голым — разбухший труп, голубоватые склеротические вены неглубоко под кожей — натянутой, белой, как мел. Радужные оболочки разъедены, возможно, пантегамиями. Монторси сам видел парочку этих существ — они быстро всплыли на поверхность воды, — бесцветные глаза автоматов, темные, блестящие, застывшие волоски. Они снова нырнули в глухой водоворот между серыми растениями. Это был маслянистый полдень.Итак, теперь он мог попросить Арле, чтобы тот подтвердил, нужно ли закрыть дело, поскольку за это время ничего так и не выяснилось — ни об управляющем, ни о его семье, ни о деньгах. Это было прикрытие, которое позволяло ему посоветоваться с Арле. Проверить, знает ли он что-либо о деле мертвого ребенка с Джуриати. И почему. Выяснить, что Арле там делал, со своими двумя ассистентами, — в полиции нравов, через два часа после обнаружения ребенка.Стало быть, Арле уходит от руководства отделом судебной медицины. Монторси нахмурил брови. Это было странно: отдел судебной медицины давал огромную власть. Сколько он уже держит в своих руках всю верхушку отдела, этот сухопарый барон с залысинами, с седыми, слегка вьющимися волосами, в очках в толстой оправе, с желтой кожей, стеклянистыми зрачками? Монторси слышал о нем с тех пор, как поступил в полицию. То есть уже семь лет. Значит, он был там всегда. Может быть, даже с самой войны.Под дождем Монторси немного встряхнулся. Быстрым шагом отправился к подъезду «Коррьере».Инспектор Гвндо ЛопесВнешность покойника все еще хранит следы того, что он видел. […] Чем больше его описывают, тем больше он в конце концов начинает казаться предметом домашнего обихода.Петер Хандке. «Бродяга»Париж23 марта 2001 года21:30С выключенными сиренами к бульвару Распай — по направлению к квартире Жоржа Клемансо, неудачно покушавшегося на жизнь Киссинджера. Лопес и Серо не обменялись ни единым словом, сидя в салоне, пока машина неслась через грязный огромный Париж. Огней мало. На улице — никого. Они увидели освещенную Эйфелеву башню — продолговатый сверток, подарок, преподнесенный небу. Автомобили подскакивали. Подъемы и спуски регулярно чередовались.В тот момент, когда Лопес вовсе этого не ожидал, обе патрульные машины остановились перед подъездом, дверь которого держал открытой агент. Других полицейских машин вокруг не было видно.Через освещенный подъезд они прошли в мрачный вестибюль. Пол — из отполированного мрамора — отражал бледные огни ламп. Они поднялись по лестнице, проигнорировав клетку лифта из кованой стали. На втором этаже, по бокам от дверей, красовались яркие цветы — обжигающе зеленые, совершенно без пыли, они казались искусственными. Клемансо жили на третьем этаже. Напротив — дверь квартиры Жоржа: распахнута, перед ней стоял агент в голубом свитере с черным поясом, руки он держал за спиной. Из квартиры на лестничную площадку лился теплый галогенный свет — свет отчаявшихся холостяков в поисках уюта и гнезда. Ковровое покрытие было серым, железистого оттенка — ткань в крапинку, которая диссонировала с обоями сливочного цвета. Прихожей не было: от входной двери вы попадали непосредственно в просторную комнату со столом посередине, заваленным бумагами. В широко раскрытом «дипломате» виднелся приличный запас разноцветных дискеток. Люди в форме и в штатском входили и выходили, пересекая освещенный порог между одной комнатой и другой: слева — маленькая кухня, чистая и аккуратная, справа — спальня. Здесь, на письменном столе, чего-то не хватало — возможно, компьютера, изъятого для изучения жесткого диска. Плакат на стене над столом: Джей Рональд Льюис, основатель «Сайнс Релижн», с лицом, перекошенным из-за графического фильтра, и надпись: «ИИСУС — ЭТО СМЕРТЬ». Маленькая запыленная библиотека — несколько книг, наваленных друг на друга горизонтально. Лопес взглянул на них — это были программные брошюры «Сайнс Релижн». Два билета на самолет, использованные в качестве закладок, выцветшие и потрепанные: Париж — Гамбург, туда и обратно. Лопес принялся размышлять. Провайдер электронной почты Боба, экс-сайентолога, с мейла которого и началась тревога, поднятая американскими спецслужбами, был немецкий — «libernet. de» или что-то похожее. Он незаметно положил билеты на самолет в карман. По возвращении в Милан он проверит, где офис провайдера Боба. Если в Гамбурге, то история с неудавшимся покушением Клемансо принимает иной оборот…На стене над изголовьем разобранной кровати на двух гвоздях была подвешена белая шелковая лента: японская мода, вспомнил Лопес. Там была надпись очень маленькими причудливыми буквами, ярко-черная, выделявшаяся на фоне шелковой белизны ленты: «ISHMAEL: IL EST GRAND».[6] Под кроватью был обнаружен чехол от винтовки. И журналы тоже нашли — порножурналы. Много. Садомазохистские журналы с порванными страницами. Лопес наклонился. Полистал некоторые. Старые фотографии, напечатанные ради новой тяги к удовольствию. Женщины носили прически семидесятых-восьмидесятых годов. Старые фотографии на садомазохистские сюжеты.— Сколько вы их нашли? — спросил он. Серо спросил у одного из своих.— Bueno, штук семьдесят, — сказал он.Лопес погрузился в задумчивость, разглядывая их, а один из агентов тем временем листал экземпляр журнала, искал места, из которых Клемансо вырвал фигурки.Створки платяного шкафа были распахнуты, и два агента рылись в карманах одежды. Две фотографии на этажерке, рядом со струйным принтером, — два мужских лица: одно нежное и расплывчатое, возможно, из-за плохого качества вспышки, другое, справа, — морщинистое и грубое, почти похожее на Харви Кейтеля.— Кто это? — спросил Лопес.— Клемансо — это тот, что слева, а тот, что справа, — это его «перевоспитатель».— Вы его допрашивали?— Он в Центральном управлении. Он ничего не знает об Ишмаэле. Он стал другом Клемансо, но ничего не знал. Вы тоже можете его допросить, если хотите.Лопес промолчал, не кивая. Перевел взгляд на письменный стол:— А компьютер?— Завтра у вас будет распечатка всего содержимого хард-диска.Лопес оглядывался вокруг еще несколько минут. Потом тряхнул головой. Не было никаких следов, указывающих на связь с Италией. Видимо, нужно подождать возможных новостей от досмотра компьютера.Он сделал раздраженную гримасу. Серо наклонил голову — приглашение уходить. Им нужно было вернугься на набережную. Им нужно было зайти в морг в подземных этажах управления. Им нужно было посмотреть на Жоржа Клемансо после вскрытия.В машине они разговаривали. Лопес утверждал, что Серо не обойтись без того, чтоб затребовать в Центральном управлении сведения обо всех участниках ритуала Ишмаэля, в результате которого Клемансо немедленно оказался на заметке у полиции. Серо качал головой, его лицо на две части разрезал шрам уже беззлобного смирения — Лопес на мгновение узнал этот шрам, просмаковал его, и француз показался ему давно пропавшим братом. Он говорил, что дело затрагивает политику. По его мнению, у Ишмаэля есть связи на верхних этажах парижских правительственных кругов. Им потребуется много времени: тайные допросы, пропуска, обмен информацией, компромиссы. В общем, слишком много времени для удовлетворения требований Лопеса и итальянцев. Лопес кивал, его фигура выделялась на фоне влажного света, проникавшего через заднее стекло.Было тепло, все выглядело чистым и современным, однако в морге пахло эфиром и формачином. Существует обонятельная формула, которая говорит о смерти, а вовсе не сладковатая вонь трупов, эфира и формалина. Лопес качал головой, со сложенными за спиной руками следуя за Серо; тот шел за агентами, которые, в свою очередь, двигались позади лысого, но молодого врача, проворного, нервного. Открывалось множество металлических дверей из легкого блестящего алюминия.Лопес сказал Серо:— А у вас есть дизайнер — для моргов. — Но тот не понял и досадливо отвернулся. Они сели в медленный и пыльный грузовой лифт. Вышли на темном этаже. Повернули по направлению к коридору, освещенному странно холодным неоном. Потом поднялись по лестнице на антресольный этаж и попали в зал для вскрытий — просторный, освещенный лампой, висящей посередине, над металлическим столом, лучи ее слепо били в очень белый труп Жоржа Клемансо. Несколько хирургов, занимающихся вскрытием, негромко переговаривались. Отверстия от пуль были синеватыми — целая россыпь: шестнадцать, все вошли в грудь вдоль правого бока. Свернувшуюся кровь смыли. Однако слишком поспешно: вокруг синюшных ямок оставались следы корки. Рот плотно закрыт, швы — грубые. Серо и Лопес — теперь уже оба со сложенными за спиной руками — медленно ходили вокруг металлического стола. Лопес разглядел два синяка возле больших пальцев ноги, увидел четкие грубые царапины на подошвах.Увидев левый бок Клемансо, он застыл. Поискал взглядом Серо.Это были те же синяки, что и у трупа с улицы Падуи. У Лопеса сжались челюсти, зрачки сузились. Эти синяки были нанесены не хлыстом — возможно, дубинкой, — в общем, каким-то продолговатым предметом, направленным концом в тело. Синяки, подобные пятнам на шкуре леопарда. Идентичные. Те же самые синяки, идентичные синякам незнакомца с улицы Падуи.На мгновение пол задрожал.Он посмотрел на врачей. Задал им вопрос по-итальянски — никто из них не понял, о чем спрашивает Лопес. Серо перевел. Лопес хотел знать, исследовали ли они анальное отверстие. Патологоанатомы в ужасе переглянулись. Нет, не было причины, его не исследовали. Они отвечали с озадаченным, вопросительным видом.Лопес попросил, чтобы они это сделали. Прошло несколько ужасных минут.Тело перевернули. Для удобства им пришлось посадить его, поддерживая под мышками: широко раскинутые окоченелые руки, уже синюшные в области предплечий, раздутые, как овощи, ближе к запястьям, куда стекло много свернувшейся крови. Вся спина и икры были целиком синюшные. На металлическом столе он потерял большое количество жидкости. Волосы загнулись на затылок. Пальцы были синими. Зачем он носил с собой документы? Врачи раздвинули ягодицы, подключили световой зонд, смазали его прозрачной маслянистой мазью. Послышался влажный, щелкающий шорох. Зонд ввели в анальное отверстие. Зонд был подключен к монитору, на который смотрел врач. Серо отвернулся к глухой стене напротив двери, через которую они пришли. Зонд входил с трудом. Кажется, его рывками вытаскивали, потом вдруг нажимали, пытаясь побороть сопротивление. Кишки были промыты, гладкая мускулатура не держала, анальный канал сужен из-за раздутых мышц, из-за разбухших внутренностей. Лопес не понимал, о чем там бормочут врачи между собой. Вдруг они вынули зонд с остатками мази и дерьма.Тот врач, что сидел перед монитором, подошел к Серо, переговорил с ним. Серо кивал, водя тыльной стороной ладони по подбородку. Он сделал знак Лопесу. Тот подошел.У Жоржа Клемансо в анальном отверстии были обнаружены следы многократного насильственного проникновения. Застарелые кровоизлияния, царапины, нанесенные за несколько дней до его кончины. Лопес что-нибудь понимает?Да. Человек с улицы Падуи был одним из «Детей Ишмаэля». Ишмаэль готовился нанести удар — в Милане или в Черноббио.Он позвонил в отдел расследований, в Милан. Там все еще был Калимани. Лопес сказал ему, что ему нужны данные и фотография из отдела судебной медицины. Калимани записал, пыхтя, Лопес проигнорировал этот вздох усталости и скуки. Он хотел, чтоб ему нашли информатора назавтра. Подсадную утку, кого-нибудь, кто будет следить за «Сайнс Релижн» и за выходцами из церкви. Есть какой-нибудь информатор в «Сайнс Релижн»? Кто контролирует деятельность церкви? Калимани ничего об этом не знал. Лопес сказал, что это срочно, что нужно позвонить непосредственно Сантовито, если это необходимо. По возвращении в Милан «Сайнс Релижн» значилась первым пунктом в его списке: нужно действовать быстро (вот о чем думал Лопес: быстро проверить, принадлежал ли человек с улицы Падуи в прошлом к «Сайнс Релижн», — это был единственный шанс установить его личность). Лопес говорил торопливо, Калимани соглашался. Он попросил дать ему номер факса гостиницы Лопеса. Лопесу понадобилось несколько минут, чтобы его узнать: Серо обратился непосредственно к тому, кто нашел для Лопеса номер на Монмартре. Также на следующий день нужна была фотография из отдела судебной медицины. Он хотел иметь фотографию лица трупа с улицы Падуи с открытыми глазами. Калимани погрузился в молчание. Потом спросил: «Того бомжа с улицы Падуи?» Лопес ответил, что речь идет не о бомже. Калимани улыбнулся. Принесли номер факса гостиницы. Лопес сказал, что вернется на следующий день, как только сможет.Инспектор Давид МонторсиЭто не я должен идти к богам. Это боги должны прийти ко мне.Плотин. «Эннеады»Милан27 октября 1962 года16:35Площадка перед зданием «Коррьере» на улице Сольферино: фасад фашистского госпиталя. Здесь, позади, находился высохший судоходный канал. В русле канала, заросшего лиловыми растениями, спали бомжи. Монторси вспомнил: здесь они нашли мертвого бродягу, с тех пор и месяца не прошло. Видимо, поработала какая-то банда — банда хулиганов и бездельников. Его забили палками. Повсюду кровоподтеки. Тогда было жарко. Вернувшись домой, Монторси испытывал отвращение. Бомж, мертвый, все еще пах потом: вонь человеческого тела — наследие диких предков, исходящее от шерстяной одежды, лохмотьев, которые бродяга не менял бог знает сколько. Из целлофанового пакетика, который он сжимал в руке, пока его избивали, выпали сухари.Насилие не было здесь обычным явлением. Здание редакции — пожелтевшее, но опрятное, освещенное ровными огнями, которые продолжали гореть и ночью, служило окрестностям странным притягательным центром. Бедняков убрали отсюда подальше. Они попытались организовать манифестацию. Отдел расследований и политический отдел вынуждены были вмешаться. Монторси следил за происходящим, сидя в полицейской машине. В шеренги полиции полетели яйца, камни. Люди кричали: «Фашисты!» Ни одно яйцо не разбилось о стены здания «Коррьере». На самом пике манифестации шеф распорядился пустить слезоточивый газ, манифестанты скрылись в боковых улочках. Стены здания «Коррьере» остались нетронутыми, чистыми. Люди, одобрявшие действия властей, выстроились на противоположной стороне улицы, возле фасадов дворянских домов, где росли молчаливые растения и жили столь же молчаливые старики, толпившиеся в подъездах вместе с такими же безмолвными полицейскими в перчатках. А из здания лился свет, похожий на безе, одновременно хрустящее и мягкое, который падал на улицу через подъезд редакции. Так что Монторси не раз подумывал вот о чем: многое изменилось бы, если бы их, журналистов, убили — если в инертной и душной атмосфере итальянской демократии даже рабочие, сотни рабочих, не тронули этих стен, может быть, убийство людей заставило их начать действовать…Монторси ни разу не бывал в редакции.Журналисты всегда сами приходили к нему.Вестибюль был широким, там толпились люди в сером, в шляпах. Слева, за широкой стойкой — двое служащих, одетых в зеленую униформу из ткани, похожей на ту, которой обивают столы для игры в рулетку в казино. В центре по лестнице шириной по меньшей мере метров в десять быстро шли вниз очень занятые люди с бумагами в руках — эти бумаги они читали, спускаясь по ступенькам. Некоторые поднимались, но таких было мало. Справа — длинный ряд деревянных кабин со стеклами, двери хлопали одна за другой, и те же самые люди, спустившись с лестницы, чтобы позвонить, входили и выходили из них. Пол из бледного мрамора был выложен мозаикой — сложный рисунок либерти, который не удавалось расшифровать, стоя на первом этаже. Здание производило впечатление гостиницы.Служащая за стойкой приемной, та, что левее, была хорошенькой блондинкой.— Будьте так любезны, доктора Фольезе. Итало, — попросил Монторси.— Редакция?— Криминальные происшествия, я полагаю. Он миланец.— Кто его спрашивает?— Инспектор Давид Монторси.— Да, минуточку.Она стала манипулировать рычажками, которые видны были из-за стойки, нажимая тугие, звучно щелкавшие клавиши, — руки уверенно двигались, совершая сложные операции: процедура уже была доведена до автоматизма. На том конце ответили, она сказала, в чем дело. Потом повесила трубку — конструкцию из бакелита, которую Монторси никогда прежде не видел.— Доктор Фольезе сейчас спустится. Если хотите подождать его, можете присесть…Присесть в кресло песочного цвета, напротив кабинок.Он не прождал и пяти минут. Не успел он устроиться в кресле из грубой и очень теплой ткани, как появился мужчина в одной рубашке, без пиджака, стройный, с сединой на висках, смуглый, с ярко-зелеными глазами, горевшими живым умом. Он уже протягивал ему руку, представляясь:— Итало Фольезе. Добрый вечер, инспектор Монторси.Обоим стало несколько не по себе, когда Монторси встал и оказалось, что он по меньшей мере на двадцать сантиметров выше. Секретарша за их спинами наблюдала за ними, записывая что-то. Они мало говорили. Фольезе еще раз поблагодарил его за оказанную услугу — фотографии тех парней. Он вел в газете хронику местных криминальных происшествий — в Милане и Риме, — и фотографии сыграли важную роль, «Коррьере» тогда оказалась единственной ежедневной газетой, опубликовавшей их. Что нужно Монторси? Тот объяснил ему. Две статьи из архива. Две даты, относящиеся к расследованию обстоятельств казни партизан. И, если возможно, статью об установке мемориальной доски на Джуриати, если такая статья существует. Это не проблема, только вопрос времени. Полчаса, если повезет. Может быть, час. Фольезе пропустил его вперед. Они поднялись по центральной лестнице.— Вы никогда здесь не были, инспектор?— В «Коррьере»? Никогда.Итало Фольезе улыбался. Даже поднимаясь по широким мраморным ступеням, Монторси не сумел расшифровать сложный рисунок пола на первом этаже.На четвертом этаже, перед дверью из темного дерева, инкрустированной до невозможности, они остановились.— Это здесь, — сказал журналист. — Я имею в виду, редакция.Он открыл дверь и вошел. Монторси последовал за ним.И остановился, пораженный. Это был круглый зал высотой в три этажа — те, что они сейчас прошли пешком. Из-под стеклянного полотка (листы держались на каркасе из темного металла) дождем лился в это огромное круглое пространство голубоватый свет — как в Выставочном дворце. Вдоль всей стены шла галерея спиральной формы, похожая на входной коридор футбольного стадиона в Сан-Сиро. Это была деревянная спираль, континуум, по которому шли десятки людей, по очереди и беспорядочно спускаясь с деревянного балкона на первый этаж. Вдоль стены тянулась еще одна стена, тоже деревянная, — очевидно, каталоги. Через равные промежутки этот просторный коридор, который, как водоворот, спускался книзу, в некоторых местах расширялся — широкие балконы, использовавшиеся в качестве открытых кабинетов. Можно было разглядеть служащих за работой, а рядом другие люди работали с металлическими листами или с какими-то оцинкованными полосами, похожими на радужную пленку в рамке, и рассматривали их, держа в воздухе за один угол. Монторси стоял, открыв рот. Он глядел на поток света, который растекался из-под стеклянного купола, следил глазами за коридором, спускающимся по спирали на первый этаж, — похоже было на театр из дерева, металла и стекла, наполненный голосами, которые терялись в небесно-голубом воздухе, в лазурной дымке пространства между первым этажом и вершиной купола.Он посмотрел на Фольезе — тот улыбался. Монторси опустил глаза вниз.На полу, на расстоянии трех этажей, он увидел некую конструкцию в форме звезды, где было полным-полно людей: они сидели и стояли, группами и поодиночке. Это были журналисты. Структура этой конструкции подчеркивалась расположением столов: они были составлены плотно по внешнему кругу, где молодые люди, склонившиеся над телефонами и печатными машинками, оставались далеко от самой освещенной точки, соответствующей центру помещения. На внутреннем радиусе круг столов делался реже, потом — еще реже; завершали все это шесть столов, повернутых непосредственно к центру. А в центре виднелось что-то вроде лифта-клетки, он поднимался вверх со дна шахты, и вокруг него-то и кипела вся бурная деятельность. Это была превосходная арабеска, похожая на некоторые рисунки на персидских коврах.— От этого голова кружится. Но что это?Лицо Итало Фольезе растянулось в еще более широкую улыбку. Он встал рядом с инспектором.— Это то место, где мы делаем газету, — сказал он. — Здесь есть архив — вон там, вдоль стены галереи. Кабинеты служащих располагаются над самой редакцией. Видите, там фотолитографы и наборщики — со страницами, опущенными в ванночки с цинком?Монторси проследил взглядом за указательным пальцем журналиста.— Спускаясь, вы приближаетесь к редакции, которая находится на первом этаже. С внешней стороны — репортеры. Чем ближе к центру, тем выше иерархия. Там редакторы разделов, главные редакторы, критики, вице-директоры…— А директор?— Ну, он в своем кабинете. Это внизу. Туда можно добраться вон на том лифте. Это там, внизу…— Похоже на Палату депутатов. Правда, кажется, здесь — Дворец Монтечиторио…Они спускались медленно, шаги поглощались красным ковровым покрытием галереи, которая шла по окружности вдоль стен и спускалась, как трап, на первый этаж.— Вы правы, Монторси. Архитектор тот же самый. Легенда времен Рисорджименто, архитектор Базиле. Сначала он спроектировал интерьер «Коррьере», потом его пригласили перестроить Монтечиторио. Вы разбираетесь в архитектуре?— Да что вы… Просто это действительно похоже на интерьер Палаты депутатов…— Впрочем, для такой работы, как наша, замысел архитектора остается эффективным и по сей день. Необходимо открытое пространство, потому что нужно постоянно общаться со всеми. Не случайно же американцы придумали открытые редакции. Без стен. Никаких отдельных кабинетов.— Ну, американцам такая редакция и не снилась…— О, но мы же итальянцы. У нас есть стиль… — И он засмеялся.Они спустились на первый этаж. Снизу стеклянный купол и спиральные пандусы на стенах казались менее впечатляющими. Вот так, с близкого расстояния, даже редакция выглядела всего лишь как большой зал библиотеки со столами, расставленными лучеобразно вокруг центра. Там царил приглушенный шум: голоса навстречу голосам, вопросы, брошенные в воздух и оставшиеся без ответа, ответы, прибывшие через несколько секунд после вопросов, телефонные звонки, стук печатных машинок. Монторси это напомнило часы: человеческие механизмы и колесики, внешне беспорядочные, но при этом отвечающие некой действенной логике… Зажженные зеленые лампы отбрасывали на красное дерево письменных столов тихий теплый свет. Он последовал за Фольезе в центр зала. К его письменному столу, посередине комнаты. Они сели, Монторси — по другую сторону стола, спиной к редакции.— Итак, посмотрим, что именно вам нужно…Итало Фольезе делал записи. Обе даты, имена партизан. Попросил подождать, Монторси видел, как он поднимается по спиральному пандусу, как останавливается в первом кабинете-балконе и что-то спрашивает у типа в серой, железного оттенка рубашке, что-то записывает и снова спускается к нему.— Это отдел архивистов. Не спрашивайте меня как, но они все находят.Монторси молча кивнул, немного рассеянно.Фольезе сказал, что ему нужно провернуть одно срочное дельце, попросил простить его, обещал скоро вернуться. Он удалился, вышел из просторного зала редакции. Монторси остался, оглушенный, со взглядом, потерянным в огромном помещении редакции. Повсюду была суета, движение, шум.Фольезе вернулся спустя четверть часа. Извинился, спросил:— Над чем вы сейчас работаете, инспектор?— Кое-какая проверка бумаг… Я должен сдать в архив дела…— А, подразделение ЦРУ?— Простите?— Подразделение ЦРУ. У вас разве нет американцев на Фатебенефрателли?— Да, но как вы…— Ах, это как с архивистами. Не спрашивайте меня как, но мы все знаем. — И он улыбнулся, Фольезе.Монторси тоже улыбнулся.— Что касается меня, то это все, что мне известно. Они приехали, чтобы обосноваться тут, и начали с нас. Им нужен базовый архив…— Ну, я знаю, что они начали с Милана, но это временно. Потом они должны заняться Вероной. Их штаб-квартира — американская военная база недалеко от города.— Да?— Потом в Рим, они должны будут обосноваться на улице Мерулана, возле Сан-Джованни. Рядом с ватиканскими семинариями.— Вы все знаете, Фольезе.Теперь он приблизил свое лицо к его лицу, оба они были разгорячены благодаря маленькой пачке «Черчилля» на столе, стояли, опираясь на столешницу руками, при этом журналист перебирал ногами от напряжения.— Спокойно, Монторси. Скоро они перестанут маячить у вас перед глазами.— Кто? Американцы?— Американцы, американцы, именно… — У него была снисходительная улыбка, от которой Монторси бросало в жар.— Но я что говорю… а вы откуда знаете?— Я даже провел журналистское расследование, но здесь его не опубликовали. Представляете, «Коррьере»… Тут всем владеют американцы.— Ах, кто знает, где их только нет, этих американцев, когда речь идет о собственности.— В «Джорно». Там их нет.— «Джорно» принадлежит ЭНИ, Государственному нефтепромышленному объединению, не так ли?— Нет, не ЭНИ. Это собственность Маттеи. А если в деле замешан Маттеи, значит, американцы ни при чем. — И Фольезе подмигнул ему одним глазом.Нет. Если в деле замешан Энрико Маттеи, значит, американцы ни при чем. Он создал эту газету, чтобы проводить кампанию в поддержку своей антиамериканской политики. Неслыханно. В Италии, в 1962 году, когда и семнадцати лет не прошло со времени поражения, когда в стране — настоящий экономический бум, этот тип начал проводить антиамериканскую политику…— Э-э… Фольезе, но чем кончилось дело с вашим расследованием?— «Джорно». Я отдал его коллеге из «Джорно».— Его опубликуют?— Через неделю, может, через две. Если только… — Он улыбнулся.— Вы будете работать там, Фольезе?— Возможно. Я тут запарился заниматься бумагомарательством. Лучше иметь кабинет, отдельный от других. Пошел он в задницу, этот американский стиль. — Он засмеялся. Он действительно был симпатичен инспектору.— Так, значит, подразделение ЦРУ здесь, у нас, — только временное явление? — спросил Монторси.— Послушайте, Монторси. Чем меньше я вам скажу, тем лучше, в том числе для вас. Вы даже и представить себе не можете, что за всем этим скрыто…Журналист побледнел. В конусообразном свете лампы его блестящие, подвижные, чрезвычайно живые глаза как будто слезились.— Верю вам на слово, Фольезе. А в остальном, знаете, даже мне американцы… Но ведь у полицейского должны быть предрассудки, как и у журналиста, нет?И они вместе засмеялись: шутка понравилась Фольезе.— А, вот и Лучо с результатами поиска!Лучо был архивист. Он принес пакет. Все нашел за десять минут. Фольезе спросил, не хочет ли Монторси остаться один, чтобы изучить старые номера «Коррьере». Он был симпатичен Монторси. И потом, здесь нет ничего, что он может понять, Фольезе. О находке на Джуриати не сообщалось в прессе. Пресс-конференции не созывали, и по крайней мере три-четыре дня молчания были гарантированы. Такова в управлении была процедура касательно особых дел отдела расследований. Так лучше работалось.Первая газета. 15 января 1945 года. С бумаги, все еще прозрачной, сыпалась едва заметная пыль, слегка клейкая.Фольезе:— Это вещества для консервации. Не волнуйтесь. Это неприятно, но безвредно.Монторси начал листать. То же самое ощущение, что он испытывал в архиве. Его внутреннему взгляду со всей ясностью предстал облик мумии. Дрожь отвращения.— Могу я быть неделикатным? — спросил Фольезе.— Пожалуйста.— Что именно вы ищете?— Заметки. Заметки о гибели партизан.— Позвольте мне немного профессиональной извращенности, Монторси? — Он улыбался: открытое, искреннее лицо.— Это вы мне позволяете проявлять тут свою профессиональную извращенность.— Вопрос такой. Что общего имеет эта гибель… Сколько лет назад?— Семнадцать.— Семнадцатилетней давности. Что она имеет общего с каким-то современным делом? Это политический вопрос? Неофашисты?Он смотрел Монторси прямо в глаза, сверлил его взглядом, у того создавалось ощущение, будто лицо его вскрылось и стало вращаться и наружу вышло некое твердое пространство, горячее и белое, внутримозговое вещество, плотное, приятное.— Фольезе, если честно, я не знаю.— Это связано с чем-то, о чем знаем и мы, журналисты?Он вклинивался, тот, другой, в это белое, насыщенное, нейтральное, громкое пространство. Он делал это с упрямым любопытством, и это качество, Монторси чувствовал, было братом-близнецом вещества, из которого состояла его собственная интуиция: механический, мощный поток, который разными путями влечет человека к правде — далекой, но понятной. Поэтому ему не была неприятна настойчивость Фольезе. Напротив. Она его веселила.— Нет. Не думаю, что вы знаете.— Мы еще не знаем или же мы никогда не узнаем?— Через несколько дней. Потерпите.— Предлагаю вам обмен. — И даже это нахальство нравилось Монторси.— Ну-ка послушаем.— Вы говорите мне, в чем дело. А я провожу для вас расследование.Монторси сжал губы, но то была улыбка. Он думал. У него было мало пространства для маневра. Он думал об Арле. Думал о невозможности задавать вопросы в этих кругах. О Болдрини, для которого был меченым. Возможно, это шанс оказать давление на Болдрини и на тех, кто отнял у него дело. Развязать руки журналисту, который может задавать вопросы, — те, что он, Монторси, не может задавать.— Дайте мне подумать, Фольезе. Возможно, мы так и сделаем. Дайте мне поразмыслить минутку.И снова стал листать. Пока не нашел заметку.Но это была всего лишь небольшая статейка. Убитые партизаны. Их имена, даты рождения. Никаких мотивов. Никаких фотографий. Чистая хроника: прошедшее, анонимность в этом скоплении имен, перечисленных с крайней холодностью, допущенной при их упоминании. Ничего.Он с громким шелестом свернул раскрытый экземпляр. Другой экземпляр. Зеленые глаза журналиста вопросительно блестели.— Еще секунду, Фольезе. Дайте мне еще здесь проверить.Он начал с конца, задом наперед. Страницы нового экземпляра были более жесткими, они хрустели под пальцами Монторси. 3 февраля 1945 года. Через несколько дней после первого убийства — вторая казнь. Он нашел и вторую статейку. Сухая хроника смерти, холодная, инертная, как пыль от консервирующего вещества на издании. Миниатюрные одинаковые буквы, из которых составлены имена и даты. Ничего больше. Ни намека на причину, на мотив, который заставил два взвода солдат уничтожить ребят. Это были репрессии? Существовал какой-то донос? Возможно, дат недостаточно. Возможно, расследование что-то упустило из виду. За событиями всегда что-то стоит. Однако что?Был еще один экземпляр. 12 февраля 1949 года. Служащий архива, возможно, откопал какую-то отсылку ко времени, когда была установлена доска. Монторси уже потерял присутствие духа, это читалось у него на лице. Есть такие моменты, когда на лице можно читать как в книге без слов: это почти разорванная бумага, сильно потрепанная в середине, возможно, скукожившаяся из-за засушливого климата или попавшая в огонь. Теперь Монторси был желтым, а журналист подмечал каждую перемену в этой бледности, вызванной тем, что тому не по себе, — такое, возможно, происходило и с ним самим когда-то или произойдет в будущем.— Что, дело не идет, а? Поиски впустую?— Если я ничего не найду, то я вам ничего не скажу, Фольезе.— Обращайтесь ко мне на «ты».— Вы тоже.12 февраля 1949 года. Буквы, местами неразборчивые из-за дефектов типографской краски. Портрет нации, которая попыталась возвеличиться над самой собой — после поражения, после разгрома. Внутриполитические сводки, колонки цифр, знаменующих упадок экономики. Реклама фирмы сладостей, теперь уже остановившей свое производство: цены — смехотворные.Наконец он увидел фотографию, заголовок и маленькую статью, которая служила письменным комментарием к большому изображению, — в местной хронике.В центре видна была доска — радужная, размытая мраморная поверхность, залитая бледным солнцем, на этом документальном фото. Люди в пальто и шляпах стояли широкой цепью и мрачно смотрели в объектив. Трое слева, четверо справа. Два лица выделялись на общем фоне, бледные, но отчетливые, за спинами стоящих.Он стал читать.МУЧЕНИКИ ДЖУРИАТИУстановлена доска на вечную память о гибели миланских партизанМилан. Вчера в 10:30 мэр Милана Антонио Греппи открыл мемориальную доску, установленную в память о казни, учиненной фашистами на спортивном поле Джуриати, в результате которой лишились жизни четырнадцать молодых партизан. На гражданской церемонии, помимо мэра Греппи, присутствовали вице-секретарь Коммунистической партии Италии Луиджи Лонго, сенатор от коммунистов Джанкарло Пайетта, секретарь Союза итальянских партизан Марио Анноне и Президент Всеобщей итальянской компании по эксплуатации нефтяных месторождений и заводов по переработке нефти «Агип» Энрико Маттеи. Все они во время национал-фашистской оккупации сражались в рядах Сопротивления, которое добилось освобождения итальянского народа.Энрико Маттеи.— Так…— Что такое, Монторси?— Нет, здесь говорится о дьяволе…— ЦРУ?— Нет, нет… Маттеи… Мы разве не говорили только что об Энрико Маттеи?Фольезе было любопытно. Он встал, прошелся вокруг письменного стола, наклонился из-за спины Монторси.— Вот… Вот Маттеи…Монторси:— Вот этот, слева?— Да. Это он.— А другие? Ты узнаешь их?— Погоди… Рядом с Маттеи… Гм… этого я не знаю… Потом Пайетта, да, это Пайетта, он с трубкой… Посмотрим-ка… Справа… Справа, возле доски, — это президент АНПИ, Союза итальянских партизан, это Анноне. Я брал у него интервью год назад — это потрясающий человек, такое острое чувство юмора… Ну, это Лонго, точно… А вон тот, с лентой через плечо, — это, должно быть, мэр. Двое позади… гм… нет, сдаюсь, я не знаю, кто это такие.Они замерли в молчании; бумага, казалось, трепетала под взглядом лампы. Было тепло и сухо. Фольезе снова поднялся. И снова сел.— Ты удовлетворен? Монторси почесывал в затылке.— Даже не знаю…— Ты достаточно хорошо обдумал мое предложение? Я провожу за тебя расследование. Ты предоставляешь мне исключительные права.Да, он достаточно хорошо это обдумал.— У тебя есть время?— Я весь внимание…— Хорошо. Фольезе, однако, послушай… Ни одно слово не должно выйти отсюда.Фольезе поджал губы.— Договорились?— Договорились.Вздох — благое средство затянуть любой момент.— Дело вот какое…Он объяснил ему все. Объяснил, как кожа на высунувшейся из пакета руке малыша, найденного под плитой на Джуриати, произвела на него впечатление своим видом: будто пластмассовая, синюшная, похожая на кукольную. Он рассказал ему о попытках проследить связь с педофильскими кругами — если такие круги действительно существуют в Милане. А он, Фольезе, знает об этом что-нибудь? Нет, тот ничего не знает, но может навести справки. Он сообщил ему о посещении Исторического архива Сопротивления. Сказал о недостающих карточках: никаких следов убитых на Джуриати партизан. На некоторое время он замолчал (Фольезе в это время продолжал разглядывать его в тишине), прежде чем рассказать о мумии, об одеревеневшем трупе неизвестного партизана, хранящемся в раке в дальней комнате архива. Он сообщил ему также и о ребенке — о фотографии напротив мощей. Потом о «жучке». О том, как он выяснил, что у него забрали дело, чтобы передать его в полицию нравов. Вернулся назад, рассказал ему об отделе судебной медицины, о мрачной, давящей атмосфере в коридоре, ведущем в зал для вскрытий, о докторе Арле и его сотрудниках, которые, как он выяснил, были у Болдрини, пока он производил расследование на Джуриати. Доктор Арле и его люди из отдела судебной медицины, которые казались какой-то сектой…— Секта… — Фольезе в задумчивости потирал подбородок, скривив рот, зажав складку кожи на шее между большим и указательным пальцами, в то время как пальцы другой руки барабанили по столу.— Секта, говорю тебе. Но возможно, это все моя навязчивая идея… Видно, мне в голову ударили испарения формалина. Или присутствие трупов…— Нет, не то…— Тебе что-нибудь приходит на ум?— Нет, но… если ты журналист… видишь ли, я не знаю, то же самое это — заниматься твоим ремеслом — или нет. Случаются совпадения. Начинаешь верить, что связь между разными вещами, в конце концов…— Представлять все себе. Вот хлеб для того, кто с нуля должен воссоздать всю картину…— Ну, это вопрос интуиции…— Видишь ли, Фольезе, это тоже, возможно, верно, но… на самом деле, а?.. Так вот интуиция, мне кажется, не столь уж отлична от этих совпадений… Но к чему весь этот разговор о совпадениях?— Нет, это потому что ты говоришь мне об управлении, об отделе судебной медицины. Ты говоришь мне о секте… А из информации, которая есть у меня…— По какому поводу?— Расследование. Расследование, о котором я тебе рассказывал. То, что я отдал в «Джорно». Расследование об американцах, о ЦРУ в Италии.— И?..— Это тоже останется между нами, правда? Между мной и тобой…— Дальше, Фольезе… Я уже практически оскандалился. Ты знаешь, что будет, если на Фатебенефрателли пронюхают, что я рассказал тебе о расследовании, о котором даже не сообщалось прессе?— Так вот… Дело в том, что… согласно тому, что я выяснил, американцы прибыли в Италию вместе с некой сектой…— Сектой? Как это может быть? Но ведь они собираются у нас обосноваться… Ведь существует программа наладить координацию с военными базами, ты мне говорил…— Да, да… Но это каналы… скажем так, официальные…— И что, если каналы неофициальные?— Да… Именно…— Секта?— Секта. У меня есть имя.— Имя секты?— Того, вокруг кого вращается эта секта. Они молча поглядели друг на друга.— Какое имя?Фольезе еще немного помолчал. А потом произнес его:— Ишмаэль. Его зовут Ишмаэль.Инспектор Гвидо ЛопесОни остались там, растянувшись между маленькими лужицами пива и прочими отходами, которыми был покрыт пол. Таким образом прошли часы, часы общего дыхания; часы, в которые у К. сложилось устойчивое впечатление, что он заблудился или что он столь углубился в чужую страну, как ни один человек прежде него никогда не осмеливался, — в неведомую землю, где самый воздух не содержал ни одного из элементов воздуха родных мест, где он, казалось, задыхался — таким чужим он здесь себя чувствовал.Франц Кафка. «Замок»Париж23 марта 2001 года22:40Ишмаэль велик. Ишмаэль держит в своих руках все нити — в Париже одна из них порвалась. В Милане, на улице Падуи, возможно, порвалась еще одна. Гвидо Лопес потерялся в безразмерной темноте, выйдя с набережной. Париж бурлил — ночной водоворот — по ту сторону Сены. Он был в центре.Его отвезли на Монмартр, в гостиницу. Он вернется завтра. Серо остался в главном управлении, чтобы допросить «перевоспитателя» Клемансо: он вытащил его из «Сайнс Релижн», у мальчика в комнате была его фотография, — как это возможно, что он не был в курсе угроз Ишмаэля? Серо попрощался с Лопесом, пожав ему руку, горячо, по-братски. Между ними установилось почти родственное согласие. Он распорядится привезти ему на следующий день, прямо в гостиницу, распечатки файлов из компьютера Клемансо: ребята из технической группы будут работать над ними всю ночь.Его высадили у гостиницы. Величественная, ничего не скажешь. Понаблюдал, как удаляется машина управления. Вошел, отдал документы, спросил, не доставляли ли факс для него, — нет, не доставляли. Он был не в состоянии сидеть взаперти в номере. Он задыхался в вестибюле гостиницы. Решил выйти на улицу, побродить немного. От холода покалывало тело. Бульвар кишел путанами, жуликами, одетыми в кожу задницами, сутенерами и продавцами зажигалок. Две задницы нюхали «поппер» на углу узкой перпендикулярной улицы. Он вытащил из кармана самокрутку с травкой и закурил ее. Воздух был чистый, и красные огни «Мулен Руж» раздражали взгляд. Он пересек бульвар и пошел по другой стороне улицы, откуда можно было попасть в разного рода порнографические заведения, расположенные напротив его гостиницы. Тяжелая, как животное, близкое к смерти или к безразличию, гостиница существовала за счет порно: огромная, пять этажей. В витринах он увидел неподвижные тела кукол из превосходного латекса — манекены, более похожие на трупы, чем на искусственных людей, — покаянные, идиотические взгляды, — у них поднимались вверх кисти рук, между которыми было отверстие — такое, чтоб туда мог войти член. Слепки нелюбви, похоронная пластмасса. Взглядом, издалека, Лопес ощутил их тяжесть. Синтетические волосы блестели, как волосы невоздержанной старухи. Рты были полуоткрыты, губы зафиксированы в гримаске, которая изображала экзотическое обещание — времяпрепровождение в ночном клубе. Мертвые были живыми, живые были мертвыми.Он пошел к подъему на Монмартр. Увидел двух растрепанных туристов — возможно, отца с сыном, еле тащившихся от усталости: отец седоватый и худой, сын — толстый, оба с выпученными глазами, разочарованные, — два одиноких мужчины, сопровождающих друг друга, — и к ним уже пристала крашеная проститутка-блондинка, вся в локонах, которая обращалась к ним по-итальянски и приглашала их зайти в заведение с красными огнями. «Мозет быть, мальсики», — говорила она, глядя на их обувь и по ней делая вывод об их национальности. Значит, это итальянские туристы: Лопес понаблюдал за поведением того, которому было за шестьдесят, который ежился в своем оливковом непромокаемом плаще и отвечал путане горькой улыбкой, полной хищного и далекого опыта, — безнадежным знаком, в котором отразились прежние, прошедшие печали и страсти. Молодой человек был похож на кретина, у него был темный цвет лица, видно было, что ему хочется остановиться и поговорить со шлюхой. Парочка итальянцев прошла мимо, и путане так и не удалось обратиться к ним. Лопес перешагнул порог и вскоре оказался внутри ночного клуба.Он выпил пива, пока усталая тридцатилетняя гладкая фигуристая женщина танцевала стриптиз. Пол был грязный от пива, чеков и мокрого сигаретного пепла. У хозяйки бара между пальцами были слишком разросшиеся перепонки, и Лопес представил себе, как это упадочное амфибиеподобное существо выросло там, в темноте, разливая пиво и слушая треп разного рода нигилистов — морской порт без моря, сексуальный пупок без пола, — Лопесу казалось, что можно было бы трахаться под столами и диванами возле стойки, обжиматься там с путаной всю ночь, терять себя, заснуть.Пока он с трудом хлебал пиво, противно пенистое, к нему подошла путана. Она была хорошенькая, бледная, миниатюрная, взгляд ее блестел в наполненном дымом развратном полумраке, — это была путана, которая несла в себе идею далекой чистоты, которая ничего общего не имела с ней, — образ места, возможно, местечка в горах, где она родилась. Лопес улыбнулся. Путана тоже улыбнулась. Ее звали Клодин. Ей не хотелось говорить о себе. Лопес хочет трахнуться?Ты можешь войти в нее без презерватива и перестать думать о том, чтоб потерять себя, и всей кожей почувствовать сопротивление ее не смоченных стенок, и в то же время наблюдать за сморщенным лицом, которое изображает отчужденное, лживое удовольствие. Это ласка по обязанности — за проигранную войну. Можешь толкать судорогами, предчувствуя тот момент, когда все это окажется напрасно — не пусто, но бесполезно, — здание, само по себе искусственное, мнимый ты, который обрастает плотью, начиная от напряженных больших пальцев на ногах, которые толкаются вперед. Ее маленькое тело скрючивалось от каждого толчка, как бумага для подарочной упаковки, шуршащая, когда ее складывают, — неподатливая податливость, которой определяется трудность, с которой мы оборачиваем коробку, чтобы подарить ее. Маленькое игольное ушко, в которое невозможно вставить толстую свернутую нитку, смоченную слюной, чтобы она вошла, — а она не входит. Толкай до предела, до того момента, как мгновенно и болезненно соприкоснешься головкой с ее шейкой матки, — после чего на минуту ее лицо исказится от боли, и наружу вылезет правда, на которую она не была способна раньше. Она бормочет слова на знакомом, но неизвестном языке. А ты толкай, толкай, до тех пор пока в этом акте продвижения вперед и разрыва ткани все не забудется, чтобы это подвешенное состояние залечило раны, на которые были наложены швы, и чтобы познать смутное чувство прочности в конце, когда ты снова входишь в мир, а мир снова входит в тебя, своим свинцовым присутствием. Толкай, толкай, чтоб кончить… Далека от возбуждения эта тупая механическая боль, которая обездвиживает ствол члена и оставляет изнуренной и сухой ее — без кровинки, бледную, и поток слюны, который мог бы излиться с твоих губ на ее губы, не течет, потому что тебе давно уже запретно всякое подобие любви.В конце Клодин, путана, на своем итальянском инспектора Клузо спросила, о какой это женщине он думал, пока трахал ее, а Лопес не ответил и закурил новую самокрутку, и они вместе курили в тишине на разобранной постели, которая воняла пылью и, может быть, чужим потом, в комнате под потолком ночного клуба.Когда он вышел, в лицо ему ударил ветер. Шлюха с белобрысыми локонами все еще была там, она все время что-то говорила резким голосом, завлекая возможных клиентов и обращаясь к прохожим на разных языках, определяя их национальность по модели обуви. Он вернулся в гостиницу. Никакого факса от Калимани. Взял ключ, поздоровался с ночным портье, поднялся по лестнице — шаги его приглушило алое пушистое, слишком толстое ковровое покрытие, — открыл дверь номера, бросился в постель.Проснулся без четверти семь. Распечатки файлов с жесткого диска компьютера Клемансо уже прибыли, когда он спустился вниз, чтобы позавтракать. Он не помнил своих снов. Он мог сказать только, что побывал в каком-то горячем отсутствии мысли. Никаких кошмаров. Он чувствовал себя таким уставшим, как будто и часа не проспал. Ему вручили запечатанный пакет. Патрульная машина оставила его для инспектора, когда не было еще семи часов. Он сел подальше от парочки, которая завтракала и болтала вполголоса. Повидло вызывало у него отвращение. Техники работали всю ночь. Сверху в папке лежал отчет о техническом состоянии: никакого пароля, никакой защиты, допотопные программы-антивирусы. Им пришлось работать с буферной памятью, чтобы постараться реконструировать пути интернет-навигации Клемансо. Поскольку в почтовом ящике хранились обычные мейлы — спам, просьбы вступить в сетевой клуб, краткие, малоинтересные письма кродственникам, — техники заподозрили, что важные для Клемансо письма находятся в почтовом ящике в интернете. Они попытались обнаружить его, расшифровав кэш-память. Они вошли на сервер провайдера Клемансо, чтобы обнаружить следы маршрутов его IP. Проверили самые известные почтовые веб-сервера: iName, Hotmail, Yahoo. Клемансо мог также удалить все содержимое своего ящика. Это была безнадежная попытка. Им бы понадобился ордер на просмотр бэк-апа миллионов пользователей. Хозяева могли отказаться открыть серверы, сославшись на протоколы приватности.В конце концов им удалось.Они искали вне его компьютера, потому что внутри его компьютера не было ничего. Искали наиболее банальным способом, каким можно было искать: спрашивали. Они задавали различные параметры в поиске: «Клемансо», «Жорж», «Киссинджер», «Сайнс Релижн». И еще, разумеется, «Ишмаэль». Результат появился поздно ночью — ответ на запрос «И. + Жорж». Это был бесценный случай. Поисковая система выдала ответ. Компьютер вывел список результатов. Веб-страницу, которая удовлетворяла параметрам поиска. Она была расположена на неком почтовом сервере, а именно Wanadoo.fr. Разумеется, эта страница уже не была доступна. Бог знает, каким способом поисковая программа перехватила этот текст, пробившись через защитный фаервол сервера. Из ответа, выданного программой, угадывались первые строчки мейла, который получил Клемансо:Dear Georges, that's OK for I. in Paris as we've been working for. You just have to provide to the last duties in Hamburg and then…[7]Этих данных было достаточно. Техники из парижской полиции вошли на сервер Wanadoo.fr. Логин почты Клемансо был «льюис». Пароль — «иисус». Клемансо был придурок. Удалось восстановить три мейла. Один принадлежал Бобу. Адрес соответствовал: это был тот же Боб, что и в электронном письме, предоставленном Сантовито американцами, — единственная ниточка, ведущая к Ишмаэлю, которой они обладают на данный момент. Смысл вычленить не удавалось.От: bob@liebernet.deДата: 10 февраля 2001Кому: lewis@wanadoo.frТема: ГамбургЖорж,И. все устраивает в Париже по плану. После последних поручений в Гамбурге действуй же. Ребята ждут тебя 15. Встреча будет в Банхофе, в месте, о котором — в письме прошлой недели. Распоряжения относительно К. остаются неизменными. Будет также Ребекка и еще один человек из шведской ячейки. Великий американский дуб будет повержен, теперь это наверняка.Дай мне знать о твоем возвращении.Помни, что мы работаем вместе ради славы Ишмаэля. И да пребудет с тобой тоже слава Ишмаэля. Твой Боб.От: lewis@wanadoo.frДата: 11 февраля 2001Кому: bob@liebernet.deТема: Re: ГамбургБоб, билеты пришли. Поэтому все ОК.Да славится И.ЖоржОт: lewis@wanadoo.frДата: 16 февраля 2001Кому: bob@liebernet.deТема: Все хорошоБоб, я не написал тебе сегодня ночью, потому что был в депрессии. Поблагодари всех из группы за доверие. Никакой проблемы не было. Документы превосходные. Если воля Ишмаэля исполнится, мы должны будем увидеться уже 25.03 в Стокгольме. Я буду ждать тебя там. А ты тем временем передавай привет от меня прекрасным ребятам из Гамбурга, которые отлично поработали.Да славится И.Жорж.P.S. Ребекка превосходно подходит на главную роль. Действительно, она прекрасна!!!Замысел складывался постепенно. Клемансо опирался на других членов церкви Ишмаэля — людей из Гамбурга, из Стокгольма. Не выплыло пока ни одного итальянского имени. Киссинджера должны были убить в Париже. Великий американский дуб должен быть повержен и будет повержен, «это наверняка». Но почему? Кто такой Ишмаэль, чтобы распоряжаться покушением на Киссинджера? Почему именно Киссинджер? Это бывший «сильный мира сего» и даже не первого ранга: не президент, а его советник… В Гамбург Клемансо действительно ездил (Лопес инстинктивно искал два билета на самолет в квартире на бульваре Распай, — они были там). А в Милане? Будет ли Ишмаэль покушаться на Киссинджера и в Милане тоже? В Черноббио? Не было никаких следов, указывающих на связь Ишмаэля с итальянской группой. И потом: с какой группой? У Лопеса не было того элемента, от которого можно было бы оттолкнуться. Он располагал единственной общей уликой: синяки. Синяки на разорванном теле Клемансо и синяки на трупе с улицы Падуи. Возможно, ритуалы. В Соединенных Штатах — облава на группу Ишмаэля во время чего-то вроде садомазохистского ритуала. В Франции — аналогичный ритуал. В центре всего — дети. Все было расплывчато, масса географических названий, имен людей. Киссинджер, педофилы, покушения, церкви. Это было слишком: слишком много элементов, слишком много данных, слишком много преступлений, слишком много перспектив, слишком много городов, слишком много тайн, которые не нанизываются одна на другую…Он перечитал мейл. Ребекка отлично подходит на главную роль — на какую роль? Лопес пробормотал: «В задницу». Он поднялся в номер. У него было время на то, чтоб покурить травки, и он это сделал. Два часа спустя он был в аэропорту.Сидя в самолете, он свысока наблюдал за ангельскими слоями сверкающих воздушных облаков и думал о том, что должен размышлять о чем-то глубоком, но ему не удалось; он все еще испытывал горечь, когда сошел с самолета — через бесконечные ряды кресел, глядя сквозь двойной пластик иллюминатора, размывчатый от царапин, — в Милане, в Линате.Инспектор Давид МонторсиКонечно, не случайно именно в этот период были задуманы и осуществлены наиболее грандиозные совместные операции на тайном уровне — между секретными службами общего и разного профиля, американскими и итальянскими, которые все чаще и чаще шли на контакт с секретными службами других, восточных стран, лишь внешне и формально поддерживая с ними статус конфликта.Карло Палермо. «Четвертый уровень»Милан27 октября 1962 года17:40Монторси почти не верилось. Пока Фольезе сыпал именами, датами, названиями мест, Монторси казалось, что он находится в самом центре совпадения, в самом центре сложного механизма цепочки интуитивных озарений.Голос журналиста добрался до людей, связанных со шведскими спецслужбами. Фольезе раньше был женат. Его бывшая жена была как раз шведка. Он был знаком с ее друзьями, там, в Стокгольме, они остались в хороших отношениях. Время от времени они передавали ему информацию о персонажах, связанных с итальянскими спецслужбами. У журналиста в блокноте всегда есть что-нибудь в таком роде, сказал Фольезе. Информаторы за пределами Италии — чтобы понять, что происходит в Италии. И вот таким образом от шведских информаторов поступили эти данные. Международная ситуация постепенно ухудшалась. Кубинский кризис наглядно демонстрировал это. Конфликт с русскими разыгрывался также, и прежде всего в Европе, — также, и прежде всего в Италии, с участием КПИ, которая насчитывала наибольшее число членов сравнительно с другими коммунистическими партиями Европы, и главным образом с участием самого могущественного в государстве человека, Энрико Маттеи, который балансировал между интересами США и СССР. Американцы не только разместили в Италии впечатляющее количество своих агентов. Они не только организовывали штаб-квартиры. Не только налаживали координацию с военными базами. Они были готовы организовать что-то вроде гражданской вербовки. Что-то вроде религии, насколько стало известно из последних уточнений, во время последних бесед со шведскими друзьями. Светская религия — в общем, секта. Которая заведет досье на итальянских адептов, соберет информацию об их друзьях, об их знакомых. Которая будет использовать в своих целях каждый голос, любые средства, какие только приходят на ум. Группа, которую нужно «пересадить», ex novo, подальше от ватиканских кругов. Субсидировать, устроить так, чтоб она разрослась. Нечто, что в подходящий момент сможет преобразоваться в оппозицию высокого уровня. В первое время она будет только поставлять американцам информацию. Практически опорный пункт — подвижный, действующий на самой территории. Организация вне всяких подозрений. В ходе второй фазы эта свободная ассоциация может легко трансформироваться в силовую группу, влиять на политические процессы, диктовать свои условия на высоком уровне. Они все просчитали. Связные в Стокгольме открыли ему, что американцы готовы были рыбачить в море проповедников, которые существовали у них на родине. На операцию были выделены значительные средства. Они подобрали людей.— Людей? — спросил Монторси.— Человека, сказать по правде.— Какого человека?— Того, вокруг кого будет вертеться группа.— Святошу…— Ну, я полагаю… Об этом я ничего не смог узнать. Только имя.— Имя?— Имя.— Ишмаэль?— Именно, Ишмаэль.Американцы, Маттеи.Американцы, Ишмаэль.Ребенок под плитой на Джуриати. Маттеи перед мемориальной доской на Джуриати.— Ты что думаешь об этой истории с Джуриати? — спросил Монторси.Журналист перенес свой вес на другую ягодицу, перекинул ногу на ногу.— Здесь есть два интересных момента. Я бы отталкивался от них.— Какие моменты ты имеешь в виду?— Ну… Первое — это, разумеется, доска. Если кто-то убивает ребенка, то есть если этот кто-то маньяк, то первое, что он делает, — это пытается спрятать труп, разве нет? Если ты спрятал труп — значит скрыл преступление. Если только ребенок не был похищен или, как я понимаю, о его исчезновении не заявили. Но даже в этом случае такое заявление должно произвести много шуму. А мне кажется, что не…— Нет, я проверял. Хотя чиновник из полиции нравов, который знает об этом больше, чем я, говорит, что круг педофилов существует и что, вероятно, речь идет о круге очень высокопоставленных персон, неприкосновенных.— Такие вещи, впрочем, всегда существовали… Нет, но дело в том, что оставить его там, на виду, рядом с доской, — это значит прежде всего пойти на риск: тебя могут увидеть, это общественное место, так или иначе… А потом, в любом случае ты знаешь, что его скоро найдут. Сколько часов прошло между временем смерти и временем обнаружения?— Мало. Мало.Фольезе, задумчиво:— Вот именно… Я вижу в этом что-то вроде предупреждения. Не знаю… сигнал… возможно, ритуал…— Это почти тот же вывод, к которому я пришел. Тогда должна быть какая-то связь с доской…— Да, в том смысле, что иначе… какое содержание у этого знака? Как понять значение такого рода деяния?Монторси нахмурил лоб.— Однако есть какое-то значение для того, кто действительно знает о том, какова связь между ребенком и доской, разве не так?— Да, но ты знаешь, что первой его нашла полиция. Или это было предупреждение кому-то внутри полиции, или же они надеялись, что об этом узнает… кто-нибудь из газетных кругов, нет?Снова уныние — у Монторси.— Нужно работать с тем, что мы имеем. Информация о партизанах и о доске… Практически ничего. Карточки на партизан отсутствуют. В этом ты, Фольезе, правда можешь быть очень полезен. Ты можешь двигаться, а я…— Так вот второй факт, который мне кажется относящимся к этой истории, — то, что у тебя забрали дело… Мне кажется, у тебя его забрали, потому что ты не закрыл его…— Это как посмотреть. Это нередкое явление. Не в первый раз у меня забирают расследование…— Да, но если у тебя его забрали, это значит, что кто-то это предупреждение, ну или смысл того действия, понял.— У нас, в управлении?— Если предпосылки верны, а у тебя забрали дело… ну, скажем так, чтобы притормозить его… так вот это значит, что кто-то в полиции, кто-то над тобой, понял, что некоторые вещи не следует трогать.Теперь они смотрели в пустоту — некую форму мысли в пространстве между их взглядами, — момент, когда все может свершиться, но ничего не приходит на ум: никакой стратегии, никакого плана. Ничего.Монторси промолвил:— У нас мало сведений. Имена партизан. Даты. И как максимум — фотография открытия мемориальной доски.Фольезе засмеялся:— Фотография с Маттеи и прочими.Монторси тоже улыбнулся:— Но я даже не знал, что он был партизаном, Маттеи.— Да. Он был командиром Корпуса добровольных борцов за свободу.— То есть?— Белые партизаны, католические. С одной стороны, коммунисты. С другой стороны, бойцы из Партии действия, светские, республиканцы. Чтобы дорисовать треугольник, были нужны католики. Маттеи был в элите, на вершине иерархической лестницы белых партизан. Впрочем, странно. Присутствие Пайетты и Лонго, коммунистов, а также президента АНПИ, Союза итальянских партизан — а они красные — рядом с Энрико Маттеи. Если хочешь, я отсюда начинаю свое расследование.— А я тем временем пойду поговорю с Арле из отдела судебной медицины…— Когда?— Завтра.— В таком случае и я попробую откопать немного подробностей об этой казни.— Да, попробуем таким образом. Прощупаем почву.— Возможно, это нас ни к чему не приведет.— Во всяком случае, мы хотя бы попробуем. Хуже мы, уж во всяком случае, не сделаем.Фольезе, сияя:— И даже если мы ничего не найдем, ты дашь мне первому знать о ребенке, правда?— То есть?— То есть если ты узнаешь, что они хотят созвать пресс-конференцию, ты предупредишь меня?— И так ты обойдешь всех. А ты стервятник, Фольезе. — Монторси смотрел ему прямо в глаза, но благодушно. Фольезе не был стервятником. Это механизмы. Техника безразличия, которая называется журналистикой.— Говорю тебе, Монторси… Я хочу со всем покончить здесь. Я хочу перейти в «Джорно». Все, что поможет мне вырваться из этой братской могилы, приветствуется.— В «Джорно»?— В «Джорно».— К Маттеи?— К Маттеи.Внезапно что-то переменилось в застоявшемся воздухе огромного круглого зала. Это была какая-то вибрация, нарастающий шум. Казалось, даже круглый пандус и балконы-кабинеты дрожали. Постепенно нарастала тряска, которая разрывала воздух. Голоса вдруг затихли. Все лица, удивленные, перекошенные, повернулись к центру. На арене огромная толпа, как в день Страшного Суда, идущий кругом пандус — колоссальный памятник недеянию, идущий к слепой галерее, наполненной тишиной. Затем возник глухой шум, шум, который, казалось, был источником всех звуков. Воздух сжался, потом расширился горячим потоком. Лица погасли. Что-то темное и лучистое, казалось, взорвалось в огромном помещении и будто разрезало его на два полукружия. Как оползень во времени, как опасная радиация, которая затронула все и всех. Потом медленно возник в центре лифт-клетка, внутри стояла неподвижная прямая фигура, она медленно поднималась из глубины, являясь на свет в центре зала. Это был директор. Он был одет в темное, с восковым лицом, с лихорадочными глазами, уставленными в одну точку, туда, где стояли Монторси и Фольезе, но дальше, — взгляд, потерявшийся в бескрайней дали, за пределами круглых стен. Лифт остановился. Дверь открылась. Шатаясь, как умирающий, директор сделал несколько шагов в безжизненной тишине, среди десятков немых белых тел, которые плотно наполняли собой зал. В воздухе возник второй оползень, поменьше, ощутимый вокруг фигуры директора. Он говорил тихо, рот его дрожал, в то время как с губ, словно тяжелое, гладкое яйцо, падала массивная Новость, которая эхом расходилась от центра к стенам, теряясь и разбавляясь в пространстве, чтоб потом снова разрастись, отдельные слоги, сначала «мер», потом постепенно, в повторениях оно искажалось: «мру», почти «мр», — а после тишина.Директор сказал:— Он умер. Он умер. Убили Энрико Маттеи.Спустя несколько минут в руках у Монторси и Фольезе была сводка новостей.Офис АНСА.[8]27 октября 1962 года. 19:10РАЗБИЛСЯ САМОЛЕТ МАТТЕИМилан. После последнего выхода на радиосвязь с контрольной вышкой Линате в 18:57:10 реактивный самолет I-SNAP с инж. Энрико Маттеи, президентом ЭНИ, на борту, не подтвердил сигналы начала процедуры приземления. Согласно уточненным на данный момент данным, самолет разбился в местечке Альбаредо, в коммуне Баскапе провинции Павия. В живых никого не осталось. На борту самолета вместе с инж. Маттеи находились пилот Ирнерио Бертуции и американский журналист Уильям Фрэнсис Мак-Хейл.Они прочли заметку. Было слишком поздно, бесконечно поздно.Нью-Йорк Таймс5 ноября 1962Смерть серого кардиналаВашингтон Ди-Си. Бывают случаи, когда смерть отдельного человека, который не пользовался особенно широкой известностью, обретает мировое значение. Так, возможно, будет и в истории с Энрико Маттеи, погибшем несколько дней назад в авиакатастрофе.Маттеи, хотя и был известен только как глава топливной монополии своей страны, был, вероятно, самым влиятельным человеком в Италии. В любом случае он предпочитал вести закулисную игру, выступать в роли éminence grise.[9]Его влияние распространялось на итальянскую политику, на равновесие между Западом и Востоком в холодной войне и, косвенно, на дипломатические отношения сил НАТО с коммунистическим блоком и афроазиатскими политиками, занимающими нейтральную позицию. Маттеи был человеком большого обаяния, ума и мужества. […] Он не был коммунистом, и ему было не по пути с коммунистами, хотя он и развивал в последние годы активную антиамериканскую и антинатовскую деятельность.Поскольку на него возложен был груз ответственности за итальянские интересы на нефтяном рынке, он внезапно открыл, что существует огромное соперничество с европейскими и американскими конкурентами. Он выдвинул теорию, согласно которой государственной политикой западных стран тайно руководят их нефтяные компании.[…] Худой, с красивым хищным лицом, он походил на кондотьера эпохи Возрождения, а вел себя как мошенник и шулер XIX века.Энрико МаттеиИ да останутся на своих местах небо, земля, море, и вечные звезды да следуют своим путем беспрепятственно; глубокий мир да питает народы; все железо да будет использовано на пользу невинному труду деревень, и да остаются спрятаны мечи. И да исчезнут яды, и никакая зловещая трава пусть не наполнится вредоносными соками. Пусть не правят народами жестокие, дикие тираны; если земля должна еще произвести какое-либо зло, пусть поторопится, и если готовит она какого-нибудь монстра, пусть будет он моим.Сенека. «Безумие Геракла»Небо над местечком Баскапе (Павия)27 октября 1962 года18:55Хозяин Италии смотрел на Луну. Он был в этот миг самым близким к Луне итальянцем, на высоте двух тысяч метров над Миланом. Капризным, с болотами и всем прочим вокруг, с покрытой дымкой площадкой Паданской долины, что венчала его, как корона. Луна была бледной, как Италия, тучи казались большими континентами из дегтя — внизу, под самолетом, который начал свое снижение над Миланом Уклончивым. Огромные массы воздуха, судорожные, как великие идеи, покачивались под брюхом личного самолета Энрико Маттеи, — потоки воздуха, обиженные на эту белую стрелу, которая оставляла позади себя шум и прошлое, стремительный, готовый к тому, чтоб погрузиться в пучину ребер Милана Нечистого. А безучастная Луна наполняла бледностью километр за километром, и диск ее был похож на диск маятника. Сферическая махина, движимая темной силой, механическими усилиями, которые вздымают прилив, ведают менструальным циклом, колеблясь, устанавливают равновесие на планете. Параллели, меридианы, начерченные разумом, как измерители тайных движущих сил, всегда околдовывали его. Он воображал себе их, когда невозможно было вообразить всю скрытую за облаками землю. Здесь он должен был следить за государствами. Следить за властями. За переменой квот. Он должен был, держа нос по ветру, объезжать всю земную поверхность. По виду провалов он должен был понять, спрятана ли нефть в кипящих недрах, в скважинах, скрытых от взгляда, среди подземных толчков. Он должен был понимать — понимать и сражаться. Природа давала ему все — препятствия и освобождение. Он должен был попробовать траву, рассмотреть белые прожилки каждого стебля на тенистом участке, где холм переходит в долину. Земля иногда была жирной, иногда — песчаной, вне подозрений. Он должен был пробовать ее. На своем самолете он прежде всего бороздил пространство надежд народа. Несуществующий итальянский народ жаждал вручить ему мандат на то, чтобы найти, как отчаявшаяся собака, с мордой, подобострастно наклоненной к земле, в минеральных волнах материков, где лежит нефть. И он, Энрико Маттеи, находил ее. Если не находил, то изобретал. Он бурил землю, используя машины, блестящие, как черные кораллы, в далеких от его страны тропиках. Он заключал соглашения в Африке, в Азии, в Австралии. Он лицом к лицу сталкивался с сильными мира сего, не насмехаясь над ними и не боясь их — наиболее враждебное отношение, то, чего сильные мира сего не терпят.Он улыбался, лицо его принимало открытое выражение, которое пришло к нему от обедневшего, победного — архаичного — облика его земли.Он наклонился в кресле. Он вспотел. Его пот тек по направлению к Милану Таинственному. До приземления оставалось немного времени.Если у него спрашивали, кто такой Кеннеди, он отвечал: кукла, которая командует людьми. Если у него спрашивали, кто такой Хрущев, он отвечал: поедатель лука, которого Маркс не предвидел. Если у него спрашивали, кто такой Кастро, он отвечал: такой же, как я, крестьянин, если не считать сигары.Что он думал о коммунизме? Что он нужен для того, чтоб не думать. Что он думал о Европе? Что наступают решающие часы, что на данный момент ее не существует, Европы. Что он думал о Кубе? Что это пешка, готовая к тому, чтоб обыграть ферзя.Если его спрашивали, кто такой де Голль, он отвечал: друг.Что он думал об Америке? Америка — это идея. Американцев не существует. Он говорил это много раз, стуча кулаком, на одной конференции: было жарко, липко от жары, и в туалете, прежде чем произнести речь, он вдыхал раздражающий запах пота через рукава рубашки. Он сказал так: «Америка — я знаю, что она делает. Америки не существует. Вы правильно поняли. Господа журналисты, запишите это, запишите же. Энрико Маттеи считает, что Америки не существует. Не су-ще-ству-ет. Америка — это эксперимент. Эксперимент Америки заключается в том, чтоб заменить человека. Чем? Американцем. Американец — это не человек, он американец. Это нечто большее и нечто меньшее, чем человек. Он верен, потому что живет во мраке. Скажите это, скажите владельцам своих газет, дорогие господа журналисты, тем вашим хозяевам — американцам. Но американец — это нечто меньшее, чем человек, поскольку он слишком верен. Не зная, он не делает и не страдает. Я знаю, я отлично знаю, к чему приведет этот континентальный эксперимент, каким является Америка. Он приведет к подмене человека американцем. Ну вот, а это, синьоры, называется геноцидом. Да, это будет тихий геноцид, это ведь будет геноцид ментальный. Я это допускаю. Но это бесчестный план, которому синьор Энрико Маттеи, а значит, и Италия, будет противиться отныне и всегда». Он посмотрел вокруг: все были ошарашены и молчали. Молчание — это безвкусная жидкость, чье вещество определяется тем, как оно вылилось: как после взрыва. Это был его ответ Америке. Это был его ответ прошлому. «Видите ли, я хорошо усвоил, что такое власть. Все знают Кваме Нкрума, отца и хозяина Ганы. Однако никто не знает имени президента «Ниппон Стил», которая производит больше стали, чем производят Италия и Франция, вместе взятые. Эта история подозрительна. Я не хочу занимать здесь какую-либо позицию, я просто констатирую факт. Достоинства юмора мне незнакомы. Поэтому сумейте распознать гримасу на моем лице. Слушать такого синьора, как я, который выступает здесь, на этой конференции, — это может быть невольное развлечение при условии, что моя речь вас также и озадачит. Я хочу рассказать вам одну историю — историю, которую я слышал, будучи ребенком. Я родился в бедной семье, вы хорошо это знаете». Американцы, присутствующие на конференции, люди из «Семи нефтяных сестер», расслабились и стали тихо переговариваться. «Вот она, эта история. Некий рыцарь приносит клятву. Его сто друзей предали его, покинули, и его жизнь теперь лишена смысла. Но он приносит клятву. Он убьет эту сотню своих друзей, которые предали его. Это придает смысл его существованию, и он пускается в путь. Он убивает девяносто девять своих друзей-предателей. Потом он попадает в засаду и погибает. Но о его череп споткнется человек — видите ли, сотый друг, предавший его, — и, споткнувшись, он умрет. Глядите, подумайте-ка хорошо, кто такой может быть этот рыцарь и кто такой может быть сотый предатель. Я на самом-то деле существо вполне ничтожное перед лицом сильных мира сего, и вместе со мной Италия — тоже существо вполне ничтожное, я бы сказал, даже Европа. Да, ничтожное существо — деревяшка или, если хотите, череп. Но говорю вам, будьте осторожны с этим черепом: кто о него споткнется — умрет.Я уверен в том, что говорю, поскольку во мне нет никакого желания удивить вас, господа. Если бы кто-то спросил меня, почему я делаю то, что делаю, я бы ответил ему еще одной историей. Я не становлюсь богаче, дорогие синьоры журналисты. Несмотря на байки, которые вам рассказывают ваши американские хозяева, знайте, что синьор Энрико Маттеи не положил себе в карман ни единой лиры. Итак, вот эта история. В одной деревне десять местных мудрецов собрались вокруг стола в таверне. Чуть подальше сидит чужеземец, человек, которого они никогда не видели, на нем грязная рубашка, которая когда-то была белой. Мудрецы спорят. Тема спора — чего бы они больше всего на свете хотели. Один говорит: хорошего мужа для моей дочери. Другой — роскошный дом. Еще один: гору золота и землю, много земли. Когда каждый из десяти мудрецов выразил свое желание, они оборачиваются к чужеземцу и спрашивают его, чего он хотел бы больше всего на свете. И он отвечает: он хотел бы быть королем, могущественным, которого все почитают, и чтобы враги собрались на границах его королевства, и чтобы они вторглись туда, чтобы какое бы то ни было сопротивление ни к чему не привело и чтоб они добрались до королевского дворца и его, короля, неожиданно разбудили среди ночи, и он был бы вынужден бежать, успев только надеть белую рубашку и сесть на коня, пришпорить его и, спасаясь бегством из своего собственного королевства, стать чужеземцем в неизвестных землях, и чтобы загнанный конь пал, а он явился бы в таверну — такую, как эта, в которой они сейчас ведут этот спор. Мудрецы в задумчивости спросили у него, что это за желание такое и что он выигрывает от такой судьбы. «Рубашку», — был его ответ».Самолет летел все дальше — маленький белый континент, потерянный в ночном небе. Бодрствование — это все. Теории терпят крах со временем, и никакое слово не способно остановить то разрушение, навстречу которому устремлен взгляд вселенной. Все рассыхается, теряет жизненные соки. Кто знает, может быть, на Луне есть нефть. Если б там была нефть, он отправился бы добывать ее и туда. Он — Хозяин Италии. Он таков, потому что он — единственный итальянец, который существует, итальянец, который бороздит небеса. Человек не будет жить долго здесь, на Земле. Он эмигрирует, но не на Луну. Американцы приготовили превосходного дублера человеку — человека правильного, человека, который исправляет природу, который лечит собственные болезни, который не останавливается во времени. Но времени не существует. Пространство и время — это нити, которые переходят одна в другую, переплетаясь, это ископаемые, широкие магнитные поля, придуманные разумом. Разум тоже не существует. Существует что-то за пределами разума. Италия — это нечто за пределами разума. У нее сладкий вкус, это спокойная, лучистая темнота, лучистая тень. Это похоже на сон без сновидений. Мы знаем, что мы есть, но нас нет в конечном счете. Италия — то самое нечто за пределами тела и разума, и война, которую он ведет, — это изобретение спасения, спасения этого бледного и сладкого света в царстве тел, — тел, которые верят в то, что они — тела. Это засушливое царство, порабощенное властями и темными ангелами, тронами и тираниями и, конечно же, Америкой. Стеклянное, засушливое, разгромленное королевство, которое верит во время и в пространство и не испытывает ни малейшей веры к себе самому и, следовательно, не имеет шанса выжить: выжженное, лишенное жизненных соков, высушенное — оно превратится в прах, потому что оно уже прах, и власть в нем окончит свои дни гротескным, ужасным падением. Нужно спасти человека, поскольку человек готов стать американцем, а американец готов аннигилироваться. Когда аннигилируется Америка, аннигилируется человечество. Поэтому Италия — это идея спасения, которая присутствует здесь и вовеки, и сейчас — между человеком и человеком, между человеком и Америкой.У него блестели глаза. В зрачках отражался серебристо-серый диск Луны, каждый отдельный кратер, каждая засушливая впадина, каждый вопрос и каждая женщина, каждая серебристо-серая женская улыбка.В Катании, в аэропорту, ему прислали устное сообщение.Найден труп ребенка в Милане. Сегодня утром. Поле Джуриати. Рядом памятник движению Сопротивления.Он оставил предупреждение. Значит, он все предвидел. Информация была верна. Надо будет позвонить шефу полиции, завтра. Он знал, что Ишмаэль начнет действовать и в Италии. Он ожидал этого со дня на день. Он знал, что Ишмаэль будет что-то замышлять против него. Он был готов опубликовать досье.Пилот вызвал Линате. Было 18:57:10. Самолет получил кодовое название I-SNAP. Это был реактивный самолет с двумя двигателями, французского производства, «Моран-Монье MS 760-В», девяностый из серии Paris-II, принадлежащий SNAM. Он был зарегистрирован после летных испытаний 10 ноября 1961 года, получив эту аббревиатуру, в которой «I» означало Италию, «SNA» было от «SNAM», «Р» — от «Президент». На данный момент он насчитывал в своей биографии 260 часов полета и 300 приземлений. Последний большой осмотр он проходил 17 июня 1962 года, после 150 часов полета, и еще один осмотр, 29 сентября, после 229 часов полета. Метеорологическая сводка из Линате на 18:25 обещала безветренную погоду, видимость 1000 метров, дождь 8/8, пласты облаков на высоте 150 метров, температуру 10 °C, атмосферное давление 1015. На борту, помимо Энрико Маттеи, были американский журналист из «Таймс» и «Лайф» Уильям Френсис Мак-Хейл и пилот Ирнерио Бертуцци. Ирнерио Бертуцци имел опыт работы в «Реджиа Аэронаутика», авиакомпании Народной Республики Италии и в частных аэрокомпаниях. Он налетал 11260 часов, из которых 600 — на самолетах модели I-SNAP. У Уильяма Френсиса Мак-Хейла было три дочери.Луна отражалась в зрачках президента. Если б у него спросили, кто такой Энрико Маттеи, он бы ответил: Италия.Луна двигалась в его зрачках по мере того, как двигались зрачки. Потом она погасла. Внутри зрачков полыхало пламя, расплавляя их. Произошел взрыв.Падение было шумным — последовательность очень медленных, коротких движений. Он улыбнулся, как будто нежно прощаясь. Он входил в темное и лучистое вещество, очень сладкое, которое он прежде считал Италией. Череп раскрылся, и на мгновение он увидел, как распускаются цветы, все заполнилось благоуханием. Жара спала — порыв ветра — потом божественный мороз бурлящих облаков, сквозь которые он летел, — а тем временем у него уже отрывалась рука, и кисть от руки, и развороченное тело раскрывалось, поджариваясь. Половину головы засосало вихрем, и внезапно в нем проснулись угрызения совести — последнее чувство, — как если бы сотый предатель не нашел целого черепа, о который можно споткнуться; потом снова наступил покой, спокойная уверенность в том, что он все-таки споткнется и умрет, а другая половина головы продолжала вертикально падать, как кусок свинца, и видела, как приближаются темные павийские поля, тяжелые ливни, — он заметил, как гнутся деревья, и подумал: «Италия Италия Италия Италия», — когда, наконец, увидел, что находится за пределами себя, и небо вдруг начало улыбаться, как улыбался он — открытое выражение лица, которое проникало сквозь время из давно забытых эпох.

Часть III. Италия, ЕвропаАнализ поведения американцев в Европе обнажает тот факт, что экономическая вселенная (наша) идет ко дну, политические и ментальные структуры (наши) сдают свои позиции под давлением извне. Все признаки исторического поражения — нашего.Жан-Жак Серван-Шрайбер. «Американский вызов»Инспектор Гвидо Лопес— Когда ты размышляешь, ты пугаешь меня.— Я испугаю еще многих, прежде нем эта история будет окончена.Микки Спилейн. «Только человек»Милан24 марта 2001 года10:20Из аэропорта имени Шарля де Голля Лопес позвонил Калимани. Калимани ждал его в Линате. Отдел судебной медицины быстро справился с необычным требованием — фотография трупа! С открытыми глазами, поэтому казалось, что это фото в розыск, снятое, когда человек еще был жив. Снимок был у Калимани с собой. Когда они ехали прочь с бульвара Форланини, Лопес рассматривал близорукий взгляд мертвеца, серый оттенок слипшихся волос, спутанных в комки из-за низкой температуры, при которой он хранился. Два сытых, прозрачных зрачка, безжизненных, готовых раствориться из-за разложения.Калимани сообщил ему: нет никакой подсадной утки из полиции в церкви «Сайнс Релижн». Это дело секретных служб, а не полиции. Они затормозили на пустом бульваре, покрытом хрустящим инеем, который потихоньку таял, — выгнутом, как спина. Серо тоже говорил, что Ишмаэль — это дело секретных служб. Лопес спросил, где главная штаб-квартира «Сайнс Релижн». Оказалось, как раз за Форланини, на улице Абетоне. Вот-вот должны переехать на станцию Гарибальди.Они свернули. Сначала «Сайнс Релижн» — прежде чем вернуться в управление.За сложным лабиринтом многоквартирных домов в Кальвайрате — толстые, разбухшие, полуразрушенные стены с облупившейся краской — как огромные нахмуренные брови посреди грязных улиц. Множество ям, развороченный асфальт. Озябшие старики в очереди перед подъездом страховой компании ASL. У входа в бар разговаривали одетые в темное мужчины, в свитерах из потертой шерсти и поношенных ботинках. По кольцу бульвара Молизе трясся покрытый смогом, как коркой, троллейбус. Лопес увидел, что внутри, за запотевшими стеклами, сидит множество марокканцев и глазеет по сторонам.Калимани свернул как раз на этом большом пустынном бульваре. Дорога обледенела, колеса скользили. Они въехали в узкую улочку: справа — захолустный городской рынок, слева — склады, прямо по улице — скотобойня. Калимани остановил машину, и они вышли, выдыхая повисший в воздухе холодный влажный запах свернувшейся животной крови. Машин не было. Далекое мычание быков уныло доносилось из-за стен скотобойни: гладкий кирпич с неровными пятнами, нанесенными радужным спреем.Они вошли через открытую металлическую дверь рядом с лестницей, которая вела во двор, — в резиденцию «Сайнс Релижн».Казалось, они попали в другое время: доза пространства, свободного от боли, погруженного в тайну. Мужчины и женщины ходили туда-сюда по широкому вестибюлю, согретому тихим светом, который лился над длинной конторкой. За конторкой сидела веснушчатая блондинка. Она читала книгу. Лопес увидел развешенные по стенам вокруг пропагандистские плакаты церкви: фотографии, снятые в неизвестных местах, которые могли быть как Копенгагеном, так и Лос-Анджелесом, толпы веселых людей, улыбавшихся как будто с усилием. Огромное изображение мужчины и женщины, сидящих по краям маленького письменного стола: женщина, улыбаясь, трогала волосы, мужчина нажимал рычажки некоего устройства, стоящего на поверхности стола, и тоже улыбался. За спиной девушки, сидящей за конторкой, — громадный плакат: люди, одетые в форму какой-то военной части, стояли в ряд на сцене, подняв руки; на балконе, в калейдоскопе разноцветных огней, видны были головы и руки зрителей, сомкнутые для аплодисментов. Справа — чернильного оттенка шелушащееся толстокожее лицо Основателя, повернутое в профиль: так меньше были видны морщины.Калимани заговорил первым. Он представился, представил Лопеса, вытащил удостоверение отдела расследований. Попросил директора здешнего отделения церкви. Девушка и бровью не повела. За ее спиной на пороге узкой двери возле постера со служащими в форме появился сухопарый мужчина, встал, опершись о косяк, и принялся разглядывать их, в то время как девушка обзванивала различные внутренние помещения, дабы напасть на след директора.Конторка примыкала к кривой витрине: там были выставлены все работы Льюиса, Основателя. На поверхности стола лежали стопки рекламных проспектов, не позволяя опираться на него. Лопес разглядывал проспекты, потом почти рассеянно перевел взгляд на человека, который высунулся, чтобы поглазеть на них.Несколько минут спустя девушка сказала, что директор находится в здании и сейчас спустится, чтобы принять их. Сухопарый мужчина вернулся в свой кабинет и закрыл дверь.Директор был высокий толстый человек: щедрая физиономия, копна темных волос, косой, затуманенный взгляд, слишком густые брови. Рукопожатие чересчур уверенное, рука как клещи. Он принял их отчужденно и повел вверх по лестнице. Его кабинет находился на втором этаже.Калимани заговорил первым. Лопес хранил молчание и наблюдал за реакцией того человека по выражению его лица. Калимани сообщил об обнаружении трупа на улице Падуи. Он не пояснил, какие у них основания подозревать, что речь идет о выходце из «Сайнс Релижн». Подробно остановился на описании состояния тела, каким оно было в заключении о вскрытии. Человек за письменным столом ни разу не поморщился. Хлопал веками, подчиняясь какому-то собственному спокойному, просчитанному ритму. Лопес продолжал молчать. Пару раз его взгляд пересекся с взглядом директора. Тогда Калимани достал фотографию трупа, сделанную в отделении судебной медицины. Тип из «Сайнс Релижн» вдруг стал внимательным, прошло несколько секунд, прежде чем он скривил рот в гримасе безразличия. Сказал, что никогда того не видел. Калимани попросил посмотреть повнимательней. Человек снова поглядел на фотографию и покачал головой. Калимани спросил, есть ли у них картотека приверженцев церкви. Директор ответил, что да, есть база данных, но что по закону он не может показывать ее, если только у представителей сил порядка нет соответствующего предписания. Спросил, нет ли у них предписания. Калимани признался, что нет.Лопес грубо, сухо прервал их:— Кто такой Ишмаэль?Мужчина повернулся к Лопесу. На мгновение его взгляд проник в глубь взгляда Лопеса. Пауза ритуальной тишины.— А как фамилия этого Ишмаэля?Они помолчали несколько секунд. Потом Лопес встал. Калимани пожал мужчине руку, и они вышли.Спустились по лестнице в вестибюль. Калимани спросил:— Что ты об этом думаешь?Но Лопес не ответил. Когда они спустились в вестибюль и подошли к конторке, Лопес шепнул Калимани:— Подожди меня здесь.Он снова поднялся вверх по ступенькам. Голубые стены лестничной шахты облупились. Он рывком распахнул дверь в коридор, где находился кабинет директора. Огляделся направо и налево: никого. Остановился перед дверью кабинета того типа.Вошел без стука. Мужчина сидел у телефона, набирал номер. Он застыл с открытым ртом и едва успел проговорить:— Что…Лопес провел ладонью по поверхности письменного стола, сбросил на пол бумаги, фотографии и телефон тоже. Мужчина резко встал. Он был гораздо выше Лопеса. Лопес толкнул в его сторону стол и, пока тот нагибался, снова придвинул стол к себе, быстро обошел вокруг — мужчина все еще стоял согнувшись — и ударил его ногой прямо в коленную чашечку. Тот сразу же рухнул на пол.Лопес стоял над ним и ничего не говорил. Мужчина, валяясь на полу, прижимал к себе колено и жалобно стонал. Стоны постепенно умолкали. Лопес нагнулся, схватил его за волосы.— А теперь ты дашь мне карточку на типа с улицы Падуи, дерьмо. Никому не звони и смотри не морочь мне голову. Если будешь морочить мне голову — будь осторожен всякий раз, как выходишь отсюда, потому что я вернусь и убью тебя, кусок дерьма. Я тебя убью, ты понял? Приду специально, чтоб убить тебя. А теперь вставай и давай мне эту чертову карточку. Ты понял?Человек стонал и не шевелился. Лопес четким движением дернул его за волосы:— Ты понял или нет, говнюк?Мужчина кивнул. Лопес выпустил его. На своей потной ладони заметил прилипший клок волос.Когда он через четверть часа спустился в вестибюль, в руках у него была личная карточка человека с улицы Падуи. Калимани посмотрел, как он выходит из резиденции «Сайнс Релижн», ни слова не сказал и последовал за ним — они вышли напротив скотобойни, перед многоквартирными домами в Кальвайрате.Его звали Микеле Терцани, он родился в 1954 году. Ранее принадлежал к «Ордине Нуово». Дважды приговорен заочно в конце семидесятых годов: ничего серьезного, всего лишь оказывал гостеприимство важным шишкам этого движения. За решеткой провел немного. В середине восьмидесятых годов — великое открытие. Он вступил в «Сайнс Релижн». Никто не возмутился разбазариванием денег, которым он занимался, участвуя в программах церкви. О родственниках, которым он был бы небезразличен, не было известий — по крайней мере в карточке «Сайнс Релижн». Поездки за счет церкви: Копенгаген, Париж, Майями. Через десять лет после вступления в «Сайнс Релижн» он вышел оттуда, угрожая судебными процессами и громкими разоблачениями в прессе. Разумеется, хода своим угрозам он не дал. Но «Сайнс Релижн» не спускала с него глаз. Группы бывших приверженцев, казалось, были настроены очень агрессивно по отношению к церкви-матери. На карточке имелась пометка: «враждебен». Члены «Сайнс Релижн» явно контролировали деятельность тех, кто выступил против церкви. Полетт Роулинг — женщина из «Операции Фрикаут», упомянутая в рапорте, переданным Сантовито американскими спецслужбами, — была как раз враждебна. Бдительно следить за возможностью возникновения неприятностей, возвращать на путь истинный заблудших овечек, делать собственных апостолов из секретных агентов — это старая тактика, которой пользовалась любая церковь, чтобы бороться с миром. Старый добрый след Бога на светской земле.Лопес проверил, нет ли в карточке ссылок на группу Ишмаэля. Никаких ссылок. Потом он занялся личными данными. Адрес: улица Сан-Гальдино, 15. Посмотрел по карте города, в то время как Калимани разогревал двигатель машины. Район Монументального кладбища, перекресток у площади Диоклетиана. Они включили сирену, Лопес попросил по рации машину подкрепления — ему с трудом удавалось удержать свой восторг: всего день после обнаружения трупа, а они уже вот-вот войдут в квартиру человека с улицы Падуи.Они круто свернули на извилистую дорогу, что шла вдоль боковой ограды Монументального кладбища: стена из полосатого мрамора, вершины крестов и макушки кипарисов едва выступали над контрфорсами. Было холодно — металлический, магнитный холод земли, под которой покоятся мертвые. Киоски, где продают цветы, закрыты. Кладбище, должно быть, было почти пусто. Длинная гладкая стена справа следовала направлению бульвара, что заворачивал к площади Диоклетиана. Прошел трамвай, медленный и длинный, оранжевый, раздвигая густые пучки сухой травы, выросшей между рельсами. В этом месте открывалось небо: вокруг нигде не было домов. Сирена рассекала тишину. Низкие тучи, летучие и единообразные, рассеивались на окраине, где пространство нарушали силуэты многоэтажных домов, которые стремительно приближались по мере того, как приближалась машина, — по направлению к улице Чинизио. Калимани проскочил следующий перекресток, проехав на красный свет. Шины визжали, когда машина поворачивала, объезжая по широкому полукругу площадь Диоклетиана. Они въехали в узкую, темную, заросшую деревьями улицу, которая открылась справа, за крайним поворотом. Это была улица Сан-Гальдино. Возле дома 15 их уже ждала патрульная машина.Квартира Микеле Терцани находилась на четвертом этаже. Им понадобилось минут десять, чтобы взломать дверь. Вошли внутрь, в темноту, удушливую из-за пыли, висящей в пространстве из-за почти полного отсутствия воздуха. В первой комнате было окно, Калимани поднял жалюзи, распахнул ставни, и воздух плотной струей проник в помещение. Квартира выглядела более чем достойно: много книг, две комнаты, ванная в полном порядке. В спальне, над изголовьем кровати, Лопес увидел длинную тонкую белую ленту, прибитую тремя маленькими гвоздями к стене, — микроскопические выведенные чернилами буквы составляли надпись: «ИШМАЭЛЬ ВЕЛИК». Лента была точно такая же, как та, что висела над кроватью Клемансо — француза, совершившего неудачное покушение на Киссинджера. Он почувствовал липкий и бурный приступ восторга.Он попал в самую точку.В доме Терцани не было компьютера. У них не будет возможности отследить его почту. Два агента из патрульной машины рылись в шкафу, но не знали, что искать. Температура падала, из распахнутого окна шла густая масса холода. Лопес стал открывать ящики столов на кухне. Потом принялся искать фотографии, но не нашел их. В спальне осмотрел комод. В ванной — подставку для обуви. Внутри маленькой полочки рядом с раковиной он увидел множество упаковок психотропных средств. Потом вернулся в спальню, приподнял простыню, матрас, стал искать на сетке кровати. Там была стопка журналов — завязанный целлофановый пакет. Он разорвал пластик. Это были порножурналы. Садомазохистские журналы. Нескольких страниц не хватало. На других фотографии были разрезаны. Лопес узнал эти журналы: те же самые, что они с Серо нашли в доме Клемансо. Те же самые вырезки, тех же самых страниц не хватает. Лопес подумал о ритуальных церемониях Ишмаэля. В окрестностях Парижа и в Детройте силы порядка застигли верующих в момент исполнения садомазохистского ритуала. В центре всегда ребенок.Он рассеянно листал журнал, безразлично пропуская вырезки. Со страниц выскользнули на пол две бумажки. Он нагнулся, чтобы поднять их, и остолбенел, открыв рот. Это не были визитки. Это были два билета на самолет. Милан — Гамбург и обратно, вылет 15 февраля, возвращение — 16. Он порылся в кармане пиджака, вытащил два билета, обнаруженные в доме Клемансо: Париж — Гамбург и обратно, 15 февраля. Город совпадал. Дни совпадали. 15 февраля приверженцы Ишмаэля собирались в Гамбурге. Он сопоставил образы садомазохистских сцен, отпечатанные на мелованной бумаге журналов: женщины с бедрами, покрасневшими от ударов ремнем, зажатые щипцами яички, горизонтальные синяки на ягодицах, веревки, сжимающие запястья, огромные «самотыки», растянутые анусы. В точности как у двух трупов приверженцев Ишмаэля — парижского и миланского. Это несомненно. В Гамбурге Ишмаэль справлял один из своих ритуалов.Он сделал знак Калимани: пора уходить. Дал инструкции агентам группы поддержки: опечатать квартиру Терцани. Время, казалось, летело с огромной скоростью. До Черноббио оставалось немного. Американцы были правы. Ишмаэль нанесет удар там. Он не понимал, как и почему. Не понимал — из глубин сознания возник некий образ Генри Киссинджера, на минуту он снова увидел контур арки Дефанс. Не понимал. Однако теперь он знал, где и что искать.АмериканецПод слоем прессованной глиныПокоятся тела вампиров, напившихся крови.У них кровавый пот и влажные губы.У.Б. Иейтс. «Масло и кровь»Милан23 марта 2001 года19:10Тяжелые дни жертв приближались. Американец вышел из конторы Инженера, его захлестнула толпа людей, которая лилась потоком по направлению к Корсо Буэнос-Айрес — улице с иллюминацией, где продают часы по низкой цене и забегаловки набиты неграми. Он позволил человеческому потоку нести себя: неуверенные шаги между телами — к середине улицы, еще более многолюдной, тучной от оживленного движения. Перед барами горели красные фонари. Цветы в витринах молча смирились с минеральным ветром сточных канав. Он вошел в кафетерий, вдыхая сладкий горячий воздух, острый запах кипящего шоколада и серебристый дым зажженных сигарет. Закрыл за собой стеклянную дверь заведения, разглядывая вдруг замолкшую толпу, автомобили и витрины на улице — механистического, нечеловеческого кентавра, который разворачивал свой мощный хвост на Порта-Венеция по направлению к Центру.Заказал кофе. Стал размышлять.Инженер был один из священников Ишмаэля в Милане. Он ответил на все вопросы, мысленно отметил для себя все сомнения, которые выразил Американец. Он кивал: худое лицо, странным образом дряблое вокруг жидких усов; на затылок, маскируя лысину, зачесаны тонкие, похожие на пух волосы; неестественно чистые прозрачные очки. Он был спокоен и собран. Американец боялся входить в контакт с еще одним неподготовленным связным, как в случае с пакистанцем, которого прикончил Старик. Из-за этого пакистанца он чуть не погиб. Инженер успокоил его. Это был холодный человек, в особых обстоятельствах он был бы безжалостным.Он организовывал садомазохистское общество. Американец знал, что Ишмаэль использовал такое общество как канал: он распространял послания, инструктировал по поводу ритуалов, предупреждал об обязательности встреч его членов. Ишмаэль снизошел на Инженера, как палящее солнце на засушливую землю. Инженер годами вел свою работу от имени Ишмаэля. В Милане он был одним из тех немногих, кому открыт доступ на более высокий уровень, кто может приблизиться к Ишмаэлю. Ишмаэль велик. Американец поможет ему принести жертву. Инженер это знал.Он попросил ребенка. Инженер ограничился тем, что ответил:— Это можно устроить.Американец настаивал:— Это нужно сделать.Инженер кивнул. Это было сложное дело. Время поджимало. Через два дня ребенок должен принять участие в ритуале. Исключительном ритуале. Ритуале, чрезвычайно приближенном к Ишмаэлю. Инженер понял.На следующий день миланские послушники Ишмаэля соберутся на церемонию. Нужно произвести посвящение двух новых адептов. Они будут использовать ребенка. Они благословят его во имя Ишмаэля. Встреча будет проведена в пригороде Милана. В промышленном строении, согласно точным инструкциям Ишмаэля. Инженер лично организовывал церемонии, маскируя их под садомазохистские сборища. Мало кто знал об Ишмаэле. Большинство воспринимало все это как садомазохистские игры. Указания Ишмаэля: скрыть информацию о ритуале. В последний момент объявить место и время собрания. Американец знал процедуру, он одобрил планы Инженера. Попросил, чтоб ему сообщили координаты заранее. Он должен быть осторожен. Рассказал Инженеру о Старике. Поведал об ошибке, допущенной пакистанцем. Инженер покачал головой. Потом вручил Американцу шифрованную записку: адрес и время встречи приверженцев Ишмаэля на следующий вечер. В конце церемонии он отдаст ребенка в руки Американца. Он был горд, что Ишмаэль избрал его для ритуала. Проблем не будет. Полиция не имеет никаких данных касательно Ишмаэля. Много лет ритуалы в Милане совершались в надежных местах, и никогда не возникало никаких проблем. Американец попрощался. Инженер спросил, есть ли у него в распоряжении соответствующая экипировка, чтобы принять участие в ритуале. Тот ответил, что да, есть — в сумке, которая лежит в камере хранения на вокзале (но этого он Инженеру не сказал).Парочки пили жидкий кофе, три старухи тараторили, тяжело дыша, за столиком в углу около двух стен, обитых потертым красным бархатом. За стойкой молчаливый, деловой бармен педантично рассчитывал часы своей работы. За пределами кафетерия, по Корсо Буэнос-Айрес, продолжали двигаться люди и предметы — молчаливый поток, за которым сосредоточенно наблюдал Американец, человеческая река, что размывает великие события. Он испытывал досаду.Он отправится на Центральный вокзал. Заберет сумку. Нужно постараться поспать. Нужно найти надежное место. Старик беспокоил его. Он забрал заключение о вскрытии трупа с улицы Падуи. Он знал, что ему не удалось уничтожить Американца.Он развернул записку, которую дал ему Инженер. Минут за десять расшифровал код. Кофе перестал дымиться, он был почти холодным, Американец принялся хлебать его с отвращением. В двадцать минут первого ночи. Там он получит ребенка, который нужен Ишмаэлю. Потом он должен отдать его. А потом он вернется. В Черноббио. Во Франции они потерпели неудачу. Его ждал Киссинджер.Он заплатил, вышел, пересек запруженный людьми проспект, пройдя через грязные зазоры между машинами, сквозь толпу, бесконечно стремящуюся в двух противоположных направлениях: из города и в центр. Пешком дошел до вокзала. Оттолкнул наркоманов, которые спрашивали что-то непонятное, мямля на каком-то корявом наречии. Забрал сумку из камеры хранения. Ступая по мраморному полу, прислушался, как его шаги эхом отдаются от холодных стен огромного пустого вестибюля. На улице темноту разрезали отблески на белом мраморе стены здания и громадный рекламный куб, подсвеченный маленькими фонариками.Он пошел по бульвару, который пролегал перед вокзалом, в поисках места, где можно надежно спрятаться на ночь, и двинулся дальше по направлению к центру Милана, во мраке, по этой пустынной улице, безлюдность которой нарушали только отдельные шатающиеся фигуры наркоманов.Инспектор Давид МонторсиТебе не позволено убивать крепкое племя овец. Но если какое-нибудь животное согласится, склонив голову к святой воде, я говорю тебе, о Евскопий, что принести его в жертву — справедливо.Оракул № 537. «Дельфийский оракул»Баскапе (Павия)27 октября 1962 года19:35Монторси в большой спешке возвращался в управление между двух рядов высоких темных домов, во рту было сухо, там скопилась плотная белая слюна. Начинался дождь. Недавно была половина восьмого — он видел это на мутных часах с циферблатом, запотевшим от попавшей внутрь воды.Энрико Маттеи мертв.Он бежал под яростным дождем, машина отдела расследований ждала его в конце улицы Сената. Он договорился непосредственно с Омбони, позвонил ему среди этого безумного человеческого землетрясения, которое началось в зале редакции «Коррьере»: грохот слов и мыслей, все в движении, в то время как директор разгоняет толпу, выдавая указания и распоряжения: «позвони в АНСА» — «иди» — «найди Монтанелли, найди Монтанелли» — «ступай, десять страниц о Маттеи» — «история, история жизни» — «позвони в РАИ» — «найди родственников, жену» — «если не жена, то не подходит» — «кого-нибудь из внутреннего круга, я сам позвоню, непосредственно для интервью, по одному из двух номеров ЭНИ». Он пересек человеческую стену, которая двигалась рывками: каждый следовал за своим вдохновением или шел исполнять какую-нибудь директиву — огромный сбившийся с курса корабль, момент противостояния невидимых сил, время, когда веревки и каркас должны сдерживать тряску.Монторси и Фольезе ошарашенно застыли. Маттеи мертв. Директор сказал, что «его убили». Монторси немедленно позвонил в управление. С трудом дождался длинного гудка, стоял, приклеившись ухом к трубке, ему было больно, настолько сильно он прижимал ее. Попросил дать трубку кому-нибудь из отдела расследований. Ответил Омбони. Его было плохо слышно.— Тут черт знает что творится, Монторси… Ты где?— В «Коррьере»…— Какого дьявола ты делаешь в «Коррьере»? Немедленно приезжай сюда. Нас всех вызвали. Упал самолет Маттеи. Нужно быть на местах.— Выезжай за мной, Омбони. Мне слишком много времени понадобится, чтобы самому вернуться.Он вскочил на ноги, Фольезе последовал за ним. Проводил его к выходу.— О Боже!— Господи милосердный…— Это такой удар… Это…— Это конец… конец Италии, говорю тебе. — И Фольезе тряс головой.— Убит…— Да, вот увидишь. Они отбросят прочь этот вздор о несчастном случае.— Да, но кто поверит в это.— Вот именно. Но ты увидишь, увидишь… Насколько я знаю эту страну, объявится кто-то, кто поверит. И в конце концов поверят все.— Но представь себе… Всего лишь только нечастный случай, который стирает с лица земли хозяина Италии. Того, кто половине мира наступил на больную мозоль.— Самой богатой половине мира — на них он наступал.— Какой удар.— Вы едете туда? Все эти типы из отдела расследований?— Все. Представь себе расследование такого рода. Они там передерутся из-за полномочий. Особенно если дело нечисто… Как они грызутся, ты бы видел!Фольезе покачал головой.— Кто это сделал, как ты думаешь? — Слова Монторси перекрывал грохот, человеческий скрип — стая скрипящих мышей.Фольезе посмотрел на него, медленно хлопая веками, выбирая жесты, — он шел рядом, слегка подпрыгивая.— А ты как думаешь?— Американцы.— Соединенные Штаты. Он слишком уж сидел у них в печенках. Представь себе, как Семь Сестер начинают бороться с революцией, источником которой является итальянец. Они бы потеряли 50 % доходов от нефти на Ближнем Востоке. Его просто убрали.— Его убрали. Смотри, какое это крупное событие.— Крупное, да. Со времен Муссолини и с конца войны не случалось таких крупных событий.Они вышли из редакции. Рев журналистов приутих. Они почти бежали. Нужно встретиться с Омбони — Монторси больше ни о чем не думал. Он вздрогнул, когда журналист сказал ему:— А мы? Теперь, когда…— А что мы должны делать? Меня бросят на дело Маттеи, вот увидишь. Нас всех бросят на дело Маттеи. Как ты думаешь, могу ли я продолжать расследование о ребенке, если есть дело такого рода?— Там будут спецслужбы. Это будет грязное дело.— А ты что планируешь делать, Фольезе?— Если хочешь, я буду продолжать это расследование о ребенке. Между делом…Монторси:— Ты думаешь, здесь есть связь?— Между ребенком и Маттеи?— Да. Ты ведь говорил о каком-то ритуале сначала?— О ритуале секты. Да. Но я ведь имел в виду…Но Монторси уже устремился вперед, он был во внутреннем дворике и сказал ему:— Может быть, это всего лишь совпадение, нет? — И уже он вышел, его поглотил ледяной отвесный дождь.Совпадения сотканы из того же ментального вещества, что время и мысли.На машине — в Павию. Дальше Павии. Туда, куда упал самолет Хозяина Италии. В молчании, слушая только шум шин, приподнимающих пленку воды над асфальтом, в то время как дождь и ветер грохотали по кузову машины, Монторси, Омбони, Равелли и Монтанари — четыре инспектора отдела расследований — следили взглядом за тем, как удаляются и приближаются габаритные огни шедшего перед ними автомобиля, где находились еще четверо из отдела расследований. Шеф отбыл минут на десять раньше их, он, должно быть, уже в Баскапе. Влажная тишина машины — стекла тем временем запотевают от дыхания. Они походили на четыре трупа — согнутые, сидящие, движущиеся все быстрее и быстрее под бичующим их небом. Поля вокруг машины казались темной пучиной, непроницаемой для взгляда. Но они не глядели. Скособоченные, подавшись вперед под действием движения, вдыхая воздух, пропахший плесенью и влагой и кожаной обивкой сидений, они слушали шорохи и громы вдалеке, а «дворники» качались вправо, влево, потом снова вправо. Автомобиль перед ними бесшумно поднимал по бокам стены воды. Они двигались почти вслепую — слепые мертвецы. Кожа Монторси была иссиня-бледной, ткань пальто вытянулась из-за дождя и пропиталась водой, теплой по сравнению с ледяным телом, к которому она проникала. Он отчетливо почувствовал, как морщины разрезают ему подушечки пальцев; сидя в кабине, он начал потеть, между ноздрями и верхней губой начали быстро расти волоски, напитанные теплом и потом. У него опускались веки, стук в правом ухе был непрерывном, монотонным, раздражающим. Даже от тиканья стрелки поворотника, казалось, образовывалась трещина в воздухе, и все четверо вздрагивали. Заднее стекло было покрыто каплями воды, мотор гудел, как барабан, им было тесно, они молчали. Известие о смерти хранило в себе что-то, смутно исходящее от самой смерти. Они выехали из конуса света под фонарем, чтобы снова вернуться в темное пространство, которое примыкало к освещенному пятну и поглощало его.Омбони закурил сигарету. Никто ничего не сказал.Они двигались в пустоте, в молчании, казалось, они и приехали из пустоты, и едут в пустоту.Потом машина, шедшая перед ними, включила поворотник и замедлила ход.Они поползли по грязной фунтовой дороге, между деревьями, свет фар разбивался на пучки в густой темной листве, а потом вдруг они увидели смутный купол слабого света: свет становился сильнее по мере того, как они приближались к центру. К земному центру водоворота.Они вышли из машины в грязь. Ботинки запачкались полностью. Грязь доставала даже до брюк. Монторси ощутил липкий холод в пятках. Омбони выкинул сигарету. Фигуры людей четко выделялись на фоне света бесконечного количества фар. Дождь, казалось, превращался в пар в этом потоке света. Лужи полыхали пламенем, в воздухе стоял мерзкий запах жареного человеческого мяса. На деревьях висели горящие кусочки ткани, которые постепенно гасли. На одной ветке была спортивная куртка. Повсюду были люди, которые бежали в разные стороны, черные фигуры, уже покинувшие основной поток ослепляющего света, машины, громоздящиеся на грязных мокрых кочках, затоптанная темная трава, пятна, шум, сирены.Справа, в луже, он увидел половину черепа, раздутую, распухшую, блестящую. Волосы были опалены и слиплись с кусочками кожи — почерневшая, пузырчатая масса, похожая на застывшую смолу. Монторси вспомнил мумию. Их заливал свет, из-за языков пламени вдалеке испарялся дождь повсюду вокруг, они стояли под горячим, лучистым куполом — признаком цивилизации, которая явилась на помощь слишком поздно, — чтобы засвидетельствовать признаки конца — и будущие смерти.Они разделились.Прямо перед собой, под старым густолистым деревом, он увидел тающий лед. Большой фрагмент крыла самолета был очень белым, на нем налипли комья грязи. Он лежал там, неподвижный — искусственная оцинкованная масса, явившаяся бог знает откуда, — на лужайке, которая покоилась в податливой тишине, прежде чем ее нарушили обломки, упавшие с неба. Небо было красноватым, набухшим, взвихренным. Не чувствовалось, что идет дождь. Деревья казались стрелами, выпущенными вверх с земли. Люди, темные силуэты, разговаривали, кричали, бегали туда-сюда, сталкиваясь, — беспорядочное, судорожное, бессильное движение. Нельзя было разобрать ни единого слова.Два запаха — почти вонь: бензин и горелое мясо.Вокруг трех офицеров неизвестно какого подразделения стояла, собравшись кольцом, группа репортеров-хроникеров. В центре, видимо, находился свидетель. Издалека видно было, как он спокойно рассказывает что-то, зонт его слегка раскачивался, мутно-зеленые сапоги вязли в грязи, лицо поглупело от холода. И он говорил, говорил, говорил… Монторси подошел поближе, оттеснив журналистов. Три офицера посмотрели на него, не говоря ни слова. Свидетель лепетал с раздражающим акцентом — на дурацком архаичном ломбардском диалекте. Возможно, идиот. Он видел, как все случилось. За тканью слов, слогов, букв трагедия разворачивалась снова, взяв реванш над временем: снова гремел взрыв, еще и еще, — взрыв, который невозможно понять, невозможно представить себе.— Небо… было красное… оно горело, как огромный костер… искры сыпались повсюду… Самолет… Самолет загорелся, и обломки… они падали на поле, в воду, — говорил он.Репортеры, склонившись над своими блокнотами, все записывали — все, что произошло на поле, в воде.Чуть дальше — еще одна кучка людей. В центре — полицейские. Два репортера непрерывно записывали, и шел дождь, так же непрерывно шел дождь. В центре маленькой группы стояла старуха — еще одна свидетельница. Она кивала, указывала в небо тощим бледным морщинистым пальцем, поднятым вверх, в самый дождь. Широко раскрытые глаза лихорадочно блестели, почти в слезах, но голос — тот же самый идиотский лепет и ломбардский диалект крестьян — звучал твердо и сухо. На ней была бледно-зеленая шаль, теперь намокшая от воды. Было холодно. Монторси разобрал несколько слов — разрозненные обрывки:— В небе — яркая вспышка… взрыв… искры падали вниз… они казались падающими звездами… маленькие кометы…Полицейские кивали, журналисты записывали. Монторси развернулся и пошел обратно, под деревья.Он одиноко бродил меж черных стволов густолиственных, увядших из-за дождя и этой катастрофы деревьев. Оглядывал ветви и землю, смотрел на пятна засохшей крови, жженой, жареной, отвердевшей. Остальные из отдела расследований тоже осматривали место происшествия, медленно передвигаясь с фонарями, несмотря на мощные фары, — повсюду вокруг, выискивая следы, пытаясь восстановить траекторию падения. Крестьянин и старуха все еще разговаривали с репортерами, полицейские ушли.Кровь стала плотной, коричневатой из-за высокой температуры взрыва. Монторси прикоснулся к большому пятну. У него была консистенция пластилина. Палец не оставил на нем следов. Он посмотрел на подушечку своего пальца. Дождь, смочив сухую кровь, снова превратил ее в жидкость. Он увидел, как запекшаяся полоска растворяется на коже. Подумал о крови.Поднял фонарь вверх, к ветвям, к листве, которая шумела от падающей воды. Теперь было очень холодно. Туман поднимался с полей к этому жидкому леску. Он посветил на листья рядом с пятнами крови (он насчитал их пять, довольно-таки широких). Ничего. На нижней стороне листьев, той, что ближе к земле, не было следов крови. В нем зажглась искристая нить интуиции, он вздрогнул. На первый ствол он не смог вскарабкаться. За второй сумел ухватиться ногами и приподняться. Схватился за ветку свободной рукой. Верхняя сторона листьев, та, что была повернута к небу, была испачкана кровью, загустевшей от жары. Он спустился, проверил третье дерево. Снова загустевшая кровь на верхней стороне листьев. Он сопоставил все это с пятнами крови на земле. Дерево за деревом: на каждом слепящий свет фонаря обнажал бронзовые пятна крови, высохшей во время взрыва. Кровь дождем пролилась с высоты. Они взорвались в воздухе, а не на земле. Он уже собирался позвать остальных, как вдруг ему в голову пришло новое соображение.Он стал искать, один за другим, обломки самолета. Одно крыло осталось практически целым и, падая, разрубило два тонких дерева (видны были их зеленые раны, откуда капал сок), другие обломки являли собой жалкую картину: куски металла, облупившаяся краска. Он разыскал штурвал. На одном из деревьев, застряв между ветвями, висела спортивная куртка. Деревья были целыми. Не может быть, чтобы самолет упал. Он взорвался, еще не коснувшись земли. Если б он упал, не взорвавшись, перед тем, как разлететься на куски, он сокрушил бы деревья, сломал бы их, повалил на землю. Но деревья были целыми. Речь шла о взрыве на большой высоте.Перед ним, в атмосфере отчаяния, в суете огней и слов, было место преступления.Маура МонторсиЮноша влюблен в прекрасную девушку, у которой, скажем, голубые глаза мечты. Эти глаза для него — не просто конкретная вещь, ибо они рождают в нем также чувство безграничной красоты, неистощимой доброты — они являются воплощением многочисленных желаний, более или менее смутных, — и то же самое относится к другим ее чертам. Быть с ней рядом — значит проникнуть во вселенную, полную обещаний, которые ее красота начинает осуществлять. Мужчина, не чувствующий идеальной красоты в девушке, которую любит, — это мужчина, не ведающий или забывший, что такое любовь.Игнасио Матте Бланко. «Бессознательное как бесконечная совокупность»Милан27 октября 1962 года21:10Маура и Лука прибыли на вечеринку порознь. Комолли жила на улице Иллирико, за бульваром Аргонне. Необъяснимый аромат жасмина пробивался сквозь дождь, наполняя собой внутреннюю лестницу. Было темно. На лестничной клетке было открыто окно, и со двора доносились близкие шорохи. Капель. Трепет темных неподвижных деревьев, ставших как бы стеклянными от дождя. Вечер, его закоулки на окраине Милана. Запах жасмина прочно держался в воздухе. Ступени были низкие, гладкие, чисто вымытые. Оконное стекло протерто до блеска. Между стеклом и черной выщербленной железной рамой облезла штукатурка. Виднелась коричневая сухая стена. Огни переднего фасада освещали лестничную клетку с открытым окном, и морозный ветерок доносил уже не миланские ароматы — жасмин. И крольчатина. Под соусом. Маура подумала: «Кушанье террони.[10] Террони умеют готовить еду». В темноте она опиралась на перила. Металл оказался теплее, чем можно ожидать, как если б кто-то прикасался к нему до нее, к этому металлу, и нагрел его. Огни на лестнице были выключены. Этажом выше — закрытое окно, хотя зазор в штукатурке и мешал закрыть его полностью, и Маура ощутила на губах новое дуновение холода, душистое послание от жасмина с улицы, со двора. На четвертом этаже она остановилась.Постучала в первую дверь. Уже слышно было музыку, щебечущую болтовню, легкую атмосферу вечеринки. Внутри коллеги по лицею разговаривали, пили. Она устало подумала о Давиде. Маура уже слышала объявление по радио. Разбился самолет Хозяина Италии. Энрико Маттеи погиб, подлетая к Милану. Она подумала, что он там сейчас, Давид.Судороги, сильные. День, проведенный с Лукой, немного успокоил их. Она позвонила в звонок.Открыла Комолли. Они поцеловались. Обменялись дежурными приветствиями. Муж Комолли выглянул из гостиной в прихожую, опершись о косяк: одна рука в кармане, другой поправлял очки. Маура знала, что нравится ему. То, как он краснел, она всегда относила на счет своих чар. Веснушки, огромные голубые глаза с выражение расчетливой невинности, светлые губы, тонкие руки. «У тебя бедра матери», — говорил ей Давид. Она нравилась и знала это, и ей нравилось кокетничать с этим своим образом: вся светлая, белая кожа, благоухание сдержанного желания. Внутреннее бормотание, пущенное вспышкой против всего общества, чтоб потушить пустые огни собственной неуверенности. Тревога, которая пожирает день. Потрясающе, как ей удавалось отделить себя от себя самой — она наблюдала со стороны за тем, как ее невинная красота, маленький рост и незащищенность рождают в мужчинах нежность, вплоть до пароксизма желания. Она завоевывала этим других, она могла признаться себе в существовании некой магнетической волны, исходящей от нее. Казалось, от нее нет спасения. Никому. Аура, исходящая от ее пшенично-белой кожи, от дрожащей воды глаз, от волнистой массы волос, почти белых. И все же, хотя она и могла рассчитывать на это, когда она была одна — а она всегда, постоянно была одна — одна, наедине с собой, — ее красота не имела значения. Внутренний трепет, невозможность узнать, откуда происходят эти ее толчки и судороги, угнетали ее. С самого рождения. Она не знала, что делать с ребенком. Она уже обдумала это еще раз. С гинекологом разговаривать не станет. Поговорить ли с Лукой? Она считала, что ребенок пробудит ее от внутреннего оцепенения, хорошо ей известного, и это приводило ее в ужас. Мысль о припадке приводила ее в ужас.Муж Комолли пожал ей руку. Голоса из гостиной звучали так, будто хотели быть услышанными, они дрожали в порочном воздухе, на повышенных тонах. Они говорили о смерти Маттеи.На минуту она заглянула в гостиную. Лука сидел там. Снова дрожь. Лука смотрел на нее. Она смотрела на него.Здесь была Кри, еще одна коллега, преподаватель математики. Ее муж Луиджи, который трогал себя за подбородок. Здесь был Фабио, философия. Один, он неженат. И Луиза, философия, со своим мужем. Нино, кажется. Кажется, его звали Нино.Она поздоровалась со всеми, резко повернулась и пошла в ванную.Яркий свет переливался на белых блестящих плитках. Она рассматривала себя в зеркале. Лилась вода. Судороги становились все сильнее, она корчилась от них. Шум в голове, похожий на шорох песка.Что она будет делать с ребенком? Почему ее муж стал, день за днем, воспоминанием? Она жила с воспоминанием… Десять лет назад, когда руки его, кожа его, слова его, но прежде всего руки его были для нее как наваждение… Он получил в обмен на уверенность, которую ей давало его присутствие, безграничную любовь. Вместе они постигли, что это был контракт, непристойный вначале и невозможный потом. В ней, в глубине души, существовала как бы внутренняя бездна, мощная и заключенная в скорлупу, которая требовала смысла. Возможно, ответом будет ребенок, эта жизнь, полностью связанная с ее собственной. Тени цвели, мысли разрастались, и ничего, ничего не оставалось. Она поглядела в свои бесконечно голубые глаза в зеркале. В середине радужной оболочки была черная точка, дальше которой нельзя было проникнуть взглядом. Невозможно было полностью рассмотреть себя. Там была пустота, мрак. Там были дни. В том числе те, что прошли. Ей показалось, что она наполнена теплой волной любви — дрожью, которая шла из будущего, как будто кто-то из ее прошлого — из будущего посылал ей могущественную утешительную мысль о чистой любви. Как если бы ее жизнь и жизнь незнакомца, который любил ее в прошлом и в будущем, нуждались в новом круге. Как если б она должна была возродиться, и незнакомец тоже, чтобы довести до конца это окончательное соединение.В гостиной звучал джаз, как фон, беседа была теплой, приятной, хотя и разрозненной, случайной. Лука по-прежнему смотрел на нее. Они разговаривали. Как если бы были просто знакомыми. Казалось, ему весело. Маура чувствовала себя лучше. Судороги постепенно ослабевали. Она постаралась расслабиться. Музыка была приятной, как некий звук, внушающий светлый, дремотный покой, в котором ее вел голос Луки. Он смотрел на нее так, будто хотел трахнуть ее на глазах у всех.А души улетали далеко-далеко.Он проводил ее домой. Лука вел машину. «Дворники» мягко рассекали воду, делая пейзаж более четким и определенным.Она подумала: скажу ему о ребенке. Сейчас. Что я беременна. Что не знаю, что делать. Я привяжу себя к нему. Вот сейчас.Она почувствовала, что тает.Ей не удавалось заговорить.Он остановил машину, припарковался. Повернулся к ней. Положил ей руку на затылок. Приблизился. Поцеловал ее. На мгновение, всего лишь на мгновение, усталость, которую внушала ей жизнь, исчезла. Они долго целовались. Языком она прошлась по его шее. Его тонкие изящные пальцы трогали ее лицо, ощупывали его, прилипая к поверхности, почти проникая в каждую веснушку. Она убрала свой язык, закрыла глаза, прикасаясь очень белыми руками к его лицу, чувствуя тепло его гладко выбритого подбородка. Они сидели так, на расстоянии дыхания, трогая лица друг друга, как если б она была слепой, пытающейся прочесть его, а он видел все, что будет потом, и от этого ей было хорошо, — две капли крови, затерянные во вселенской ночи.Инспектор Гвидо ЛопесТолько отмеченные Мессией выживут.Дон де Лилло. «Мао II»Милан24 марта 2001 года11:40— Что ты намерен делать?Шеф Сантовито закуривал последнюю сигарету — стоит сказать, сразу вслед за предыдущей. Пепельница была доверху полна раздавленными, смятыми окурками, смоляными желтыми фильтрами. Лопес свернул себе папироску в своем кабинете, поэтому был спокоен. Он объяснял Сантовито рисунок. Сантовито не понимал. Не понимал, что общего между встречей «детей Ишмаэля» в Гамбурге и покушением на Киссинджера у Большой арки. Не понимал, почему на трупе француза, совершившего это покушение, — те же следы насилия, что были обнаружены на теле человека, погибшего на улице Падуи. Какое отношение имеют выходцы из «Сайнс Релижн» ко всему этому? Какое отношение имеет к этому Терцани? С далеких и размытых границ рисунка всплывали вопросы в форме летучих обрывков, попавших в полосу чересчур сильного света, трудно читаемые: почему спецслужбы первым отправили на это дело, относящееся к их ведению — Ишмаэль с этой точки зрения был делом, — отдел расследований? Возможно, они ожидали провала работы со своей стороны, со стороны своих людей, — и, таким образом, хотели переложить весь груз ответственности на отдел расследований. Сантовито сжимал пальцами фильтр сигареты, загоняя его под коричневатую бумагу, отчего смоченный слюной никотин пузырился между уже испорченных волокон. В центре рамы, контуры которой ему не удавалось полностью ухватить, он видел все расширяющуюся — по мере того как шли часы и приближалось Черноббио — черную дыру покушения на Киссинджера или на кого-либо из участников встречи на Вилле д'Эсте. По письменному столу ползли ядовитые страницы факса, разбрызгивая вокруг химию озоновых чернил. Это были сводки о последних прибывающих на саммит в Черноббио. Там будет также адвокат Аньелли. Проди. Ромити. Делор. Де Бенедетти. Полномочные представители компании «Водафон».Сантовито еще раз попросил Лопеса целиком объяснить ему весь сценарий. Лопесу не удавалось развить сюжет. Он продолжал свое повествование, излагая случайные озарения, внезапные догадки. Это было скорее ощущение — сложное, компактное, весьма близкое к рациональному объяснению. Что-то, казалось, все время ускользало. Здесь прослеживалась проблема перевода. Лопес затруднялся с переводом. Как он мог перевести инстинкт, собственный опыт в сюжетные рамки понятных фактов? Он начал снова: Клемансо, которого мучили, у которого синяки и пулевые ранения, идентификационная карточка Терцани в «Сайнс Релижн», садомазохистские ритуалы в Париже и Детройте, Боб и люди из Гамбурга… А Сантовито качал головой. Был момент, когда Лопесу показалось, что он говорит автоматически, он слышал, как слова возникают где-то далеко и материализуются где-то далеко, выходя на поверхность всего лишь случайно, а Сантовито тем временем замечал, что околдован, что слушает это далекое бормотание, и нездоровая усталость держала его в неком бодрствовании, похожем на транс, но непонятном, — и так они продолжали — не говорить и не слушать — долго-долго…— Что ты намерен делать? — спросил Сантовито, прервав этот автоматический цикл.— Ты должен предоставить мне карт-бланш.— Я разве тебе его еще не предоставил, этот карт-бланш?— Именно. Мне только нужно пару раз услышать «о'кей».Сантовито пытался избежать только своей опасности.— Отсюда полетим мы все…Отсюда полетишь ты. Только ты.— Мне нужен наш человек в Гамбурге, Джакомо. Я начну с этой Ребекки. Устрою так, чтоб власти в Гамбурге организовали встречи…— Какие встречи?— Встречи с теми, кто ушел из «Сайнс Релижн». Если они найдут эту Ребекку, мы на коне. Она виделась либо с Клемансо, либо с Терцани. Оба ездили в Гамбург. По указанию Боба — типа, о котором ты читал в рапорте американцев. Я полагаю, что в Гамбурге они назначили время операции. Как и когда нанести удар: в Париже — по Киссинджеру, а здесь, в Черноббио, — кто знает, по кому.— Да, однако Терцани мы нашли мертвым, прежде чем было совершено какое-либо покушение в Черноббио.— Ты прав. Я знаю, Джакомо, он уже не вернется. Но это все, что у нас есть. И хорошо бы, чтоб мы над этим поработали, разве нет?— А потом? Тебе нужен только человек в Гамбурге?— Нет. У меня в планах есть еще одна зацепка.— А именно?— Ритуалы. Садомазохистские ритуалы.Сантовито подавленно улыбнулся, покачивая, безнадежно встряхивая головой, снова попадая под очарование.— Теперь ты слушай. У нас нет столько времени. Бери информаторов, каких хочешь. Мы все отсюда полетим…Лопес встал. Еще раз услышал, выходя, это нытье:— Все полетим…Это неправда. Полетит только он.Он позвонил непосредственно коллегам из отдела расследований в Гамбурге, аналогичного миланскому. Говорил на ломаном английском. Минут десять потратил на то, чтоб его соединили с чиновником, заинтересованным в контакте с итальянцами. Ему никак не удавалось понять фамилию того: не то Вурц, не то Вунц, не то Вунцам. Долго рассказывал. Сообщил ему о деле, над которым они работают. Раскрыл место, где было совершено покушение, постаравшись не называть имя «Киссинджер». Долго говорил об Ишмаэле. Спросил, знают ли о нем что-нибудь в Гамбурге. Немецкий инспектор говорил на жестком, шершавом английском. Сказал, что ему кажется, дескать, это дело скорее спецслужб, чем местных властей. Он никогда не слышал об Ишмаэле. Лопес вернулся к собранию, которое адепты Ишмаэля организовали в Гамбурге. Подтверждение тому содержалось в письменном докладе американского АНБ. Были билеты, найденные в квартире человека, совершившего покушение в Париже, и в квартире человека с улицы Падуи. Он в подробностях расписал все, что знал о ритуалах Ишмаэля. Заговорил о выходцах из «Сайнс Релижн», объединившихся в секту Ишмаэля. Упирал на центральную роль, которую играли в церемониях Ишмаэля дети. Немец, казалось, всерьез заинтересовался. Гамбург был порт с криминальным душком, как все порты. Да, существовала торговля детьми, которых провозили через Гамбург. Лопес пошел дальше в своих расспросах. Шведка, по имени Ребекка, бывший член «Сайнс Релижн» — она одна из надежных зацепок, она входит в группу Ишмаэля в Гамбурге, — женщина, которая встречалась с Клемансо и Терцани перед их смертью. Лопес спросил у немца, может ли тот проверить людей, связанных с «Сайнс Релижн». Немец ответил, что это будет непросто: между немецкими властями и «Сайнс Релижн» были натянутые отношения и открытые тяжбы. Лопес улыбнулся, вспомнив о клочке волос чиновника из «Сайнс Релижн», что остался приклеенным к его ладони. Он начал задавать своему гамбургскому коллеге новые вопросы. Дети. Торговля детьми. Все: педофилия, исчезновения — в общем, материал, которым они располагают в Гамбурге. Немец всерьез заинтересовался. Он лично займется проверкой. Они договорились созвониться ближе к вечеру. В Милане время поджимало. Черноббио на носу. И, возможно, смерти.Он спустился в полицию нравов. Там у него была пара друзей. С одним он часто вместе работал, когда в ходе расследований всплывали имена проституток или упоминание о гомосексуалистских кругах. Парень был в своем кабинете. Лопес спросил, есть у них какая-нибудь подсадная утка среди садомазохистов — если предположить, что в Милане существует сообщество садомазохистов. Было и то, и другое: и сообщество, и подсадной человек. Парень настаивал, что связи с Сан-Франциско тут нет, но что в Милане они на правильном пути. Существует издательство, выпускающее специальную литературу. Журналы, в которых публиковались объявления, приглашения встретиться. Полиция нравов регистрировала все адреса до востребования, данные в этих объявлениях. По документам устанавливали личность тех, кто их помещал. И вели картотеку. Довольно простая работа. В Милане существовали различные группы садомазохистов: одна почти целиком вертелась вокруг этих объявлений. Были также и другие группы — обычно они общались по Сети. Под контролем, по-видимому, были почти все. У них был информатор, сообщавший о встречах и свиданиях. Итак, они встречались между собой. Все это функционировало как спонтанные собрания. До последнего момента участники не знали ни места, ни времени встречи. Следовал ряд звонков на мобильные телефоны. Почти регулярно они встречались возле ресторанчика в районе Фамагоста, но там не происходило ничего особенно значительного. Садомазохистские празднества на шифрованном языке назывались PAV — англосаксонский термин, который миланцы стали трактовать как акростих: «Pronti, Attenti, Via».[11] У них были оргии. Они никогда не оставляли следов. Подсадной человек наблюдал и сообщал полиции. Никогда никто не попадал в больницу. Никогда ничего серьезного. По этой причине полиция нравов никогда не испытывала необходимости в том, чтоб вмешаться. Лопес спросил, где проходили эти PAV. И застыл, открыв рот, когда человек из полиции нравов ответил, что их организовывали в индустриальных помещениях или складах в пригородах Милана.Как в Детройте. Как в Париже. Значит, это Ишмаэль. Ишмаэль уже долгое время работает в Милане. Тип из полиции нравов глядел на него вопросительно. Он не понимал. Лопес спросил о «подсадной утке»: можно его увидеть? Это срочно. Это необходимо. Времени больше нет.«Подсадная утка» был человеком лет тридцати, бывший карамба.[12] Безработный, выкручивался, работая на полицию и, возможно, на спецслужбы. Жил на юге Милана, в Сан-Донато. Лопес позвонил ему, тот сразу же все понял. Они договорились встретиться в два часа в Сан-Донато на Центральной площади. Они были кратки, решительны, молчаливы. Лопесу нужно было пошевеливаться.В неровном, темном пространстве старого склада, среди вечерних огней миланской окраины, ему виделось сияющее лицо Ишмаэля, неприкасаемого.Инспектор Давид МонторсиВсе эти люди будут смеяться, хлопать в ладоши, аплодировать. И среди этих людей, свободных, ничего не знающих о тюремщиках, которые в эйфории бегут на спектакль публичной казни, среди этой толпы голов, которая покроет собой всю площадь, не одной голове суждено последовать за моею, рано или поздно, — в кроваво-красную корзину. Еще не один из тех, кто пришел сюда ради меня, придет сюда и ради самого себя. В определенном месте Гревской площади есть для этих роковых существ одно роковое место, ловушка. Они вертятся вокруг нее, пока не попадают внутрь.Виктор Гюго. «Последний день приговоренного к смерти»Баскапе (Павия)27 октября 1962 года22:25Он широко шагал среди высокой травы, в грязи, а снизу поднимался дым от остатков бензина. Давид Монторси приближался к куполу света возле обломков упавшего самолета Энрико Маттеи.Это был не несчастный случай. Это было покушение.Если только верхняя сторона листьев, та, что была обращена к небу, залита кровью и если деревья остались невредимыми — это значит, что кровь падала сверху, еще до взрыва на земле, и самолет упал вниз уже в виде кусков. Монторси шел под дождем, грязь мешала ему, он был весь мокрый, его лихорадило, — он искал людей из отдела расследований. Толпа стала более плотной, свет фар — более ярким. На место происшествия прибывали новые машины; крестьянин и старуха — свидетели — пропали из поля зрения. Шеф рассматривал землю, кивая головой какому-то типу, стоящему перед ним, — Монторси никогда его не видел, возможно, это была большая птица, поскольку шеф кивал, склонив голову, и губы его были сомкнуты с каким-то туманным выражением. Ни Омбони, ни других коллег не было видно. Монторси хотел отвести их на то место, где на земле остались пятна сгоревшей крови, прежде чем пойдет дождь.Потом его ослепили две нацеленные на него очень яркие фары, двигавшиеся из низины, на подъем. Он отодвинулся, пропустил длинную темную машину, прикрыв глаза рукой. Автомобиль остановился метрах в десяти впереди. Из нее вышли трое мужчин. Он знал их. Двое были сотрудниками отдела судебной медицины, которых он видел утром на Джуриати, а потом на Фатебенефрателли. Третий был доктор Арле.Он не мог найти своих коллег. Шеф вырвался из-под гнета неизвестного высокопоставленного лица. Монторси подошел к нему. Тот был худой, вымотанный, глаза запали и покраснели.— Шеф…— Монторси, в чем, черт возьми, дело? Сейчас неподходящий момент…— Шеф, это важно.— Иди в машину. Остальные ждут тебя.— Как это в машину?— В машину, Монторси.— Но… А расследование?— Какое расследование? Больше никакого расследования, Монторси… — Он уже уходил прочь. — Его берет на себя непосредственно прокуратура, опираясь на спецслужбы. Это больше не наше дело. — Он рычал сквозь дождь.— Шеф, это важно…Шеф обернулся. Посмотрел сквозь него, сквозь крупные капли. Шум вокруг усилился на порядок. Теперь слышны были прорезающие воздух звуки сирен. Шеф пошел ему навстречу.— Ты не понял? Это больше не наше дело.— Шеф, есть следы. Это… Здесь не может быть ошибки…— Ну что? Что, Монторси?— Это убийство. Самолет… Он взорвался в воздухе.Тот взял его под руку, удерживая.— Это несчастный случай, Монторси. Это несчастный случай. Ты понял?— Нет, шеф. Там есть следы… Это не несчастный случай.Тот отпустил его руку. Монторси почувствовал, как его бросило в жар от притока крови.— Это несчастный случай. Все равно это несчастный случай.Он стал возвращаться к машине. Отдел расследований уезжает. Распоряжение сверху. Возможно, их используют в качестве помощников на боковых направлениях расследования. Возможно, какие-нибудь проверки в ЭНИ. Чернорабочие. Все в этом. Они были не у дел. Вонь стала моральной. Светящийся воздух горел над истощенными полями, он сделался белым, меловым — словно соляной столб посреди ночи.Он шел к машине, все время оборачиваясь. Увидел доктора Арле. Тот стоял возле сгоревших обломков: казалось, у них та же плотность, что и у тела самого Арле, который высился, худой и прямой, посреди этого потопа. Жженое мясо. Сгоревший пластик. Вокруг Арле суетились люди с носилками. И двое помощников. И полицейские, которые допрашивали крестьянина и старуху. Коллеги в машине сигналили Монторси фарами. Он поднял руку, охваченный потоком внутреннего света. Еще мгновение. Он пытался выиграть еще одно мгновение.Арле стоял прямой, сухой, уставший больше от возраста, чем от окружавшего его хаоса. Он даже не заметил Монторси. А вот один из двух помощников увидел его — наблюдал за ним — и не поздоровался. Арле разговаривал с чиновниками — жалкие останки половины туловища ходячего трупа.— Он погиб от того, что самолет врезался в землю, — говорил он.— Взрыв исключается? Взрыв в воздухе? — спросил его один из чиновников.— Я должен посмотреть в лаборатории. Держу пари, что мы не найдем ни единого следа взрывчатых веществ. Царапины и переломы — от ровного взрыва. Кости расплющены. Должно быть, самолет подскочил. Метров на двадцать. А потом снова упал. Но я должен все проверить в лаборатории.Чиновники переглянулись между собой. Снова вопросительно посмотрели на Арле. Арле кивнул. Отдавал распоряжения своим, требовал герметичные мешки, посылал их во все стороны, чтобы собрать органические останки.Пока Монторси шел к машине и коллеги распахивали перед ним дверцу, он тяжело вздыхал — молчаливое бешенство, как тело в теле, второе, внутреннее, пыталось выйти через поры, с силой, с болью. Как если бы ярость была рождением, новым, долгим. Он схватился за холодную ручку «альфы», сел в машину. Тронулись. Светящийся купол пропал за холмом — фосфоресцирующая, воздушная сажа, — в том месте, где погиб Энрико Маттеи.В Милан они ехали в молчании. Дождь не замедлял своей атаки на черный город в эту ледяную ночь. Никому не хотелось говорить. Монторси чувствовал, что его лихорадит. Запах крови и бензина остался внутри его ноздрей. Казалось, он поселился внутри черепа, в костях. Он ощущал, как этот запах просачивается сквозь кожу.Заговорил Омбони. Трещина прорезала тишину. Снаружи шумела холодная вода. На улице было грязно. Все они окоченели.— Вы что об этом думаете?Все думали об одном и том же. И эта мысль била в тишине как молот.Монтанари:— Они хотят замять это дело.Монторси:— Они хотят выдать это за несчастный случай. Но это не несчастный случай.Омбони:— Я видел останки. По-моему, это был взрыв. В воздухе.— Арле сказал обратное.— Арле говорит то, что ему велят говорить. И, может быть, немного больше.— Отдел судебной медицины не с нами. Они всегда были против нас.— Отныне это американская территория. Это ясно. А мы выполняем распоряжения и молчим.— А куртка? Вы видели куртку?— Ту, на дереве?— Кто знает, как она туда попала.— С неба.— Именно.— Арле говорит, что их подбросило в воздух. Метров на двадцать.— И они сняли там с себя куртку, сняли… Пока их подбрасывало.— Я видел кровь.— На земле. Она была похожа на кровяную колбасу.— Нет, на листьях.— Где на листьях?— На листьях деревьев. На стороне, обращенной к небу.— А на нижней?— Ничего.— Никаких брызг, которые были бы, если б их подбросило.— А деревья, вы их видели?— Никаких повреждений. Ни одного сломанного дерева.— Только в том месте, куда попало крыло.— Он разлетелся в воздухе.— Самолет взорвался. Его испортили.— Это покушение. Его выдадут за несчастный случай. Я хочу видеть заключение прокуратуры.— Да, прокуратура… Когда прокуратура начинает шевелиться, можно быть уверенным, что за этим стоит Америка.— Или Маттеи.— Именно. Теперь, когда Маттеи больше нет, — значит только Америка.Они ехали в молчании до самого Милана. Монторси высадили на пресечении с бульваром Чирене. Почти в полночь. Он чувствовал жар, неестественный, непонятный, который не мешал ясности мысли. Он открыл дверь квартиры и ввалился туда, как труп, добрался до постели, даже не сняв пальто, пропитанное холодной водой.Маура была в ванной, горел свет.Инспектор Гвидо ЛопесКроули советовал выбрать партнера женского пола. Маг и его компания «постоянно совокуплялись», чтобы в результате этого оплодотворения появился гомункул. Для святой мессы Кроули дал рецепт на основе крови и спермы. Чтобы избежать СПИДа, теперешние американские Ordo Templi Orientis[13] советуют приготовить смесь в духовке, при температуре 70 градусов Цельсия. Кровь привлекает демонических духов, в то время как сперма поддерживает их живыми.Петер Р. Кениг. «Происхождение групп ОТО и сексуальная магия»Милан24 марта 2001 года12:35Садомазохистское сборище, сегодня же вечером. Лопес размышлял. Что делать? Вмешаться или проследить?Стало быть, искать Ишмаэля.Своего человека в садомазохистской группе звали Марко Калопрести. Он говорил, и говорил, и говорил, а Лопес не понимал, до какой степени он — подсадной из полиции в садомазохистской среде, а до какой — подсадной из садомазохистской среды в полиции. Глаза у того горели, и он постоянно, почти автоматически, уклонялся от вопросов Лопеса, переходя к собственным рассуждениям о группах, которые организовывали садомазохистские спонтанные собрания и празднества. Лопеса эти сообщества не интересовали. В мыслях у него был Ишмаэль, он думал об Ишмаэле. Ему нужна была четкая, сжатая, сухая информация, а Калопрести тараторил, много курил, далеко отбрасывая окурки щелчком пальца — они не гасли и продолжали дымиться тонким жидким дымом на корке льда, покрывавшей пространство перед современной церковью Сан-Донато. Пусть говорит. Он всегда так делал: если они говорят, они сбрасывают с себя груз, ослабляют оборону и готовы сказать тебе все, что ты хочешь знать. Он там, чтобы слушать.Закутанный ребенок монгольской внешности, в красном шарфе, медленно шел, спотыкаясь, через площадь, держась за руку крупного пожилого человека, который вытирал нос платком. Подходя, Лопес увидел приземистые, блестящие черные башни комплекса АГИП с аквамариновыми стеклами, который Энрико Маттеи построил на въезде в Милан. Блестящие, очень чистые, но — развалины. Современные развалины. Этажи без остова под черными решетками, по которым ползли стебли убогих растений, выделялись своей сложной геометрией на фоне въездной автострады. Потом церковь — заостренная — шпиль на фоне плоского белого неба, — там закрывались двери из нового дерева, и незаметна была фигура священника или ризничего, который задвигал створки, не слышно было также, как они тяжело захлопываются — все было притуплено, — отравленная, неуютная тишина. Лопес зевнул от голода.Этот Калопрести никогда раньше не слышал имени Ишмаэля, и Лопес склонен был ему верить. Зато Калопрести давно знал одного из отцов-основателей этих садомазохистских сборищ, Инженера.— Он резвый тип, ты знаешь? Он за безопасный, добровольный садомазохизм, под его руководством сообщество выросло — никогда никаких происшествий, никаких наркотиков, — это сообщество под контролем.Лопес:— А ты? Ты что делаешь для нас там, в этой группе?Калопрести курил, вдыхая потоки густого голубого дыма, видно было, что это приносит облегчение его бронхам.— Я? Ну… Я развлекаюсь. — И он засмеялся.— Тебе платят за то, что ты развлекаешься?— Ну, видишь ли, там вращается куча всякой дряни… И потом, мне интересно, меня интересует садомазохизм, мне не стыдно в этом признаться, я вхож в эти круги. За это мне платят. Я слежу. Информирую. Ежемесячно подаю рапорт, данные на всех участников архивируются.Этот тип, казалось, был неистощим — столп, излучающий непрерывные магнитные потоки.— Послушай.— А?— Меня не волнуют ваши дерьмовые делишки. Ты понял?Лопес далеко отбросил окурок сигареты, выдохнул дым в воздух, в форме неправильной параболы. Калопрести кивнул.— Меня не колеблет, как вы трахаетесь. Мне нужна информация.— Достаточно, чтоб ты спросил. Если ты спросишь меня об Ишмаэле — так я о нем никогда не слышал. Они все итальянцы, эти типы из садомазохистской среды. Никаких чужаков. Все чисто, обеспеченные люди. Они все дипломированные специалисты, менеджеры, есть также университетские профессора. Это не группа марокканцев.— Меня это не интересует. Я хочу быть в курсе всякий раз, как вы встречаетесь. И где.— Ну… когда как…— От чего это зависит?— Это зависит от участников. Есть встречи, которые проходят раз в месяц. Информация об этом публикуется во всех журналах нашего круга. В первый понедельник месяца.— Где?— В Милане. В «Метрополе». Это местечко за виа Рипамонти. Но это спокойное общество, нормальное. Я сообщал, но вас это не интересует. Это собрание, открытое для всех. Практически набор новых членов…— А потом? Когда набор произведен?— Есть частные празднества. Никогда не бывает больше десяти участников одновременно. В частных домах. Всегда в Милане.Лопес размышлял. Эти случаи не могли иметь ничего общего с Ишмаэлем.— Однако сегодня вечером будет сборище, разве нет? На складе, на окраине…Как в Детройте и Париже. Как, возможно, в Гамбурге. Мессы Ишмаэля.— Это PAV. Это спонтанные собрания, праздники по приглашению. Один, максимум два раза в год. Вплоть до сотни участников.— Где они проходит?— Это неизвестно до самой встречи. Все организует Инженер. Я ему помогаю, чтобы заранее узнать час и место, чтобы сообщить в полицию нравов. Такова практика. Твои коллеги хотят знать, хотя они ни разу не прерывали PAV.— Место… Оно каждый раз разное?— Да. Инженер говорит, что это из соображений безопасности. Он хочет защитить участников. Говорю тебе, это люди определенного круга.Возможно, это церемонии Ишмаэля? Однако Калопрести ничего не знает об Ишмаэле.— Послушай…— А?— Дети. Там участвуют дети?Тип опустил глаза. Покачал головой. Выдержал паузу: закурил. Монголоид в глубине площади снял красный шарф, а старик пытался снова закутать его, но тот вырывался, не хотел.— Это же не общество педофилов.— Я понял. Но там участвуют дети?Калопрести сплюнул далеко, казалось, слюна поджаривается на корке льда. Вдохнул дым, выдохнул серо-голубой пар. Шмыгнул носом. Обернулся к Лопесу.— Два раза, — сказал он. — На двух PAV были дети.В точку. Лопес старался не вспугнуть типа. Нужно было выжать все, что тот знает. Веди себя покровительственно. Успокой его. Сделайся его сообщником. Доверие — это яд.— Ты не сообщил этого в полицию нравов.Тот скривил нос, поглядел на Лопеса снизу вверх.— Нет.Лопес промолчал.— Если б я сообщил, они наверняка устроили бы облаву, подумали бы, что тут педофилы. А на самом деле…— На самом деле?— На самом деле — нет. Детей приводил Инженер, и никто из нас не знал ничего… Я не задавал вопросов. Кроме того, я боялся, что они станут меня подозревать. Но клянусь… С ними ничего не случилось, с этими детьми. Всего два раза… У них были повязки на глазах, они ничего не видели, с ними ничего не сделали… Это было как… сценическое участие. Вот-вот, как реквизит.— Дерьмо собачье.Он начинал понимать. Рисунок приобретал законченность. Церемонии Ишмаэля проводились в тайне. Они совершались во время собрания на садомазохистской почве, но не все участники знали. Это были секретные ритуалы, которые разворачивались, в то время как происходило другое. И, возможно, Ишмаэль тоже присутствовал, но только немногие об этом знали. Он попал в точку. Связным Ишмаэля был Инженер. Дети — возможно, это был один из отличительных знаков, что идет тайная месса Ишмаэля. В точности как в Детройте и Париже, когда они застигли врасплох садомазохистское сборище и посреди сцены были дети. Дети посреди сцены — вот тайный знак. Тот из присутствующих, кто не был «сыном Ишмаэля», не понимал.Он спросил у Калопрести про Гамбург: у Инженера были связи с Гамбургом? Калопрести не знал. Лопес назвал имена Терцани, Клемансо, Ребекки. По нулям. Калопрести о них никогда не слышал. Показал ему посмертную фотографию Терцани. Да, тот его видел несколько раз вместе с Инженером. Однако не может сказать, участвовал ли он в PAV, потому что во время встреч на всех были маски — из кожи, из резины, из латекса. На PAV все были в специальных костюмах, одеты согласно точному своду правил. Никто не являлся с открытым лицом.Лопес велел рассказать, где и когда соберутся садомазохисты этим вечером, на свою PAV. Калопрести начал упираться. Лопес намекнул на детей: Калопрести грозила тюрьма, если ребята из полиции нравов узнают, что их информатор не сообщил им о присутствии детей на групповых оргиях. Вытащил из него место и час встречи. Склад за Чернуско, в Лимитоди Пьолтелло. В полночь. Калопрести хотел знать, будет ли облава. Лопес успокоил его: облавы не будет. Нужен ли какой-нибудь пароль на входе? Или же приглашение, какой-нибудь опознавательный знак? Необходим пароль. Калопрести дал его Лопесу. Это был вопрос времени. Ишмаэль близок к своему концу.Площадь была похожа на пустой бассейн, из которого спустили воду на зиму, монголоид, казалось, плавал в воздухе, и Калопрести тоже — он едва не поскользнулся на ступенях церкви, на льду, когда уходил.Они устроят облаву. Он добьется ордера на арест Инженера. Лично его допросит. Кусок дерьма, который втягивает в свои грязные дела детей.— Реквизит.Тип, который организует садомазохистские оргии.— Резвый тип.Калопрести поможет: свидетельство о присутствии детей — чтобы избежать уголовного процесса. Инженер расскажет ему, что знает: об Ишмаэле, о Гамбурге, о Париже, о покушениях в Черноббио. На следующий день он возьмет Ишмаэля. Возможно даже, что он обнаружит его прямо на PAV, среди представителей почтенной высокопоставленной миланской буржуазии. Это дело окончится иначе, чем в Париже. Его не удастся замять. Оставались считанные часы. Он повернул по направлению к башням, зевнул — и здание дирекции, окутанное паром из огромной трубы на крыше отеля, казалось, само кашлянуло, вибрируя, двинулось в воздухе — огромный монгольский ребенок, который кашляет.Маура МонторсиОн оглянулся на свою жизнь, и душа его показалась ему ужасной, презренной. И все же нежный свет горел над этой жизнью, над этой душой; как будто он видел Сатану в лучах райского сияния. Сколько часов он так плакал? Что он сделал после того, как перестал плакать? Куда пошел? Никто так этого и не узнал.Виктор Гюго. «Отверженные»Милан27 октября 1962 года23:20Маура вернулась домой рано. Она рано ушла с вечеринки. Лука отвез ее. Они остались сидеть в машине. Целовались, трогали друг друга. Она не говорила с ним. Ничего не сказала ему о ребенке, о Давиде, о приступах.Она поднялась к себе, дрожа.Квартира была пуста. Давид еще не вернулся.Судороги усиливались, вплоть до припадка. Ей едва удалось почистить зубы, никак не получалось зажать щетку в кулаке.В постели, в темноте, ей казалось, будто она погружается в какую-то пучину. Страх и ужас. Голова кружилась, кружилась, кружилось все внутри черепа. Тахикардия заставляла ее вздрагивать.Ребенок. Ребенок, должно быть, разросся у нее в животе, как огромная гладкая мышь. Ребенок был нежность в простой своей форме, она уже любила его. Роды будут болезненными, она потеряет сознание, она умрет. Роды будут самым сладостным моментом в ее жизни. Ребенок выйдет наружу, скользкий, как угорь. Она сожмет ребенка в своих объятиях и растворится в спокойной радости. Покой, наконец-то покой. Она будет в ужасе при мысли, что может задушить его, она боялась проломить ему голову. Вены пульсировали. Ребенок может задохнуться.Она включила свет, приподнялась. Сидя на постели, постаралась перевести дыхание.Приступ. Судороги достигли своего апогея.Она снова вытянулась, свет был погашен.Как только вернется Давид, она скажет ему. Я не оставлю его, не оставлю, я не хочу оставлять ребенка. Она плакала. Задыхалась. Давид поможет ей? Она ненавидела Давида, она любила его. Давид был ничто, он трахал ее так, как будто она была неподвижным телом, органической материей, массой расплывчатой формы. Давид никогда ее как следует не трахал. Не Давида она хотела в своей жизни.Надежды не было. Никакой надежды. Тревога, перекрывающая горло. Она не дышала. Вот, она умирает. Но она не умирала.Будущее закрылось над ней, как ножницы.Все погрузилось в тень. У нее не было сил надеяться на Луку. Она не говорила ему. Это не любовь. Лука не любит ее. И она тоже не любит Луку. Лука не защитит ее. Это неправда. Лука любит ее, и она его любит, их тела отвечали друг другу, их безудержно влечет друг к другу, его кожа сводит ее с ума. Сводит ее с ума. Сводит ее с ума.Толчки, сильные. Она постаралась раствориться в плаче, но у нее не получалось. Она плакала без слез.Она встала, ноги не держали ее.Дверь в ванную. Дойти до двери в ванную. Если доберусь до ванной — я спасена. Давид любит меня. Лука любит меня. Ребенок будет любить меня. Я ничто, ничто, ничто, ничто.Ванная. Маура открыла дверь. Почти упала, попыталась прислониться спиной к стене, голова болталась.Соль слез, сладкая слизь из носа, изо рта. Рот был как рваная дыра. У нее болели запястья, щиколотки. Кровь не поступала в кисти рук. Не было сил кашлянуть.Она увидела бритву Давида — в открытом шкафчике над раковиной.Увидела пачку транквилизаторов.Ей удалось приподняться, она закрыла дверь ванной. Бритва Давида, таблетки. Она сползла на пол.Желудок был как сжатый кулак. Она дрожала.Она больше ничего не понимала, мысли ушли куда-то в далекий темный угол — она попыталась потерять сознание, у нее не получилось.Инспектор Давид МонторсиИсповедь начинается всегда с бегства от самого себя. Она рождается в ситуации безнадежности. Ее предпосылки — те же, что у любого начала движения: надежда и безнадежность.Мария Дзамбрано. «Исповедь как литературный жанр»Милан28 октября 1962 года00:40Маура была в ванной, горел свет. Монторси чувствовал жар, неестественный, непонятный, который не мешал ясности мысли. Он разделся, вспомнил номер Фольезе. Позвонил ему.— Ну и?..— Катастрофа. Это впечатляет, Фольезе. Впечатляет.— Я успел прочесть статью того, кого мы туда посылали.— Статья ничего не стоит, Фольезе. Они собираются замять это дело.Вдруг возникли помехи на линии, что-то внутри затрещало. Маура не выходила из ванной, дрожь от лихорадки становилась более сильной.— Как ты говоришь, Монторси?— Замять, Фольезе. Они делают все, чтоб замять это дело.— Да, но оно уж очень громкое.— Они забрали дело из отдела расследований. Теперь этим занимаются спецслужбы, верховные власти и прокуратура. Нас отстранили.— Ну ты даешь. Это безумие.— Да. И ты увидишь официальную версию, согласно которой…— Несчастный случай. Официальная версия — несчастный случай.Монторси:— К черту.— Что-то не сходится?— Ничего. Ничего не сходится.— Ну, как ты так говоришь, Монторси?— Никаких сомнений. Мы все это видели — я и мои коллеги.— У тебя есть доказательства?— Слушай, Фольезе, это точно. Неопровержимо. Но не дело говорить об этом так, по телефону…— На глазах у всего народа… Безумие! Они затыкают всем рот.— Я полагаю, у тебя не было времени что-либо проверить?— Нет, сам подумай… Здесь такой бардак творился. Между прочим…— Что?— Говорят, что у директора… Вроде у директора поднимали тост за смерть Маттеи…— И они были не единственными. Послушай, Фольезе, я хотел сказать тебе… Эта штука, которую ты послал туда, в то место, слышишь? Чтобы перейти на другую работу.Досье на Ишмаэля, которое Фольезе послал в «Джорно», газету Энрико Маттеи. Американцы в Италии. Черная религия.— Ты, конечно, передал его другу…После смерти Маттеи этот рапорт подвергал опасности Фольезе.— А что?— Ты сможешь забрать тот экземпляр, который отправил? Лучше будет забрать его.— Ты прав. Постараюсь сделать это завтра. Ты прав.— Между прочим… Завтра…— Ты хочешь встретиться, Монторси?— Да, так я тебе больше смогу рассказать. Нужно согласовать действия.— Да. Нужно увидеться.Монторси, вздохнув:— У тебя уже есть мысли по поводу того, чем ты займешься завтра, по этому делу о Джуриати?— Да. Я буду работать с фотографией. Установлю личность остальных, кто на ней. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне все это кажется… как бы это сказать…— Абсурдным, да?— Да. Из-за того, что на фотографии есть также Маттеи. Это меня беспокоит.Они договорились встретиться в университете, ближе к полудню. Попрощались.Маура все еще была в ванной. Он потянулся: онемение в спине вызывало у него скорее озноб, чем острую боль, — боль на поверхности кожи, как будто она стягивается. Он опустил голову на подушку. Она была прохладной, это вызывало у него раздражение.Он не стал ждать Мауру. Погрузился в сон — мертвец, готовый соприкоснуться с мертвецами в облаке света.Ощущение позора, неуютный стыд, внутренний взрыв, падение наружу вернули его на поверхность. Он вышел из черной воды сна без снов, в которую был погружен. С воспаленными глазами, обреченный на бодрствование. Бессонница, снова бессонница. Свет горел. Было четыре часа. Мауры в постели не было. Свет в ванной не гасили.Сердце наполнилось испугом.Он встал и побежал: медленный, бесконечный бег. Дверь ванной была закрыта. Он позвал. Никакого ответа. Он выбил дверь плечом.Маура была там, сидела на полу, прислонясь спиной к стене. Серая. Слюна медленно текла из обоих углов рта. Глаза были широко раскрыты. Она дышала тихо, но тяжело. Он взял ее руками подмышки. Казалось, будто он приподнимает мешок. Она не держалась на ногах. Она плакала.Это был припадок. Снова.Он спросил:— Что случилось? May, что случилось? — и все продолжал спрашивать: — Что случилось? May, что случилось? — пять, шесть раз, а она плакала и, казалось, задыхалась. Она находилась в смутном, лихорадочном состоянии, которое было ему незнакомо. У Мауры никогда не было такого сильного приступа. Она была неподвижна, будто мертвая.Он подсунул руку ей под голову — она была горячая, какая-то жилка пульсировала, — ощутил пот под смятыми, слипшимися волосами. В горле у нее что-то клокотало. В зеркало он увидел, как она наклонилась вперед, над раковиной, потому что он подвинул ее так, чтоб она наклонилась над раковиной, — он нес ее, как сломанную куклу. Он пустил воду — холодную, — нагнул ее голову под струю. Пока она не начала кашлять. Она кашляла, рыдала, у нее были сильные судороги. Передняя губа выдвинулась вперед — губа маленькой девочки. Теперь лицо ее стало красным, слюна и слизь продолжали выделяться, она плакала. И дышала, глубоко дышала.Он вытащил ее из-под струи вода. Приподнял. Накрыл голову полотенцем. Отнес ее, такую маленькую, на диван в гостиной. Сел, держа ее на руках. И Маура начала стонать — это был безнадежный стон маленького животного, отчаявшегося, потерянного, близкого к смерти.Это было неведомое ему отчаяние. Он не понимал его, потому что не подозревал ее. Если б он что-либо заподозрил, он бы понял. События не имеют глубины, глубины нет. Достаточно подозрения — и все ясно. Все прозрачно. От него ускользало расстояние до краев этого плача, который становился все более слабым, жалобным — и потому более отчаянным.Он знал, что Маура несчастна. Это несчастье витало над ней, над постоянной пустотой, которую она носила в себе, внутри своей плоти. «Защити меня!» — этой мольбой светился чистый взгляд Мауры. Когда он смотрел на нее, ответ на эту безутешную просьбу уже был дан. Защити меня. Спаси меня. Он вел себя с ней как животное, смутно чувствуя все, неся тепло туда, где его не было. Он женился на ней, но ему было недостаточно того факта, что он безумно влюблен, чтобы увериться в будущем счастье — или по крайней мере спокойствии. Это была безудержная сила, которая вырывала их из всего, что они знали, чтобы переместить их в пустоту, которая разрывалась внутри. Он чувствовал, что каким-то образом они одинаковые, как зеркальные отражения. У них было все, у них не было ничего. Они поженились, но приступы не прошли. Напротив.— Если нам придется расстаться и если через годы мы окажемся в одном троллейбусе, я почувствую твой запах. Это химия. Магнетизм. Мы принадлежим друг другу, — сказала она ему, прежде чем они поженились.Она была не удовлетворена из-за вакуума, который ничто не могло заполнить. Поэтому то, что она делала — что она делала прежде, что она будет делать, даже будучи далеко от него, — могло быть неоднозначным. Жизнь может быть неоднозначной. Где бы она ни была, свобода и вдохновение оказывались где-то в другом месте. Она не любила себя. Она не любила саму себя. Она хотела ребенка.— Если у меня не будет ребенка, моя жизнь окажется бессмысленной, — прошептала она ему как-то ночью, во власти припадка. Такого же припадка, но менее сильного, чем тот, который случился с ней сейчас, сломал ее.Он баюкал ее. Она все еще рыдала, но все слабее. Она затихала.— Уходи… Уходи… — говорила она ему, постоянно механически повторяла, с болью: — Уходи…Он не понимал. Он снова почувствовал жар. Он любил ее с неугасимой нежностью, он будет любить ее, даже если она уйдет. Он будет любить ее всегда, всегда. И эта нежность ничего не лечила, не облегчала боль, не наполняла ее.— Уходи…Это несчастье говорило. Это не Маура. Она была несчастлива даже сейчас, когда он подарил ей ребенка, когда сама жизнь заполняла ее постепенно, росла внутри нее, медленно, неуклонно. Упорная вера жизни в саму себя.Даже если у нее будет ребенок, ничего не изменится, потому что природа не меняется, и страдание не может утихнуть, и все попытки как-то возместить его не попадают в цель, проходят мимо — без будущего.Два человеческих существа, одно возле другого, под окном, на диване. Они были меньше, чем могли бы быть, — и гораздо больше, чем сами подозревали.Они заснули на диване. Их разбудил серый свет химической зари — молочный свет раннего миланского утра.Инспектор Гвидо ЛопесСолидарность живых существ — в основе ее лежит страх.Ульрих Бек. «Общество риска»Милан24 марта 2001 года14:50День пролетел мгновенно. Лопес час простоял, запертый со всех сторон, в неподвижной пробке в Корветто, на въезде в Милан. Он знал, о чем попросит Сантовито. Он хотел проникнуть на садомазохистскую PAV, о которой говорил ему информатор, хотел застичь их врасплох в самом разгаре собрания: было очевидно, что Инженер имеет отношение к Ишмаэлю, было очевидно, что это ритуал Ишмаэля будет проходить в ангаре на окраине Милана. Оргия, ритуал. Он потребует у Сантовито людей для операции, они проведут облаву в самый разгар церемонии, однако при этом он хотел быть там: хотел проникнуть внутрь, сообщить непосредственно изнутри, в какой момент произвести захват. Он попросит в полиции нравов снаряжение, необходимое для того, чтоб проникнуть на PAV. Калопрести сказал, что на встречах все носят маски — из кожи, из резины, из латекса. Оставалось мало времени. PAV начнется в полночь, в Лимито. Ишмаэлю оставались считанные часы. Он вдруг заметил, что с силой сжимает руль.Он съел бутерброд, малюсенький и резиновый. Столкнулся на лестнице с Калимани: оба запыхались. Позвонил коллеге в Гамбург. Никаких следов этой призрачной Ребекки. Что касается педофильских кругов — на следующий день планировалась операция. У коллеги был гортанный голос, серый, сиплый, раздражающий. Они собирались захватить «партию товара» в гамбургском порту. Они не знали, что это за «товар», но ребята из полиции нравов были уверены, что речь идет о детях. Дети, которых будут вывозить из Гамбурга. Возможно, маленькие славяне. Или турки. Груз, следующий в неизвестном направлении. Это дело может заинтересовать Лопеса? Да, оно его интересует. Он предложил созвониться завтра. У него оставалось мало времени, было трудно присутствовать сразу на всех фронтах расследования, но стоило попытаться. Он подумал о Бобе, типе из электронного письма. Он знал, что «дети Ишмаэля» имеют отношение к этому «товару». Боб, Терцани, Клемансо, неуловимая Ребекка. Он попросил коллегу из Гамбурга проверить еще кое-что. Он знал, что люди Ишмаэля встречались 15 февраля. Терцани вернулся в Милан на следующий день. Возможно, он останавливался у Ребекки. Возможно, нет. Он попросил коллегу из Гамбурга проверить отели, гостиницы, мотели. Проверить, бронировал ли Терцани номер в ночь с 15 на 16 февраля. Он прочел мейл Боба, отправленный Клемансо. Боб предупреждал француза, что «встреча будет в Банхофе, в месте, о котором — в письме прошлой недели». Это что-нибудь значит? Человек из Гамбурга обещал, что выяснит все по этому вопросу.Гомес чувствовал себя уверенно — смутно-восторженной уверенностью. Все было наверняка. Милан или Гамбург — какая разница: Ишмаэлю в самом деле остались считанные часы.Сантовито высказал некоторые сомнения, но подписал разрешение на операцию в Пьолтелло. Вторжение на PAV не выглядело для него убедительным, и Лопес отлично понимал причины его скептицизма. Нужно будет применить дипломатические методы. Как в Детройте, как в Париже: ведь они обнаружат на этой оргии представителей миланских высших кругов. Лопес заговорил об Инженере. Сантовито должен был уменьшить давление извне. Они договорились, что отпустят тех, кто даже и представить себе не мог, что участвует в ритуале. Теория Лопеса заключалась в том, что в ходе оргии только некоторые собравшиеся будут справлять церемонию Ишмаэля, в то время как все остальные вовсе ничего не знают, как подтвердил Калопрести. Мысль Лопеса заключалась в том, что Ишмаэль, вероятно, будет присутствовать при этом ритуале. Теория Сантовито заключалась в том, что ему достаточно было бы, если б Лопес обеспечил нормальный ход встречи в Черноббио без всяких происшествий. Мысль Лопеса заключалась в том, что если заткнуть рот людям из итальянской организации, связанным с Ишмаэлем, то желание Сантовито действительно имеет все шансы стать чистой реальностью. Сантовито подписал свои обещания, скривив рот, — отвратительная сигарета в уголке, плотно зажатая губами, косо сдвинутая, чтобы дым не мешал ему подписывать.Лопес немедленно получил разрешение на прослушивание сотового телефона Инженера. Вместе с Калимани организовал осмотр места. Попросил двадцать агентов на гражданских машинах. Лично раздал карты местности Лимито ди Пьолтелло. Решил лично проинспектировать, вместе с Калимани. Никаких сирен. Они выехали на собственном автомобиле Калимани. Взяли также Форланини. Свернули за Линате. В расплывчатом тумане увидели колесо луна-парка в Идроскало. Проехали по мосту Сеграте. Поля были белые, от влажной земли поднималась дымка, пар густым слоем стоял по краям плохо асфальтированной дороги. Возле ближайшей бензоколонки они перестроились в левый ряд — блестящий и гладкий бетон на мгновение показался им более ослепительным, чем небо, — абсурдная перевернутая выпуклость, металлическая, мягко светящаяся. Повернули налево: редкие фары на скорости проносились в противоположном направлении. Проехали по мосту. Деревья, густые. Грунтовая дорога. Нелегко было заметить, что нужно сворачивать в это узкое пространство. Потом была пустошь, и они увидели светлую, сухую, плотную траву — маленькая, негостеприимная прогалина — и спустились по склону; теперь поворот представлял собой одну сплошную грязь, даже грунтовая дорога кончилась. Передними возникли деревья — черные, тонкие. За деревьями — еще одна грязная прогалина, ограда изтонкой проржавевшей решетки, площадка из неровного цемента, а затем — параллелепипед ангара, где будет проходить PAV. Вокруг никого не было видно. Они оставили машину среди деревьев и пошли дальше пешком, на глаз пытаясь определить место, где должны стоять патрульные машины. Подходящее место было только перед входом в ангар. По бокам и сзади — очень густая растительность, которая гнездилась по склонам небольшого рва, окружавшего здание. За этой растительностью, по ту сторону рва, были поля и еще заросли кустарника. Единственный путь, по которому можно было попасть в ангар, — дорога, ведущая к этой площадке перед входом в здание. Они осмотрелись. Деревья, кусты ежевики, чахлая поросль — вверх по склону, в сторону полей. Нужно было действовать быстро, заблокировать единственный подъезд. Засесть за мостом, напасть по знаку Лопеса, в течение минуты совершить захват. Лопес приказал ждать за мостом с выключенными фарами. Будет кромешная тьма, тотальная. Это было уединенное место. Единственный фонарь — у входных ворот. Непростая операция. Лопес подаст сигнал изнутри по сотовому телефону. Сантовито выделил ему два десятка людей и сотовые телефоны: они прибудут во вторую очередь. Лопес произвел расчет: достаточно. Заметно опускались сумерки. От воздуха болело лицо — таким он был холодным, — ботинки вязли в грязи. Лопес покачал головой. Порыв ветра, от которого зашепталась листва деревьев, показался ему ледяным дыханием храма Ишмаэля, который был у них перед глазами.Они попытались обойти вокруг ангара, но это оказалось невозможно: слишком отвесные склоны по бокам, заросшие ежевикой, и стволы деревьев. Земля ползла под ногами, было грязно.Калимани вопросительно посмотрел на Лопеса. Того на минуту охватило сомнение. Возможно, все это ошибка. Цепь его умозаключений была достойной похвалы, но такой непрочной. Он поежился. Они сели в машину Калимани и вернулись в управление.Он достал телефон, необходимый для операции, велел установить в полицейской машине рацию, распорядился, чтоб одна из частот перехватывала непосредственно входящие и исходящие звонки сотового телефона Инженера. Не было необходимости выслеживать его. Лопес знал, где тот в конце концов окажется — около полуночи.Он немного поел в столовой управления, вместе с Калимани и двадцатью агентами. Встал из-за стола прежде, чем другие закончили, и отправился в полицию нравов забирать костюм. Он просил целую маску, из кожи. Обратно прошел через столовую, назначил Калимани встречу в ангаре — тот очищал от шкуры синюшное яблоко. Вышел во внутренний двор, взял машину, поехал домой, в Саботино. Квартира была холодная: его там не было два дня. Включил обогреватель, растянулся на диване. Свернул себе папироску. Медленно курил ее, наслаждаясь тихим потрескиванием бумаги в темноте.Вышел из дома. В машине настроил рацию на частоту сотового телефона Инженера: все было тихо. Дождь перестал. Девять часов. Было холодно, но стекла автомобиля не запотели; то была черная «ауди». Гримироваться не будет. Он переоделся. Пиджак и галстук. Сидя в машине, примерил кожаную маску — легкая, мягкая кожа со слегка терпким запахом. Плотно затянул завязку, посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Увидел две светлые впадины — испуганные глаза, — зеркало искажало, отражение не соответствовало тому, что он ожидал увидеть. Его было не узнать. Он снял маску, засунул ее во внутренний карман пиджака.Остался ждать, в темноте, припарковавшись и выключив двигатель, на бульваре Саботино, напротив освещенной чехарды «Блокбастера».Инспектор Давид МонторсиСначала они бросают вызов королям, а потом прячут лицо под взглядом швейцара.Эрнст Юнгер. «У стены времени»Милан28 октября 1962 года08:00Монторси потянулся, его окутывало облако холода. Зевнул в морозный воздух. Было холодно, но без дождя. Не было еще и восьми. Он оставил Мауру на постели, в сознании, бледную, защищенную. У нее был выходной, у Мауры. Ей не нужно было идти в школу. Так лучше. Она будет долго спать. Асфальт между плитами брусчатки блестел, несмотря на то, что дорога была серой, усеянной капельками инея.Он думал о Маттеи. Думал о Мауре. Выяснил ли Итало Фольезе что-нибудь о присутствии Маттеи на Джуриати? Последним образом, промелькнувшим у него в голове ночью, прежде чем он отрубился, когда подушечки его пальцев еще сжимали горячий локон Мауры, была застывшая, ледяная ручка ребенка предыдущим утром, которая торчала из складок пакета, на спортивном поле, среди поднимающегося от земли пара. Мумия из архива Сопротивления мучила его ночью во сне, которого он совершенно не помнил. Он проснулся и услышал рядом прерывистое, горячее, мягкое дыхание своей жены, спящей где-то за пределами ночной боли. Им нужно будет поговорить. Она согласится обследоваться у специалиста. Это был разрушительный приступ. Так больше нельзя продолжать.Черный пес с желтыми глазами, с проплешиной на правой ляжке, шел ему навстречу, нюхая влажный воздух. Ему нужно увидеться с Арле. Он был сбит с толку. Образ Мауры постепенно пропадал у него из мыслей — подергивался трещинами, растворялся под шагами по мокрому асфальту. Его обогнал какой-то толстяк, возможно, хозяин плешивого пса. Он поежился под пальто. Итало Фольезе должен был забрать свой доклад из «Джорно» — доклад об американцах. Кто такой Ишмаэль? Что за секта, которую упоминал Фольезе в «Коррьере» прошлым вечером? Что будет с Италией теперь, когда уничтожили Хозяина Италии? Это было утро после смерти Короля.Он вошел в бар. Заказал кофе. Напиток был очень горячий, обжигал язык. Он добавил сахар, но кофе оставался горьким.Газеты в киоске на каждой странице кричали о смерти Маттеи. То тут, то там мелькало выражение «несчастный случай». Приводились черно-белые фотографии с мест происшествия, гораздо менее впечатляющие, чем реальная картина, та, что он наблюдал во власти лихорадочного озарения накануне вечером. Хрущев, Кеннеди и Куба пропали с первой страницы. Возможно, Мауре действительно удалось заснуть. Он ощутил летучий привкус благодарности, гордость и удовлетворенное чувство ответственности, оттого что вывел Мауру из круга боли. Он дрожал. Дрожал. Он снова видел перед собой чуть поржавевшую поверхность зеркала, прошлой ночью, пока холодная вода приводила Мауру в себя, гнала ее в мир телесных оболочек, в мир ударов, в мир возмездия. Нужно проконсультироваться у специалиста. Маура согласится. Она ждет ребенка, ей нужно наблюдаться у кого-нибудь. Плод дремлет у нее в животе — всего два месяца сна без снов и заблуждений, — королевский выход духа в царство тревог, среди собственных и чужих метаний.Когда закончится эта история с Маттеи и ребенком с Джуриати, он лично найдет для нее психиатра.С телефона в баре он позвонил в управление. На дежурстве был только Ревелли. Он отвечал по телефону голосом, который как тестом был обмазан сном. Никаких новостей. Шеф еще даже не вернулся в отдел расследований. Указаний не было. Их действительно отстранили.— Они все положили под сукно. Дело готово. Шеф был прав.Монторси кивал, трубка в руке покрывалась потом. В баре было жарко: давящее тепло. Он хотел выйти на улицу и отдышаться: набрать полный рот влажного, тяжелого воздуха. Через окно увидел, как на противоположной стороне дороги замедляет ход такси. Оттуда вышла шлюха вместе с клиентом, и тот заплатил таксисту. Проститутка и клиент вошли в подъезд напротив бара. Возможно, отдел будет у прокуратуры на подхвате. Ревелли сказал, что это единственное свободное пространство. Маттеи для них — слишком серьезное дело. Монторси в последний раз кивнул и повесил трубку, вышел, уже с порога вдыхая мороз, чтобы выгнать из легких тлетворное тепло бара. Он подумал о Мауре. Перешел на другую сторону улицы. На такси, из которого до этого вылезли шлюха и мужчина, уезжал какой-то человек. Монторси готов был идти к Арле. В управление поедет потом: после Фольезе и после отдела судебной медицины. Еще оставалось время. Он решил заполнить его. Вошел в тот подъезд, в котором скрылись, выйдя из такси, проститутка и ее клиент.Консьержка смотрела на него, пока он поднимался по лестнице — он ничего не говорил и глядел вверх, — и она тоже ничего не говорила, наблюдала за ним, измотанная, с лицом цвета миланского утра.Он остановился на третьем этаже. Дверь была открыта, и в воздухе висел сладковатый запах дешевых духов проститутки. Дичь прошла здесь.Открыл дверь. Проходная комната. Приглушенный свет. Еще более сильный запах духов шлюхи. В комнате рядом что-то тикало. У него не было времени заглянуть туда. Навстречу вышла хозяйка борделя.Это была старуха, лопавшаяся под грузом косметики и порока. Глаза слегка выпучивались за пределы линии грубой подводки, перед ней шла волна запаха одеколона, от которого немели ноздри. Черный халат, из которого торчала большая увядшая грудь, должно быть, питавшая когда-то чьи-то мечты и очаровывавшая тела, теперь уже неживые. На ней были домашние сабо. Едва увидев ее, он улыбнулся. Сразу же перестал. Какую-то секунду поискал позади себя проститутку, которой там не было. Мгновенно все понял.Монторси — образ Мауры был у него перед глазами, в самом центре сознания, как нечто магнетическое, поглощающее, — с силой оттолкнул старую шлюху, так что ее вялое тело ударилось о косяк. Вошел в комнату хозяйки. На полочках из изъеденного жуком дерева стояли хрустальные безделушки. Огромная несуразная люстра со стеклянными подвесками была выключена и свисала с потолка, как огромная груша, сплющенная со всех сторон. На маленьком низком столике рядом с креслом, обивка которого побледнела, оттого что об нее терлись сидевшие на нем ягодицы, лежали открытые регистрационные книги. На противоположной стороне от полочек со стекляшками, как обломок мрака, выплывала из пространства картина — слишком темная, чтоб можно было ее рассмотреть. Справа и слева — две двери. Он открыл ту, что слева.В потемках, пахнущих детской кожей, спала проститутка, прижимая руки к груди, стиснув в руках край простыни, как будто хотела защититься от холода или зла, которое шло изнутри, которое она ожидала. Она даже не заметила, как Монторси закрыл за собой скрипучую дверь.Тогда он открыл другую дверь — в прихожей из-за косяка наполовину выглядывала фигура хозяйки, сидящей на полу; она шпионила за ним, держась за разбухшие колени столь же разбухшими руками, как если бы порок угнездился между волокон ее тела — старого хранилища, которое говорило на молчаливом языке сквозь времена, удаленные друг от друга.В комнате горел бледный, неопределенный, ненормальный светильник. Утренний свет просачивался через марлевые занавески, посеревшие от запустения, — неподвижные свидетели более глубокого запустения, производимого телами и словами, остатками души, проросшими в истертые ткани, готовые разложиться.Мужчина лежал сверху на молодой проститутке, он был сосредоточен. Его голая спина вспотела. Из-под слегка приспущенных штанов видна была верхняя часть ягодиц, напряженная, пульсирующая, волосатая. Путана глядела прямо в лицо Монторси, мужчина трахал ее: он ничего не заметил, трахал и задыхался, жирные, густые волосы вспотели и слиплись прядями.Монторси подошел ближе — проститутка ничего не говорила: она вытаращила глаза, но ничего не говорила. Белое лицо Мауры, сотрясающееся в темноте в сильных судорогах. Он схватился рукой за край штанов клиента, который все продолжал трахать проститутку, тот вдруг обернулся, стал что-то бормотать, а Монторси тащил, и ему удалось приподнять того — мышцы у обоих были напряжены, — и тот бушевал, бормотал все громче, и струйка слюны брызнула на грудь шлюхи, которая продолжала смотреть на Монторси, а Монторси на нее, как будто мужчины, болтавшегося между ними, не существовало. Потом штаны вдруг порвались, фланель не выдержала, и у Монторси в руке остался обрывок белой подкладки. Мужчина поднялся, повернулся к проститутке с перекошенным лицом, потом к Монторси, потом схватил ботинки и выбежал, обогнув огромное тело полицейского, высившееся посреди комнаты, — проститутка, все еще лежа на диване, продолжала смотреть на него.Тогда он подошел ближе, притянул ее к себе за щиколотку и внезапно ударил кулаком по ляжке, и промахнулся.Он вышел молча, поглядев на смазанную подводку на глазах хозяйки этого разоренного борделя, но сначала протянул руку и, сбросив на пол, разбил все стекляшки с полочки. А хозяйка, со взглядом, опущенным в пол, ничего не говорила — груда мяса, бьющаяся там в остатках тепла, подаренного ей испарившимися моментами, фальшивым смехом, забытой ныне близостью.Консьержка тоже молча проводила его взглядом, стоя с сорговой метлой в руках и со странным низким ведром, и он опустил глаза в только что вымытый пол, пахнущий дешевым моющим средством.Инспектор Гвидо ЛопесЭтот праздник смерти, извращенная жизнь вселенной — то, что она породила, пророчествовало еще и упорствовало.Мне снилась кровь в блестящих сетях — там, где брод, — тела, с которых струилась вниз кровь, как с порванного на куски мяса, — надо мной, спящим.Симус Хини. «The spirit level»[14]Милан24 марта 2001 года23:50И когда он вошел — это было как сон.Лопес приехал в окрестности Лимито ди Пьолтелло вскоре после 23:00. Он буквально бредил. Он завалил телефон Калимани звонками. Ребята готовились. Патруль, который проводил обыск в квартире Инженера, установил слежку, они видели, как Инженер вышел и двинулся по направлению к бульвару Буэнос-Айрес, пустынному в этот час. Инженер не пользовался телефоном. Лопес дожидался одиннадцати тридцати, замучившись бесцельно кружить у Сеграте, потом по направлению к Чернуско, по широким, грязным шоссе, освещенным белыми фонарями, среди плоских черных полей, линию которых нарушали неровные очертания металлических индустриальных складов, раскрашенных невероятными красками. В полночь без двадцати минут последовал телефонный звонок от Инженера. Лопес сверил набранный номер: это был сотовый Калопрести. Инженер дал сигнал. Калопрести, вероятно, активировал цепь телефонных звонков, но Лопес не стал задумываться об этом: частота мобильника Калопрести не прослушивалась. Он тоже двинулся поближе к Пьолтелло. Он видел, как съезжались большие машины и невнятные малолитражки, грязные от смога, искали верный маршрут — то же самое направление, в котором они с Калимани ездили сегодня, ближе к вечеру. Ребята и Калимани были готовы. Он свернул новую папироску, увидел, как заднее стекло запотело изнутри от дыма — от белого туманного сияния, превратившего стекло в тонкую жемчужную поверхность, мутную, сквозь которую невозможно что-либо увидеть. Он включил печку. Полночь только что миновала. Он выехал на фунтовую дорогу, которая вела к ангару, где будет проходить PAV. В темноте проделал тот же самый путь, что и днем. Ехал очень медленно: трудно было понять, в какую сторону поворачивает дорога. Тьма была густой.Скопление машин по ту сторону ограды: около тридцати. Он увидел вход в ангар, освещенный маленьким фонарем. Увидел фигуру человека, который стоял в дверях и спрашивал пароль для участия во встрече у какой-то парочки. Ощутил легкое покалывание в спине, дрожь уверенного ожидания — уверенности в ожидании. Ишмаэль был там, внутри. Это конец. Он надел маску, проверил сотовый, открыл дверцу, вышел из машины.Шумная вибрация — стук генератора. Очевидно, здесь не было электричества. Вокруг ангара — кромешная тьма. Также нельзя было разглядеть крутых склонов котлована. Проходя через калитку, он обогнул парочку: он — с проседью, без маски, воротнике застежкой, сжимающей кожу на кадыке, поддерживал женщину помоложе, согнутую пополам, у которой, казалось, были колики. Человек с проседью посмотрел на Лопеса, будто ища у него сочувствия, и сказал:— Это нервный припадок. Она здесь в первый раз. — А женщина громко плакала и даже не замечала присутствия Лопеса.Он увидел, что под распахнувшимся пальто она голая. Лопес прошел вперед, оставил парочку позади, — его раздражало болото грязи, в котором хлюпали подошвы его ботинок. Вышибала на пороге пристально смотрел на него. Подойдя на расстояние нескольких метров, Лопес узнал взгляд Калопрести, но Калопрести не узнал его. Так лучше. Тот спросил пароль. Лопес выговорил его. Калопрести подвинулся, пропустил. И когда он вошел — это было как сон.Пространство оказалось не таким уж обширным, но из-за полумрака почти нельзя было различить стену в глубине. Мягкий, смутный свет, как в огромном аквариуме. Люди внутри перемещались, совершая медленные движения, придавленные разреженной атмосферой, висящей под высоким сводом широкого потолка. Человек шестьдесят. Несколько ламп разбивали этот сумрак, какие-то высокие, стройные женщины пересекали пространство ангара, совершая волнообразные движения, как длинные водоросли в плотной темной светящейся воде. Лопес не видел в толпе Инженера. Мужчины и женщины, рассеянные между декорациями. Все казалось смехотворным в обширном пространстве пустого брюха огромного склада. Странные металлические конструкции, маленькие группы, ритмично движущиеся вокруг связанных людей, казавшихся переломанными и невидимыми на фоне непристойно холодных стен, — почти открытое пространство, как театр живых картин, отдельных друг от друга, без какой-либо связи между собой. Он увидел некое грубое подобие барной стойки в глубине — он шел, как бы вися в воздухе, в полусне, разрезая пространство на две части, неуверенным шагом эдакого смущенного мессии, не понимающего, в какой мир сошел. Он увидел косой металлический крест, к которому привязали женщину — на ней была только черная кожаная маска, — и он кожей почти почувствовал трение кожаных завязок, холодную поверхность красноватого металла четырех косых лопастей креста. Трое мужчин крутились около худощавой девушки, передвигающейся на четвереньках — они устрашающе размахивали над ней мягким хлыстом, — он разглядел ее нервную спину, рыбьи чешуйки позвоночника, торчащие наружу, белые ягодицы, выступающие по мере того как она проползала мимо тех типов, копну гладких черных волос, до него донесся их запах. Мужчина вез на себе верхом увядшую женщину средних лет, лицо которой было скрыто карнавальной маской с перьями, очень яркой, похабной. Еще дальше две женщины яростно наносили удары ножом юному телу — он не мог понять, мужскому или женскому… Лопес добрался до стойки. Молодой человек в маске кивнул ему, Лопес заказал пиво. Рядом с молодым человеком возникла рыжеволосая девушка с закрытым лицом. С лукавым видом человека, который не имеет отношения к происходящему вокруг, она улыбнулась Лопесу.— Ты богат? — спросила она его вдруг.Лопес молча улыбнулся, постарался улыбнулся.— Если ты богат и тебе нравятся такие игры, возможно, мы можем пойти дальше… Что скажешь?Он сделал слишком большой глоток пива. Повернулся к декорациям. Снова повернулся к девушке за стойкой.— Я не богат, — сказал он и хотел сказать, что ему не нравятся эти игры, но он этого не сказал — и вдруг увидел Инженера. Он подумал: «Это он, это Ишмаэль». Он подумал: «Кто среди них Ишмаэль?» Инженер: стоит, скрестив руки на груди, с открытым лицом, тонкие редкие волосы, маленькие дугообразные усы, улыбка вишенкой, влажные губы, весь тонкий, хрупкий. Лопес подошел к нему. Инженер встретил его улыбкой и спросил, что он об этом думает.— О чем?— О вечеринке.Лопес кивнул.Инженер спросил, впервые ли он на PAV.Лопес почти уже произнес имя Ишмаэля, но сдержался. Сказал, что да, это его первая подобная вечеринка.Инженер спросил, не хочет ли он «поиграть».Лопес отхлебнул пива, теперь противно теплого, и сказал, что предпочитает смотреть.Инженер объявил, что уже скоро начнется священное действо.Лопес снова кивнул — он не понимал, — улыбнулся слегка.Инженер попрощался с ним, скривив лицо в морщинистую гримасу, которая служила для изображения удовольствия и учтивости.Лопес приподнял теплую бутылочку с пивом в приветственном жесте. Он не терял Инженера из вида.Увидел, как тот подошел к одной из декораций. Мужчина фотографировал двух женщин, одетых в огромные трусы, из которых торчали искусственные члены, а молодой человек на коленях между ними играл языком то с одним членом, то с другим. Инженер шепнул что-то фотографу, вспышка, как внезапные электрические разряды, разорвала бездонные потемки, в которые все они были погружены и из которых всплывали на поверхность фигуры «игравших». Лопес ощупал внутренний карман пиджака, потрогал неподвижный корпус телефона, вернулся к стойке, поставил бутылку. Возник какой-то приглушенный шум, похожий на постукивание пальцами по поверхности стола, однообразное и мягкое, раздающийся отовсюду, без определенного источника, из многих источников, рассеянных повсюду, неясных. Удары хлыстом и стоны вкраплялись в этот своего рода непрерывный, всеобъемлющий ультразвук. Лопесу казалось, что он спит и видит сон. Потом вдруг впечатляющий треск заставил лопнуть окружающую тишину.Группа полуголых тел с трудом двигала вперед металлическое колесо на огромной станине на колесиках, взявшееся неизвестно откуда, выделявшееся на темном фоне, — Лопес не заметил прежде, что в пустом пространстве ангара было подобное колесо. На колесе висела женщина. Он увидел, как его тащат среди всеобщего шума на середину помещения, увидел, что колесо не качается, закрепленное растяжками на своей основе. На колесе, раскрытую, в позе человека Леонардо, он увидел эту голую, безмолвную женщину: веки опущены, сосредоточенная в своем молчании. Колесо расположили точно в середине ангара, потом наступило очень длинное, механическое, эластичное мгновение, висящий между небом и землей сон, и Лопес остался стоять ослепленный, неподвижный посреди этой картины, центром которой было колесо, начинавшее вращаться.Мужчины и женщины расположились полукругом перед этой конструкцией, та женщина начала вращаться вместе с колесом.Теперь уже собрались все присутствующие.Лопес подумал: «Это и есть священное действо?»Крупный мужчина в кожаном комбинезоне, закрывающем также затылок и лицо, отодвинул его, подходя к колесу, — а женщина все вращалась, вращалась.И они начали.Мужчины и женщины вокруг колеса начали стегать женщину бичами. Удары свистели в воздухе, сухие и точные, но звук, производимый кожей женщины, был глухой и гулкий, почти похожий на то, как отбивают мясо на разделочной доске в мясной лавке. Женщина стонала, потом она начала обмякать и плакать, а остальные избивали ее.Где Инженер? Где Ишмаэль? Лопес поискал его взглядом, но не нашел, а женщина тем временем вращалась, стремительно, вися на колесе, и начала обмякать, Лопес чувствовал, как она глубоко, сильно вздыхает под каждым ударом, лицо теперь стало маской, потом начались рыдания. Ритм ударов ускорялся, а женщина была белая и чистая, она казалась девочкой. Лопес взялся рукой за телефон. Он решил прервать эту экзекуцию. Потом остановился.Позади тех, кто бичевал женщину, теперь бледную, податливую, как тряпка, обмякшую, Лопес увидел движущегося Инженера — инспектору не удавалось угадать, что именно тот делает. Шестеро или семеро мужчин и женщин, с лицами, скрытыми под масками, находились вокруг Инженера, они вздымали вверх руки, как в ритуальной процессии. Тело женщины на колесе начало кровоточить, и то, что произошло непосредственно после, было мгновенно и медленно, и механично, как некоторые сны, которые путаются с действительностью.Все были неподвижны, загипнотизированы колесом. Женщина перестала стонать, она стала волнистой бледной массой, испещренной следами бичей. Инженер переместился и исчез позади колеса, Лопес проследил за ним взглядом — фигура Инженера казалось размытой в потемках. Потом Лопес разглядел. На руках у него был ребенок. Лет трех-четырех, запеленатый. Инженер, казалось, баюкал его, никто как будто не обращал на него внимания.Лопес вытащил мобильник, позвонил Калимани, сказал:— Теперь!Колесо замедлило ход, те, что бичевали женщину на колесе, перестали это делать. Колесо остановилось. Те, что тащили колесо, отвязали крепления, женщина сползла к ним на руки. Один из них был трансвестит, он притворялся, что плачет над женщиной. Все аплодировали. Инженер стоял позади колеса, никто его не видел, он подошел со спеленатым ребенком на руках к крупному мужчине, одетому в кожу — тому, что некоторое время назад отодвинул Лопеса, — передал ему ребенка, тот, казалось, спал, или его накачали чем-то, или что-то еще, и Лопес двинулся туда, но все аплодировали и бежали на середину, и он потерял из виду мужчину с ребенком, и в этот момент Калимани и остальные вошли оттуда, откуда раньше входил Лопес, — и Лопес повернулся к Калимани. Снимая маску, он почувствовал холодок: вспотел до невозможности.То, что случилось, было смутно, внезапно.Один из агентов прокричал, чтоб все стояли и не двигались, что речь идет о простой проверке, но люди бросились к выходу, агенты и Калимани заблокировали дверь, поднялась паника, все кричали, толкались, пытались выйти, кто-то прорвал заграждение полицейских. Лопес искал человека, одетого в кожу, и ребенка; Инженер внешне спокойно шел навстречу Калимани. Лопес не видел ребенка, он прошел мимо колеса и успел заметить, как изуродована, обезображена была красота женщины, снятой с колеса — полузакрытые глаза, щека, перемазанная слизью, — он повернул за колесо, увидел второй выход, побежал, вышел на холод. Ничего. Только темнота. Земля шла резко вверх, растительность была слишком густой. Он попробовал сделать несколько шагов — продолжать невозможно. Вернулся на склад — полный хаос. С трудом добрался до входа. Площадка: машины отдела расследований, фары, свет. Он попросил подкрепления в Лимите ди Пьотелло, срочно — здесь был ребенок, и он исчез, а теперь поздно, слишком поздно, — и Лопес остался в ночи, освещенной фарами, спиной к ангару, бессильно смотреть в темноту.АмериканецВспомните еще раз о вашем вступлении в пространство борьбы.Мишель Уэльбек. «Расширение пространства борьбы»Милан25 марта 2001 года01:40Они едва спаслись. Все было готово полететь в тартарары. Инженер, который гарантировал ему максимальную безопасность, тоже оказался дилетантом. Как пакистанец, которого уничтожил Старик. Ишмаэль велик, его люди — нет.Он весь превратился в ощущения. Он ощущал все. Сонное дыхание ребенка, сидящего на соседнем сиденье без сознания. Глубокие полосы развороченной земли, смерзшейся от ночного холода, вели шины, подобно рельсам. Американец старался держать под контролем масляные повороты руля, «BMW» погружалась в сумерки, бороздила темноту, как острый нос беззвучного корабля. Он был в напряжении. В самом деле, едва спаслись. Голова полусонного ребенка перекатывалась с одного плеча на другое, подчиняясь неправильному ритму колей в поле, вспаханном, состоящем из неровных борозд, неподходящему для этого бегства с погашенными фарами. Ему это удалось, потому что он все просчитал, Американец. Несмотря на уверения Инженера. И все же об Ишмаэле в Италии никто ничего не знает, не считая его верных. Он предвидел вторжение полиции. Он знал, что произошло в Детройте — он там был! — он был в команде, которая проводила облаву на складе, внедренный туда по желанию Ишмаэля. Это случилось в Париже. Теперь это случилось в Милане. Ишмаэль велик. Он знает об этом широком тайном движении тех, кто противится его медленному, неотвратимому господству. Ишмаэль направил его в Милан, потому что знал, и он, Американец, поступил в точности так, как Ишмаэль желал, чтоб он поступил.Он приехал с юга, оставив позади густую сеть грунтовых дорог, днем, чтобы проверить место проведения ритуала. У границы поля он оставил другую машину, которая теперь ждала его, чтоб он мог пересесть в нее на выезде с грунтовой дороги. Полчаса он шел пешком во влажном морозце, исходящем от твердой земли пустынных полей. Разглядел венец из деревьев вокруг склада. Инженер указал изолированное место. Здесь была густая растительность: кусты, заросли ежевики, переплетенные ветви, поросль. Они спускались вниз, постепенно редея ближе к основанию склона, сквозь них почти невозможно было проникнуть. Туман, пропахший навозом, пропитал одежду. Он прошел сквозь полосу деревьев, чтобы найти коридор, по которому можно проехать. Дальше находился промышленный склад. Он продумал путь для бегства. Невозможно, чтоб они засели в кустах. Основание склона было достаточно крутым и грязным. Он проверил. Есть выход в задней части ангара. Что бы ни случилось, путь бегства будет здесь.Ишмаэль заказал ребенка. Он хотел ребенка. Ребенок должен пройти через все ритуалы. Ритуал в Милане — всего лишь начало. Он должен забрать ребенка и отвезти его к другим верным Ишмаэля, более приближенным к Ишмаэлю и более тайным верным, чем те, что в Милане. На ритуале в Милане Американец мог присутствовать. Он должен увезти ребенка. Перевозка ребенка уже была организована — совершенный механизм, который позволит ему вернуться в Италию и выполнить вторую задачу — самую важную, — порученную ему Ишмаэлем. Ребенок должен в конце концов оказаться в Брюсселе. Он довезет его до Гамбурга, начиная от Гамбурга об этом позаботятся другие верные Ишмаэля. Так было договорено. И в самый разгар ритуала полиция провела облаву.Он припарковал «BMW» на выезде из рощицы, в полях Здесь не было дорог — ни асфальтовых, ни грунтовых. Отлично. Он рассчитал время. В темноте вышел из рощицы. Пешком дошел до входа в ангар. Когда полиция начала облаву, он был готов. Он выхватил у Инженера ребенка. Задумался — на мгновение, стремительное, молниеносное, — убрать Инженера или нет. Но Инженер ничего не знал о нем. Он не может ему навредить. И Ишмаэль защитит его, Инженера. Ишмаэль могущественен, он велик. Люди на складе искали главный выход — всеобщий хаос. Путь к задней двери был свободен. Он действовал очень быстро. С закрытыми глазами он знал, в какую сторону поворачивать в зарослях сухого кустарника, которая служила заслоном для места, в котором располагался склад. Ребенок был без сознания, с ним не возникло проблем. Он с трудом добрался до «BMW» — задыхался.С выключенными фарами, среди темных полей, по памяти. В зеркале заднего вида не было видно никаких фар. Он справился.Спустя час медленного перемещения в темноту он свернул. Налево. Потом снова направо. Маленькая грунтовая дорога среди серебрящихся от инея в темноте вечнозеленых деревьев вскоре снова сворачивала. Он пересек склон. Здесь он должен включить фары, на долю секунды. Осветил темный «мерседес», который оставил здесь вчера, в конце дня. Он припарковал его в сорока минутах езды от склада: никакой дороги, никакой тропинки между складом и склоном. Он действовал осторожно. Взял напрокат «мерседес» в Милане по одному из своих паспортов. По французскому паспорту. Он говорил на безукоризненном французском. Он говорил на безукоризненном итальянском с французским акцентом. Подписал контракт о том, что передаст «мерседес» в бюро проката автомобилей в Бари через два дня. Тогда, днем, он вернулся к складу, просчитал время: сорок минут достаточно, так он останется за пределами кольца окружения полиции. Обратно пошел пешком, пересек плоскую поляну, по холоду, до маршрутки, которая отходила от Мельцо, подождал во влажном холоде автобуса до Милана, до Центрального вокзала, где он припарковал «BMW», взятую напрокат по испанскому паспорту. Он улыбался. После церемонии Американец забрал ребенка — теперь тот был в «мерседесе». Он позаботился о том, чтоб сменить машину.Ребенок был в полусне. Американец открыл багажник «мерседеса», порылся во внешнем кармане сумки, вытащил футляр. Достал шприц — он приготовил дозу днем, прежде чем вернуться в Милан. Оголил бледную ручку ребенка, которому никак не удавалось открыть рот, чтоб зевнуть. Ввел жидкость. Подождал несколько секунд. Когда тот обмяк, будто мертвый, он приподнял маленькое тельце. Разместил его в багажнике. Его даже не пришлось сгибать. Закрыл дверцу. В последний раз оглядел «BMW» в тусклом свете салонного фонарика. Тщательно вытер руль. Свинтил номера. Сел в «мерседес». Нажал на газ, в темноте.Спустя полчаса, прежде чем въехать на проселочную дорогу, которая выходила на автостраду, ведущую к Милану, он раскрыл окошко, выбросил в поле две таблички с номерами, белые, блестящие, увидел, как они спланировали на землю и погасли, будто сожженные листы бумаги.Инспектор Давид Монторс— Существуют другие болезни общества, и некоторые гораздо более серьезные — увлечение детской порнографией, например.— Здесь это весьма редкая болезнь.— Но удивительно заразная.Джеймс Г. Бэллард. «Кокаиновые ночи»Милан28 октября 1962 года08:40Давид Монторси медленным шагом шел через весь Милан. Он должен был увидеться с доктором Арле и пришел раньше назначенного времени. Небо раскрылось, разошлось колоссальными трещинами, как кожура огромного апельсина, растительный купол, сломавшийся над городом. Небо над Миланом, откуда упал Маттеи, разорванный на куски… Милан вновь просыпался, уже без своего Хозяина, без Хозяина целой Италии… Какой-то человек ехал на велосипеде, насвистывая; внутренняя кольцевая дорога была полупустой. Плотный волокнистый черный дым из труб почти блестел — подвижные скульптуры на фоне неровного неба. Воздух был ясный, в нем висел дух конца или начала — жженый электрический запах утра, внешне бессмысленного. Четкие линии углов домов ломались о плотные небесно-голубые трещины в облаках. Лицо Энрико Маттеи, прозрачное и огромное, над городом… Сквозь открытый, как желудочек, участок этого лица проникало больше света — призрак, струящийся сверху, драматически наклоненный. Небо над Миланом… Откуда упал Маттеи, разорванный на куски, его кости, раздробленные на осколки, — на соленую землю, в ночи, мертвый… У Монторси не получалось думать об этом, взгляд его скользил между движущихся машин с их туманным блеском — к магазинам, в которых открывали ставни, покрытые коркой сажи и грязи. Он шел, не глядя на тех, кто двигался ему навстречу и кто обгонял его, вздрагивал от электрического лязганья трамвая, дергаясь, ехавшего по внутреннему кольцу. В киоске Монторси купил «Джорно». Заголовок: «Умер Маттеи». Хроника, отклики, комментарии. Тольятти, позиция КПИ. Христианско-демократическая партия скорбит. Официальная версия — несчастный случай.Дерьмо. Дерьмо на дерьме.Он постарался сосредоточиться. Встреча с доктором Арле. Его молодчики делали вскрытие ребенка с Джуриати. Вмести с ними Арле заходил в управление, к Болдрини. Он видел его, белого, худого, когда тот командовал поисками останков Маттеи в Баскапе. Он не понимал. Он только чувствовал. Чувствовал, что Арле — важная фигура.Отдел судебной медицины. Во внутреннем дворике никого не было, будка охранника оказалась пуста. Он прошел через подъезд по направлению к внутренним коридорам первого здания. Прошел мимо небольшой группы коллег, которые шутили друг с другом вполголоса, один влепил другому подзатыльник, но Монторси даже не улыбнулся. Он думал о напряженном лице Арле прошлой ночью — похожем на глину, которая теряла форму, растворяясь под струями сильного ледяного дождя, рядом с раздутым куском трупа, на поле, где разбился самолет. Возможно, Фольезе действительно что-то раскопает. Возможно, действительно есть связь между ребенком с Джуриати и Маттеи, и Фольезе ее раскопает.По мере того как он продвигался к эпицентру формалиновых паров, по середине освещенного неоном коридора, под низким потолком, он ощутил тревожные волны чего-то знакомого, но не полностью понятного и при этом не вовсе непонятного, — искусственный запах чего-то, что исходило из глубины, похожего, но не тождественного с могуществом. Грозная милость невежи. Неоновый свет постепенно становился слабее. Потом через равные промежутки стали открываться двери — справа и слева. За его спиной раздалось лязганье металлических колесиков. Пустая каталка. Он повернул налево, коридор стал уже и темнее. Направо. Оказался в точно таком же коридоре, более освещенном, и столкнулся с медсестрой. Спросил Арле.Кабинет Арле располагался за кабинетом двух его ассистенток, сидящих друг напротив друга, почти близняшек во всех их жестах; это сходство было приобретено благодаря узкому пространству, в котором два тела и два характера годами контактировали друг с другом. Он спросил Арле, ему предложили подождать.Он подождал. Маура, возможно, спит, возможно, она излечивает свою боль, все забывая. Накануне его поразила та мумия, и он на мгновение вспомнил о ней — мумии партизан — прошлой ночью, когда нес на руках бесчувственное тело Мауры, напоминающее пустую сухую куколку бабочки. Арле тоже напоминал ему мумию, высохшую изнутри. Он должен еще проверить — он сделает это днем, — не входил ли кто-нибудь еще раз в его кабинет в управлении. Он сведет свои счеты с Болдрини, когда вся эта история закончится. Он не мог избавиться от сознания, от ощущения смутной связи между рукой маленького трупа с Джуриати и разорванным обрубком тела Маттеи, уже раздувшегося, голого, синюшного, — под дождем, в Баскапе.Потом его окликнула одна из ассистенток Арле. Он может войти.Арле сказал, что у него мало времени, попросил извинить его. Он говорил, но казалось, что не говорил. Письменный стол ярко блестел. В голосе Арле было что-то глухое, почти беззвучное. У него были стеклянные водянистые глаза. Глубокие глазницы. Он также делал жесты руками. И однако он был спокоен — спокойный человек. А еще там, на уголке письменного стола, справа, стоял маленький террариум из грязного, запотевшего стекла, наполненный сухим песком, и темная, липкая на вид черепаха постоянно ползла сквозь этот песок, песчинки прилипали к ее спине, но она упрямо ползла сквозь толщу.Монторси хотел спросить у Арле о Маттеи, прервал его, спросил, не задаваясь вопросом, удобно ли это сделать.В общем, Арле принял Монторси, несмотря на ночь лихорадочной работы, притом что спецслужбы ждали вскрытия. Это была тонкая операция, потому что ее нужно было провести быстро и в то же время точно, учитывая миллионы обстоятельств, которые обычно не принимались в расчет. Это была тяжелая ночь.Монторси:— Я тоже был там вчера вечером.Черепаха, казалось, вот-вот перевернется. Арле прервал речь Монторси:— Мне кажется, вас, в отделе расследований, это не столь интересует.Он даже не поджал губ, не улыбнулся. В сказанном чувствовался сарказм, очень действенный, поскольку скрытый за словами.Это взбесило Монторси. Молчаливое бешенство, тщательно сдерживаемое. Он поспешно перевел разговор на дело с архивом — предлог, под которым он добился этой встречи. Арле задавал вопросы, на которые Монторси не был в состоянии ответить. Арле настаивал. Монторси хотел от него иного. Резким поворотом он перевел беседу на дело о Джуриати.— Вчера, — сказал Монторси. — Ребенок, найденный на спортивном поле Джуриати… Вам о нем известно?Никакой реакции.— Да.— Мне бы хотелось провести дополнительное расследование, доктор.Снова никакой реакции.— Мы сейчас позовем моего ассистента, который занимался этим делом.Это был бюрократический ответ. Он подводил Монторси — стремительно — к концу пути. В документах, находящихся в руках ассистента, конечно же, было упоминание о передаче расследования от Монторси к Болдрини. Отдел расследований передал дело в полицию нравов. Монторси больше не имел полномочий заниматься им. Арле сразу же получит преимущество. Нужно что-то сделать немедленно.— Следы сексуального насилия у ребенка, доктор… вы что об этом думаете?Арле сидел неподвижно. Прикрыл глаза. Поднес руки к подбородку почти молитвенным жестом.— В этой среде всегда несколько нарушено равновесие. Вот что я думаю.— Сколько детей с подобными следами насилия попадает на ваш стол ежегодно?Арле медленно улыбнулся.— Какую цифру вы хотите от меня услышать? Шесть? Семь? Двадцать? У вас есть теория, которую вы хотите мне изложить, инспектор Монторси? — И он улыбался, губы были сухими, но блестели от слюны с внутренней стороны.Монторси не ответил. Он поднялся со спокойствием человека, которому нет больше дела до происходящего, у которого иссяк интерес. Он чувствовал некоторый испуг. Повернулся спиной к Арле, в последний раз безучастно взглянув на черепаху. Вышел. Остановился на пороге. Арле сидел неподвижно, как камень. Сказал ему:— Спасибо, доктор. Спасибо за все.И решительно вышел.В коридорах он оглядывался.Увидел мертвеца.Четыре медика, в халатах, испачканных темными брызгами, выходили через пластиковую дверь, качая головами и улыбаясь.Он заметил свое отражение в стекле двери — бледное, как никогда.Арле прикрывал покушение на Маттеи. Арле прикрывал круг педофилов. Поэтому у него забрали дело. Между Арле и Болдрини было какое-то соглашение.Он ускорил шаг. Предстояла встреча с Фольезе, нужно было идти. Угол стены, который он огибал, показался ему похожим на нос странного маленького корабля.Навстречу ему выехала пустая каталка, ткань, покрывавшая ее, свисала с одной стороны больше, чем с другой, на лице санитара была потертая маска.Ишмаэль Ишмаэль Ишмаэль Ишмаэль* * *На улице. Солнце. Мимо прошла группа студентов. Хотел выскочить на окружную дорогу. Потом решил пойти пешком на встречу с Фольезе. Он должен увидеть его, должен поговорить с Фольезе. Должен сказать ему, что теперь тот в большей опасности, чем когда-либо. Арле покрывает виновных в смерти Маттеи. Он покрывает круг педофилов. Досье, отправленное в «Джорно», ставит журналиста под угрозу: в этом досье, возможно, раскрыта правда, и Фольезе даже представить себе не может насколько.Он должен сказать ему, что чувствует. Он чувствовал, что все вращается вокруг темного, таинственного имени «Ишмаэль».Инспектор Гвидо ЛопесТак, значит, это все была правда… Эти места, эти люди, эти машины, эти события действительно существовали.Фрэнсис Скотт Фитцджеральд. «Новые лица»Милан25 марта 2001 года02:50В управлении царила неразбериха. Всех привели в управление, мало кому удалось выбраться во время облавы на складе. Конец празднества. Конец садомазохистского празднества. Однако Ишмаэль сбежал. Лопес допустил чудовищную глупость. Он рассчитывал на эффект неожиданности — этого оказалось недостаточно. Ребенок пропал. Человек, которому Инженер передал его в руки, исчез. Мужчин и женщин, которые скрывали собой передачу ребенка, размахивая руками вокруг Инженера, как во время шествия, трудно было узнать в толпе. Одна ошибка за другой. Первая ошибка: во время осмотра места ни он, ни Калимани эту дверь в задней части склада — какой бы маленькой она ни была — не заметили из-за склона, обрывистого и покрытого густой листвой. Вторая ошибка: ангар нужно было окружить, в том числе разместив агентов на крутых покрытых растительностью склонах рва. Нужно было потребовать еще людей. Лопес не подумал о военной операции. Он допустил глупость. Чудовищную глупость.Он был повержен. Элементарная ошибка.Толкотня агентов на пятом этаже. На скамьях — множество людей с неподвижными взглядами, все молчат. Они все еще были одеты согласно правилам PAV — гротескные, патетичные, сидят тесно, в замешательстве. Женщина с колеса без сознания была отправлена в больницу. Сантовито показался только затем, чтоб забрать Инженера. Он увел его в свой кабинет. Еще он высунулся, чтобы прорычать в лицо Лопесу, что не выжал ничего, ничего полезного для Черноббио. А он ведь оказывал на того бог знает какое давление. Сантовито приказал Лопесу: никаких допросов без его разрешения. Потом вернулся в свой кабинет — Лопес увидел сидящего там Инженера. У Сантовито был такой вид, будто он готов сожрать Инженера.У Лопеса на руках не было никаких козырей, и он это знал. Никаких следов ребенка, Инженер умолчит об этом. Все это дело основано на подозрении. Каждые пять минут Лопес снимал трубку, проверял блокпосты. Ни малейших следов мужчины с ребенком. Как в Париже. Как в Детройте. Ишмаэль был недосягаем.Выскочил Сантовито. Он был в ярости. Отдал приказ Калимани: все по домам.— Иди в задницу, Гвидо. Какого говна ты тут наделал? Подумай, должен ли я заниматься всем этим бардаком, когда приближается Черноббио!Давление оказывало свой эффект. Дипломатия Сантовито — не слишком утонченная форма трусости — входила в кровь Лопеса, как раздражающий маркер. Сантовито готовился совершить свой масштабный скачок, решив проблему с Черноббио, — и даже не решив ее: он держал глаза открытыми и закрывал их тогда, когда ему нужно было закрывать их. Лопес знал, что завел дело в тупик. Сантовито тыкал ему в лицо этим крахом. Операция для первых страниц газет, не принесшая конкретного результата. Все организовано без должных мер предосторожности. Дурная шутка. Лопес поглядел на Сантовито: серовато-голубые глазные впадины, кривые желтые зубы. Потом кивнул утвердительно. Да, все пойдут по домам. Черт с ним, с Сантовито.Сантовито хотел поговорить с ним с глазу на глаз. Он был в ярости. Калимани воспользовался этим для того, чтобы освободить людей с PAV. На шефа не было никакого удержу.— Господи, Гвидо! Что за дерьмо ты там заварил? Мне звонили по его поводу, по подводу этого сраного Инженера. Боже праведный, проверяй все, прежде чем предпринимать какие-либо движения! Можно ли вытворять подобные номера? Дилетант… Ты не представляешь себе, кто звонил! Ты меня в гроб загонишь с твоим идиотизмом!Лопес остался безучастным.— И сделай мне одолжение, Гвидо, — не трогай никого из тех, что были там, на этом празднестве, на этой оргии, которую ты разгромил. Хорошо? Информаторов, говнюков, которые там присутствовали, этого чертова Инженера — ты их всех отпустишь. Договорились?Лопес, придя в ярость, в свою очередь:— Ты его отпускаешь? Ты с ума сошел, Джакомо. Ты с ума сошел…— Сейчас я его отпущу. Ты кретин. Кретин. Иди ты в задницу, Гвидо. — Он вернулся в свой кабинет, чтобы выпроводить Инженера.Он должен побороться с Сантовито. Подождать, пока тот перекипит.Он зашел к Сантовито через четверть часа. Ему нужно было выпросить разрешение на задержание и допрос женщины из больницы. Ее звали Лаура Пенсанти. Из материалов дела он знал, что ее оставили без присмотра. Отчет агента, следовавшего за ней от склада до больницы, подтверждал, что женщина пришла в сознание, ни с кем не разговаривала и ограничилась лишь тем, что сообщила свои личные данные. Врачи «скорой помощи» сказали агенту, что раны неглубоки и что речь идет о состоянии легкого шока. Ее выпишут завтра. Тридцать семь лет, разведена, живет в Милане, улица Фриули, 58. Детей нет. Профессия — психотерапевт государственной службы здравоохранения, в больнице на бульваре Пулье, 1. Лопес задумался. Он вдруг снова увидел бездыханное тело женщины, подвешенное к колесу. Снова увидел кровь. Снова увидел перед собой ее глаза — затуманенные, небесно-голубые. Перечитал бумаги: получила диплом по психологии в университете Падуи в 1990 году, психотерапевт, состоит в Коллегии психотерапевтов с 1992 года. Она была последней надеждой Лопеса. Если и с этой женщиной все будет впустую — миланский след накроется. Ничего не останется больше делать, как только ждать Черноббио. Там — теперь это уже наверняка — Ишмаэль нанесет удар.Сантовито — в ярости. Так же, и даже больше, чем раньше.— Что ты вбил себе в голову, Гвидо? Ты мне объяснишь?— Что вбил себе в голову ты, Джакомо? Там был ребенок, ты понял? Среди этих людей был ребенок…— Мне наплевать на это. Насрать. Это дело полиции нравов. Ты должен сообщить мне результаты расследования по Черноббио. Полетит Черноббио? Полетим мы. Все. Я — прежде всех остальных. А потом и ты тоже. Давай мне результаты по Черноббио. На остальное мне абсолютно наплевать. Дети, или старики, или лошади, или хрен в заднице. — Огонек, новая сигарета. — Дерьмо собачье.Лопес чувствовал, что его трясет, по телу бежали мурашки, болели запястья.Телефон. Сантовито что-то мычал в трубку. Бросал взгляды на Лопеса — с упреком, с ненавистью. Кивал. Повесил трубку.— Пошел в задницу, Гвидо. Ты мне только хлопот доставил со всей этой садомазохистской историей. Тяжелых, бесполезных хлопот. — Сантовито тряс головой. — Убирайся ко всем чертям, Гвидо.Женщина. Он передал Сантовито просьбу о разрешении на задержание и допрос. Сантовито, рыча:— Убирайся ко всем чертям! Так ты меня не понял… Убирайся в задницу!Лопес не шелохнулся. Сказал только:— Подписывай, Джакомо, — и молча встал перед ним. Потом снова: — Прошу тебя, пожалуйста. Подпиши.Лопес вернулся в свой кабинет. Сантовито подписал. Он распорядился поставить одного-единственного агента, в две смены, — дежурить у дверей палаты Пенсанти.Было три часа, он чувствовал себя развалиной.Поискал папироски — их не было. Решил пойти спать. О Пенсанти он будет думать на следующее утро.Пошарил в ящике — ни одной папироски.Приготовился уходить. Было уже очень поздно. Зазвенел телефон.Это был коллега из Гамбурга. Они нашли Ребекку. Они нашли Ишмаэля.Инспектор Давид Монторси«Тайна безбожия» — принадлежность человека, который обладает властью, и когда ее наполовину отнимут — он увидит Хаос.Фрэнсис А. Йетс. «Астрея»Милан28 октября 1962 года11:30На встречу Фольезе не пришел. На площади Рикини, перед старинным фасадом университета, на скамье среди густой листвы Монторси ждал его по меньшей мере полчаса. Он опаздывает, этот журналист, но такое типично для журналистов. Отполированные кирпичи фасада университета просвечивали сквозь ветви деревьев, они были тусклые из-за приглушенного, матового света. Дул ветер, сильный. Студенты и преподаватели шли медленно, маленькими группами. Парень с растрепанными волосами, в очках с толстыми запотевшими линзами читал книгу на скамье напротив Монторси. Мимо брел какой-то служащий, укутанный до невероятности, проезжали велосипеды, по широкой дуге сворачивая на маленькую площадь. Лето было далеко, мороз теперь целыми днями напролет осаждал Милан. У студентов и преподавателей был вид людей, которые ходят по салону, обсуждая Микеланджело. Все было абстрактным, неопределенным.Арле все покрывал. Обнаружение ребенка. Смерть Маттеи.Что в действительности произошло до того, как нашли труп ребенка на Джуриати? Потому что тут крылась разгадка, Монторси это чувствовал, именно здесь начинали проявляться все задуманные события. Фольезе не показывался. Монторси попытался привести в порядок свои мысли и факты.Обессиленная Маура — у него кружилась голова, когда он думал об этом. Монторси считал, что история с американцами в Италии имеет решающее значение — та, что Фольезе изложил в своем досье, которое передал в «Джорно» Маттеи. Американцы оккупируют Италию снова, более мягким способом, следуя трудноопределимой стратегии. С одной стороны — он сам в этом убедился накануне в коридорах управления, кишащих американцами в темных костюмах, — Соединенные Штаты решили разместить в стране подразделение своих спецслужб для сдерживания агентов советского блока в Италии. Возможно, проблема с ракетами на Кубе обострила секретную схватку в Европе. Согласно информации, собранной Фольезе, американцы размещают свою военную базу неподалеку от Вероны. А еще… А еще американцы спонсируют параллельную деятельность, не относящуюся непосредственно к военным операциям или к операциям по прикрытию. Секта, которую упоминал Фольезе, — один из моментов этой деятельности. Деньги лились рекой. Список имен, мест, людей. Давление, прежде всего давление. Они выбрали Ишмаэля. Ишмаэль был приглашен в Италию с этой целью? Он что, должен реализовать первый этап перемен — культурных, духовных? Кто такой Ишмаэль? Действительно ли он далек от военной логики американских спецслужб? Или его действия пересекаются с их операциями? Спрут Ишмаэль уже вытянул все свои щупальца? Монторси склонялся к гипотезе о культурной, духовной оккупации Италии. Он чувствовал связь — смутную, даже невероятную, проявления случая и опять же стратегии — между обнаружением ребенка на Джуриати и покушением на Маттеи. Это было покушение, несомненно. Пятна крови на деревьях, неповрежденные деревья в Баскапе — он их видел собственными глазами, он трогал их рукой. Отталкиваться нужно от этого. Если отталкиваться от этого, все обретает свой порядок. Это некая цепь, можно взвесить каждое ее звено, каждое следующее цепляется за предыдущее. Арле заведует вскрытиями и прочими видами медицинской экспертизы. Он в идеальной позиции: он может скрывать правду, как и когда захочет. Он утверждает, что речь идет о несчастном случае. Это было покушение, а он говорит, что нет, что это несчастный случай, катастрофа, возможно, ошибка пьяного пилота — так писали в газетах. Тем временем отдел расследований лишают всяческих полномочий по этому делу. Это означает: давление. Давление сверху. И снова давление: у Монторси забрали расследование по делу находки на Джуриати, как только он выдвинул гипотезу о круге педофилов. То же самое давление? Давление сверху? К чему привело расследование о маленьком трупе с Джуриати? К Маттеи. В конечном счете именно туда оно и привело — к Маттеи. Единственной конкретной данностью, которую можно было потрогать рукой, увидеть, показать другим, оказалась эта фотография, которую он нашел в архиве «Коррьере»: Маттеи с другими бывшими партизанами в том самом месте, где был найден труп ребенка. От этой фотографии можно было идти дальше: кто это там, за спиной Маттеи, — это белесое лицо, неестественно нечеткое? Белое лицо, глаза утопают в глубокой тени, почти искусственной… А душное, тоскливое вещество этого давления сверху — давления, которое, казалось, было остовом всей махинации, махинации с Маттеи, — не трогал ли он его собственными руками в партизанском архиве? Все эти отсутствующие карточки, содержащие данные о партизанах, погибших во время казни на Джуриати — в том самом месте, где был найден труп ребенка… А пропавшие статьи и газеты, те самые, которые Монторси потом нашел в «Коррьере»? Но что это все означает?Как будто кто-то хотел что-то показать, но не полностью. Показать что-то частично. Потому что имеющий глаза да увидит? Кто должен был иметь глаза, чтобы понять эти знаки? Обнаружение ребенка на Джуриати — это сигнал? Для кого? Для Маттеи? Сигнал начала? Начала господства Ишмаэля? Кто такой Ишмаэль? Кому доверились американцы? И почему здесь, в Милане? Через несколько часов после смерти ребенка погибает Маттеи. Несомненный сигнал этой второй, секретной деятельности американцев. Пространство мысли постепенно расширялось. Впадины прерывали привычные линии, разбегались в стороны меридианы и параллели, границы удалялись, масштаб увеличивался. Белый дом, Куба, вся Италия, планета… Он был оглушен, не в состоянии делать выводы и даже высказывать сомнения — просто стоял как пришибленный перед сложностью общего рисунка, запутанного и точного, механизма далекого, непонятного совершенства. И Монторси видел, что в центре этого бесконечного инкрустированного шара, в центре этой машины, которая означала собой махинацию, вырезано, светящееся и погруженное во мрак, великое имя Ишмаэля.В 12:40 Фольезе еще не появлялся. Он не придет. Надо будет позвонить ему днем, в «Коррьере». Когда ты журналист, время не постоянно, тебя могут перебросить куда угодно, из одного мгновения в другое, — немного похоже на то, как если б ты был полицейским. Он подумывал о том, чтоб позвонить Мауре. Ему не хотелось идти на Фатебенефрателли. Он хотел пообедать с ней, застичь врасплох эту завесу обескураженности, которая всегда приподнималась после очередного кризиса, эту виновную чистоту своей жены, погасший свет ее белой кожи, как будто еще какие-то следы кризиса прочно обосновались в этом угасании, в ране, которую сознание женщины — усталое, много перенесшее — никак не могло залечить, никак не могло забыть. Он увидел кабину. Пошел звонить.Итало ФольезеКошмарная парочка: жизнь трепещет, смерть смеется.Эдмон Жабес. «Книга неожиданного мятежа»Милан28 октября 1962 года00:40Оставшись один, в гостиной или в кухне, но особенно в ванной, перед зеркалом, Итало Фольезе строил рожи. Кривил рот, широко раскрывал его, высовывал язык до тех пор, пока боль в связках шеи не заставляла его перестать. Тогда он отклячивал зад и вытягивал шею, как черепаха. И он занимался этим всегда, каждое утро, каждый вечер перед отходом ко сну, пытался помешать ставням упрека распахнуться, впустить внутрь всю правду.Только что звонил Давид Монторси. Была ночь, но он звонил. Едва вернувшись из Баскапе, он позвонил. Рассказал ему все о Маттеи. Сказал, что Маттеи убили. Фольезе спокойно положил на рычаг телефонную трубку.Он улыбнулся. Ишмаэль велик.Зажег плиту, поставил на тихий огонь кипятиться воду. Может, сделать себе отвар ромашки? Его жена ушла полтора года назад. У него были свои грехи, у Фольезе, как у всех. Не только непонимание по мелочам, безобразные выходки и замятые конфликты. Не только неисчерпаемый и столь же банальный ток бездеятельных дней, поглощаемых без оглядки на существование всех остальных, кроме самого себя. Наибольшей непристойностью было вот что. Ему было больно думать о своей жене.Ишмаэль велик.Вода потихоньку кипела. Ему не хотелось поворачиваться, видеть бледный круг конфорки, серо-зеленую поверхность стола, пластик, сделанный под дерево.Он снова подумал о Монторси. Который смотрит и не видит: Ишмаэль у него перед глазами, в своей прозрачной сложности, а Монторси даже не подозревает, до какой степени утонченные, каверзные события развивались с самого первого его появления здесь, в Италии. Здесь, в Италии — в Милане… Фольезе улыбнулся, подумав о том, какую заботливость Монторси проявил в отношении его безопасности: забрать досье из «Джорно», чтобы избежать риска, — теперь, когда Маттеи мертв. Он улыбался. Бедный кусок дерьма, этот Монторси… Но он скоро поймет. Так или иначе Ишмаэль заставит его понять.Ишмаэль велик.Когда Монторси собственной персоной явился в «Коррьере» с этим расследованием о Джуриати, Фольезе похолодел. В тот самый день Ишмаэль поместил этот символ — ребенка — на Джуриати. Ритуалы Ишмаэля: барочное совершенство. Символ знаменовал начало времени Ишмаэля, которое открывалось убийством Энрико Маттеи, Хозяина Италии. И всего через несколько часов после обнаружения ребенка этот Монторси приходит в «Коррьере», чтобы вести свое расследование по поводу плиты с Джуриати. Он уже додумался, этот Монторси, до связи между плитой и Маттеи. Фольезе на мгновение охватила паника. Он оставил Монторси дожидаться результатов поисков, извинился, поднялся к телефонным кабинкам у входа в «Коррьере» и позвонил. Он позвонил своим связным с Ишмаэлем. Ему велели сохранять спокойствие. Сказали, что нет никаких проблем. Направить молодого полицейского по верному пути. Намекнуть ему, ничего не раскрывая. Фольезе не понимал, но послушался. Он рассказал Монторси о досье, которое Ишмаэль велел ему написать и отправить Маттеи. Разрозненные элементы, которые могли дать контуры замысла.Ишмаэль велик.Фольезе задумался о том, как Ишмаэль набирает своих сторонников. Когда он вошел в круг верных Ишмаэля, Ишмаэль дал ему смысл, цель. Ишмаэль велик. За короткий срок Ишмаэль в конце концов станет фигурой повсюду. Время играет на стороне Ишмаэля.Он вернулся в гостиную, залюбовался на мгновение желтоватым чугуном батареи под подоконником. Потом подошел к окну. Было холодно. Все еще шел дождь. Несколько часов назад Ишмаэль начал действовать. Он только что убрал с планеты Энрико Маттеи, Хозяина Италии.Он обернулся. Печатная машинка стояла в центре эллипса света, отбрасываемого настольной лампой, на зеленой ткани. Он сел. Принялся писать. Люди Ишмаэля хотели получить отчет о том, как восприняли смерть Маттеи в редакции. Заключительную часть отчета он посвятил Монторси. Его попросили подвести Монторси к Ишмаэлю. Кое-что открыть, позволить догадаться, поставить на верный путь. А потом быть в курсе происходящего с ним.И часа не прошло, как отчет был готов.Итало Фольезе умылся, лег в кровать. Было поздно. Когда он засыпал, в памяти у него возник образ жены, в ощущении покоя без боли, как белый труп женщины, всплывший на поверхность темной воды.Телефон уже звонил, когда он внезапно проснулся. Пять часов утра. Он промычал что-то в трубку, его охватило уныние: было холодно, снаружи все еще шел дождь — он ясно это чувствовал, несмотря на то, что окно было закрыто, — когда ему вдруг сказали, что его хотят срочно видеть, и объяснили где. Это был Ишмаэль. Это были люди Ишмаэля. То, что он еще нужен Ишмаэлю — еще раз, после приказа доставить в «Джорно» и самому Маттеи известие о том, что Ишмаэль уже в Италии, — наполнило его странной, лихорадочной силой. Он поспешно кое-как оделся. Через несколько минут после телефонного звонка он уже выходил на улицу.Сел в машину. Только что кончился дождь. Открывая дверцу, он почувствовал на ногтях смог, пропитанный водой, темную кашицу на поверхности. Стекло быстро запотело.Он свернул на площадь Мачакини. Поехал по новому шоссе по направлению в Падерно Дуньяно. Была половина шестого. Город был призрачным, его пронизывали потоки освещенного воздуха под полукружиями фонарей. Слышно было, как шипит электричество при контакте с влагой между проводами над окружной дорогой. Он покинул Милан под покровом темноты.Въехал в Падерно Дуньяно.Увидел центральную площадь, повернул налево, следуя указателю. Ему не потребовалось много усилий, чтобы вспомнить дорогу. Казалось, он как будто ощущает сладкую струю аромата травы и мяты, сидя внутри кабины. Он как будто слышал, как растет борода на исхудалых, морщинистых щеках. Кожа резко грубела, как у толстокожего животного; это результат времени — то, во что она превратилась.Он проехал первую из двух площадей, которые ему назвали по телефону.На второй остановился. Увидел маленькую улочку, уходящую налево, проехал ее до конца. Ворота трубной фабрики, согласно инструкциям. Двое из людей Ишмаэля прятались под фонарем — худые темные фигуры, кожа, побелевшая от неонового света, как гипсовые статуи или мудрецы-стоики, — что-то очень-очень древнее и смутно угрожающее. Фольезе вышел из машины, оглядев пятна ржавчины на дверце, под окном. Под мышкой он сжимал связанный в пачку отчет для Ишмаэля.Улыбаясь, подошел к тем двоим.Протянул руку, пожал руки обоим, отдал отчет с улыбкой бесполезного лукавства. Почувствовал, что от улицы исходит какая-то раздражительность, как будто место может испытывать эмоции, ощущения.Упомянул о расписании, решил спросить, есть ли новое задание. Ему задали вопросы о Монторси, он рассказал им все, что знал, и был изумлен, когда человек справа сделал первый выстрел из пистолета. Он скользнул назад, услышал за спиной неясный звук — его лицо выражало любопытство и неподдельное удивление, пока он падал. Затем последовал второй выстрел — далекое эхо мира, который ему больше уже не принадлежал, а потом раздался третий выстрел, и шарканье шагов, и запах мокрого асфальта, и еще одна, новая волна запаха мяты — и безразличия.Инспектор Гвидо ЛопесПрекрасный дух, представший нам тогда,Шел в белых ризах, и глаза светили,Как трепетная на заре звезда.Данте Алигьери. «Чистилище»Милан25 марта 2001 года08:50Ночь была ослепительной, и следующий день будет еще более ослепительным.Когда все вокруг рушилось, открылся коридор, и Лопес смог дышать. Они нашли Ребекку. Шведку, которая встречалась в Гамбурге с Клемансо перед покушением на Киссинджера. И с Терцани, миланским связным Ишмаэля. Это была женщина, «идеальная для главной роли», о которой Клемансо писал Бобу в мейлах, обнаруженных в Париже. Лопес попросил, чтоб они вели поиски более интенсивно. Передал коллегам в Гамбург некоторые данные из писем Клемансо. Например, тот факт, что Ребекка имеет некое отношение к местности Банхоф. Коллеги из Гамбурга проверяли информацию через информаторов в Банхофе, но это ни к чему не привело. Тогда они сосредоточили свои усилия на педофильской среде, на всех тех документах по этому делу, которые способствовали операции по перехвату на следующий день в гамбургском порту. Обмен детьми оказался предприятием, которым заправляли представители организованной преступности. Сведения поступили из департамента Рур. Гамбургская полиция нравов не стала лезть выше: никаких расследований о заказчиках детей, обычное стоячее болото, добропорядочное общество все это замалчивало, в Германии, как и везде. Однако, разыскивая Ребекку по наводке Лопеса, они просеяли имена, даты, адреса, чтобы проверить, существует ли какая-то шведка, играющая роль связной между заказчиками и криминальной организацией. Так ее нашли. Ребекка Нёрстром, 34 года, проживает в Лондоне, работает в области финансов. Получили отчет о ее поездках в Германию. Они не знали, что она сейчас в Гамбурге. Информаторы заговорили. Власти нарушили непременный принцип «сдерживания»: не трогать второй уровень, добропорядочное общество. Коллеги из Гамбурга обещали указать местонахождение Ребекки, но теперь они подозревали, что что-нибудь в ходе операции в порту может не сработать. Они затронули уровень, который обычно не трогали. Информаторов задержали в комиссариатах. Боялись, что те заговорят, расскажут, в каком направлении собирается действовать полиция. Коллега из Гамбурга сообщил по секрету: если просочится подобная информация, отреагируют политические круги. Пока Лопес слушал его, он уловил также голос Сантовито в коридоре. Он пришел в ярость. В Милане, сказал Лопес, все происходит точно таким же образом: отреагировали политические круги. Операция в Гамбурге будет проведена в десять часов вечера следующего дня. Одновременно они будут отслеживать Ребекку. Лопес приедет в Гамбург? Да. Машина заберет его в аэропорту. Он будет следить за ходом операции. В его распоряжение сразу же предоставят Ребекку — для допроса. Лопес снова ощутил, как за несколько часов до конца его коснулось ледяное дыхание Ишмаэля.Было три часа ночи, когда он вышел с Фатебенефрателли. Уровень адреналина понизился, но упадок сил не стал сильнее. Он прошелся вдоль окружной дороги, ожидая, пока на него опустится сон, — впустую. Остановился у ночной табачной лавки на улице Крема, позади своего дома. Попросил немного кокаина и получил его. Нюхал его в туалете, глубоко в ноздрях чувствуя жжение — меловое и дезинфицирующее. Во рту появился приятный горький вкус. Он заказал два пива. Разразился гневом: лицо Инженера улыбалось среди многочисленных образов. Подъехала патрульная машина, его узнали, поприветствовали и уехали в замешательстве. Унижение жгло его, накатываясь волнами: операция на складе в Пьолтелло была глупостью. В пять он вернулся домой. Он не спал. Думал о Гамбурге. О том, что он спросит у Лауры Пенсанти в больнице. О том, почему женщина с дипломом психолога кончила тем, что стала центральной фигурой в садомазохистской оргии. И о том, что связывает ее, Гамбург и шведку с темным и ослепляющим именем Ишмаэля.Он вышел из дому в восемь. Ноги были как ватные, он чувствовал себя очень слабым. Он ничего не приготовил для Гамбурга, хотел вернуться в Милан, как только поговорит со шведкой. Нехотя заставил себя позавтракать, от молока стало кисло в горле. Больница находилась в десяти минутах ходьбы. Он зашел в кафе неподалеку. В девять был в отделении, куда положили Пенсанти. Перед палатой женщины он увидел агента в форме, который сидел, пристально глядя в пол. Тот встряхнулся, заметив Лопеса. Лопес сделал ему знак не вставать. Вошел без стука.Лаура Пенсанти стояла рядом с железным шкафчиком, в легкой белой рубашке, бледная, с синяками под глазами, с голыми руками — запекшиеся следы ударов пересекали белую кожу, — она, казалось, была сделана из пластмассы, корка запекшейся крови видна на щиколотке. Она смотрела на Лопеса, как ребенок смотрит на незнакомую игрушку. Она снимала одежду с металлических плечиков. Лопес на мгновение снова увидел ее крутящейся на колесе, покинутую, в крови, — мрачный и светящийся водоворот.Она положила одежду на кровать. Снова посмотрела на него.— Вы — тот человек из полиции, который должен был прийти?Лопес взял легкий алюминиевый стул, перетащил его ближе к кровати.— Инспектор Гвндо Лопес. Как вы себя чувствуете?Женщина теребила кончиками пальцев край рубашки, белой, небрежно брошенной на разобранную кровать. Она смотрела на Лопеса отстраненно, как будто его не существует.— Хорошо. Ничего страшного, правда. Я могу идти. Врачи сказали мне, что я могу идти, вернуться домой.Из окна — молочный свет.— Я должен задать вам несколько вопросов. Это важно.Она кивнула. Вспышка: струйка слюны, накануне ночью, на PAV, косо стекает у нее изо рта, в то время как колесо замедляет свой ход, а она уже больше ничего не чувствует.Лопес:— Я хотел спросить вас об Ишмаэле.Глаза ее округлились. Она нахмурила лоб. Кожа была прозрачная, тонкая. Голубые вены едва заметно бились под кожей.— О ком вы говорите?— Ишмаэль.На лбу ее, в самом центре, появилась складка. Молчание. Она покачала головой:— В группе нет иностранцев.Вспышка: Лауру Пенсанти снимают с колеса — мягкий мрамор, — маленькие алые ручейки текут по рукам, как слезы, плачущее тело.Лопес:— О какой группе вы говорите?— О группе, которая собиралась вчера вечером.Замешательство. Нежность и жажда.— Простите, но что вы ищите, инспектор?— Ишмаэля. Я ищу Ишмаэля.Женщина отложила в сторону рубашку. Глубоко вздохнула. Лопесу все это показалось похожим на оживший давний сон. Ему казалось, будто она говорит с колеса, издалека.— Говорю вам, инспектор: это серьезная группа. Инженер строг. Он следит за безопасностью среди нас. Мы знаем друг друга. У нас есть желания. А также отчаяние. Мы их удовлетворяем. Мы все делаем добровольно. И мы знаем друг друга. В группе нет никого по имени Ишмаэль.Впечатление: она говорит правду. Лопес уточнил:— Там был ребенок, под конец. Перед нашим вторжением ваш Инженер, который так дорожит безопасностью, принес ребенка.— Это невозможно. — Она пульсировала, словно вена. Он тоже.— Там был ребенок.— Там никогда не было детей. Там никогда не будет детей. Это игра для взрослых. Как я вам уже говорила, мы все делаем добровольно.— Вы потеряли сознание.Еще одна вспышка: яркие четкие тонкие опущенные веки, бессильные руки и ноги, когда ее снимали с колеса.— В это время принесли ребенка.— Кто он?— Мы этого не знаем. Какой-то человек забрал его с собой.— Как выглядел этот человек?— На нем была маска. Из кожи.— На всех надеты маски, когда мы играем.Она говорила об этом как о чем-то далеком, безжизненном — о морской раковине, об ископаемом. О чем-то давнем, что не могло касаться ее.— Вы обычно носите маску, синьорина Пенсанти?— Обычно нет.Вспышка: она все кружится и кружится, начинает терять кровь, ничего не чувствует, охваченная болью. Лопес почувствовал облачко неловкости.— В скольких… встречах вы принимали участие?Она не улыбнулась. На мгновение она, казалось, упала духом. Лопес увидел, как дрожат в полусне очертания ее нежности. Она ответила ему:— Пару лет я посещаю эту группу. Это была моя первая PAV.Она снова подняла голову, пристально посмотрела на него — молчаливый, бесконечный вызов.Лопес посмотрел на свои руки. В ноздрях он чувствовал жжение кокаина. Спинка языка была шершавой, горькой.— Итак, за два года вы никогда не видели, чтоб в собраниях принимали участие дети.Она:— Никогда. Я обычно принимаю участие в наиболее приватных встречах, как уже говорила. Мы не педофилы. Мы не делаем ничего противозаконного.Лопес: снова очищающий вкус кокаина. Догадка.— Синьорина Пенсанти, если я вас спрошу о «главной роли», это словосочетание имеет какое-либо значение для вас?Он подумал о Ребекке, которая, по словам Боба, «отлично подходит на главную роль».Лаура Пенсанти покачала головой:— Это не садомазохистская терминология.Он ничего от нее не добьется. Она ничего не знает. Инженер держал всех в неизвестности. Никто ничего не знал об Ишмаэле. Лопес как зачарованный глядел на блестящие складки рубашки, на легкую выпуклость подушки. Он обернулся к ней.— Ничего. Прошу прощения зато, что побеспокоил вас.Он поднялся, вдруг ощутил усталость в затылке. Она все еще вращалась и вращалась, покинутая, в его мыслях.Она следила за ним, стоя возле кровати, пока Лопес устало тащил алюминиевый стул к стене. Когда он обернулся, она сказала ему:— Спросите меня.Лопес побледнел, как будто втайне знал что-то, сам об этом не догадываясь.— О чем я должен спросить?Она наклонила голову, скользнула взглядом по простыне, снова подняла глаза на Лопеса.— Почему я это делаю. Спросите меня, почему я это делаю.Лопес продолжал стоять — безжизненное тело, — он чувствовал, что ничего не чувствует. И он спросил ее почему, почему она это делает.Они открылись друг другу.Они раскололись на части.Лопес забыл имя Ишмаэля.Они продолжали говорить еще час.Они разделили между собой темноту.* * *Когда в полдень, в аэропорту, он попытался вздремнуть на узком жестком кресле незадолго до того, как объявили рейс на Гамбург, слова Лауры Пенсанти кружились в нем, как лучистый рой, и пока он шел к самолету по висящему в небе наклонному трапу, он чувствовал, как теряет внутреннее равновесие из-за нежности, которая расслабляет его, чувствовал, как что-то тайное охватило его и ведет далеко.Маура МонторсиНет ничего более прекрасного, чем заниматься сексом с грустной женщиной.Рей Лорига. «Токио нас больше не любит»Милан28 октября 1962 года12:15Когда Давид позвонил ей и спросил, хочет ли она, чтоб он зашел домой и они перекусили вместе, Маура с трудом сдержала ненависть. Это была чистейшая ненависть. Она охватила ее с того момента, как она проснулась — поздно — слабая и вялая после ночного приступа.Приступ был невыносимым.Она больше ничего не знала. Она больше ничего не понимала. Она отупела от транквилизаторов. Ребенок, Давид, Лука — все медленно кружилось, она больше ничего не знала. Она дала себе волю. Она пыталась навести порядок. Ненависть пожирала ей сердце. Голова была тяжелая: сильные приступы тревоги.Она поговорит с Лукой. Она не станет говорить с Давидом.В час пришел Давид. Они почти не могли есть. Молча глядели друг на друга. Смотрели друг на друга. Не разговаривали. Он попытался начать беседу, она покачала головой, погладила его. Она прятала свою ненависть, показывая только связанную с нею боль.Солнце косо било в окно, трепетало между металлическими полосами перил балюстрады, переливалось на каменных плитах самой балюстрады, еще недавно мокрых, а теперь они высыхали широкими пятнами, белели, как кости каракатицы, цвет туфа, не имеющий запаха, похожий на хлопок. Свет косо шел через окно, через решетку, блестел на стаканах с водой, даже на тарелках, проникал в изумрудную зелень салатных листьев, в маленькие капельки на поверхности, даже в стекло банки, даже в пыльную обивку дивана, на котором Маура и Давид спали ночью. Они сидели там, молча, осоловелые, друг напротив друга: Маура в судорожных попытках думать, с болью в животе, с застывшей от бесконечных слез солью на лице, а он в полной прострации; солнечный луч медленно все шире и шире расползался по стене, полз в другую комнату.Они поцеловались. У Мауры все еще было сильное слюноотделение, как у человека, которого выпотрошили изнутри, — слизь от плача, делающая липкой и приятной на вкус слюну женщины. Она разразилась слезами, смиренно, без торопливости и без тревоги, — мгновенная расслабленность. Оба они были единым вопросом, тесно переплетясь друг с другом, — вопросом, который обнимает, и вопросом, который позволяет обнимать.Он усадил ее к себе на колени. Поцеловал. Она, казалось, забылась. Закрыла глаза, шептала что-то несвязное. Их слюна соединилась. Они долго целовались. Она, казалось, ни о чем не думала. Он как будто хотел ее защитить. Они занимались любовью на диване. Краткая, заключительная, порывистая любовь. Это была нежная и жалкая любовь. Она кончила сразу же — всего три раза Давид вошел в нее, и Маура кончила, — судорожные движения подтвердили это: он считал, что это как-то связано с чувством благодарности, для нее же это было связано с близким расставанием. Он думал, будто она ощущает, что защищена, что ее понимают, что она чувствует себя самой собой — и до видимой, но все же непостижимой глубины совпадает с ним. Она предвкушала неминуемый конец, видела в потоке света лицо Луки — и молчала. Он осушил соленые следы слез на ее щеках, вдыхая запах тонкой кожи, чувствуя ее веснушки. Они остались лежать, обнявшись, склеенные собственной влагой, чрезвычайно соленым веществом, — так, как будто их близость и объятие состояли в этой непонятной междоусобной борьбе между сладостью и солью, между кислым и инертным, — и они лежали неподвижно под солнцем, убаюканные светящейся пылью, висящей в воздухе, в луче, проникающем через решетку. Она думала о другом, она не знала, кто она. Давид ничего не подозревал, не понимал, он только лежал в облаке света на ней.Потом они ели, поглядывая друг на друга, как животные, которые играют и все же не доверяют один другому. Ее взгляд выражал состояние, которое он не мог постичь. Он встал из-за стола, чтобы поцеловать ее. Погладил ее живот, где покоился малыш, — возможно, он не пострадал от этих чужеродных движений, от внутренних синяков, крови. Ребенок. Они пили кофе, говорили мало. Давид настаивал, указывал на необходимость того, чтоб после родов, даже предвидя депрессию, которую они вызовут, Маура показалась психиатру. Она думала о том, что Давид не понимает, и молча согласилась, чтобы он замолчал. Она ничего ему не сказала. Ничего. Молча согласилась.Выйдя на балюстраду, Давид почувствовал, как жара, касаясь его сероватой кожи, разбудила скрытые внутренние движения, почувствовал, как они растут. Он не ощущал опасности. Не ощущал времени. На мгновение в нем все замолчало. Потом облачко набежало на солнце, затуманило свет, он с дрожью взял себя в руки, благодать улетучилась, — он машинально оглянулся, увидел зачарованный и грустный взгляд своей жены за стеклом, — и повернулся к темноте ступенек.Тогда Маура подошла к телефону, какое-то время колебалась, потом набрала номер Луки, попросила его о встрече. Во время разговора были какие-то помехи. Было плохо слышно. Лука спросил ее, хорошо ли она себя чувствует. Она ответила, что нет. Сказала, что ей было плохо. Сказала, что хочет поговорить с ним. Лука предложил ей проехаться на машине. Она согласилась. Помех на линии было все больше и больше. Они договорились встретиться на бульваре Умбрии, на перекрестке с Нуово Верцьере, возле овощного и цветочного рынка, в 16 часов. Попрощались.Она поговорит с ним. Она расскажет ему обо всем.В половину четвертого она собралась.Вышла.Бульвар Умбрии.Она чувствовала, что за ней следят: Давид?Она беспокоилась.16:10. Бульвар Умбрии, на углу Нуово Верцьере.Лука все не шел.Она почувствовала себя одинокой, готовой погаснуть навсегда в своем горе.Автомобиль. Дверца открылась. Это был не Лука. Его коллега. Сказал, что Лука просит прощения. Сказал, что он ждет ее дома. Занят по работе. Сказал, что Лука послал его забрать ее. Предложил сесть в машину.И Маура села в машину.Инспектор Давид МонторсиЧеловеческая душа способна менять внешние обстоятельства по своему разумению и волшебным образом влиять на мир, когда она во власти избытка любви или ненависти.Альберто Маньо. «De mirabilibus mundi»[15]Милан28 октября 1962 года14:20Когда Давид Монторси прибыл в управление, была почти половина третьего. Он плохо себя чувствовал: Мауре было плохо, значит, и ему было плохо. Он ощущал, что события поджимают. Он поднялся прямо в свой кабинет, проигнорировав Омбони, который хотел поговорить с ним. Осторожно открыл дверь своей комнаты. Кусочек бумаги, который он оставил перед дверью, был передвинут к стене. К нему входили. Он открыл ящики. Вспомнил, в каком порядке лежали бумаги, обнаружил, что они перемещены — слегка, но перемещены. Он сел, положил голову на руки, упер локти в письменный стол. Остался в таком положении, размышляя ни о чем. Ему не хотелось думать. Было настолько невозможно все собрать воедино, все было таким ускользающим, смутным, а еще сложным. В дверь постучали. Он сказал, чтоб вошли. Дверь открылась. Это был Омбони. Он остался на пороге, произнес только: «Иди сюда», и Монторси последовал за ним, молча, сквозь шорох и стук пишущих машинок в кабинетах, — и только во дворе, пока они садились в служебную машину, Омбони сказал ему:— Погиб журналист. Из «Коррьере». Итало Фольезе, кажется.Он пытался размышлять, и у него плохо получалось. Он пытался собрать воедино детали, но мысли сразу же перескакивали на Мауру. Пытался найти связь между убийством Итало Фольезе и встречей, которая у него была с Арле, — и ему не удавалось, он старался, но ему не удавалось, все время невольно думал о Мауре. Он встряхнулся.Фольезе мертв.Ишмаэль нанес удар.Омбони сквернословил по поводу уличного движения в Милане, пока ехал по направлению к квартире Фольезе в Ламбрате.Дом одинокого мужчины. Признаки одиночества: прогорклая грязь вокруг резины на двери холодильника, чайник посреди раковины, заросшей известковым налетом, пишущая машинка на столе, десяток книг, разбросанных на полу вокруг дивана. Молчаливый шкаф из все еще блестящего дерева, куда одинокий мужчина складывает свою одежду, видимость порядка, на которую можно опереться, успокаивающее ощущение заботы о самом себе; в ванной — просроченные лекарства в шкафчиках рядом с зеркалом; пятна ржавчины и смога между металлическими планками жалюзи молочно-зеленого цвета; черная пыль, засохшая толстыми мутными корками на плитках балкончика.Его нашли в Падерно Дуньяно. В него стреляли трижды. Тело оттащили за трубный завод. Ребята из отдела судебной медицины относят смерть ко времени между четырьмя и пятью утра. Монторси подумал: Арле. Тело Фольезе было насквозь мокрым, одежда — тяжелая от дождя. Одна пуля, по всей вероятности, третья, пробила ему череп, проникнув снизу, там, где меньше сопротивление черепной коробки, надвое раскроив верхнюю губу, выбив резцы, раздробив носовой канал, и вышла через затылок, ровно в центре затылка, и ликвор[16] оставил заметные следы на тротуаре, прежде чем слабый дождь раннего утра сумел растворить его.Ишмаэль действовал. Монторси стало страшно.Омбони он ничего не сказал. Ничего об Арле, о Болдрини, о ребенке с Джуриати, о фотографии с Маттеи из «Коррьере». Ничего. Однако принялся искать. Он искал копию досье Фольезе об Ишмаэле и американцах, отправленного в «Джорно» Маттеи. Он шарил в ящиках (неглаженые рубашки, которые при этом пахли крахмалом и нафталином). Переворошил книги. И в кухне он тоже искал, едва ли не между столовыми приборами, и в банках. Он искал досье или фотографию — фотографию Маттеи на Джуриати, в том самом месте, где был найден труп ребенка. Омбони наблюдал за ним украдкой, не понимая этой желчной тщательности в обыске. Он ограничился тем, что оглядел все округ. Монторси искал в ванной. Увидел транквилизаторы, еще даже не открытые — и уже просроченные. В гостиной Омбони изучал фотографию жены Фельезе и чесал в затылке.— Нужно будет сообщить ей. Этого еще никто не сделал.Монторси кивнул. Снова порылся в книгах. Снова открыл комод в спальне. Искал во внутренних карманах пиджака. Там был смешной галстук ржавого цвета. Попробовал также обнаружить что-нибудь под кроватью, между сеткой и матрасом, — а Омбони стоял на пороге, все более озадаченный этим яростным рвением.Потом он сказал:— Зайдем в редакцию. Проверим в «Коррьере». Может, что-нибудь на его письменном столе…Монторси теперь приподнимал пишущую машинку со стола, исследовал дно, откидывал зеленое сукно, скрывающее его поверхность. Он посмотрел на Омбони. Кивнул.Дверь закрывал Омбони. Но на середине пути между этажом под квартирой Фольезе и следующим Монторси остановился. Попросил у Омбони ключи: «Минутку, я скоро приду», быстро поднялся, отпер дверь, прошел прямо через темноту к столу, к печатной машинке, пощупал валики под чехлом, отвинтил их и взял ленту. Прикрутил внахлест две катушки из черного металла, все еще блестевшего в темноте. Сунул ленту в карман. Вышел. Омбони стоял на лестничной площадке с озадаченным видом. Монторси покачал головой, снова закрыл дверь, сказав:— Ничего… Ничего… Последнее любопытство…Омбони нахмурил брови, и они спустились.В «Коррьере» они ничего не нашли. Их принял лично директор. Он был расстроен. Сказал, что Фольезе был отличный парень, такой отличный парень… Они уже составили маленький некролог, который завтра будет опубликован. Монторси пошел осмотреть письменный стол. Омбони остался вместе с директором и корреспондентом, который будет следить от «Коррьере» за расследованием убийства Фольезе. Омбони задал несколько вопросов. Естественно, «Коррьере» был потрясен известием о смерти Маттеи, так же, а может быть, и больше, чем другие периодические издания. Директор отправил пятерых своих людей на это дело. Фольезе не входил в эту группу. Он занимался хроникой, хроникой происшествий. Особенно по провинции. Также писал кое-какие репортажи по внутренним делам. Немного политики. В общем, директор велит собрать все репортажи Фольезе за последние три года и сделает так, чтоб их передали Омбони. Возможно, оттуда выплывет какая-нибудь полезная деталь. А Монторси уже возвращался. Никаких записей в ящиках письменного стола Фольезе. Он проверил в архиве: фотография Маттеи на стадионе Джуриати была изъята лично Фольезе, который не вернул ее вовремя, — и этого Монторси Омбони не сказал.Они вернулись в управление. Будут ждать распоряжений шефа, кто и каким образом должен заняться делом Фольезе. Возможно, они будут работать вместе, возможно — нет. Пятый этаж управления был все еще в лихорадке из-за смерти Маттеи. Звонили телефоны. Омбони потупил взгляд, сказал, что тут черт-те что творится. Монторси попрощался с ним, вошел в свой кабинет, закрыл дверь на ключ. Пошарил в кармане, нашел ленту с печатной машинки Фольезе. Ему понадобится время, чтобы исследовать ее, чтобы восстановить тексты, напечатанные журналистом. Он начал разворачивать ее, пальцы скоро испачкались чернилами, увидел, как возникает последовательность букв, и первые связные слова начали открываться ему.Инспектор Гвидо ЛопесПричина, по которой Господь создал женщин, заключается в том, что мужчина не способен узнать добро, даже когда оно находится у него перед носом.Уильям Фолкнер. «Когда я умер»Гамбург25 марта 2001 года14:50Ратхаусмаркт. Галерея, тянущаяся по направлению к Домштрассе, за Муниципалитетом. За столиком в кафе «Ганцфельд», под лучами искусственного света, Лопес мусолил огромный кусок шоколадного торта. У северного края галереи ему видна была «ауди», которая привезла его из аэропорта. Он ждал двух коллег из отдела расследований Гамбурга, Стефана Вунцама и Лукаса Хохенфельдера. Они решили встретиться здесь — это лучше, чем в управлении. Лопес сразу же понял: они старались избежать того, что произошло между ним и Сантовито. Они затронули политический уровень — с этим расследованием торговли детьми. Был риск, что дело прикроют. Следовательно — за пределами управления. Они пытались завершить партию, помешав обмену, который состоится в доке 11 в десять вечера. И арестовать Ребекку для итальянского коллеги. И все так, чтобы Ишмаэлю не удалось пустить в ход свою сеть, как это произошло в Милане.Лопес зевнул. Торт вызывал у него отвращение. Поток людей шел по Ратхаусмаркт в обе стороны. Он думал о Лауре. Они говорили час, а ему казалось, что она продолжает разговаривать с ним без конца. То, что она сказала ему, потрясло его. Она говорила и говорила, и он не возражал. Она говорила, а он оторопело слушал. Она сказала ему, что в конечном счете из них двоих именно он нездоров. Что он хотел увидеть грязь — и не имел мужества смотреть на нее. Что его глаза выдали всю неудовлетворенность непознанного желания. Что он не отваживается спросить о том, о чем действительно хочет спросить, и что то, о чем он спрашивает, не имеет никакого отношения к причине, по которой он здесь, перед ней. Что ребенок ничего не значит. Что Ишмаэль ничего не значит. Что расследование не имеет никакого значения. Что он хочет узнать и не знает, как узнать. Он хочет узнать, что это за род удовольствия, которое он только что испытал накануне ночью, когда видел, как она «играет». Она использовала слово «играет». Она сказала ему, что он — «вялый хрен». Что он думает, будто это она извращенка, а на самом деле «извращенка — это ты». Она улыбнулась, покачав головой. Он молча смотрел на нее. Не отвечал, позволил ей затопить себя словами. Он отчетливо чувствовал последнюю понюшку кокаина, который употреблял на рассвете. Он не думал. Она пристально смотрела на него, зрачки ее голубых глаз расширялись перед молчанием Лопеса. Он мог уйти и не ушел. Он мог ответить ей и не ответил. Он остался в отупении слушать ужасные слова, не имевшие никакого отношения к тому, что он должен был сделать для управления. Ишмаэль казался ему туманным воспоминанием. Смутная, расплывчатая фигура — после ответа, который дала ему Лаура, когда он попытался возразить и спросил, что ищет она.— Ты не понимаешь. Возвращайся к своему делу. Ты не способен понять, а?И она начала снимать с себя все, чтобы надеть свою одежду и уйти из больницы, а он, оглушенный, вышел из палаты, и в последний момент ему удалось только лишь обернуться и сказать ей, что, вероятно, она должна будет сказать ему все это еще раз, а она улыбнулась презрительно и ответила:— Тебе даже не хватает мужества спросить меня, можешь ли ты мне позвонить.Он ушел очень уставший, внутренне оголенный, не способный говорить какие-либо слова. Он чувствовал себя опустошенным. Даже сейчас, пока он сидел в ожидании двоих коллег в Ратхаусе, его мучил шип стыда, у него получалось думать только о той жидкой, грязной сладости, которая разлилась по его телу, когда она назвала его «извращенкой». Назвать его «извращенкой»…Он попытался съесть ложку торта. Ему почти не удавалось глотать. Он сделал над собой усилие, все-таки проглотил сладость. Он почти задыхался. Он вспомнил склад ночью. Вспомнил о Лауре, которая кружилась без сознания. Вспомнил кожаные маски, запах секса. Вспомнил о пропавшем ребенке, о человеке, который унес его. Возможно, это отец ребенка. Возможно, это какая-то важная персона. Возможно, это Ишмаэль.Задвигались стулья, кто-то сел рядом с ним — это были те двое коллег. Представились друг другу. Объяснялись на дерганом английском. Оба немца жестикулировали, вполголоса произнося имена, ссылаясь на бумаги, которые принесли с собой. Стефан Вунцам был симпатичным. Блондин, ясный, безобидный взгляд, гораздо выше Лопеса, одного с ним возраста, и из них всех он лучше всего справлялся с английским. Второй, Лукас Хохенфельдер, произвел на Лопеса отталкивающее впечатление. Коренастый, моложе Вунцама, молчун, взгляд психопата или кого-то вроде. Лопес разговаривал только с Вунцамом. Ему принесли записи входящих и исходящих звонков сотового телефона Ребекки Нёрстром за последние 48 часов. Была также фотография женщины, черно-белая, — они задействовали протоколы ближней слежки. Длинные гладкие волосы, худое лицо, как будто угрюмое. Вунцам сказал, что они приготовились увидеть эдакую шлюху: шведка, 34 года, вхожа в финансовые круги. Вунцам смеялся, его коллега хранил молчание; Лопес улыбнулся, и ему вспомнилась бледность и презрительная улыбка Лауры Пенсанти. Они вместе изучили эти звонки.Их было пятнадцать. Четыре звонка, сделанные Ребеккой, одиннадцать входящих. Вунцам объяснил, что они засекли все номера, кроме одного; над ним еще нужно поработать. Стало холоднее, Ратхаусмаркт наполнялся туристами и гамбуржцами. Вунцам перечислил исходящие звонки: Стив Пьяцевик, американец, служащий посольства в Берлине, — чтобы организовать встречу американских и немецких финансистов, работающих в области новых технологий; Францискус Кламм, торговец кокаином, в Гамбурге; еще раз Стив Пьяцевик — чтобы удостовериться в присутствии менеждера «Сиско Сист». Четвертый звонок — стержень операции в доке 11: Марио Льюба, славянин, посредник между судовладельцами и заказчиками, в порту. Ребекка поручила ему доставку «маленьких посылок» тем же вечером, в десять. Льюба спросил ее, прежде чем заговорить, надежен ли телефон, она принялась смеяться. Значит, она назначила мероприятие на десять. Лопес и Вунцам перешли к входящим звонкам. Три звонка от Францискуса Кламма, наркоторговца, — хотел убедиться, что Ребекка нашла кокаин в «Палл», клубе в ста метрах от гостиницы, где живет шведка (Вунцам сказал Лопесу, что речь идет об отеле «Форбах» в рыночной зоне, далеко от центра; он распорядился проверить журналы регистрации «Форбаха»; там были зафиксированы длительные визиты с промежутком в один месяц, по три недели каждый раз; Ребекка работала оттуда). Звонок от Клауса Баума: 28 лет, живет в южной части Гамбурга, жиголо, привлекавшийся раньше за наркотики и еще по одному интересному обвинению, которое закончилось ничем: дети в одном частном доме для обмена парами. Обвинение было выдвинуто год назад, Вунцам не был уверен, что Ребекка была в этом замешана. Но Баума освободили благодаря вмешательству немецкого чиновника в Европейском Союзе, Карла М., Лопес прочел его имя ниже, под списком людей, звонивших Ребекке. Разговор с Баумом: Баум спрашивает у Ребекки, не хочет ли она «поиграть» той же ночью, в его доме, там будет пара «интересных» подруг, говорит, что «они играют так, как тебе нравится». Лопес: Лаура, которая говорила об «игре». Догадка: круг Ишмаэля. Ребекка ответила, что нет, у нее есть дела этой ночью. Вунцам: эта дерьмовка называет делами свои «маленькие посылки», она «работает» с детьми, шведское дерьмо.Следующий звонок был от Пьяцевика: он подтверждал прибытие менеджера «Сиско». В следующей строке списка: Карл М., прихлебатель Европарламента. Вунцам сказал, что им пришлось засекретить текст разговора. Это была настоящая взрывчатка. Концы уходили за пределы политического уровня: прямо в Брюссель. Вунцам пересказал этот разговор Лопесу. По сути, Карл М. спрашивал, как идут дела, занялась ли Ребекка своими друзьями — помощниками секретаря, ответили ли люди, которых он ей указал, положительно. Потом — бомба: Карл М. спрашивал у Ребекки, когда ожидается доставка «оборудования» в Брюссель, и она ответила, что операция будет проведена в течение дня или двух, что она готова приготовить все в тот же вечер. «Маленькие посылки» стали «оборудованием». Для Вунцама не было сомнений, Хохенфельдер кивнул в знак согласия, не говоря ни слова.Дети переправлялись в Брюссель.Лопес был взбудоражен. Вунцам — вне себя: побледнел от волнения. Они попытались закончить со списком звонков на телефон Ребекки. Четыре звонка из шведского посольства в Берлине: чиновник, Карл Кнудссон, — по поводу организации приема в посольстве. Имена, номера телефонов — ничего интересного. Звонок, на который Ребекка не ответила: снова Баум, она не перезвонила. Последний входящий звонок на сотовый Ребекки представлял собой проблему. Он пришел с телефона, который не удалось засечь. Возможно, из-за границы. Ребекка не знала собеседника. Решающий момент для Лопеса: этот тип сказал Ребекке, что получил ее номер от Боба. Боб — выходец из «Сайнс Релижн». Боб — человек Ишмаэля, который фигурировал в отчете американцев. Боб — тот, кто руководил Клемансо и Терцани. Боб: благодаря его мейлам они выследили Ребекку. Естественно, в Гамбурге не было его следов, Вунцам и Хохенфельдер пытались засечь его с того самого момента, когда Лопес выслал им доклад американцев об Ишмаэле. Когда звонивший заговорил о Бобе, Ребекка изменила тон. Спросила, действует ли он по инструкции, — и он ответил, что да, у него есть инструкции. Он попросил подтверждения: место и время — те же, что в инструкции? Ребекка подтвердила. И прекратила разговор.Схема, по мнению Лопеса и Вунцама, такова: торговля детьми, их переправляют в Брюссель при посредничестве группы Ишмаэля в лице Ребекки; обмен будет произведен в доке 11 гамбургского порта; человек, сославшийся на Боба, привезет детей, Льюба погрузит их на какой-то корабль, их передача адресату в Брюсселе произойдет в течение двух дней. Все сходится: ритуалы Ишмаэля, как они описаны в электронной корреспонденции Боба, приведенной в отчете американского АНБ; Ребекка, представляющая интересы Ишмаэля в Гамбурге, как Инженер представляет их в Милане; чтобы покрывать этих агентов — высший политический уровень; прикрытие будет обеспечено агентам Ишмаэля, если что-то пойдет не так, — и самому Ишмаэлю в связи с его операциями, такими, как покушение на Киссинджера в Париже и тем, что готовится в Черноббио.Каким образом следует действовать, по мысли Лопеса и Вунцама: послать отряд в док 11, где будут передаваться «маленькие посылки»; арестовать курьера, Ребекку и Льюбу; Лопеса интересовали Ребекка и курьер, который легко мог оказаться человеком, забравшим ребенка со склада в Пьолтелло прошлой ночью. Операция в общих чертах. Лопес вкратце рассказал Вунцаму и Хохенфельдеру об операции накануне в Милане: полный провал, унижение все еще жгло его. Вунцам покачал головой, сказал, что в Гамбурге все пойдет иначе: они располагают людьми и средствами. Лопес попросил гарантию защиты от сокрушительного давления со стороны политических кругов: два часа наедине с Ребеккой, вне стен Централе, чтобы выжать из нее информацию об Ишмаэле и о Черноббио, через два часа он передаст ее Вунцаму. В деле замешан представитель Европарламента, руки у них будут связаны гораздо больше, чем в Париже и Милане, где Сантовито в общем-то не оказывал никакого сопротивления.Они распределили функции: Лопес и Хохенфельдер будут наблюдать за отелем «Форбах», следить за Ребеккой и всеми ее перемещениями; Вунцам — управлять операцией из Централе. Постоянно поддерживать связь друг с другом. Вунцам установит на автомобиле Лопеса и Хохенфельдера оборудование, чтобы подслушивать телефонные переговоры Ребекки. Они встретятся в доке 11 после ареста и освобождения детей.Ратхаусмаркт все больше и больше наполнялся лицами, покрасневшими от холода. Дождя не было. Ледяной ветер подметал широкие улицы Гамбурга, правильные, выложенные плиткой. Казавшиеся черными вечнозеленые деревья колыхались вдоль каналов. Хохенфельдер вел машину молча, движение было медленным и очень плотным. Через полчаса они были у отеля «Форбах». Хохенфельдер остановил машину напротив входа, отрегулировал радио на частоту, указанную Вунцамом, и закурил. Лопес вышел, чтобы поразмять ноги. Окна «Форбаха» были по большей части освещены. Он спрашивал себя, какое же из них — окно номера Ребекки. Поискал в кармане папироску, закурил ее. Постучал в окно машины, попросил у Хохенфелдера сотовый. Нашел нужный номер. Позвонил.Лаура Пенсанти подошла сразу же, засмеялась, услышав голос Лопеса. Лопес сказал, что хочет ее видеть, она снова засмеялась. Они говорили очень быстро. Он сказал, что сейчас не в Милане. Она сказала, что на следующий день выходит на работу. Он спросил, может ли он увидеть ее.Когда Лопес закончил разговор, он почувствовал кожей холодный ветер Гамбурга.Было 17:40. Все вот-вот закончится.Инспектор Давид МонторсиТы играешь в его игру. Это именно и есть ситуация, созданная его криминальной натурой.Филип Рот. «Операция «Шейлок»»Милан28 октября 1962 года16:10Перепачкав руки чернилами ленты — красными и черными, — Монторси употребил пару часов на расшифровку слов, набитых на пишущей машинке Фольезе.Он развернул всю ленту, приведя ее в то состояние, в каком она находилась, когда была еще не использованной. Начал с букв, не связанных между собой. Пробелы, разумеется, не отпечатались на ленте, поэтому дополнительная трудность состояла в том, чтоб отделить слова друг от друга. Линейные абзацы, лента с азбукой Морзе, повествующая о недавнем прошлом, оттиск с неровными элементами. Букв становилось все больше и больше. Гласные, набитые поверх других гласных, заставили его потерять еще сколько-то времени. Он потел, сидя под лампой, — от натуги и чрезмерного тепла, шедшего от батареи: весь воздух был горячий. Поток букв, горизонтальный, который ему не удавалось разгадать, — он только записывал их на белом листе бумаги. Пробелы между словами он вставит потом. Ему нужно восстановить очертания букв, просмотрев на свет, — их удавалось расшифровать в потоке красных лучей лампы, на этой бесконечной черной ленте. Бессмысленное расползание исковерканного языка на одном уровне, непостижимое. Ему казалось, что мертвец говорит с ним с угольной ленты: перестукивание с потусторонним миром — Лопеса[17] загипнотизировал этот процесс. Он не мог остановиться. Все разворачивал и разворачивал ленту, она казалась бесконечной. Как будто конец все время отодвигается.А потом он добрался до конца. Разделил слова между собой, вставив цезуры и пробелы в несвязное бормотание, которое воспроизвел на своих листах. Пока разделял слова, он не понимал. А потом прочел.В точку.Он расшифровал два куска. Первый, очевидно, был частью досье об Ишмаэле, которое Фольезе отправил в «Джорно». Оно было неполным: журналист начал его, а потом заменил ленту. Можно было прочесть только заключительную часть.[…] отделение Ногароле в провинции Верона. На американской базе предусмотрена организация руководства этим подразделением разведки, которое в остальном независимо от формирований ЦРУ или АНБ, по крайней мере в том, что касается деятельности самого ядра. Задачи этого подразделения разведки заключаются главным образом в следующем:— в контроле за территорией, находящейся под влиянием уже существующих групп, с целью противостоять советской разведке, работающей в Италии;— в создании широкого архива имен окружения руководящих групп Коммунистической партии;— в проникновении в высшие слои управления, откуда выполнять задачи по дестабилизации страны в случае поднятия рейтинга ПКИ;— в подборе не по случайному принципу, а по программе добровольных групп, которые можно будет использовать при возможных террористических актах;— в защите высших американских деятелей, находящихся в Италии;— в запутывании расследований, проводимых карабинерами и итальянской полицией;— в проникновении внутрь дипломатического и гражданского контингента Ватикана;— в создании, защите и поддержке активной религиозной группы антикатолической направленности, сначала в Италии, а затем и по всей Европе, которая должна будет — по плану — создать широкую сеть адептов, которые бы не знали о реальной природе самой группы, создать широкую информационную сеть и осуществлять давление лоббистского типа на государственные элементы. Прорелигиозная деятельность вращается вокруг Ишмаэля, о личности которого известно крайне мало. Источники, к которым мы обращались (среди них высокопоставленные и хорошо информированные лица, принадлежащие к секретным службам вышеупомянутых скандинавских стран) подчеркивают, сколь принципиально, согласно стратегии, выработанной в стенах американской разведки, проникнуть в культуру нации, над которой предполагается осуществлять более жесткий политический контроль. Высадка Ишмаэля в Италии должна быть «ратифицирована» и сделаться известной посредством операции террористической направленности, громко представленной, возможно, восходящей к стандартной символике секты, которую Соединенные Штаты помогают создать в Италии. Спорадическая и не всегда полностью понятная информация вокруг личности Ишмаэля здесь не приводится. Взамен этого приводится «официальная» версия, согласно которой штаб-квартира Ишмаэля находится в Милане. Американцы полагают, что Ишмаэль через десять лет сможет представлять собой угрозу, достаточную для того, чтобы достичь своих целей и целей разведки, расквартированной в Ногароле, — следовательно, целей вашингтонской администрации. Важно подчеркнуть, что государственные деятели Италии, и не только,были предупреждены о прибытии Ишмаэля и о значении его пребывания в нашей стране.Без уточнений в этой картине остается степень спаянности между двумя структурами — разведкой и прорелигиозной группой. Из собранной информации практически невозможно понять, независим ли Ишмаэль от руководства разведки, и если да, то насколько. Вышеупомянутые источники подчеркивают, что обе структуры могут быть слиты воедино и неотличимы одна от другой.Вот, значит, какова история Ишмаэля. Монторси был поражен последовательностью, сухим и точным изложением американского замысла, которое привел бедный Фольезе. Конечно, в том, что касается Ишмаэля, от него еще все ускользало. Не бмло уверенности ни в чем. Кто такой Ишмаэль? На какие символы намекало досье Фольезе? Какая громкая операция там упоминалась? Смерть Маттеи?Он попытался размышлять. Не получалось. Позвонил Мауре. Долго слушал прерывистый сигнал — без ответа. Решил расшифровать второй кусок, к которому относились первые буквы, что он расшифровал, в конце ленты — последние слова, написанные бедным Фольезе.Расшифровал. И застыл, пораженный, как жертва перед смертью. Все было ошибкой. Все противоположно тому, что он себе представлял.Никто — никто больше не в безопасности.28 октября 1961 годаОт: Итало ФольезеКому: Миланская континентальная церковь (Италия)Рапорт: директива Ишмаэля и катастрофа с Маттеи; «Коррьере делла сера» и другие издания; миланский отдел расследований.По завершении операции «Энрико Маттеи», начального акта деятельности Великолепного Ишмаэля в Италии, передаю рапорт о состоянии журналистских расследований и приложение, касающееся оценки случайных помех.Насколько известно, смерть Энрико Маттеи будет вскоре интерпретирована как несчастный случай. По крайней мере это касается главного издания страны: версия редакции станет переложением официальной версии. Та же ситуация наблюдается в других редакциях. В коммунистической среде есть некоторые раздумья по поводу того, не сделать ли своим коньком версию покушения, особенно в связи с эпизодами, которые объединяют КПИ и фигуру Энрико Маттеи.В общих чертах все, что было предугадано Великолепным Ишмаэлем, развивается по ожидаемой схеме. Следует подчеркнуть, что все без исключения издания без сокращений напечатают сообщение о том, что от расследования отстранен миланский отдел расследований, в котором, как известно, некоторые личности поддерживали тесную связь с Маттеи. Было воспринято как совершенно естественное обстоятельство, что расследование будет вести прежде всего прокуратура, разумеется, опираясь на секретные службы, где присутствие наших людей будет максимально эффективным.Вчера в «Коррьере» приходил молодой инспектор Давид Монторси. Он ведет расследование, касающееся Символа Ребенка, несмотря на то, что наши люди внутри отдела расследований сумели перехватить это дело и направить его в контролируемое русло. Несмотря на то что у него забрали это расследование, инспектор Монторси незаконно ведет собственные разыскания. Ему совершенно неясна роль этой находки, и прежде всего он оказался не в состоянии связать ее со смертью Энрико Маттеи. Он считает, что Символ Ребенка — событие, значимое само по себе. Тем не менее Монторси сумел обнаружить в архиве «Коррьере» фотографию первых послевоенных лет, сделанную возле мемориальной доски партизанам на спортивном поле Джуриати в том самом месте, где был оставлен Символ Ребенка. Монторси не смог узнать нашего человека среди людей, запечатленных на фотографии. Я получил инструкцию сообщить инспектору Монторси о существовании Ишмаэля. Я выполнил эти распоряжения, уверив Монторси в том, что буду работать вместе с ним, чтобы найти возможные дальнейшие элементы картины.Вот какие данные я смог собрать о нем. Давид Монторси, 36 лет, женат на Мауре Паолис. В течение семи лет работает в полиции, на разных уровнях. Два года назад был назначен инспектором отдела расследований. Не поддерживает отношений с коллегами. Его зарплата — чуть меньше того, что положено по должности инспектора. Нет уверенности, что его можно подкупить, хотя карьера его интересует, и другие детали его личной жизни могут оказаться полезными в целях вероятного убеждения.Остаюсь в ожидании дальнейших инструкций.Преклоняюсь перед вековечным величием Великолепного Ишмаэля, его верный ученик,Итало Фольезе.У Монторси перехватило дыхание. Сердце билось неравномерно, толкая наружу волны дурной крови. Он был бледный, серый. Провел руками по щекам, ощутил грубую неаккуратную щетину. Встал, подошел к окну. Стал быстро дышать прямо в стекло, чтобы прогнать ледяную тень опасности за спиной.Ему показалось, будто он чувствует между сухим языком и клейким нёбом вкус олова и крови. Ему показалось, будто он замечает в событиях признаки неминуемого конца. У него опустились плечи, живот начал дрожать. Итак, Фольезе был «верным учеником Ишмаэля»… Итак, на фотографии Маттеи на Джуриати фигурировало лицо одного из многочисленных и могущественных людей Ишмаэля… Кто убрал Фольезе? И почему? Он слишком много знал? Ишмаэль избавился от него?Ишмаэль знает о нем. Фольезе просил инструкции по поводу того, как вести себя с ним, и получил их. Ишмаэль приказал сообщить ему о существовании секты.Фольезе написал: «Нет уверенности, что его можно подкупить, хотя карьера его интересует, и другие детали его личной жизни могут оказаться полезными в целях вероятного убеждения». Что это значит? Ишмаэль хочет приблизить его?Он подумал о Мауре.Фейерверк имен и голосов вращался вокруг него.И тогда тяжело зазвенел телефон.Это был доктор Джандоменико Арле.Инспектор Гвидо ЛопесУ лис есть норы, но у сына человеческого…Грэм Грин. «Наемный убийца»Гамбург25 марта 2001 года20:20Неподвижно, часами, в машине, напротив отеля «Форбах». Лопес и Хохенфельдер обменялись всего несколькими словами: в компании подобных засранцев Лопесу было тяжело заниматься слежкой, и пару раз он выходил на улицу, изгоняя усталость при помощи двух папиросок. Лаура Пенсанти. По телефону она смеялась. Они не говорили об Ишмаэле. Не говорили об обществе садомазохистов. Он не сказал ей, что находится в Гамбурге. Он спросил ее, могут ли они встретиться. Она заставила его повторить. Велела повторить медленно. Он повторил вопрос медленно, улыбаясь. Она спросила его, улыбается ли он, а он промолчал. Она сказала ему:— А теперь повтори мне это медленно. И не улыбаясь.Он подчинился. Она принялась смеяться. Он будет над этим думать. Они поговорили еще немного о работе друг друга. Потом она попрощалась, напомнив ему о том, о чем он хотел, чтоб ему напомнили. Она сказала:— Ты хотел бы попросить меня, да? Ты хотел бы попросить меня еще раз поговорить о вчерашней ночи, да?В этот момент Хохенфельдер высунулся из окна, сделал ему знак, он очень быстро попрощался с Лаурой. Вунцам вызывал по рации. Все готово. С восьми часов они оцепили всю зону дока 11. Два отряда агентов в штатском дежурили в порту, наблюдали за грузовыми судами. Два агента, тоже в штатском, засекли Льюбу и следили за ним. Ребекка не покидала отеля «Форбах». Никаких звонков. Может быть, она спала. С Вунцамом они договорились созвониться еще. Как только покажется шведка, Лопес и Хохенфельдер сообщат.20 часов 40 минут. Ничего.20 часов 50 минут. Какое-то движение в вестибюле «Форбаха».20 часов 55 минут. Ребекка.Она шла торопливо. Не стала ловить такси. Хохенфельдер вышел, Лопес остался в машине. Он думал о кокаине, который Кламм, наркоторговец, оставил в «Палле», в баре на углу, в ста метрах от «Форбаха»: один из перехваченных телефонных разговоров Ребекки. Они медленно проехали мимо широких витрин «Палла», когда прибыли сюда днем. За стойкой стоял странный персонаж с нелепой шевелюрой, весь в локонах, одетый в слишком широкий смокинг. В остальном, казалось, это был ничем не примечательный бар, очень просторный. Из машины Лопес наблюдал, как все входят и выходят. Он видел Ребекку метрах в пятидесяти впереди Хохенфельдера, она была спокойна. Хохенфельдер вошел в «Палл» через пару минут после нее. Вышел оттуда раньше. Остановился на углу. Вышла Ребекка. Никакого свертка, никакого пакета. Если она что-нибудь забрала, то спрятала в сумку. Направилась к «Форбаху». Хохенфельдер остался стоять на углу. Ребекка вернулась в отель. Все это заняло десять минут. В машине Хохенфельдер сказал, что они все правильно предусмотрели: она спускалась, чтобы забрать кокаин. Никаких проблем.21 час 10 минут. Заквакало радио: Ребекка кому-то звонила. Ответил мужчина, они говорили по-немецки. Хохенфельдер внимательно слушал, делал пометки. Ребекка и тот мужчина попрощались. Это был Кламм, Ребекка была в восторге от готовящейся сделки. Она уже нюхала кокаин.21 час 20 минут. Снова Ребекка. На этот раз в руке у нее были ключи от машины. Она открыла дверцу «BMW». Хохенфельдер сообщил по рации о ее перемещения. Он поехал за ней, держа дистанцию не более тридцати метров.Начинался ад.* * *Поток машин становился реже. Ребекка вела нервно. Хохенфельдеру трудно было ехать за ней так, чтоб она не заметила. До встречи в доке 11 оставалось полчаса. Лопес попытался связаться по рации с Вунцамом. Все были на своих местах. Агенты, следившие за Льюбой, соединились с остальными в порту: Льюба пошел в плавучий бар, в окрестностях дока 13. Никаких следов человека, который должен привезти детей. Ребекка прибавила газу. Лопес не отрывал глаз от «BMW». Ротербаум. В Миттельвеге — еще быстрее. Поворот на Кеннелибрюке. Справа — огни витрин, никаких прохожих, машин мало. Слева — черная вода, может быть, огромное русло реки, широкий рукав, ничего не отражающий. Аденауераллее. Снова свернули. Еще один поворот — направо. В плотном потоке на Шпальдингштрассе. Хохенфельдер сказал, что не понимает: Ребекка бесконечно удлиняет дорогу до дока 11. Лопес спросил, нужно ли предупредить Вунцама. Хохенфельдер предложил подождать: возможно, Ребекка старается соблюсти меры предосторожности, на всякий случай запутывая свой маршрут. Оберхафен. Вдруг — огромный мост над проливом. В медленном потоке — раздражающие фары встречных машин. Вода под мостом: черная, практически невидимая. Снова в город, в южную часть. Мальдхауфен. Кляйнер Грасброок. Снова поворот. Лабиринт улиц. Аслаштрассе. Хохенфельдер качал головой. Он начал переговоры по рации. Быстро заговорил по-немецки, Лопес ничего не понимал. Тот закончил беседу и сказал, что предупредил Вунцама о том, что Ребекка все еще крутится вокруг района Амингштрассе; они были далеко от дока 11.21 час 53 минуты. Справа — по-прежнему река, темно. Темные улицы слева. Проехали Ферканаль. Прочь от реки, налево. Штейнвердер. Резкий поворот налево: Нельштрассе. Ребекка остановила машину. Стояла на морозе и курила под фонарем, возле «BMW». Лопес и Хохенфельдер стояли в сорока-пятидесяти метрах. Хохенфельдер позвонил Вунцаму: Льюба зашевелился. Он встретился с группой моряков, возможно, со Среднего Востока. Они вышли из плавучего бара и направились к доку 11. Стали ждать там. Они нервничали и все время смотрели на часы.21 час 58 минут. Синий «мерседес» на полном ходу проехал мимо машины Лопеса и Хохенфельдера, со свистом затормозил у фонаря. Ребекка выбросила сигарету. Подошла к двери водителя. Дверь открылась. Оттуда вышел мужчина. И тогда Лопес увидел его. Хохенфельдер заметил, как побледнел Лопес. Лопес остался сидеть с открытым ртом.Из «мерседеса» вышел человек с улицы Падуи.Это был он. Почти точная копия того. Лопес видел его мертвым, синюшным, бледным, на столе морга отдела судебной медицины. У Лопеса перехватило дыхание. Хохенфельдер наблюдал за ним, потом стал наблюдать за тем, как мужчина пожал руку Ребекке, они заговорили. Потом двойник человека с улицы Падуи оказался прямо под светом фонаря, он оглядывался. Ребекка последовала за ним к багажнику. Мужчина открыл его. Мужчина и Ребекка заглянули внутрь, повернувшись спиной к Лопесу и Хохенфельдеру. Мужчина закрыл дверцу. Заговорила Ребекка. Они делали все очень быстро.Мужчина сел за руль «мерседеса», Ребекка села рядом. Машина резко рванула с места. Хохенфельдер с трудом выехал на проезжую часть. Они потеряли по меньшей мере сто метров. Хохенфельдер нажал на газ. Лопес связался с Вунцамом. Было 22:07. Вунцам сказал, что Льюба и остальные все еще ждут, все больше и больше нервничая, в доке 11. Возможно, кто-то опаздывает. Лопес рассказал Вунцаму о двойнике человека, убитого на улице Падуи. Сказал, что «маленькую посылку» так и не вручили. Возможно, шведка и курьер направляются к доку 11.Но нет.Направление — Травенхафен. Проржавелые грузовые суда, фосфоресцирующие в ночи, как металлические артефакты тысячелетней давности, дома над водой, дремлющие в ожидании. Со стороны Лопеса поднималась какая-то трупная сырость, от которой потели стекла. Хохенфельдер снова стал качать головой. Сказал, что они намереваются выехать из Гамбурга. Лопес позвонил Вунцаму: Ребекка и незнакомец не едут к доку 11. Вунцам был в ярости, сказал, что их провели. Попросил передать рацию Хохенфельдеру. Нельзя их терять. Сказал, что велит поставить заслоны на окружных дорогах. Спросил, в каком секторе они находятся. «Мерседес» ехал перед ними в сотне метров, они догонят его на первом же светофоре или на ближайшей остановке. Вунцам сказал, что времени нет: он прекращает разговор и арестовывает Льюбу и остальных. «Мерседес» остановился на знаке «стоп». Они нагоняли его.И тогда незнакомец в «мерседесе» включил заднюю передачу.Хохенфельдер не успел затормозить, он резко свернул, и они врезались правым боком в припаркованные машины. Долгое, затянувшееся, болезненное мгновение. Лопес расшиб колени о панель приборов, Хохенфельдер разбил висок об окно. Лопес увидел, что Ребекка смотрит на него, находясь на одном уровне с его сиденьем, и достал пистолет. «Мерседес» резко поддал газу, Лопес не смог выстрелить. Хохенфельдер медленно, толчками двигался на своем сиденье, из раны текла кровь. Когда в ветровом стекле показался силуэт стремительно удаляющегося «мерседеса», Лопес прицелился в шины. Потом подумал, что они везут в багажнике, и не стал стрелять.Он понял. В багажнике «мерседеса» был спрятан ребенок с миланской оргии. Человек, которого он только что видел, был тот самый, за кем он наблюдал на садомазохистском собрании.Все произошло одновременно медленно и быстро. Рация была вне зоны действия. Хохенфельдер не приходил в сознание, кровотечение не останавливалось. Дверца со стороны Лопеса была заблокирована автомобилями, в которые они врезались. Лопес вынужден был вытолкнуть Хохенфельдера. Люди высовывались с балконов в морозную ночь. Кто-то поспешил им на помощь. Лопес попросил дать ему сотовый. Вунцам арестовал Льюбу и остальных и расставлял кордоны. Лопес попросил «скорую помощь». Вунцам чертыхнулся или что-то вроде того. Лопес знал, что уже слишком поздно.В 23:40 недалеко от границы Гамбурга нашли «мерседес». На пассажирском месте, рядом с водительским, — труп Ребекки с раскроенным черепом.Инспектор Давид МонторсиКого ты так упорно пытаешься спасти?Андреа Дзандзотто. «Метео»Милан28 октября 1962 года17:10Голос по телефону:— Инспектор Монторси?Это подрагивание в голосе, искусственное, холодное, — бесстрастная, бесчеловечная интонация. Это был Арле.— Да, Монторси у телефона.— Это Арле. Доктор Арле.— Да.— Послушайте…Напряженное, неестественное молчание.— Да?— Послушайте, я хотел спросить…Помехи на линии — случайно?— …Можем ли мы увидеться?Напряжение чувств, самая настоящая нервная дрожь перед лицом опасности.— В связи с чем, доктор?— С тем, о чем мы говорили сегодня, инспектор…— С тем, о чем мы говорили сегодня?Тишина, металлическая, воздух между кусочками угля в магнитном поле линии.— Да. С тем, о чем мы говорили сегодня. Ребенок. Ребенок с Джуриати. Я думал о том, о чем вы меня спросили, Монторси. О том, сколько детей и в каком состоянии прошли через отдел судебной медицины за эти годы.В точку. Монторси решил скрыть свою эйфорию: сделать вид, что раздумывает. Подождать.— Да, понимаю…— Так можем мы встретиться, инспектор?— Думаю, да.Шум на другом конце провода.— Хорошо. Очень хорошо.— Когда мы можем увидеться, доктор?— Сегодня вечером вас устроит? Здесь есть срочные дела…Снова пауза. Монторси:— Сегодня вечером мне подходит.Ему вдруг вспомнилась еще одна фраза из отчета Фольезе об Ишмаэле. «Из расследования исключен миланский отдел расследований, в котором, как известно, некоторые личности поддерживали тесную связь с Маттеи». Кто поддерживал тесную связь с Маттеи? Во вспышке молнии блеснуло лицо шефа, и Монторси заговорил другим тоном, неопределенным…— Сегодня вечером мне подходит. Но после ужина. У меня назначена еще одна встреча, здесь, в управлении.— Да, конечно… В девять? Вас устраивает, инспектор?— Да. Отлично.Пауза — намеренная.— Меня это очень интересует. Где мы увидимся? Я приду к вам в кабинет, доктор?Без промедления. Оттенок беспокойства в голосе Арле.— Нет, нет. Не в отделе судебной медицины. Послушайте, мы сделаем так. Я сейчас возглавляю еще один институт. Я ухожу из отдела. Я собираюсь посвятить себя… другому.Чему?— Это частный институт, доктор?— Да, частный. Итак, мы встретимся там. Он находится на бульваре Аргонне. Бульвар Аргонне, 13. Вы войдете и спросите меня. Я жду вас в кабинете к девяти.Он не знал никаких медицинских институтов на бульваре Аргонне. Никогда не слышал о больницах или медицинских институтах на бульваре Аргонне. Чувства его стрекотали, как насекомые.— Хорошо. Давайте в девять. Вы сказали, бульвар Аргонне, 13?— Да, да. Так вы придете? Я вас жду… До скорого, инспектор.Все пришло в движение: Ишмаэль пришел в движение — он начал двигаться с того, что устранил Маттеи; а теперь Арле задвигался — после того, как Монторси высказал предположение о существовании некоего «круга педофилов». Возможно, Арле приглашает его, чтобы продолжать покрывать этот круг? Что-то ускользало от Монторси.Зло набирало обороты.Монторси попытался связать свои раздумья в единый узел, распадающийся, слабый: а если Символ Ишмаэля, нечто, о чем упоминалось в докладе Фольезе, — это именно ребенок? Ребенок изнасилованный, зверски убитый, помещенный в нужное место — под мемориальную плиту партизанам на Джуриати. Символ предвещает Событие: он как бы совершает его заранее. Событие — это весть о том, что Ишмаэль здесь, сейчас. Событие — это убийство Энрико Маттеи, человека, который олицетворял собой Италию. Италия принадлежит Ишмаэлю — темной разветвленной силе со множеством щупальцев. Тайная духовная власть, которая ждет момента, когда можно будет разрастись. Хищник, остающийся в тени. Многие уже знают об Ишмаэле, многие уже стали его «верными учениками». Люди Ишмаэля — это безмолвная масса, каждый знает только то, что входит в его компетенцию. Ребенок и Хозяин Италии соединились в своей смерти под золотым безмолвным именем Ишмаэля. Его насилие проявилось — это было начало. Ишмаэль произнес слово своего явления — через убийство Энрико Маттеи. Монторси снова обдумал эту гипотезу: очень слабая связь, но вполне допустимая.А он, Монторси? Что он такое во всем этом тайном движении людей, на этом перекрестке смертей? Что он такое? Кто такой Ишмаэль? Ишмаэль объявил новую войну. Ишмаэль как будто пытается остановить время. Вашингтон, Рим, аванпосты для Европы. Москва. Новая война, чудовищно безмолвная, замороженная, неподвижная, уже началась? Но тогда почему Ишмаэль занимается им? Фольезе уже передал свой отчет людям Ишмаэля, и он его там упоминал, в этом отчете… Монторси испугался: легкая дрожь. Мысли его были похожи на пепел: обрывки поднимаются на поверхность, истлевшая пыль, летящая во все стороны в вихре сознания. «Агентство национальной безопасности», «Центральное разведывательное управление», «со штаб-квартирой в», «Ногароле» — это были слова из отчета Фольезе, это были слова из тайной истории. Истории Ишмаэля. И имя Ишмаэля кружилось в голове Монторси, и лицо Мауры тоже, и разорванная губа Фольезе, пуля, пробившая ему череп, бледная рука ребенка под плитой, мумия безымянного партизана…Фольезе был предателем с самого начала, — этот «верный ученик Ишмаэля». Его убили — почему? Это были люди Ишмаэля? Он слишком много знал? Он видел Ишмаэля? Он знал его лично? Монторси казалось, будто он стоит с пустыми руками перед широкой панорамой, совпадающей с картиной мира — мира Ишмаэля. Ему тоже угрожали? Его подкупили, им манипулировали, его извратили. Его заставили выйти из скорлупы собственного существования, тончайшей, растрескавшейся. В нем оголили мумию. Искренняя улыбка Фольезе вырисовалась, как далекий образ, вращающийся вокруг золотых букв имени Ишмаэля. Ишмаэль… Значит, это тот американский проект в Европе… Создать имя Ишмаэля из ничего… Новый Христос… Но несущий зло…Тревога. Короткий вдох. Горячий воздух. Батарея.Снова трепет и страх: конкретный страх, реальный. Он позвонил Мауре. Та не отвечала. Все казалось ему слишком огромным, чтобы быть настоящим, достоверным — осуществимым. Возможно, Маура решила поспать, отключила телефон. Он провел рукой по волосам, почувствовал, какие они сальные. Усталость обычно оборачивается грязью, нечистотами, мерзкой влагой. Белое лицо Мауры вне области мрака, магнитное, нечеловеческое жужжание. Он снова подумал: кто мог иметь тесные связи с Маттеи внутри управления?Решился. Встал, выбрался из кабинета, выбрался из своих мыслей — обрывков мыслей — смутного облака этих плохо проведенных расчетов, — и пошел стучаться прямо в кабинет шефа. Он решил поговорить с ним об Ишмаэле.Инспектор Гвидо ЛопесИ убитые их будут разбросаны, и от трупов их поднимется смрад, и горы размокнут от крови их.Книга пророка ИсайиГамбург26 марта 2001 года07:00Лопес находился в Централе с Вунцамом, когда раздался звонок: на парковке за автогрилем, рядом с автобаном, ведущим на запад, был обнаружен «мерседес» с телом Ребекки. Из автогриля вызвали полицию, чтобы заявить о краже «эспаса», принадлежащего двум французским туристам. Патруль поздно прибыл на место, у агентов возникли трудности с этими двумя туристами: те не говорили ни по-немецки, ни даже по-английски, а агенты плохо понимали по-французски, все затянулось. На всякий случай проверили окрестности автогриля, парковку, машину за машиной, потом бензоколонку, машины, поставленные ближе к выезду на автостраду. Там они обнаружили «мерседес». Подумали, что внутри кто-то спит, увидев лежащее там безмолвное тело Ребекки, погруженное во мрак, и постучали в окошко, но Ребекка не ответила. Они вышибли дверцу. Она лежала навзничь на сиденье, с двумя пулевыми отверстиями во лбу, крыша машины изнутри была испачкана двумя струями крови и серого вещества. Позвонили в управление.Лопес и Вунцам молча переглянулись.Хохенфельдера поместили в больницу: травма черепа, состояние психоза. Лопес не мог долго стоять, из-за удара коленями у него образовались два больших синяка, болезненных, левое колено постепенно распухало. Вунцам поручил поиски «эспаса» блокпостам и пограничным службам. Человек, убивший Ребекку, курьер с «маленькой посылкой», двойник мертвеца с улицы Падуи, скрылся; в полиции предполагали, что он сменит машину, украдет еще одну, возможно, в населенном пункте, — скоро невозможно будет определить, на чем он попытается пересечь границу. Лопес и Вунцам считали, что мужчина сам повезет свой груз в Брюссель при условии, что действительно именно Брюссель является конечным пунктом назначения «оборудования». Погрузка в доке 11 оказалась отвлекающим маневром. Из Льюбы много часов выжимали информацию. Лопес видел его мельком, в коридоре возле кабинета Вунцама: правый глаз — набухший мешок, из которого сочилась кровь, волосы слиплись коркой от пота, плечи согнуты. Вунцам вернулся в кабинет, качая головой, сказал Лопесу, что Льюба ничего не знает: ни о детях, ни о Брюсселе.Они обыскали двухместный номер Ребекки в «Форбахе»: жесткий диск на ее компьютере не оказал никакого сопротивления, но нашли только документы по работе, финансовые проекты, электронные письма, не вызывающие подозрений. Проверили электронную записную книжку: никаких следов Боба, Клемансо, Терцани. Но в изголовье кровати, переплетенная и завязанная в узелок, — все та же белая лента с чернильной надписью, какую Лопес обнаружил в Париже и в Милане, в комнатах Клемансо и Терцани: «ISHMAEL IS THE GREATEST».[18] Лопес приказал отнести ее в управление, эту ленту. Он обратил на нее внимание, но при этом у него не получалось ни о чем размышлять — до тех пор, пока Вунцам не вернулся с допроса Льюбы, — и в этот момент позвонили из автогриля.В полиции не знали, что делать. Политические круги не будут вмешиваться. Не будет давления. Смерть Ребекки снимала всякую необходимость осторожничать. Вунцам и Лопес пытались выйти на свежий след Карла М., прихвостня депутата Европарламента, в Брюсселе. Однако они не могли осуществлять никаких официальных шагов. Следов детей не было. Посредница была устранена. В их распоряжении находился ничего не доказывающий телефонный след. Связь с Парижем и Миланом была лишь догадкой, ничем большим. Мертвые не заговорят, живые тоже. Они попытались взяться за поставщика наркотиков Ребекки, Францискуса Кламма. Попробовали с Клаусом Баумом — тем, кто по телефону предложил «поиграть». Вунцам велел привезти их в управление, провел дополнительный допрос. Они ничего не знали. Их арестовали, но это ни к чему не привело.Полицейские рассуждали до глубокой ночи.Полное совпадение точек зрения: группа приверженцев Ишмаэля, с глубинным проникновением в политическую сферу, которая без помех действует в Европе; группа, собирающаяся, чтобы справлять свои ритуалы, в которых замешаны дети; группа добывает себе детей благодаря контактам с педофилами в Европе; группа реализует планы Ишмаэля, включая громкие акции вроде покушения на Киссинджера в Париже и более или менее тайные мероприятия; вмешательству сил правопорядка во втором случае противодействует давление со стороны политических кругов, где у Ишмаэля есть свои люди; смерть человека с улицы Падуи, похожего на курьера Ребекки, видимо, каким-то образом связана с событиями в Гамбурге; в Гамбурге встречались несколько дней назад некоторые представители группы Ишмаэля; вскоре после этого один из них покушался на жизнь Киссинджера; через некоторое время, согласно докладу американских спецслужб, Ишмаэль попытается осуществить свою операцию на форуме в Черноббио, в котором среди прочих участвует и Киссинджер.Вунцам кивал, соглашаясь, в то время как Лопес излагал общую схему, связывая воедино факты. По мнению Вунцама, ничего другого не оставалось, кроме как готовиться к Черноббио, постараться защитить лидеров и ждать, надеясь, что все пойдет как в Париже, что операция Ишмаэля провалится. По мнению Лопеса, Вунцам был прав, но следовало по крайней мере попытаться найти ребенка, который на его глазах пропал из Милана. Было две возможности: послать в жопу политиков, наплевать на давление, оказываемое на Сантовито, и выжать информацию из Инженера, который, несомненно, знает кое-что об Ишмаэле; или же попробовать заняться следом, ведущим в Брюссель, веря в то, во что они до настоящего момента верили, касательно Ребекки и сделки в доке 11. Вунцам был в нерешительности: младенец из Милана мог быть ребенком одного из участников оргии. Ясно было, что ритуалы Ишмаэля проходят во время PAV, и большинство участников пребывают на этот счет в полном неведении. Человек, забравший ребенка из здания склада, мог и не иметь никакого отношения к Ишмаэлю.Возможно, Вунцам был прав. Лопес должен был принять решение: вернуться к Сантовито с пустыми руками или попытать удачи в Брюсселе.Он переночует в Централе. Ранним утром сядет в самолет на Брюссель. Лопес постарался успокоиться. Свернул себе папироску, но не получалось изгнать из мыслей Ребекку, человека на «мерседесе», как две капли воды похожего на человека с улицы Падуи, ребенка, Инженера, Лауру.Лаура. Мысль о Лауре — как молот. Лаура. Лаура. Снова Лаура! Он подумал об Ишмаэле, об Инженере. Ему стало страшно.Он вернулся в кабинет Вунцама — тот ушел домой. Была половина третьего. Позвонил братьям Пруна.Братья Пруна жили на улице Томмеи, в Кальвайрате, их было трое. Однако обычно их было двое: один из них — по очереди — всегда сидел в тюрьме. Лопес платил им из средств отдела расследований: наблюдение, слежка, грязные делишки.Он не работали, жили мелким мошенничеством, их по очереди сажали. Он хорошо платил им. И они хорошо работали. Он считал их идеально подходящими. Он боялся за Лауру. Инженер заметает следы. Давление на Сантовито идет сверху. У Инженера есть контакты во внутренних структурах спецслужб. У Лопеса не было сомнений, что Лаура ничего не знает об Ишмаэле, но она входила в группу, которая вращалась вокруг Инженера. Он боялся, что Инженер и те, кто стоит над ним, предпримут какие-то шаги против Лауры. Ребекку убрали, потому что она знала. Лопес не знал, что знает Лаура. Он боялся.Пруна не сразу ответили, а когда ответили, послали его в задницу. Однако им были нужны деньги. Лопес дал им адреса: Лауры Пенсанти и Инженера. Попросил следить за обоими. Он будет часто звонить им по сотовым, чтобы получать отчет. В общих чертах объяснил ситуацию. Инженер — извращенец, в деле замешан ребенок. Лаура — жертва, ее надо защищать. Пруна отлично все поняли. Они сговорились на некой сумме и на хорошем обращении с третьим братом, который содержался в камере в Сан-Витторе. Слежка должна начаться немедленно. Пруна еще раз послали Лопеса в задницу, но потом сдались. Принципиальным вопросом было, чтоб никто не приближался к Лауре Пенсанти.— А что делать с ее мужиком? Если у нее есть мужик, что мы, мать твою, будем делать, Лопес?— У нее нет мужика.Молчание. Они поняли.— А на работе?— Я вам плачу. Придумайте, как следить за ней на работе.— И сколько все это будет продолжаться?Он задумался. Сколько будет продолжаться?— Пару дней.Если окажется недостаточно, он увеличит сумму.— А второй тип?— Инженер? Достаточно, что вы будете за ним следить. Мы распутали его дело, мы прослушиваем его. Его сотовый телефон под контролем. Достаточно, чтоб он не приближался к Пенсанти.— Мы должны сделать что-нибудь плохое с этим типом?Он размышлял недолго.— Нет. Нет, ничего не делайте. Достаточно, чтоб он не приближался к девушке.— Но почему ты не поручишь это своим? — Второй Пруна смеялся на заднем плане.— Так ведь вам есть нечего. Еды не хватает. — И Лопес засмеялся.— Какой еды, Лопес? — И засмеялись все, они послали его в задницу, попрощались.* * *Ему дали пижаму, у него ничего с собой не было. Он не чистил зубов, у него был тошнотворный привкус во рту, слюна почти не выделялась — из-за папиросок и из-за напряжения. Он разделся. Отек на колене спал, но до синяков было больно дотрагиваться. Он думал о Лауре. О Брюсселе. Думал о багажнике «мерседеса». Он был уверен, что внутри, бледный и неподвижный, лежит ребенок — возможно, теперь он уже мертв. Возможно, тот человек освободился от него, как уже освободился от Ребекки.Он улыбнулся всего на мгновение, прежде чем заснуть, вспомнив, как Лаура обозвала его «вялым хреном».Он проснулся в семь. Зубы не чистил, рот вонял, как сточная канава, он прополоскал его с мылом, на языке остался горьковатый налет. Синяки стали получше, но ноги дрожали.В половине девятого пришел Вунцам. Они вместе прочли расшифровку телефонного разговора с помощником секретаря Карлом М., Вунцам также передал ему досье на этого типа. Это была ксерокопия. Он все отксерокопировал. Тощий отчет. Карл М. предпринял некую политическую авантюру в составе партии зеленых четыре года назад, выставив свою кандидатуру на административных выборах в избирательном округе неподалеку от Монако. У него не вышло. Он работал на партию: организация, посредничество, координация разного рода. У него повсюду были связи: с людьми из Христианско-демократического союза, из СДПГ, с либералами. И не только с немцами. Он в совершенстве говорил по-английски и по-французски, понимал по-итальянски. Ни в каких преступлениях не замечен. Холост. 43 года. Его особняк находится в Монако ди Бавьера, но уже два года он живет в Брюсселе. Депутаты, на которых он работал, не участвовали в качестве главных действующих лиц в каких-нибудь схватках, которые могли бы послужить Лопесу указанием или подтверждением: ничего по делу о педофилии в Бельгии, ничего по наркоторговле, никаких особенных врагов. Депутаты всего лишь внесли несколько законопроектов. Один заинтересовал Лопеса — запрос о режиме налоговых льгот для церквей и сект. Он подумал об Ишмаэле, но секта Ишмаэля не имела никакого отношения к режиму налоговых льгот. Практически у них на руках не было ничего на Карла М., не считая перехваченных телефонных переговоров с Ребеккой. Он не знал, что делать. Приземлится в Брюсселе и попробует что-нибудь предпринять. Взвесил вариант: поговорить с Сантовито, чтобы получить какой-нибудь доступ к европарламентариям, — и отказался от этой мысли.Позвонил Калимани, сообщил ему, что будет отсутствовать еще один день. Калимани не спросил, как идут дела в Гамбурге, настолько было ясно, что в Гамбурге все пошло плохо. Все пошло плохо, как в Милане, как в Париже. Сказал, что Сантовито на пределе из-за приготовлений к Черноббио. На Фатебенефрателли накануне вечером было нашествие агентов и чиновников сил безопасности американских спецслужб. Они наметили план. Сантовито отдал Калимани распоряжения. Американские спецслужбы, итальянские спецслужбы, карабинеры, полиция и отдел расследования — в качестве свободного защитника, как в футболе. Они вроде должны чувствовать себя в безопасности. Но ничто не было безопасным.Лопес дождался десяти, чтобы позвонить на мобильник Пруна, тому, что следил за Лаурой. Тот дремал и послал его в задницу, сказал, что Лопес всучил ему дерьмовую работенку. Отрапортовал: спокойная ночь; в четверть десятого Лаура, которая полностью соответствовала описанию Лопеса, вышла из дома, пошла пешком к станции метро «Порта Романа», села на поезд по направлению к Корветто; в Корветто села на 93-й автобус, вышла на бульваре Пулье, у консультации, где работает; Пруна сделал вид, что записывается на консультацию в приемной, возвращался в здание, полное народа, через каждые двадцать минут; встретил ее один раз; кажется, все спокойно. Лопес позвонил другому Пруна, тому, что сидел на хвосте у Инженера: тот тип еще дома.Позвонил Лауре. Она была занята с пациентом. Она сказала ему, что психотерапия в общественной больнице — это на практике акт общественной помощи. Лопесу показалось, что она смягчилась, она даже спросила, можно ли перезвонить ему днем. Он ответил, что его не будет в Милане и днем тоже, но что он ей позвонит. Она попрощалась с ним и при этом не обозвала «вялым хреном»: там был пациент, она не могла.Вунцам проводил его в аэропорт. Сказал, что Хохенфельдера днем выпишут: его уже перевели в палату для выздоравливающих, явных повреждений не обнаружили. Лопес ответил, что рад этому обстоятельству, но что у него Хохенфельдер в печенках сидит. Вунцам улыбнулся, кивнул, сказал, что и у него тоже Хохенфельдер сидит в печенках.На прощание они обнялись.В час Гвидо Лопес приземлился в Брюсселе.АмериканецШум разбитого стекла, потом взрыв, как от зажигательной бомбы.Кен Фоллет. «Игольное ушко»Неизвестная местность26 марта 2001 года03:04Кровь Ребекки обрызгала рукав пиджака и засохла. Маленькая коричневая полоска, которая раздражала его, пока он ехал. Американец зевнул, чтобы уменьшить напряжение. Уже много дней он спал всего по нескольку часов. Спал плохо. Скоро начнутся судороги в кистях рук, он чувствовал их приближение. Он поискал в кармане упаковку бензодиазепина, проглотил одну таблетку. Он начнет погружаться в сон, а нужно вести машину, — зато успокоится. Поглядел на себя в зеркало заднего вида: лицо жуткое. В Брюсселе он отдаст ребенка, и можно будет отдохнуть несколько часов, прежде чем забрать маленький труп и вернуться в Милан. Ишмаэль позвал его, он ответил на зов.210 км/ч по направлению к Брюсселю. Он оставил «эспас» в местечке, название которого даже не помнил. Съехал с автострады, потому что знал, что об угнанном «эспасе» уже сообщено пограничным службам, дорожный патруль тоже, возможно, проинформирован. Лучше поменять машину. На окраине поселка, погруженного в загородную черноту, он приметил себе «ауди» на весьма изолированной парковке. Там были и другие машины, почти все с маленьким объемом цилиндров, — они не годились для его целей. Ему нужно было лететь. Ему нужен был вместительный багажник. Оставалось всего три ампулы, чтобы делать инъекции ребенку. Ему нужно прибыть в Брюссель до полудня. «Ауди»: детские игрушки — отключить противоугонное устройство, открыть багажник, положить туда ребенка и уехать. О краже сообщат на следующее утро, и вряд ли «эспас» обнаружат в то же самое время. У него не будет проблем до самой границы.Ребекка — идиотка и даже не дрянь. В инструкциях, которые ему дали, с самого начала упоминался защищенный от прослушивания сотовый телефон Ребекки. Ошибка. Серьезная. Ишмаэль велик, но его люди — дилетанты. Они должны были встретиться на Неельштрассе для передачи ребенка, потом они должна была позаботиться об остальном: доставить ребенка в Брюссель согласно полученным распоряжениям и отвезти его обратно в Милан, непосредственно ему, для захоронения. Таковы были указания Ишмаэля. Похоронить его перед Черноббио. Ишмаэль может рассчитывать на него. В Черноббио не будет такого провала, как в Париже. Это сложный, но совершенный механизм. Ишмаэль велик.У него закрались подозрения, что Ребекку прослушивают. В инструкциях был приведен адрес шведки: «На контакт идти только в случае крайней необходимости». Американец улыбнулся. Он остановился возле отеля «Форбах», чтобы проверить, не следят ли за ней. За ней следили. Американец видел итальянского инспектора, который курил, разговаривая по телефону, — на противоположной стороне улицы, перед «Форбахом». Он не стал выходить из машины. Ребенку вколол очередную дозу: тот несколько часов проспит, а потом им займется Ребекка. Он не понимал, как итальянскому полицейскому удалось добраться до Гамбурга, до Ребекки. Подумал о Старике. Возможно, это Старик дал наводку итальянцу. Он ожидал встретить в Гамбурге Старика, а не итальянского копа. Он готов был устранить Старика прямо там, чтобы убрать его у себя с дороги в преддверии Черноббио. Но Старик был профессионал. Нужно быть очень внимательным. Старик может все разрушить. Американец был в ярости от того, что не убрал его в Милане. Такие ошибки нельзя допускать. Профессионалы не делают ошибок. Всю твою дерьмовую жизнь тебя только и делали, что учили не делать ошибок. Чертов Старик.Он ждал часами, держа в поле зрения «Форбах» и машину полицейских. В какой-то момент из «Форбаха» вышла Ребекка, и он задвигался. Он уже готов был отъехать от тротуара, как вдруг из полицейской машины вышел один из наблюдавших — не итальянец — и пошел следом за Ребеккой. Машина осталась на месте. Американец не знал, что делать. Он подумал, что ее сейчас арестуют, — это будет катастрофа. Бабам он не доверял: Ребекка заговорит. Он рассчитал время: нужно срочно ехать в Брюссель в надежде, что спецслужбы и власти не дадут всему рухнуть, прежде чем он заберет ребенка, чтобы похоронить его в Милане. Но нет: Ребекка вошла в паб на углу, через пять минут она вышла обратно, агент, следивший за ней, — тоже.Он ждал до 21:20. Ребекка вышла, села в машину, выехала с большим запасом. Машина итальянского полицейского отправилась следом за ней. Ребекка запутывала следы. Он надеялся, что она избавится от хвоста. Но это было трудно. Движение было хаотичным. Два полицейских и понятия не имели, что за ними следят. Он размышлял. Наконец Ребекка въехала на мост. Она направлялась к Неельштрассе. Он решил опередить Ребекку и машину итальянца, срезал путь, чтобы прибыть на место раньше них, свернув на две улицы раньше Неельштрассе. Он все просчитал: два агента, никакой засады. Они с Ребеккой не упоминали Неельштрассе. У него было время проверить. Никакой полиции. Никаких агентов в штатском. Никаких телекамер. Он должен только избежать прямой передачи ребенка Ребекке. Увезти ее в своей машине. Потом он обо всем позаботится. Он сделает этих двух агентов, никаких проблем.Он рванул с места. Две улицы, на пределе двигателя, сильно газуя. Неельштрассе. Машина итальянца — в засаде. Под фонарем, согласно инструкциям, — Ребекка. Он вышел. Сказал ей, чтоб она вела себя спокойно: за ними следят. Сказал ей, чтоб она вела себя нормально. Ребекке не хватало решимости. Он показал ей ребенка, дремлющего в багажнике: пахнуло дерьмом и мочой. Ребекка посмотрела на него, спросила, что им делать дальше: паника. Он велел ей сесть в «мерседес». Они сели. Он тронулся рывком.Им нужно было стряхнуть у себя с хвоста полицейских. Им нужно было сменить машину.Остановившись на знаке «стоп» и увидев машину итальянца, которая пыталась нагнать их и газовала до предела, он включил заднюю передачу. Коп, который сидел за рулем, был придурок. Он слишком сильно жал на газ и потерял контроль над управлением. Машина агентов врезалась в ряд стоящих автомобилей. Он успел заметить, что тип за рулем потерял сознание.Самое время сменить машину.Возле автогриля он присмотрел себе «эспас». Взломал противоугонные замки. Прежде чем переложить ребенка, выстрелил. Два раза. Ребекка даже не успела среагировать. Она слишком много знала и была идиоткой. Ее охватила паника. Он сам отдаст ребенка в Брюсселе. И сам отвезет его обратно в Милан.Он повернул голову Ребекки, положил ее так, будто она спит.Вымыл окно, держа в поле зрения «эспас». Кровь брызнула тонкой струйкой, испачкав ему рукав пиджака.Инспектор Давид МонторсиВсе еще ничего не известно о досье, в котором собрана информация о смерти Маттеи: его, по некоторым данным, составили 28 октября 1962 года в отделении ЦРУ в Риме, управляемом Томасом Карамессинесом, который вскоре после этого был отозван в Соединенные Штаты и стал отвечать за «скрытые операции». Он же впоследствии подпишет приказ о проведении операции, входе которой будет убит Че Геварра, — эксперт по выдающимся смертям, если так можно сказать.Джорджо Галли. «Тайная режиссура»Милан28 октября 1962 года17:20Давид Монторси перед шефом, на противоположной стороне стола: помятое лицо, молочно-белая кожа, посеревшая от неонового света. Шеф молча кивал. Он заканчивал читать досье Фольезе, составленное для «Джорно». Монторси даже не упомянул о рапорте Фольезе Ишмаэлю — о том, что касалось лично его, апогее угрозы ему лично. Ему было ясно, что досье для «Джорно» — это официальное заявление, официальное обращение Ишмаэля к Маттеи. Возможно, сам Маттеи держал это досье в руках. Шеф кривил рот, трогал нос плотно сомкнутыми пальцами. Долго смотрел на Монторси. Молча.Потом он заговорил:— Все это нам было ясно, Давид. Нам это было очень ясно. Давно. Но это… Ишмаэль… стратегия секты… об этом мы никогда не имели никаких данных…Монторси со скрещенными на груди руками скользнул взглядом по лицу шефа.— Я считаю… В общем, это показательно, что вы не имели никаких данных…Шеф кивнул.— У нас есть распоряжение действовать в поддержку организации здесь, у нас, на севере Италии, — подразделения американской разведки. Вчерашние люди… Те, одетые в темное… Мы должны разместить их отряд в помещениях управления. По крайней мере до тех пор, пока они не снимут копии с наших архивов.— После чего, я полагаю, они отправятся в пригороды Вероны — нет? — на американскую базу. Так говорится в докладе Фольезе.— Насколько нам известно, это так.Они еще помолчали. Потом заговорил Монторси.— Я уверен, что громкая операция, на которую ссылается досье, — та, которая должна послужить знаком существования Ишмаэля. Так вот я считаю, что эта операция состояла в том, чтоб взорвать самолет Маттеи.Вздох, долгий.— Ты убежден, что его взорвали, этот самолет?Шеф улыбнулся усталой улыбкой, склонив голову набок.— Шеф, существует же причина, по которой у нас забрали расследование.— Что ты видел, Давид? Как ты можешь быть столь убежден в этом? — Шеф старался сосредоточиться. — Вчера ночью ты пытался поговорить со мной… Что именно ты видел?— Кровь, шеф. Ее видели также и другие. Горелая кровь на верхней стороне листьев. Кровь, струями упавшая с неба. Он взорвался в воздухе, этот самолет. И деревья. Невредимые. Если б самолет упал, они были бы повалены.Шеф кивал.— И что ты хочешь теперь? Что ты хочешь от меня услышать, Давид? Нас отстранили. Смерть Маттеи за один день уже многое изменила. Многие вещи. Такой день, как вчера, стоит эпохи. Все меняется.Монторси втянул носом воздух.— Я делаю вам предложение, шеф. Все зависит от вас. Вы видите, что мы в отделе расследований — одна из мишеней. Мы можем вернуться в дело Маттеи. Мы можем произвести обыск в его кабинете.Взгляд шефа стал пустым, глаза казались сгоревшими металлическими предохранителями, выпученными в сторону размытого ледяного круга неонового света.— Нас отстранили, Давид. Ты понял? Нас отстранили… Как мы можем вернуться, по твоему разумению?— Через убийство Фольезе.Молчание.— То есть тебе нужен ордер, чтобы найти в кабинете Маттеи это досье? Досье Фольезе?— Один отряд отправляется в «Джорно». Еше один отряд отправляется в ЭНИ, в Метанополи. Потом еще дом Маттеи, его кабинет. Это второстепенное дело, шеф. Но мы идем в русле центральной ветви расследований о Маттеи.— Это самоволие в любом случае. Это борьба. Но ты говоришь, они не могут запретить подобное расследование…— Именно.Они снова помолчали. Шеф почесал висок. На улице темнело.— Это рискованно, Давид. Это рискованно.Беспомощная тишина.— Все рискованно. По мне, рискованно также бездействовать.— Но так мы подставляем себя. Это значит идти против… Против того, как они поворачивают ход событий.— В крайнем случае у нас его заберут. В смысле — расследование.— Может статься, что ты полетишь. Что полечу я. И отдел тоже.— Вы все равно можете полететь. Даже если ничего не будете делать, шеф. Вы можете полететь.— Я все равно могу полететь. Это правда.— По крайней мере дом и кабинет Маттеи. Мы должны с этим справиться. Прежде чем у нас заберут расследование, я имею в виду.— Это вопрос трех часов максимум. Достаточно, чтоб кто-то из ЭНИ позвонил в прокуратуру. Не больше трех часов. Однако если у нас его не заберут, мы двинемся вперед.— Вы доверите это мне, шеф?Новый вздох, свободный, что-то вроде преждевременной скорби, освобождающей.— Нет. Я слишком тебя подставляю. Ты самый молодой здесь. Официально я поручу это Омбони. Но ты делай, что хочешь. Отвечать будешь передо мной, не перед Омбони.Он вышел из кабинета шефа. Обернулся, чтобы еще раз увидеть это рыхлое тело, печальное, спокойное тем спокойствием, которое выражает собой неминуемый конец, предвидимый заранее. Шеф смотрел на него. У него были блестящие глаза навыкате. Кожа казалась еще более серой. Он прикуривал сигарету. Казалось, он не находит утешения. Он смотрел на Монторси. Потом молча повернулся, темная обездоленная фигура.— Я хорошо знал Маттеи.Значит, это он. Это он — тот человек, у которого, согласно досье и отчету Фольезе, были «тесные связи» с Хозяином Италии.Ему нужно было поговорить, излить душу. Монторси сел. Шеф начал говорить. Маттеи даже приглашал его порыбачить. Велел шоферу заехать за ним до рассвета, в одно туманное утро, отвезти в Линате, посадить на частный самолет ЭНИ, после чего они приземлились на скалистую землю, обожженную ледяным морем Исландии. Туда, где рыбачил Маттеи. Он пошел ему навстречу. Увидел, как тот сидит, склонившись, задумчивый, подергивая удочками, — древнее терпение, почти терпение предков. Он резко обернулся, поздоровался. Ясная улыбка Маттеи, между пятнами сухого снега и змеистых провалов в скалах приветственно машущая рука. Они обнялись. Они были давно знакомы. Маттеи усадил его рядом. Говорил ему об американцах, о давлении. Он называл это «второй волной». Сказал, что американцы второй волной попытаются оккупировать Европу. Американская Европа. Он пытается сопротивляться этому давлению. Сказал, что повсюду их люди. В партиях. Но он исключил партии — они были вне этой большой игры. В ЭНИ, в спецслужбах — их люди везде. Он сказал, что давление огромно. Он частично рассчитывает на Ватикан. Потом леска задергалась — резкие толчки глубоко под водой, подвижной, серебристой. Открытое, распахнутое небо, неровный разрыв холодного света между беспорядочных тонких облаков. Снизу тянула рыба. У Маттеи была удочка из титана, он заказал ее в лаборатории в Метанополи. Она гнулась, казалось, сейчас сломается. Лицо, как сказал шеф, искривилось от сосредоточенности. Наконец резким движением Маттеи вытащил удочку до самого неба, на минуту он увидел форель, блеснувшую в воздухе, в потоке пенистых брызг, — летучее, текучее тельце, как бы вывихнутое, эластичным движением качающее хвостом. Но потом леска оборвалась, все произошло очень быстро, за один вдох, за одно мгновение, и бессильным движением форель вернулась обратно, в светящиеся водовороты ледяной воды. Маттеи разразился громким смехом. Шеф тоже стал улыбаться, он боялся, что Маттеи обидится, оставшись, как идиот, ошарашенный этим ответным ударом: с разорванной леской и с пустыми руками, с пустой удочкой. Маттеи обернулся к нему, подмигнул и сказал:— Эта форель… Эта форель, видишь ли, — это я.Три часа на то, чтоб все провернуть. Чтобы симулировать поиски отчета Фольезе в кабинете Маттеи. Три часа, чтоб просмотреть бумаги, чтоб найти зацепку — что-то об Ишмаэле и американцах в документах Маттеи.Нужно было торопиться. Он поговорил с Омбони. Они разработали стратегию. Действовали быстро.Прежде чем отправиться в Метанополи, он снова попытался позвонить домой. Все тот же длинный сигнал, Маура не подходила. Возможно, она не хочет ни с кем говорить. Монторси остался стоять, глядя на телефон и думая о Мауре — без любви и без беспокойства.Инспектор Гвидо ЛопесВласть тоже имеет свое отражение в Сатане. Вершина мечтаний о власти: Ребенок, который восседает на земном шаре со скипетром в руках.Элемире Дзолла. «Что такое традиция»Брюссель26 марта 2001 года13:20Перелет произвел на него отвратительное впечатление. Сиденья были плотно сдвинуты, и Лопес вынужден был упираться посиневшими коленями в спинку находящегося перед ним кресла, и когда самолет взлетал, боль была почти раздирающей.Он постарался заснуть, но у него не вышло. Он слушал с закрытыми глазами, как бьется сердце: перед глазами кружились лица, он мучился вопросом: что он будет делать в Брюсселе? Он не знал, как действовать. Он отказался от мысли искать поддержки Сантовито, который, вместо того чтобы снабдить контактами, отзовет его обратно в Милан ради координации планов обеспечения безопасности в преддверии Черноббио.На полпути у него началась нервная дрожь. Это был риск: невероятная операция. Возможно, человек из «мерседеса» уже избавился от ребенка, возможно, он далеко от Брюсселя. Это не тот случай, когда нужно информировать о расследовании бельгийские власти. Предпочтительно, чтоб они оставались в полном неведении. Он уже решился отправиться в самое сердце «политического уровня»: еще выше тех этажей, с которых оказывали давление на Сантовито и на Серро в Париже. Он готов был броситься в пучину, бурную, но неподвижную на поверхности. И не знал, как и что он будет делать.Он поел в аэропорту, в «Макдоналдсе». Мясо было отвратительное, воняло мочой. Рис в холодном салате из круглой пластиковой упаковки с запотевшими стенками пах мылом. Он потерял полчаса, стоя в очереди. Писсуары были загажены, ему пришлось ждать, пока освободятся закрытые кабинки. Запах дезинфицирующих веществ был невыносимым и вызывал смутное болезненное отупение. Спертый воздух в аэропорту — через огромную стеклянную стену, выходящую на летное поле, он увидел, как тяжело поднимается в небо белый грузовой самолет, казалось, он накренился, и у других, наблюдавших за взлетной полосой, создалось то же впечатление: раздался возглас удивления.Лопес нервно вглядывался в лица, внимательно, как при галлюцинации. Неужели надеется различить в толпе лицо человека из «мерседеса»? Ему не удалось даже улыбнуться про себя. Пошел в обменный пункт. Поменял деньги. Выбрался из здания через боковой выход, но ему не удавалось дышать полной грудью: в окрестностях Брюсселя воздух, пропитанный выхлопами самолетов, клубился вокруг аэропорта, цемент обжигал, несмотря на то, что солнце светило печально и по-зимнему.Он взял такси. Адрес: Европарламент.Таксист говорил по-французски и, к счастью, не имел желания задавать вопросы. Брюссель Лопесу не нравился. Низкие дома, сумрачные готические церкви, сумбурные современные скульптуры, желтоватые каналы, многолюдные площади. В какой-то момент таксист указал ему на композицию из металлических сфер, шлифованных, огромных, поддерживаемых и соединенных между собой подпорками из того же сплава, и сказал:— C'est l'Atomium, Monsieur.[19]«Атомиум»: должно быть, речь идет о современном памятнике лучшей доле. Лопес провел тыльной стороной ладони по сухим губам, и таксист больше ничего не говорил.Он вышел на улице Бельяр. Между деревьев высились приземистые очертания павильонов. Это был Европарламент.Улица была пустынна, не считая входа в здание. Много международных автобусов. Лопес стоял неподвижно, наблюдая за местом, где стояли автобусы; шоферов не было видно на парковке. Вдоль улицы по бокам — заросшие кустарником газоны. Он осмотрел участок возле двух пустых автобусов. Пролез между кустов. Достал пистолет. Сложил страницы досье на Карла М. и сунул револьвер в середину. Нащупал у основания кустов ямку. Положил туда сверток. Оборвал несколько веток с кустов вокруг, все так же пригнувшись. Мимо никто не проходил. Вокруг забора Европарламента, на противоположной стороне улицы, не было телекамер. Следовательно, автобусы загораживали его.Спрятав пистолет, который обнаружил бы детектор на входе, он встал.И направился к подъезду для посетителей.Слева — яйцевидной формы павильон, увенчанный продолговатой вертикальной аркой. Он прочел надпись: «Batiment Spaak».[20] Справа — большего размера здание с более четкой архитектурой, соединенное с павильоном Шпаак посредством коридора. «Batiment Spinelli».[21]Он выбрал итальянское название. Направился в приемную.Спросил Карла М., ему предложили подождать, если у него назначена встреча, — и он ответил, что пришел, чтобы договориться о встрече. Огромные круговые лестницы поднимались по спирали, громоздясь вокруг щупальцевидного вытянутого тела — причудливой скульптуры, возвышающейся в центре павильона, как инородная опухоль. Стеклянные стены изнутри выглядели одним гигантским окном. Снаружи они показались ему миллионом окошек, из которых можно высунуться, бросить миллион разнообразных взглядов на город. Внутри был скорее единый взгляд, однородный, слегка тиранический. Изнутри деревья казались сгустками пыли, отфильтрованными затемненным стеклом. Это была вселенская выставка безымянных тел в движении, из поднимающихся и опускающихся лифтов выгружались одинокие небрежно одетые молчаливые мужчины, элегантные женщины, пространство то и дело пересекали группы посетителей, взгляд которых терялся в воздухе, в направлении огромной спиральной лестницы.Карл М., как сообщил ему секретарь, находится в своем кабинете. У него попросили дополнительный документ. Он оставил на входе паспорт, принялся искать европейские права, не хотел оставлять им удостоверение личности, где указана его профессия. Кабинет Карла М. находился на третьем этаже. Лопес смешался с группой испанских туристов, медленно поднялся по лестнице, ему пришлось посторониться, чтобы пропустить чиновников и служащих, которые, казалось, наизусть знают все маршруты внутри этого широкого, наполненного воздухом пространства.Никаких трудностей не возникло. Длинный коридор повторял полукруглое движение фасада. Он прочел имена на табличках. Карл М. обосновался в пятидесяти метрах от лестницы. Лопес постучал в дверь.Его пригласили войти.Карл М.: меньше ростом, чем Лопес ожидал. Энергичный. Нервный. Шустрый. Он спросил, по какому поводу Лопес попросил о встрече. Карл М. понимал по-итальянски. Но отвечал по-английски. Лопес сказал, что ему необходимо ознакомиться с продвижением законопроекта о налоговых льготах для религиозных организаций. Он назвался представителем итальянского CICAP, Комитета проверки паранормальных способностей, интересующимся также ситуацией с сектами. Карл М. слушал, кивал и не понимал, кроются ли за словами Лопеса нападки или благожелательный интерес. Лопес сказал, что CICAP заинтересован в возможности выступить гарантом по поводу списка организаций, которым следует снизить налоговое бремя, ввиду вероятности принятия законопроекта. Карл М. кивал в знак согласия. Он ожидал подобного посещения от контрольных органов. Сказал, что содержание закона — все еще предмет дискуссии, встал, открыл шкаф — он все говорил и говорил по-английски, очень быстро, и это раздражало Лопеса, — вынул из шкафа папку с документами, спросил, не желает ли Лопес сделать ксерокопию поправок, выдвинутых двумя немецкими парламентариями, которые будут добавлены к законопроекту. Лопес воскликнул: «Фантастика!», и Карл М. позвонил секретарше, попросил по-французски сделать ксерокопию. Две минуты — и секретарша постучала в дверь, забрала папку, оставила мужчин одних. Карл М. открыл электронный ежедневник, попросил у Лопеса координаты: телефоны, е-мейлы, адреса. Лопес импровизировал. Все время глядел на ежедневник. Секретарша вернулась с ксерокопиями. Карл М. просмотрел папку, вынул несколько страниц и вручил остальное Лопесу. Они попрощались, пожав друг другу руки, и Лопес пообещал связаться с Карлом М. в течение ближайших дней.Когда немец закрыл дверь, Лопес огляделся: в коридоре пусто. Осмотрел кабинеты: на многих табличках не было фамилий, Лопес решил, что это пустые комнаты либо они принадлежат соседним конторам. Прошел дальше, чтобы посмотреть, как сидят секретарши: видно ли им коридор. Заметил дверь в туалет на этаже. Вошел.Закрылся в центральной кабинке. Проверил: если забраться ногами на унитаз, видно умывальники и писсуары. Убедился также в том, что сверху может наблюдать за соседними кабинками. Вне зоны контроля оставалась только самая дальняя кабинка. Он вышел. Вышиб дверь этой дальней кабинки, так, чтоб она оставалась открытой. И приготовился ждать, надеясь на внезапную удачу.По меньшей мере десять минут туалет оставался пустым. Потом открылась дверь, Лопес услышал шум воды в умывальнике. Встал на цыпочки: это не тот человек, который ему нужен. Ему пришлось подождать еще несколько минут. Потом послышалась какая-то возня вокруг кабины, у которой он вышиб дверь. Потом открылась и сразу же закрылась дверь кабинки слева от него. Он прислушался к шуму. Увидел седоватый затылок незнакомца.Вдруг — Карл М. Лопес вовремя успел спрятаться, заметив фигуру немца. Услышал, как открываются краны. Он не знал, что делать. Если б они были одни, он мог бы выйти и оглушить этого типа. Он подождал. Карл М. вошел в кабинку справа от Лопеса. Лопес слил воду, открыл дверь, вышел из туалета. Справа негромко переговаривались два чиновника, нисколько не стесняясь его. Он повернул к кабинету Карла М., налево.На всякий случай постучал. Если секретарша, занимавшаяся ксероксом, или кто-то еще был в кабинете, он сказал бы, что забыл свои записи. Кабинет был пуст. Он вошел.Он действовал очень быстро. Открыл ящик, из которого немец доставал ежедневник. Положил его в карман, закрыл ящик, вышел. В коридоре — никого. Он не стал спускаться на лифте, смешался с группой посетителей. Оглянулся назад. Он искал глазами Карла М., хотя тот и не мог заметить пропажи в такой короткий срок. С Лопеса лил пот.Он прошел мимо стойки портье. Его не узнали. У выхода для посетителей его не задержали. Он вышел наружу, но дело еще не было закончено.В автобусы возле кустов, где он спрятал пистолет, садились туристы. Лопес пошел в обход. Добрался до кустов. Никто не смотрел в его сторону. Пистолет лежал там же, где он его оставил.Он шел быстро. Налево: рю Ван Маерланд. Прямо. Налево, направо, снова направо. Он искал площадь. Автобус открывал двери на остановке. Люди садились. Он тоже решился. Потом передумал.Зашел в темное кафе в подвальном этаже. Заказал себе «Гиннесс». Начал пить. Спросил на плохом английском, где можно арендовать машину. Ему указали адрес.Спустя четверть часа он сидел за рулем «BMW-520». С трудом различал названия рю и штраатов. Он рисковал. Когда Карл М. подаст заявление, его имя окажется в базе данных полиции, его наверняка сопоставят с именами, зарегистрированными в пункте проката автомобилей. Они найдут «BMW» и выяснят, что Лопес — итальянский полицейский. Он провел расчет. У него оставалось еще добрых пять часов полной анонимности.Он припарковался на Гар Леопольд, на углу с улицей Бельяр. Оттуда можно было наблюдать за служебным входом в Европарламент. Он будет дожидаться, пока выйдет Карл М., и тем временем копаться в ежедневнике.Он открыл электронный ежедневник Карла М., принялся перебирать клавиши.Взгляд перебегал с ежедневника на Парламент — и снова на ежедневник.Никаких следов Карла М. Сплошной поток людей: чиновники, служащие. На скамейках перед входом огромный старик кормил крошками голубей, какие-то дети с матерями, которые смотрели за ними, переговариваясь.Он нервно стучал пальцами по клавишам. Алфавитный список. Встречи. Мейлы. Номера телефонов.Группа парламентских служащих быстро-быстро тараторила. Женщина на тротуаре потягивалась. Старик продолжал крошить хлеб голубям. Матери прощались друг с другом и расходились вместе со своими детьми.В ежедневнике: заметки, календарь, снова заметки. Он открыл архив «Контакты».В точку.Запись о Ребекке, на немецком. Два телефонных номера. Сотовый Ребекки и внутренний телефон «Форбаха». Ничего больше. Поискал Боба. По нулям. Попробовал с Ишмаэлем. Ничего. Номера телефонов депутатов и их помощников — бесполезные.Адрес Карла М. он проверил по карте: тот жил примерно в километре от Парламента. Возможно, он зря взял машину.Он подумал: нужно позвонить Вунцаму, чтобы тот перевел запись о Ребекке. Это были три неполные строчки. Не годится. Лучше продолжать наблюдение.Порыв отчаяния.У старика кончился хлеб, он свернул бумагу, бросил ее в корзину, снова сел. Еще одна группа чиновников — перед входом.Лопес зевнул.Снова сфокусировал взгляд.Из здания выходил Карл М.Инспектор Давид МонторсиЗаказчик этой операции остается неизвестен. Была выдвинута гипотеза, что это мог быть президент ЭНИ, Маттеи, который в этот период вел жесткую борьбу с транснациональными нефтяными компаниями и для этого завязал контакты, в том числе при посредничестве спецслужб, со многими арабскими правительствами.Джузеппе Де Лутиис. «Секретные службы в Италии»Милан28 октября 1962 года17:50Три машины. В первой — Монторси и Омбони. Движутся по направлению к Метанополи, резиденции ЭНИ, принадлежавшего Маттеи, — к маленькому городку, возведенному на окраине Милана: огромные застекленные здания, отражавшиеся в низких небесах долины, повсюду вокруг — каналы. Две машины — в «Джорно». А шеф лично проведет обыск в доме Маттеи, настолько осторожно, насколько возможно. Он решил предупредить вдову, сказав, что придет сам, чтоб она не беспокоилась. Монторси присоединится к нему позже, сразу же после Метанополи, — чтобы искать то, что ему было нужно. Он будет искать следы Ишмаэля.Еще и шести не было — а уже темно. «Альфа-2600» ехала с включенными фарами, монотонный вой сирен издалека возвещал их приближение. Какая-то женщина бежала вокруг площади за собакой, которая неслась с громким лаем по направлению к Корветто. На эстакаде, ведущей на бульвар Пулье, была пробка. «Фантини Козми», огромный комбинат на площади Болоньи, испускал толстые струи дыма из проржавелых труб.Чахлый кустарник, сточный канал, пересекающий бульвар Лукания, где очень высокие новые дома стояли как заслон от ветров, дующих в город с окраины. Они прибавили газу и поехали в сторону туманных пригородов. Пучки фонарного света поверх смога, плотно лежащего на поверхности матовых кузовов машин, цвета сурового миланского неба — и уже становилось видно, как высоко поднимаются в небо вертикальные струи дыма, немного косые и размытые, с «Фантини Козми». Ближе к бульвару Омеро, между плохо пригнанным настилом тротуара и асфальтом проезжей части, стояло множество бидонов, а в десяти метрах впереди — грузовик; несколько рабочих грузили бидоны под серый тяжелый навес грузовика, а из следующего подъезда вышла консьержка, чтобы посмотреть на них; с противоположной стороны шли женщины с тяжелыми матерчатыми сумками, раздутыми от продуктов; тротуары начали растрескиваться от белесой травы, блестящей на фоне угасающего вечера, и прямо впереди открывалось высокое небо — там, ближе к Кьяравалле, — подернутое всегдашней паутинкой разрывов в облаках.Потом они свернули к улице Эмилии, въехали на мост, все поворачивая и двигаясь вверх, в то время как Милан оставался внизу: странная дымка и рой из мириадов холодных огней — прямые линии пересекающихся улиц и округлые ядра площадей. Потом они снова спустились, пересекли обводной канал Сан-Донато — по прямому шоссе, ведущему в Метанополи, к въезду в центр, построенный Маттеи: через въездные ворота видны были переливчатые стекла главного здания ЭНИ, они, как зеркало, отражали свет близкого заката, а вверху видна была ткань плаката, там, в той стороне, — бесформенная от ветра форма, которая в какой-то момент распрямилась, чудесным образом натянулась, и все увидели, что там изображена желтая собака о шести лапах, извергающая из пасти огонь, — символ, выбранный Маттеи для АГИП.Здание ЭНИ напоминало зуб, разрушенный кариесом. Смерть Маттеи высосала его изнутри, как быстрый, мгновенный рак, болезнь, поглощающая людей и предметы. Холл был светлым, доверху наполненным цветами, источающими неестественный запах сладковатой смерти, и ароматом бубликов, теплым, клейким духом, который, казалось, пропитывал ткани и кожу. Все полицейские, там, внутри, были бледными, включая Монторси, а Омбони тем временем принимал вице-президент, костлявый небольшой человек, все время говоривший о «несчастье», он произнес это три или четыре раза: «несчастье», «несчастье», «несчастье».Это он проводил их в кабинет Маттеи. С начала операции прошло сорок минут.Кабинет был просторным и пустым. Мебель отполирована с таким усердием, что казалось, это оно, усердие, нимбом блестело на гладком дереве. Несколько книг. Вице-директор ЭНИ следовал за ними, показывал им бумаги, они фотографировали, фотографировали все.Монторси сразу же нашел то, что искал. Досье об Ишмаэле за подписью Фольезе лежало во втором ящике сверху. Маттеи подчеркнул все, практически каждое слово.Он знал, что станет первой добычей Ишмаэля.Остальные остались фотографировать и конфисковывать то, что возможно конфисковать. Монторси уехал, направившись к центру Милана, быстро, по уже опустевшим улицам. Мальчишки играли в мяч на асфальте ближе к улице Тоффетти.Спустя полчаса он был на улице Москова, под дверью дома Энрико Маттеи.Там у подъезда было три машины. Монторси вошел, широко шагая, взлетел вверх по лестнице (тонкий, почти прозрачный мрамор, сладковатый запах воска) к распахнутой двери, которую охранял агент: он узнал инспектора, поприветствовал его, но тот уже был в темной прихожей, в коридоре, заполненном теми же цветами, какие он видел в холле в Метанополи; на стене, бежевое в сумерках, под стеклом, висело изображение шестилапой собаки — возможно, оригинал графического проекта, — собака, извергающая пламя посреди коридора, среди благоухания мертвых цветов.В комнате в конце коридора приглушенно разговаривали два голоса. Шеф сидел в кресле, выдвинутом вперед, перед женщиной, свесив руки между колен, — они оба посмотрели на Монторси, когда тот входил. Женщина была вдова Маттеи, вся белая и тонкая, как тростник, с заметным отпечатком горя, не имеющего четких границ, на лице, и все же в воспаленных глазах с темными мешками читалась гордость, ненадежное ощущение собственного бытия, что-то угрожающее и нестабильное, возможно, та самая сдерживаемая боль, сжатая до пределов нерассасывающегося кусочка неуверенности, возможно, след осознания тщетности всего. Она жила перед лицом конца света. Своего конца света. Ее муж взорвался над тяжелыми грозовыми тучами, разбился после стремительного полета, который длился целую жизнь, — и теперь она тоже была мертва, мертва дурной смертью. И все же высокомерие, как бы присутствие иной реальности, казалось, уже овладело ею — присутствие автоматическое. Как если б она могла стать другой женщиной. Как если б через короткое время она могла, несмотря ни на что, вонзить когти в иную плоть.Заметное глазу могущество женщины.В этот момент казалось, что это она — та бездна, что поглотила Маттеи, что это она — тот водоворот, что пожрал его. Его смерть будто восстановила ее изнутри, построила внутри нее новый скелет — светлый, крепкий, гибкий.Это было одно мгновение. Они пожали друг другу руки, вдова и Монторси, — в знак неожиданной взаимной антипатии.Шеф:— Синьора Маттеи заверила меня, инспектор, что вы можете искать сколько хотите. Это трагический момент для синьоры, но она согласилась сотрудничать с нами.Монторси не знал, что искать. Он протянул доклад об Ишмаэле шефу. Сказал, почти заикаясь:— Он был в кабинете. Он его читал. Он многое подчеркнул. Он знал. Он понял.Шеф взглянул на папку, кивнул молча.Монторси сел рядом с вдовой Маттеи, которая подтянула ноги к себе, целомудренно сдвинув их. В этой женщине сочетались трепет и уверенность.— Синьора Маттеи… Я побеспокою вас в самом деле ненадолго. У меня только один вопрос…— Пожалуйста. — Она кивала с выражением крайнего и фальшивого целомудрия. Заметно было, что это форма защиты, молчаливое и все же ясно читаемое предупреждение.— Синьора… Ваш муж…— Да.— Ваш муж когда-нибудь произносил в вашем присутствии имя «Ишмаэль»?— Ишмаэль?..Она раздумывает? Или это поза, временная, легкая поза? Кожа — как снег. Она казалась молодой, особенно запястья.— Ишмаэль — да… Возможно, что-то касающееся американцев… Американцев в Италии. — Она улыбнулась сдержанной улыбкой, поднеся руку ко лбу. — Господи… Он был одержим этим. Мой муж был этим одержим. Американцами…Сколько ей лет?— Он всегда говорил только об американцах. Однако мне он мало сообщал. Ругался иногда тут, дома, после какого-нибудь телефонного разговора… Ругал американцев.Шеф кивнул в знак поддержки.— Кто чаще всего звонил? Я имею в виду — сюда, домой.— Его никогда не было дома. Те, кто звонил, знали, где его найти… Он сам сообщал о своих перемещениях. Особенно Джорджо. Джорджо Ла Пира.— Так, значит, имя «Ишмаэль» ничего вам не говорит?Она замолчала, опустив глаза, фальшиво пытаясь сосредоточиться.— Я уже сказала вам, инспектор. Я думаю, это новые платформы на Ближнем Востоке… Это южное имя, Ишмаэль, — да?Монторси поглядел на шефа. Тот молча покачал головой. Разговор окончен.— Да, возможно, речь идет о чем-то ближневосточном. — Он встал. — Прежде чем уйти, синьора…Глаза шефа расширились от замешательства. Он надеялся, что вопрос закрыт. Прекратить эту неловкость. Оставить вдову Маттеи одну.Она подняла взгляд — темный, пронизывающий, тонкий:— Да?— Последний вопрос, синьора. Ваш муж хранил альбом фотографий?Там был десяток коробок, набитых в большой шкаф со стенками, отделанными гладким бархатом цвета зеленой плесени. Цветы в коридоре постепенно увядали, источая все более сладкий запах — не запах меда, а сладковатый привкус разлагающейся плоти, что-то азотистое, гниющее. Коробки были до невозможности забиты фотографиями. К счастью, Маттеи отмечал годы — писал ручкой малюсенькие цифры через копирку, — один период времени на каждую коробку фотографий. Вдова оставила Монторси одного в комнате, освещенной двумя тусклыми лампами с абажурами. Постоянно звонил телефон, она отвечала на все звонки. Он слышал, как она бормочет что-то в подвижной тени коридора. Шеф остался в гостиной, составляя компанию вдове между одним звонком и другим.Монторси вытащил одну, две коробки. Там были сотни фотографий. Маттеи с человеком на костылях, который улыбается рядом с ним. Маттеи с женой за столом, рот Хозяина Италии полураскрыт, на лице — гримаса, представляющая нечто среднее между смехом и воодушевлением. Маттеи с рабочими на залитой солнцем платформе — мощный, непреклонный свет. Монторси охватило медленное отчаяние. Он не найдет фотографию, которую ищет, — ту, что была снята на Джуриати. Другие изображения, десятками, сотнями. Маттеи записывал все. Дату, год, людей рядом с собой, ситуацию, в какой была снята фотография. Человек с костылями был Джорджо Ла Пира, он появлялся на многих фото, далеких друг от друга во времени и пространстве.Монторси сосредоточился. Напряг память. Ему вспомнилась улыбка Итало Фольезе накануне, в «Коррьере». Он попытался вспомнить хотя бы год статьи в «Коррьере», той, с фотографией, на которой был Маттеи, безоружный, потерянный во времени, рядом с Лонго и Пайеттой. Он вспомнил фразу из доклада Фольезе об Ишмаэле: «Монторси не смог узнать нашего человека среди людей, изображенных на фотографии». Телефон звонил не переставая, лепет вдовы доносился из комнаты, достигая его ушей, казалось, он становится громче, громом раздается среди запаха нафталина внутри шкафа. Какой это был год? Он погрузился в облако равнодушного безмыслия. Он не слушал даже телефонных звонков. Потом, напротив, услышал, как шеф бормочет что-то в трубку, — после того, как зазвонил телефон, и пока он слушал, воспоминание вдруг ударило в него, блестящее, мгновенное. 1949-й. Год был 1949-й. 12 февраля 1949-го.Он нашел коробку, на которой Маттеи начертил ровным почерком: «1949–1950». Начал быстро перебирать фотографии. У него болели подушечки пальцев, его раздражали неровные края фотографий. Голос шефа по телефону в коридоре становился все более дрожащим.Фотография была зарыта в середине коробки. Ему вдруг показалось, что это не то же самое изображение, что было напечатано в «Коррьере», то, о котором они с Фольезе разговаривали в редакции накануне вечером. Это было шире. На нем все было лучше видно. Однако здесь не было других людей — кроме тех, узнанных или неузнанных, — что фигурировали на фотографии в газете. Он резко перевернул карточку. Увидел сделанную острым, правильным почерком Маттеи запись: Милан. 11 февраля 1949 года. На церемонии, посвященной мученикам-партизанам на поле Джуриати. Рядом со мной: Лонго, Пайетта, Анноне, мэр Греппи. Сзади: Рекалькати и Арле, бывшие товарищи по добровольным формированиям.Он остался стоять молча, среди острого запаха нафталина, и свет, казалось, погас. За Маттеи стоял Арле. Старый товарищ по партизанской борьбе. Человек Ишмаэля, на которого намекал Фольезе в своем рапорте, — это был Арле. Это было недостающее звено. Он его нашел. Прежде чем Ишмаэль поймал его, Давид Монторси поймал Ишмаэля.В эту минуту на пороге появился шеф — с восковым лицом, с щеками, подернутыми нездоровой краснотой. Напряженная, тяжелая тишина. Нельзя было разобрать, идет ли речь о начале или о конце. Монторси улыбнулся и в сумеречном свете показал ему фотографию. Он сидел на корточках с черно-белым изображением, зажатым между большим и указательным пальцем, и, улыбаясь, сказал:— Дело сделано, шеф. Он у нас в руках. Дело сделано.Шеф молчал, потом вдруг обвалился сам в себя, плечи опустились, ему с трудом удавалось высоко держать голову:— Ничегошеньки не сделано, Давид. Все кончено. Завтра меня вызывают на совещание к высшему руководству. У нас отобрали полномочия по этому расследованию. Я должен ехать в Рим. Меня переводят. Это на сто процентов.И он повернулся, не оставляя времени ни выслушать, ни ответить, и ушел, находясь вне какого-либо возможного ответа.Монторси с погасшей улыбкой остался сидеть на корточках. Он оставался там еще несколько минут, ни о чем в отдельности не думая, опустошенный, свободный от какой-либо воли или безволия. Он скользнул взглядом по неузнаваемому лицу Арле позади древнего, серо-черного лика улыбающегося Маттеи. Новые хозяева убрали Хозяина. Вот суть истории, истории об истории. Все рушилось. Все менялось. Он засунул фотографию во внутренний карман, поставил на место, в геометрическом порядке, одну на другую, коробки с фотографиями, закрыл их в их гробнице из тени и нафталина.Инспектор Гвидо Лопес— Мы редкостные идиоты, — сказал Стрельски. — Тупые полицейские.— Мы задницы, — спокойно согласился Флинн.Джон Ле Карре. «Ночной портье»Брюссель26 марта 2001 года16:00Карл М. был метрах в сорока впереди него. Лопес запер «BMW» и попытался ускорить шаги. Один из служащих, стоявших перед входом, двинулся ему навстречу. Он сделал вид, что ничего не происходит. Карл М. шел торопливо, нервно. Лопес поглядел на старика на скамейке: тот, в свою очередь, глядел на него.Карл М. свернул направо. Лопес проследовал тем же маршрутом. Направо. Карл М. остановился в двадцати метрах впереди, приложил к уху телефон. Лопес повернулся к витрине. На тротуаре — множество людей. Движение все гуще. Карл М. кивал. Разводил руками. Потом замолчал, чтобы послушать, что ему говорят по телефону. Лопес стоял позади него, отделенный одной витриной. Немец поворачивался туда-сюда, сосредоточенный на разговоре. Он посмотрел на часы. Поговорил еще несколько минут. Выключил телефон. Двинулся дальше. Лопес — следом. Тридцать метров, не больше. Карл М. должен был повернуть налево: его дом находился на параллельной рю. Он же пошел направо. Значит, не домой.Полицейский участок. Лопес подумал, что тот войдет и заявит о краже ежедневника. Но он этого не сделал. Он пошел дальше — по плавному спуску, где запрещен был проезд автомобилей. Лопес отпустил его на сорок метров вперед.Направо. Прямо.Карл М. не замечал, что за ним следят. Огромная площадь. Автобус. Цветочный рынок. Безвкусная фигура в центре. Слева — гротескная церковь. Немец вошел в паб. Сел у стойки. Лопес остался возле прилавка с цветами. Множество людей. Сумятица. Скопище. Взмывающие вверх голуби. Карл М. вышел из паба. Снова пешком. Направо. Узкая сырая улочка. Запах деревьев. Отблески кислородно-водородного пламени в магазине. Налево — небольшая плас. Прямо. Начало широкой штраат. Отель «Де Колони». Карл М. остановился: он принялся ждать перед входом в «Де Колони». Вход в отель: в английском стиле, два носильшика в ливреях. Мимо, не останавливаясь, проехал международный автобус. Лопес — на противоположной стороне улицы, в тридцати метрах от немца. Карл М. три раза в течение пяти минут посмотрел на часы.Замедлил ход «рено», седан. Носильщики засуетились, открывая дверцы, оттуда вышла парочка. Карл М. даже внимания на них не обратил. Носильщики достали вещи из багажника, один из них сел за руль «рено», поехал на подземную парковку справа от входа. Парочка туристов и носильщик с багажом прошли в вестибюль гостиницы. Карл М. нервно смотрел на часы.Подъехала «ауди», притормозила рядом. Карл М. нагнулся, чтобы увидеть водителя.И тут начался ад.Все было мгновенно и очень четко. За спиной у Карла М. возник огромный старик, тот, который крошил хлеб возле здания Парламента. Там было много народу, никто ни от кого не предполагал угрозы. Старик — на нем был непромокаемый плащ — подошел скорым, решительным шагом, вытянул руку. Лопес не услышал звука выстрела: старик стрелял из пистолета с глушителем. Карл М. осел на землю, Лопес больше его не видел: он был закрыт «ауди». Старик целился в окно машины. Прогремело два выстрела, стекла шумно брызнули в разные стороны, колеса «ауди» задымились, послышался резкий визг. Старик сделал несколько шагов, выстрелил еще три раза, пробив кузов. «Ауди» ускоряла ход и не останавливалась, люди не понимали, кто-то смотрел на Карла М., лежащего на земле. «Ауди» резко рванула, пошла юзом, заднюю часть корпуса занесло, потом водитель снова овладел управлением, газанул на подъеме и преодолел его. Старик был уже в пятидесяти метрах от входа в гостиницу, за ним никто не последовал. Вокруг Карла М. собралась толпа, его тело скрылось среди склоненных над ним тел. Лопес рванулся с места.Он побежал — старик свернул направо, на улицу, идущую под уклон. Лопес обогнул угол. Улица была пустынна. В двадцати метрах от угла с грузовика сгружали герметичные пивные бочонки. Он побежал в том направлении. Задыхаясь, спросил по-английски про старика у двух грузчиков, на него посмотрели так, как если б он был сумасшедшим. Два бара: Лопес зашел, обыскал туалеты. Обошел все магазины на улице. Заглянул в несколько подъездов, чтоб обнаружить выход на какой-нибудь задний двор.Ноль. Старик улетучился.Он услышал сирены за углом.Вернулся на место происшествия, к «Де Колони». Там уже стояли две машины с включенными фарами. С площади доносилось завывание сирены «скорой помощи». Она была там через несколько секунд. Лопес поговорил с агентами, представился, сказал, что является инспектором миланского отдела расследований, сказал, что все видел.На мгновение обернулся к телу Карла М. Люди расходились, их разгоняли двое полицейских. С машины «скорой помощи» сгружали носилки.Удар по затылку.Оглушительный гул. Сирену «скорой помощи» не выключили. Прибывали другие патрульные машины. Началась неразбериха.Полицейский, тащивший его за рукав, говорил ему по-английски, чтоб тот следовал за ним, что он должен следовать за ним.По дороге в центральное управление полиции Лопес сказал агенту, тому, что сидел за рулем, об «ауди», агент связался с кем-то по рации. Отражение в окне: очень изможденное лицо. Он попробовал причесаться. Размышлял об «ауди». Водитель — это, должно быть, курьер Ребекки. Здесь была связь. Кто такой этот старик? Догадка: не тот ли, что забрал заключение о вскрытии Терцани в Милане? Все вращалось, все терялось. В управлении будет тяжко; надо привлечь к делу Сантовито.В управлении действительно было очень тяжко. Его заставили прождать полчаса в комнатке для допросов. Потом явились два инспектора, имен которых он не запомнил. Он все рассказал.Вручил им ежедневник Карла М. и объяснил, как его выкрал и зачем. Оказалось, Карл М. сделал заявление о его пропаже из своего офиса. Лопес упомянул о совместном с гамбургской полицией расследовании, один из инспекторов вышел из комнаты, чтобы связаться с Вунцамом. Второй стал выговаривать ему, выдвигая сокрушительные упреки: Лопес должен был проинформировать власти, Лопес должен был дождаться разрешения, Лопес совершил преступление на бельгийской территории в ходе расследования, Лопес… Другой инспектор вернулся, он уже поговорил с Вунцамом: тот все подтверждал и брал на себя ответственность за расследование в Брюсселе настолько, насколько это было возможно. Лопес попросил позвонить Сантовито. Инспекторы несколько минут переговаривались в уголке. Они велели принести телефон, но один из двоих вышел, сказал, что свяжется прямо с Сантовито, а потом передаст трубку Лопесу.Несколько минут прошло в молчании. Инспектор, стоявший перед Лопесом, глядел на него, ни говоря не слова. Наконец — дребезжание телефона.Лопес ждал, пока ему передадут трубку.Сантовито:— Алло? Гвидо?— Это я, Джакомо.Пауза.— Ты — головка от хрена. Головка от хрена.— Джакомо…— Никаких Джакомо. Молчи и слушай меня. Ты — дерьмо, Гвидо. Как будто у тебя здесь не было проблем… Что за дурь ты вбил себе в голову? Ты устраиваешь мне это дерьмо в Пьолтелло, ты притаскиваешь мне в управление типа, у которого крыша — святые в раю. Из-за тебя эти его святые меня поимели. Ты исчезаешь, не звонишь, неизвестно, где ты. Мне говорят, что ты в Гамбурге. А теперь мне звонят из Брюсселя, потому что ты не запрашивал разрешения, а там появились трупы…— Один труп, Джакомо.— Два трупа. Один в Гамбурге и один — там, где ты сейчас находишься. И ты там — в самой гуще, в центре обеих этих смертей. Что за хрень у тебя в башке? Теперь ты понимаешь, что это дерьмо?Лопес слушал молча, готовый взорваться.А Сантовито все не унимался:— Нас здесь мало, мы все по уши в американцах, а ты идешь по своему долбаному следу… Он идет по следу! Я говорю тебе: есть риск, что Черноббио полетит к чертям, если случится что-нибудь. Если мы не проследим, а ты идешь по своему следу…— Я иду по тому следу, по какому иду, Джакомо. А если я не буду по нему идти, можешь быть спокоен: что-нибудь в Черноббио действительно случится. Иди в задницу, Джакомо. Иди в задницу.— Ты иди в задницу. Теперь ты вернешься в Милан, а дело, которое на тебя заведут в Брюсселе, — сам из него выпутывайся. Не приходи просить меня ни о чем. Ты понял?— Это ты не понял. Хрен ты уйдешь из отдела расследований, и хрен осуществятся твои прогулки в политику, если что-нибудь случится в Черноббио. Практически я работаю, чтобы спасти твой зад, — и должен еще выслушивать твои нотации.— Ты кормишься тут в конце каждого месяца, потому что слушаешь мои нотации. Ты понял? Это твоя работа. Ты должен их выслушивать. Мои нотации… Иди в задницу, Гвидо.Пауза. Лопес немного отошел.— И что теперь?— А теперь я поговорю с руководителем брюссельского отдела расследований. Если есть проблемы, скажу, чтобы американцы им позвонили. Сделай мне одолжение: помолчи и предоставь мне отчет о том, что ты сделал и чего ты не сделал за эти дни. И возвращайся в Милан. Мы потом ее распутаем, после Черноббио, эту историю.— Отчет я тебе должен составлять!..— Отчет, именно. И садись на первый же самолет в Милан. Сделай мне одоление. Позвони мне, когда прилетишь. Завтра увидимся и поговорим с глазу на глаз.Ему выдали разрешение на то, чтоб уйти, полчаса спустя. Вместе с разрешением — запрет на пребывание на бельгийской территории. Он успел составить отчет и должен был подписать свидетельские показания. Позвонил Вунцаму, объяснил ему все, поблагодарил. Вунцам был в унынии. У них не получилось. Они проиграли по всем позициям.В 19:25 был рейс на Милан, в Линате. Его отвезли в аэропорт на машине. Через десять минут после того, как они покинули управление, затрещала рация. Они нашли «ауди» на парковке возле магазина распродаж за пределами Брюсселя.В аэропорту, с телефона-автомата, он позвонил братьям Пруна. У него не получалось собраться с мыслями. Человек на «мерседесе» в Гамбурге — это тот же человек, что и на «ауди» в Брюсселе? Старик был кошмаром. Он представил себе аккуратную, чистую дырку посередине лба Карла М. Ребенок теперь потерян… Тот Пруна, который в данный момент следил за Лаурой, взял трубку, он был спокоен. Ничего не случилось. Весь день на работе, потом дома: сейчас девушка у себя в квартире. Он позвонил другому Пруна. Сообщать не о чем: Инженер оставался дома до позднего утра, потом обедал у парочки наркоманов («Девка была шлюха, Лопес. Богач вместе со шлюхой…»), а потом вернулся домой. Он попросил обоих Пруна продолжать слежку вплоть до полуночи.Позвонил Лауре. Два гудка. Три гудка. Четыре. Потом:— Алло?— Привет. Это Гвидо.— Э-эй… У тебя голос, как у мертвеца.— Я мертвец практически…— Где ты?Теперь он мог говорить.— В Брюсселе. Возвращаюсь в Милан.— Гм… И этим голосом мертвеца инспектор Лопес хочет что-то спросить?Молчание.— Да. Можешь ли ты встретиться со мной?Пауза.— Да.Пиццерия под домом Лауры, на улице Фриули. Лопес поедет на такси. Он позвонит ей по телефону между половиной десятого и десятью.Папироски кончились. В аэропорту было жарко. Он снова увидел стеклянную стену, выходящую на аэродром: черная дыра, малюсенькие, блестящие, смутно движущиеся огоньки. Он попытался привести мысли в порядок, но у него не получилось. Перечел отчет для Сантовито.Делать было нечего. Вунцам прав. Нужно дождаться Черноббио и постараться избежать катастрофы. Нужно играть на защиту.Он увидел какого-то старика, вздрогнул. Это был не тот старик, естественно.Он прочел бумагу с предупреждением, врученную ему бельгийскими инспекторами, не понял ни слова.Потом был объявлен рейс.В 21:05 он приземлился в Милане.АмериканецТолько тот, кто умеет двигать свет, командует тенями, а вместе с ними и судьбой; кто пытается оперировать фактами сам — тень, сражающаяся с тенями.Густав Майринк. «Зеленый лик»Брюссель26 марта 2001 года19:40В задницу. В задницу, в задницу, в задницу.В задницу Старика. В задницу немецкого прихвостня, ребенка, шведку, Инженера, пакистанца, итальянского копа. Ишмаэль велик. Он велик.Американец лежал на постели в комнате в служебных помещениях виллы. Он сделал это. Он очень рисковал, но он это сделал. Он прибыл на виллу вовремя. Он это сделал. Он надеялся поспать, но у него не получалось. Он дрожал из-за адреналина, содержащегося у него в крови. Ишмаэль велик. Ишмаэль велик. Ишмаэль велик.Он позвонил связному в Брюсселе: номера и адреса по инструкции, непосредственно под графой «Ребекка». Он позвонил ему поздно утром, прямо на сотовый. Передача ребенка все еще не сорвана, даже если этот Карл М. знает о Гамбурге. Ему показалось, что немец нервничает. Он порекомендовал ему быть осторожным. Это был мальчишка, еще один мальчишка. Они договорились. Они созвонятся днем, чтобы на ходу договориться о встрече. Общественное место. Карл М. сядет в «ауди», он отвезет его на виллу. Американец не следил за ним, как это было со шведкой: в Брюсселе — абсурдное движение, множество улиц, где движение запрещено, — лучше организовать все на ходу.Он перезвонил Карлу М. за полчаса до встречи. Тот был в ярости, потому что у него украли электронный ежедневник. Подозрительно и обнадеживающе в одно и то же время. Если у него украли этот ежедневник — значит его не прослушивают. Он попросил описать типа, которого тот подозревал, — итальянца, явившегося в его офис. Это был тот итальянский коп, Американец порекомендовал немцу быть осторожным. Назначил ему встречу возле отеля «Де Колони». Двадцать секунд на все: «ауди», Карл М. должен только сесть туда. Потом — на виллу.Однако появился Старик. Он ожидал помех со стороны итальянского копа, а появился Старик. В задницу Старика. Он ублюдок, он профессионал. Он появился неожиданно, Американец как раз собирался открыть дверцу перед Карлом М., а тот вдруг осел на землю, и за ним стоял Старик, прицеливавшийся из пистолета. Глушитель — очень чистая работа. Он нажал на газ, четыре боковых окна разлетелись вдребезги, но ветровое осталось целым, Старик не попал в него, — он все газовал и слышал, как кузов «ауди» три раза дернулся от выстрелов Старика. На мгновение машина потеряла управление. Но он это сделал.У него едва оставалось время, чтобы выехать из Брюсселя, прежде чем будут выставлены блокпосты. Он остановился на огромной парковке магазина распродаж. Сверился с инструкцией. Вилла находилась за пределами Брюсселя, но в противоположном направлении. Он объедет город вдоль окружной дороги, по сети загородных шоссе. Он подождал, пока стемнеет. Подождал, пока кто-нибудь припаркуется рядом с ним. «Паджеро». Дождался, пока двое из «паджеро» уйдут подальше. В двух рядах перед ним и позади него никого не было. Он вышел, действовал очень быстро. Вонь в багажнике «ауди» казалось невыносимой: спертый дух мочи и дерьма. Ребенок все еще был без сознания. Он накрыл его пледом, валявшимся на заднем сиденье «ауди». Завел «паджеро».В семь вечера он позвонил в дверь на вилле.Собаки начали яростно лаять. Было холодно. Он ответил в домофон, как должен был по инструкции. Ему открыли. Он въехал внутрь, на «паджеро». По крайней мере пять минут на то, чтоб пересечь парк. Темно. Черная растительность. Потом — белое пятно: гравий. Мягкий свет изнутри виллы. Его ждали двое. Они говорили по-английски. Они были англичане. Они знали, что случилось. Знали, что могут рассчитывать на Американца. Ишмаэль велик. Они забрали ребенка из багажника: тот все еще спал и ничего не чувствовал. Американец был очень взволнован. Ему не полагалось находиться на вилле. Они должны исполнить Ритуал. Он еще не достиг уровня тех, кто исполняет Ритуал. Он попытался подглядеть в высокое окно, туда, где бьется сердце Ишмаэля. Ишмаэль велик.В то время как один из двух англичан на руках относил ребенка на виллу, второй проводил его в служебное помещение.Через час все будет кончено. У него даже не оставалось времени поспать. Он думал об обратной дороге. Труп ребенка. Захоронение. Черноббио. Ишмаэль требует веры, самоотречения, некой формы любви, которая выше любви. Он боялся Старика. Если б удалось убрать его тогда, в Милане… Теперь он боялся из-за захоронения. Боялся из-за Черноббио. Нужно держать ухо востро. Итальянский коп мало его волновал. Он встал, разыскал сумку, пошел в ванную гримироваться.Краска для волос пахла сгнившей травой, от которой у него бурчало в желудке. Он поискал в холодильнике что-нибудь поесть. Немного бри, красное вино. Напряжение постепенно спадало. Он еще раз раскрыл доклад о Черноббио. Почти маниакальная детальность. Он наизусть знал схемы, маршруты, расписания. Перечел список имен участников. Обозначил имя того, кого он должен убрать. Еще раз проверил документы. Все на месте. Открыл план-схему Милана. Поглядел на красный крестик в районе улицы Падуи: квартира, которую выдали Старику. Въезды в Милан. Окружная, выезд Ламбрате — он по памяти проследил все повороты.На спортивное поле Джуриати, где он должен будет захоронить ребенка.Еще раз: инструкции по захоронению. Северный угол поля Джуриати. Плита жертвам войны. Поднять камень. Под ним — пустота. Положить туда ребенка. Поместить доску обратно так, чтоб видно было, что ее осквернили. Точные инструкции Ишмаэля. Ишмаэль велик: его люди проиграли в Париже, в Милане, в Гамбурге, в Брюсселе. Но Ишмаэль не проиграл: его инструкции совершенны, его желание было исполнено.Восемь. Почти. В дверь постучали.Двое англичан сказали, что все кончено, что Американец может отправляться в дальнейший путь. Он шел следом за ними до ворот виллы, где припарковал «паджеро». Он сообщил, что «паджеро» украден, что эта машина жжет ему руки. Ему требовался другой автомобиль — законный и чистый. И быстрый. Англичане закивали. Они оставили его возле «паджеро»: один вернулся на виллу, другой направился к низкому широкому павильону. Американец увидел, как он сначала размышлял, потом открыл ворота и выехал задним ходом на «BMW». Превосходно.Другой англичанин вернулся некоторое время спустя, он нес в руке огромный металлический чемодан. Американец открыл багажник «BMW», помог англичанину поднять чемодан, почувствовал, как неровно колышется мертвый груз внутри. Закрыл багажник. Спросил у англичанина, правильно ли упакован чемодан. Внутри, под подкладкой, должен быть слой репеллента — чтобы собаки не унюхали ничего подозрительного. Англичанин улыбнулся. Превосходно.Было 20:20, когда он выехал за ворота виллы.На половине пути он подумал, а не следует ли остановиться. Нет. Он не может рисковать: нельзя приезжать в Милан после пяти. Он прибавил газу.Проблем не было. Он не думал о мертвом ребенке в багажнике. Он думал о Старике. Думал о том, когда увидит его снова. Тревога охватила его, как лучистая волна.Ему нужно быть осторожным, там, на спортивном поле Джуриати. Он не допустит ошибок. Он осмотрит местность. Предпримет все меры предосторожности.220 км/ч.Он увидел на торпеде упаковку бензодиазепина, которую несколько часов назад вынул из кармана. Замедлил ход, открыл окно, выбросил ее из машины.Инспектор Давид МонторсиБыла бы на свете ночь более темная, нашел бы он и ее.Кормак Мак-Карти. «Сын Божий»Милан28 октября 1962 года20:20Встреча с Арле, со Злом.Двадцать минут девятого. Монторси решил не информировать шефа и остальных, он хотел один приехать в институт к Арле, на бульвар Аргонне. Он не хотел оставлять следов, не хотел, чтоб из управления его могли найти у Арле, в том месте, которое доктор готовил себе ввиду ухода из отдела судебной медицины.Он нашел фотографию на Джуриати в доме Маттеи. За спиной Хозяина Италии — мрачный Арле. Арле — это Ишмаэль?Машин мало. Ночью подморозит. Такси выехало из центра, двинулось на юг. Кольца белого дыма из труб общежитий тяжело поднимались в воздух, вызванные химическими тайнами земли, зернистым сном, залитым асфальтом: тайны земли с их несравнимой магнетической силой побеждали даже здесь, в сердце города. Искусственная кожа внутри такси испускала приятное тепло, сладкий пот комфорта. Сам воздух, казалось, дышал. Монторси откинул голову, почувствовал, как потный затылок прилип к искусственной коже заднего сиденья.А еще было видно звезды. Холодные, далекие огни, проникающие сюда из ниоткуда, — возможно, самой звезды больше нет, а свет, который она испустила, прорезает пространства, он по-прежнему существует, белый и ледяной. Тот же бледный цвет, какой приобретает лицо его жены, когда она грустит, те же судороги, которые охватывали тело Мауры в ее безвольных рыданиях, когда у нее вытекала слюна, — сотрясали ли они в иные времена небесные тела? А теперь этот сияющий шлейф, оставленный звездой, как долгий и тонкий сияющий крик животного отчаяния достигал этого неба, за пределами собственной смерти, поскольку не было больше на свете небесных уст, из которых исходил этот крик.И так он тянулся, этот звездный крик, — Монторси казалось, что это он сам, и уже ему чудилось, будто его больше не существует. Он засыпал. Он встряхивал головой — условный рефлекс ребенка, находящегося между двумя периодами легкого сна. Машины, улицы, Милан… Так называемый бум… Ему представлялось, как Милан растекается огромными потоками денег, представлялось, как люди в салонах машин становятся блестящими и матовыми, словно деньги, представлялось, как деньги текут, бросаются сами на себя и поглощают себя, — странный сверкающий круг… Насколько дурным может быть поцелуй? Какова взаимосвязь между болью и золотом? Он размышлял, он спал. Эластичная упорядоченность нужды… Нужда, которая заставляет светиться застоявшийся воздух, — как бесценный слиток, кристаллизовавшийся уголь, спрятанный где-то, ставший блестящим и черным, из которого всегда можно выбивать безграничные количества денег, и снова денег, лир, что несут на себе профиль великих руководителей… Нужда… На минуту ему представилась какающая Маура… И он упал, забыв о себе, на сиденье такси. Он погрузился в сон.Сон: Энрико Маттеи сидит, склонившись, на скалистой насыпи, с натянутой и слегка прогнутой удочкой, блестящая нить лески отвесно падает вниз, в воздух, до самых волн, далеких и клокочущих — огромная водная ширь, яростная и бескрайняя, — серо-голубое пространство, которое сливается вдали с небом. Должно быть, это была Исландия. Маттеи. Маттеи сидел склонившись, Давиду виден был его затылок, опущенный, легкий, он качался от ветра, будто человек баюкал себя в забытьи. И он подошел к Маттеи и почувствовал, как у того затруднилось дыхание. Фигура Маттеи слегка двигалась, он похож был на мать, качающую на руках несуществующего ребенка. Очень белого ребенка… И он приближался, а Маттеи был там, он ловил рыбу и раскачивался, в двух шагах. Он увидел собственную руку, вытянутую по направлению к Маттеи, видел клетку шотландского рисунка на рубашке Маттеи, согнутую, гибкую спину, покачивающуюся в убаюкивающем ритме. Наконец он дотронулся до него, и ему показалось, что он трогает мертвеца. Ужас мгновенно охватил его, он почувствовал, что пытается закричать, и у него не выходит, а Маттеи в это время оборачивался — мертвец, который оборачивается. И тогда он увидел… Это был не Маттеи. Это была Маура. Казалось, что это Маттеи, но это была Маура. Она была очень бледна. Она выглядела куклой, сделанной из воска, и улыбалась ему. У нее были такие яркие глазницы, что создавалось ощущение, будто они нарисованы, как два синюшных пятна. И она улыбалась ему. Она была очень маленькая, еще меньше, чем в реальности. Почти девочка, очень бледная девочка. Она тихонько баюкала маленький синюшный эмбрион, мертвый эмбрион, безжизненный, тоже восковой, с двумя синюшными, будто нарисованными пятнами под глазами без век. Две синюшные глазницы, очень блестящие, черные глаза. И Маура баюкала его, улыбалась ему. Потом она начала кашлять, сначала тихонько, потом все сильнее, ее сотрясало изнутри, непонятно было, кашляет она или говорит. Мощные судороги — а он стоял неподвижно. Она кашляла и начала плевать. Она выплевывала землю, много земли, сухой и каменистой. И зубы, куски зубов. Она перестала баюкать эмбрион и сильно кашляла, продолжая выплевывать темную землю и зубы… И тогда Монторси проснулся.Он весь был в ледяном поту.Теперь ему неприятно было влажное, липкое тепло сиденья. Он спал несколько минут и был потрясен кошмаром. За окном двигалась по кругу зеленая и пыльная площадь Суза. Он спал мало и глубоко. Образ Мауры, казалось, запечатлелся у него на роговице, он видел ее отражение в оконном стекле, даже за окном, — она была бледна, с этими синюшными, четко очерченными глазницами. Темный затылок таксиста двигался вслед за поворотом площади. Милан был пустынным и черным.Несколько минут спустя они прибыли.Это был частный институт. Он прочел на табличке сбоку от входа: «ИИГЗО». И ниже: «Институт по изучению генетических злокачественных образований». Что это значит? Арле переходит из отдела судебной медицины в этот частный институт. Он в задумчивости остановился перед табличкой. Чем собирается заниматься Арле? Это будет аванпост Ишмаэля?Давид Монторси потрогал один из круглых гвоздей, вбитых в отшлифованную дверь, в орнамент с некоторым средневековым колоритом, фальшивый, ржавый орнамент. Ему казалось, будто он не полностью еще пробудился от кошмара, он обернулся и посмотрел на противоположную сторону улицы. Одна машина, две. Здесь был выезд из города, в нескольких сотнях метров, под мостом, — и там кончался Милан. Улица, перпендикулярная бульвару Аргонне, по другую сторону этой свободной для проезда машин площади, возможно, улица Иллирико — она блестела неестественным блеском, казалось, оттуда доносится теплый, ароматный воздух, запах жасмина. Он подумал о времени, об этих последних годах, похожих на песок без запаха, который все струится прочь. Он подумал об одиночестве и о Мауре. Подумал, что все — ошибка, что все не должно окончиться здесь, перед этим подъездом. За этой дверью — дыхание Ишмаэля. Ишмаэль — ошибка. Все — ошибка. Кто такой Ишмаэль Таинственный, Ишмаэль Смертоносный, Ишмаэль Захватчик, Ишмаэль Безвременный? Кто этот человек из золота — золота во мраке, — сияющий изнутри, без контура и формы? Это сам Арле?Там был звонок, единственный звонок. Он позвонил. Дверь открывалась механически, калитка, вырезанная в воротах, распахнулась одним движением. Автоматически. Он вошел в коридор, где не горел свет. Внутри его ждал сторож. Тип маленького роста, крупный, в черном пыльном халате, коренастый, с толстым широким носом, волосы его лежали крупными и странно неподвижными волнами, как будто их сбрызнули лаком. Монторси спросил Арле. Сторож сказал, что его ждут. Тогда Давид добавил, что он — инспектор Монторси из отдела расследований. Тот ответил ему хриплым голосом, с еле слышным, но уловимым провинциальным акцентом, — паданский говор, возможно, эмилианский. Он попросил инспектора следовать за ним, сказал, что доктор Арле оставил распоряжения. Они прошли через первый узкий двор. Монторси спросил его, давно ли доктор Арле возглавляет институт, тот не хотел отвечать, потом ответил будто мимоходом, что шесть, может, семь месяцев. Много пациентов в институте? Примерно двести пятьдесят. Никто не знает толком, кто здешние пациенты, сказал Монторси. Тот ответил, что так лучше, лучше ничего не знать об этих созданиях. Они умирают, умирают, особенно те, кому меньше семи лет.— Меньше семи лет? — спросил Монторси.— Да. Дети. Дети со злокачественными образованиями. Они мало живут. Семь лет. Не больше. Не выживают. Так лучше для них. Лучше.Вдруг он понял. Понял, откуда взялась эта рука мертвого ребенка на Джуриати. Он потребует дополнительного расследования, когда вернется в управление. Он попросит сделать еще одно вскрытие, только чтоб его проводил не Арле со своими людьми. Несомненно, он найдет какое-нибудь злокачественное образование в нежном тельце мертвого ребенка с Джуриати. Ребенка доставили из института Арле.Они шли через второй двор, более широкий, чем первый, а должен был быть еще третий. Сторож медленно что-то бормотал себе под нос. Всегда так: люди спокойны, они даже не представляют себе, что с ними могут случиться какие-нибудь несчастья. У него, у Монторси, есть дети? Тот ответил, что его жена ждет первенца, сторож замолчал, ничего больше не говорил, он еле волочил ноги, его башмаки издавали хлюпающий звук, неряшливо стучали подошвы. Должно быть, ботинки были ему слишком широки.Действительно, был и третий двор. Внутренний. Тенистый и узкий, как первый. Сторож остановился рядом с Монторси. Указал движением подбородка и рукой, которую поднял, и сразу же она упала обратно, вдоль коренастого тела, маленькую стеклянную дверь, освещенную изнутри слабым светом, приглушенным марлевыми шторами. Сторож велел ему идти туда. Что кабинет Арле — в конце коридора, справа. Что нужно пройти весь коридор, дверь Арле — последняя.Сказал, что не нужно смотреть по сторонам в коридоре. Что если он впечатлительный, то лучше не смотреть.Свет внутри был белым и однородным. Коридор — узким и длинным. В метре от пола, через равные промежутки, виднелись большие окна. У него создалось ощущение, что стекло толстое, возможно, двойное стекло, может быть, даже не стекло, а пластик или что-то похожее на пластик. Не двери — окна. Стены с окнами. Он не считал их. До поворота, в конце коридора, возможно, был десяток.Он начал продвигаться вперед, медленно, спокойно. Подумал о мумии. Его охватил приступ дрожи.Ему казалось, будто он пересекает магнитное поле, а находящиеся друг напротив друга окна — полюса магнита; взгляд его скользил по пространству, он пытался направить его, но казалось, он больше не властен над своими глазами — зрение не подчинялось нервной системе.Два окна были темными, за толстыми стеклами ничего не угадывалось. Он только заметил справа полосу засохшей слюны, как будто сюда прижимался рот, медленно скользя книзу, подобно присоскам, которые не держат.Но это было мгновение. Потом снова пошла стена. Потом снова окна, ближе к концу коридора.Проходя мимо второго окна, справа, он подпрыгнул от грохота: тело бросилось на стекло. Глухой, сильный звук. Он постарался перевести взгляд на противоположное, темное окно. Грохот повторялся, постоянно, теперь уже неистово, а он пытался держать взгляд неподвижно устремленным перед собой. Ритмичный грохот преследовал его. Вдруг он обернулся, не сумев взять под контроль свой импульс, нервный порыв, — и в это время увидел широкие зрачки ребенка, бесформенный затылок, огромный пузырь из мяса, оканчивающийся костной мозолью, руки, прилепившиеся к стеклу, громадные, расширенные зрачки, такие, что не оставалось места для белка, — и оно улыбалось, улыбалось улыбкой слабоумного, возможно, это даже не была улыбка, оно пускало слюни на стекло, било руками, непонятно было, слепо ли оно или видит Монторси, — оно билось обеими руками в стекло, как будто не чувствовало боли, видны были непропорциональные перепонки между пальцами. Монторси закрыл глаза, и когда открыл их, сделав еще два шага вперед, окно уступило место белой стене.Теперь он посчитал. До поворота оставалось восемь окон.И он видел их. Он видел их все.Они все рычали. У одного было две головы. Был обрубок тела с головой, лежащей на краю кровати. Свет был слабым. Возможно, все они слепы. Вокруг — никого.Он прислонился к стене между двумя окнами. Перевел дыхание.Арле был в конце коридора. Он дошел до поворота.После поворота окон не было. Коридор оказался слепым, равномерно освещенным однотонным, искусственным светом. Само это место выглядело полым аппендиксом Арле. И Монторси казалось, что он идет по каналам кишечника.Он увидел белую дверь. Постучал.Услышал голос Арле. Голос Зла. Его приглашали войти, да, да, войти.Инспектор Гвидо ЛопесМазохисты — это поглотители, маленькие вечно голодные вампиры: их невозможно насытить.Теренс Селлерс. «Совершенная садистка»Милан26 марта 2001 года21:40Лопес вышел из самолета, он был похож на ходячий труп. Его раздражал неоновый свет в зале ожидания для прибывших. Он взял такси, распластался на сиденье: опустошенный мешок из мяса.Вышел на улице Фриули. Перед домом Лауры увидел машину караулившего ее Пруна. Подошел поближе, увидел старшего брата, тот стоял и курил. Лопес сказал ему, что все устаканилось, что деньги будут через пару дней. Пруна ушел.Лопес быстро нашел домофон. Он надеялся, что Лаура пригласит его подняться. Она не пригласила его подняться. Спустилась сама.Она показалась ему прекрасной. Все еще изможденной, но прекрасной. Голубые глаза источали свет, светлые волосы и веснушки подчеркивали это сияние.Она сразу же начала посмеиваться над Лопесом.Они ужинали в ресторане-пиццерии за улицей Фриули, за домом Лауры. Все время разговаривали, не было ни секунды молчания.Он рассказал ей все. Все.Он говорил ей об Ишмаэле. О Париже. О PAV в пригороде Милана. О Гамбурге, о Ребекке, о Вунцаме, об аварии, о том, что Хохенфельдер в больнице, Ребекка мертва, о Брюсселе, о Карле М., о старике, о ярости Сантовито. Она качала головой. Она щурила глаза, слегка улыбалась. Качала головой.— Но почему ты этим занимаешься? — спросила она его.Он не знал, что ответить.— Это только работа, Лопес? — Она называла его «Лопес», ему нравилось, потому что Лопесом называли его информаторы, полулюди, такие, как братья Пруна. Ему было забавно.— А ты что думаешь?Лаура потушила сигарету, глотнула вина.— Я думаю, что это добросовестность. Думаю, это такая странная форма добросовестности. Глядя на тебя, не скажешь, что ты добросовестный. Но ты такой. У тебя больше добросовестности, чем ты себе можешь представить.Лопес тоже попробовал вино.— Уже давным-давно даже я не знаю, что я могу себе представить.Она улыбнулась.— Впечатление, которое ты на меня производишь, таково: что ты позволяешь увлечь себя этой добросовестности. Желанию дойти до сути, в общем. Что, однако, это имеет отношение скорее к тебе, нежели к твоей работе.— Да… Именно до сути я и пытаюсь дойти.Она снова улыбнулась.— Так и воспринимай это, Лопес. Тебя колышет что-либо касательно Ишмаэля?Он промолчал. Действительно: на хрена ему сдался Ишмаэль?— Это то, о чем я говорила тебе в больнице, Лопес. Что ты нездоров.— Нездоров?— Нездоров. Есть что-то черное, темное вокруг этой истории. И, полагаю, вокруг прочих историй. Историй, в которые ты впутываешься со своей работой.Много лет у него вызывало отвращение черное. Темное. Много лет он не мог без этого обойтись. Он шел вперед механически, стараясь не чувствовать. Но шел вперед. Он знал, что Лаура права.— Занятие работой, какой ты занимаешься, предполагает что-то вроде призвания, нет? Справедливость, покой людей… Возможно, так оно и есть вначале. А потом все тускнеет.Лопес:— Есть один фильм, не знаю, видела ли ты его, — «Пуля». Со Стивом Мак-Куином. Знаешь такой?Она:— Обожаю Стива Мак-Куина. Что за «Пуля»?— Это тот фильм, где он играет инспектора из Сан-Франциско. Из него недавно сделали рекламу автомобилей, изменив некоторые сцены. Представляешь себе?— Да. Рекламу — да. Фильм я, должно быть, видела, но не помню.— Ну, там есть этот Пуля, которого играет Стив Мак-Куин. Он инспектор полиции. Он занимается сложным делом — в нем замешаны политики, его начальники, — и он продолжает вести расследование против них. Он живет один. Время от времени к нему приходит любовница. Мне кажется, ее играет Фей Данауэй. Мне кажется…— Продолжай, Лопес.— В какой-то момент намечается поворот в деле. Найдена зарезанная женщина. Пуля остался без машины, потому что в ходе безумной погони разбил ее. Его начальники, всячески препятствующие ему, не дают ему машины взамен. Тогда он едет на место, где зарезали женщину, вместе с Фей Данауэй, на ее машине. Она ждет его на стоянке. Однако ей надоедает ждать, и она входит внутрь. Пуля там с другими полицейскими, он разговаривает по телефону, на полу лежит эта зарезанная женщина. Пуля видит Данауэй, кладет трубку, идет ей навстречу. Она потрясена видом крови, убегает прочь, возвращается в машину. Пуля прибегает к ней, и вместе они уезжают. Это место было в окрестностях Сан-Франциско. На полдороге она останавливает машину. Выходит, не говоря ни слова. Она ничего не говорит и уходит на луг рядом с шоссе. Кажется, что ей плохо. Пуля подходит к ней. С обрыва видно море. Она говорит ему, что он теперь заражен.— Чем?— Смертью. Дерьмом, которое он видел. Которое он уже много лет жрет. Пуля ничего не говорит. Она спрашивает его, как он может так жить. Он отвечает, что половина человечества так живет. Она говорит, что, оказывается, не знает своего любовника, она отдает себе отчет в том, что, по сути, не знает, кто такой Пуля. Потом она спрашивает его: что мы будем делать? Что готовит нам будущее? Он отвечает, это историческая реплика, безумная. Будущее происходит сейчас, мы уже прожили его, говорит он.Лаура погрузилась в молчание.— Но я тебя знаю.Лопес:— Мы знакомы два дня.— Да, но я тебя знаю.Она рассказала о себе. Обычное дерьмовое детство. Университет в Падуе. Психология: чтобы уметь читать себя и читать других, чтобы научиться любить. Женские неврозы, классические — зато настоящие. Дерьмовый брак. Неудовлетворенность, тишина. Потом — измена, гнев. Чужая кожа, от которой тебя тошнит. К счастью, у них не было детей. После развода — открытие. Она трахалась с кем попало и пыталась очиститься, забыться. Она отказалась от идеи заниматься наукой, выиграла по конкурсу это место в государственной службе здравоохранения. Все время трахалась и трахалась. Пока она говорила это, Лопес чувствовал, как у него где-то внутри что-то рушится. Она трахалась и, трахаясь, открыла, что боль ей нравится, ее воодушевляет. Она сказала, что сначала проанализировала это явление. Она думала, что это чувство вины, ненависть к мужчинам, начавшаяся с ненависти к отцу, подавленная ярость, низкая самооценка, нарциссизм. Все это оказалась полная хреновня. Боль ей нравилась. Всплыли воспоминания детства, периода полового созревания. Она играла в садомазохистские игры, сама того не замечая. Это было как погружение в сон. Она причиняла и получала боль. Она просила об этом у мужчин, с которыми трахалась. Потом она начала чатиться в Сети. Там были садомазохистские сообщества, до краев полные такими людьми, как она. Еще недавно они чувствовали себя больными, психопатами. Теперь они открыли, что могут разговаривать с другими, с теми, кто чувствует те же самые вещи, которые испытывают те же стремления, те же желания. От чатов — к ужинам с людьми из чатов. Существовал некий круг, уже много лет, связанный с Инженером. Он все время расширялся. Этот тип организовывал мероприятия: ужины, встречи в разных заведениях. Он исследовал тебя. Если ты ему нравился и если ты гарантировал ему свою надежность, он допускал тебя в более узкие круги. Они «играли». Ее охватила одержимость болью. Она думала о ней с утра до вечера. Она видела мир более объективно, ей удавалось делать успехи в терапии, но эта ее черная дыра поглощала ее. Она соврала Лопесу в больнице: она участвовала в двух PAV. Об Ишмаэле она действительно ничего не слышала. Никаких следов детей никогда не было. Лаура сказала, что это деликатное дело, что любители садомазохизма находятся в самом эпицентре урагана: достаточно ничтожной мелочи, чтоб их приняли за маньяков, и они настаивали на этом принципе «здорового, добровольного, надежного»: они играли, если хотели играть, если же переходили за грань, то у них был установлен пароль, достаточно было произнести его — и игра мгновенно останавливалась. Никто никогда еще не произносил пароля. Не было необходимости трахаться. Это был не секс: это было больше, чем трахаться.Лопес:— А когда ты была на колесе…Лаура:— Это игра. Это всего лишь игра. Колесо было игрой.— Что ты чувствовала на колесе? Удовольствие? Боль? В конце ты потеряла сознание…— Больше. Ни боли, ни удовольствия. Я не чувствовала ничего.— Ничего?— Я этого ищу, Лопес. Я ищу возможности ничего не чувствовать.Он спросил ее, видит ли она в нем то же самое стремление. Потому ли она говорит, что знает его, что узнала в нем ту же черную дыру?— Не в тебе. Во всех. В каждом есть эта черная дыра, я так считаю.— И что их останавливает?— Страх. Страх стать ничем. И пока они строят себе иллюзию, что они — что-то, — они уже ничто.Они допили последний глоток вина и попросили счет.Он проводил ее домой. Хотел поцеловать ее. Она не предложила ему подняться. Он приблизился к ней. Она отодвинулись. Они посмотрели друг на друга.Она встряхнулась и сказала:— Не сейчас, Лопес.Она повернулась к нему спиной, потом снова обернулась, закрывая дверь подъезда.Лопес дошел до бульвара Саботино, где жил, пешком. Добрался до дома, свернул папироску, рухнул на диван.В семь часов утра он спал глубоким сном — и в этот момент зазвонил телефон. Лопес неохотно ответил. Кивнул, выругался вполголоса, встал.Ребенок. Нашли мертвого ребенка на Джуриати.Инспектор Давид МонторсиКогда мы доверяем дням, то впадаем в ошибку: настоящий Император да увидит сумрак за сиянием, пропасть под царскими палатами, и да сумеет соединить в своем сердце радость и ужас народа.Атаур. «Завет»Милан28 октября 1962 года21:00Арле пригласил его войти, Монторси вошел. В кабинете было темно и душно. Письменный стол, за которым сидел Арле, казался слишком широким для этой комнаты. Лампа на столе освещала это тесное пространство. Потолок был слишком низок. Все вокруг забито книгами, книжные шкафы выступали вперед, заметно уменьшая пространство.Арле сидел, бледный и худой, лампа перед ним отбрасывала яркий поток света на потертое дерево стола, на котором было нагромождено множество бумаг.Обмен любезностями был краток и холоден.Арле сложил руки вместе, можно было подумать, что он молился — светской молитвой и недоброй. Бледность его кожи выделялась в окружающем сумраке, тоненькая сеточка вен пульсировала под глазами в регулярном ритме, в такт движению век, очень тонких век, — и странные ячмени, ниже мешков под глазами, соединялись в маленькие грозди вместе с более темными, коричневыми наростами; благодаря им особенно яркими казались небесно-голубые глаза, почти белые, холодно поблескивающие, и подобный же тающий оттенок волос: белые, но не белоснежные. Иногда сомкнутыми руками Арле касался губ, раздвигал их со страдальческим выражением. Сам взгляд будто был обращен к какому-то недостижимому началу, которое находилось за пределами этого скудного душного пространства. Отсутствующий, бледный лик. Арле казался сосредоточенным на какой-то точке внутри себя, погруженным в некое внутреннее видение, которое всплывало в молчании и в словах во время беседы этих двоих.Монторси, с другой стороны, делал над собой значительное усилие. Он пытался выглядеть жестким.Разговор начал он.— Я был дома у Энрико Маттеи, доктор.Арле:— Я знаю о расследовании, Монторси. Меня проинформировали, несмотря на то, что, как я уже упоминал, я сейчас как раз нахожусь на стадии сложения с себя полномочий по руководству отделом судебной медицины.Жестким, вот именно.— Проинформировали о чем, доктор?— О расследовании. Что у вас снова забрали расследование…Глаза в глаза, потерянные в этом искусственном ледяном свете.— Это забавно, доктор. У нас его забрали час назад, возможно, даже… Забавно, что вы уже в курсе.Арле улыбнулся. Разомкнул руки. Принялся водить правым указательным пальцем по корпусу металлического пресс-папье, длинного и тонкого. Происходящее было похоже на сцену из фильма, яркого черно-белого фильма с передержанной экспозицией, гротескного.— Ну, забавно скорее то, что едва лишь за два дня у вашей команды забрали два дела. И отнюдь не мелких… Как бы это сказать? — Он улыбался. Он продолжал улыбаться, но был по-прежнему сосредоточен — сосредоточен на чем-то ином. — Два, я бы сказал, фундаментальных расследования.— Фундаментальных.— Фундаментальных. Да. Возможно, вам это покажется чрезмерным… Слишком сильное определение.— Пристрастное. — Монторси почти хотелось смеяться. — Пристрастное…— Пристрастное? Интересно… Что вы видите пристрастного, инспектор, в подобных событиях? Бедный Энрико Маттеи. Бедный Итало Фольезе. Это разные смерти, вы знаете? Я говорю именно как патологоанатом. Иное состояние, иное положение тела. Мне, если можно так сказать, повезло осматривать оба трупа. Можно сказать, я был одним из последних, кто прикасался к их телам. Если не задерживаться мыслью на их окоченелости, на посерении некоторых тканей, то работа, к которой я призван, превращается в последнее прощание. Но весьма особое. А еще полное жалости. Нужно иметь много жалости, даже в отношении самого себя, чтобы заниматься столь деликатным делом. Столь грязным, в конце концов. Где вы во всем этом видите пристрастность? Вы говорите так, но, возможно, вы даже не знаете, что именно вы говорите…Монторси почесал в затылке. Кажется, он заметно постарел. Дни иногда могут быть как целые эпохи, как говорил шеф.— Так не будем же называть это пристрастностью. Назовем это страстью, доктор. Черной страстью. Безумной. Разрушительной. Мне кажется странным ваш подход. Вы производите впечатление человека, полностью лишенного страстей. Однако вы говорите о жалости. Это странно, разве нет? Ваш случай тоже странный, по крайней мере столь же странный, как мой. Вы полагаете, я не знаю, о чем говорю? Я хорошо знаю, о чем говорю. В конце концов, страсть это доказывает, правда, доктор? Говорю вам снова. Вы тоже ранены страстью. Или я ошибаюсь?Монторси глубоко вдохнул. Между их телами шел поток противостояния, тек электрический ток, как бы река разных возможностей, в том числе агрессивных, в том числе драматичных. Арле видел, что молодой инспектор весь подобрался, что он может нанести удар с минуты на минуту. И Монторси чувствовал, как в нем идут постоянные яростные приготовления к тому, чтоб нанести удар, чтобы прорвалась, внезапно и свободно, неконтролируемая жестокость, вскормленная внешним спокойствием, неприятностями, накопленными за последние часы.Арле снова соединил руки и оперся на них подбородком.— Вам будто не хватает слова, инспектор. Слова, которое бы замкнуло круг. Которое скажет все.Слово, которое скажет все. Пауза перед тем, как произнести его. Потом он произнес его:— Ишмаэль. Вы имеете в виду Ишмаэля. Это то самое слово, доктор?Арле прикрыл глаза, слегка наклонил голову к стене, будто слушал музыку.— Превосходно. Превосходно.Он снова открыл глаза и пристально посмотрел на Монторси — ледяная траектория, абсолютная, которая могла бы разнести в осколки какое бы то ни было слово, — взгляд, проходящий за пределами слов.— Превосходно, инспектор. Вы представляете себе, зачем я вызвал вас сюда, в это место?Монторси промолчал. Все казалось ему невероятным. Уродливым. Ошибочным. Арле не мог знать о фото, об открытии, которое Монторси сделал в доме Маттеи.Арле:— Нет. Вы себе этого не представляете.Монторси захотелось достать свой пистолет 45-го калибра, ему захотелось раздробить Арле зубы, засунув темное дуло в рот. Он выстрелил бы много раз. У него раздулись ноздри. Он хотел почувствовать запах кордита, запах железа и крови.— Почему дети, доктор? Ишмаэль не предложил вам ничего лучшего?Его противника почти оглушило это произнесенное вслух имя Ишмаэля. Потом Арле снова сосредоточился. Его взгляд скользнул влево, он потерялся на мгновение, всего на мгновение.— Лучшего? Вы не отдаете себе отчет…— Нет. Я не отдаю себе отчет.— Нет. Вы не можете. Вы не представляете, насколько фундаментальными будут исследования, которые проводятся здесь, в этом институте. Мы занимаемся тканями, клетками, но также и причинами. Злокачественными образованиями. Мы сталкиваемся со злокачественными образованиями. Выявляем глубинные процессы. Здесь и вообще. В остальном, конечно, это не то место, для которого я предназначен. Вы не понимаете? Генетика… Вы не представляете себе, как в будущем станут почитать генетику, с какой преданностью станут относиться к генам, к скрытым кодам, к наследственности, которую мы тут исследуем. Мы работаем ради пророчества. Мы здесь работаем ради пророчества. Когда свершится время Ишмаэля, то, ради чего мы работаем здесь, обретет черты закона. Мы составляем алфавит нового закона. Мы работаем ради нового закона.— Новый закон…— Новый закон. Но не это мы должны обсуждать, правда, инспектор Монторси? Давид Монторси. У вас, должно быть, еврейские корни… Вы исповедуете свою веру, инспектор?Улыбка скомкала его худые и сухие щеки в две полосы постаревшей плоти, в симметричные пучки эластичных морщин, загнувшихся под огнем лет. Похоже было на бледный клей. Его голос шел из выдохшихся, истощенных легких, оживленных неестественном жаром. Монторси проигнорировал его вопрос.— Когда оно исполнится, доктор, время Ишмаэля? Сегодня? Завтра? Будут еще смерти, прежде чем время Ишмаэля исполнится? Сколько смертей? Десять? Сто смертей? Сколько?Лицо Арле стало серьезным, казалось, оно все уплотнилось в какую-то центральную точку, точку вне геометрии, взгляд стал суровым, почти взволнованным.— Да. Будет много смертей. Новый закон нельзя внушить без кровавой жертвы. Все это необходимо.Монторси внезапно сказал:— Значит, это вы, доктор. Ишмаэль — это вы…Крупные морщины на лице Арле сжались. Неестественная улыбка исказила его лицо.— Нет, инспектор. Нет… Вы не понимаете… Я не Ишмаэль.Произнося эти слова, он продолжал улыбаться.Монторси помолчал минуту. Потом:— Я хочу видеть Ишмаэля, доктор.Арле принялся смеяться, гнойная рана улыбки расширилась, показались маленькие желтые зубы.— Но… Это невозможно! Вы не понимаете, вы не можете понять. Уясните… Уясните же, что вы сейчас его видите… — И смеялся.— Но вы только что сказали… вы… Значит, это вы — Ишмаэль?— Да. В каком-то смысле. Но не так, как вы это разумеете, инспектор. Нет. Вы не можете увидеть Ишмаэля. Для вас это невозможно. Так было избрано.— Что было избрано?— Что вы не можете его увидеть. Вы не будете среди Детей Ишмаэля. Вы не можете его увидеть. — У него был серьезный тон, в его шепоте прозвучали странные отзвуки. — В каком-то смысле вам повезло. Вы избраны. Это и есть причина, по которой я вас вызвал. По которой я вызвал вас сюда.Он выдержал театральную паузу, приблизился, потом снова сел, опершись худой спиной на кожаную с металлическими накладками спинку кресла.— У меня для вас послание от Ишмаэля.Теперь Давид Монторси был оглушен. Будто выстрел эхом прогремел мимо. Разум казался широким, белым, однородным. В голосе Арле было что-то гипнотическое, холодное ядро, распространявшее опасный жар.Доктор снова заговорил:— Ишмаэль хочет побеседовать с вами. Не считайте, что вам слишком повезло. Это более частая практика, чем вы себе представляете. К сожалению, Ишмаэль должен создавать и препятствия, которые ему противостоят…— Препятствия, которые ему противостоят…— Да, да. Вы не можете понять. Никто не может понять, если только Ишмаэль не предстанет перед его взором. Его величие лучезарно. Ишмаэль является вам в формах, которых вы не понимаете…— При помощи Символов, верно? При помощи убитых детей? Так он является…— В том числе. Символ был необходим. Я вижу, что бедный Итало Фольезе действительно не принял нужных предосторожностей.Он намекал на отчет Фольезе. Тот, который Монторси восстановил по ленте пишущей машинки. Символ. Труп ребенка на Джуриати. Возможно, он происходил из камер института Арле, этот ребенок.Монторси:— Неосторожное поведение, действительно. Поведение Фольезе было таково, что позволит отправить в тюрьму вас, Ишмаэля и всю вашу секту.— Секту? В тюрьму? Но вы, право же, не понимаете. Вы так далеки от понимания… Ишмаэль слишком велик. Вы думаете, существует камера, способная вместить Ишмаэля и его грандиозность? Выдумаете, что секты может быть достаточно, чтобы принять его свет? Вы даже не чувствуете, какие силы действуют в этой игре. В этой игре действуют огромные силы. Огромные. Вы — ничто. Ничто. И я тоже. Они огромны. Вы не понимаете. Это старый закон, который противится новому закону. Закону Ишмаэля. Он здесь, он сейчас. Он работает, чтобы пребывать всегда. Ишмаэль. Здесь и сейчас, разворачивает свою мощь…Арле был не просто одержимый. Он показался Монторси опасным одержимым. Некоторые пациенты-психопаты не теряют связи с миром. Их трудно распознать. А Арле все продолжал и продолжал говорить. Это было излияние жара.— И то, что мы делаем здесь и не только здесь… это ничто. Это ничто в сравнении с могуществом Ишмаэля. Ишмаэль с сегодняшнего дня — повсюду. Но вы не можете этого понять. Вы научитесь чувствовать это — наверняка. Вот оно, послание, впрочем. Послание Ишмаэля…— Послание Ишмаэля…— Послание для вас. Для вас, Монторси. Понимаете? — И Арле немного подвинулся вперед, в сторону Монторси. У Монторси было окаменевшее лицо. Все краски теперь казались такими четкими, выраженными, чрезмерными… Все выглядело таким фальшивым… И слова — все они будто иссякли… Осталось лишь несколько слов, простых и четких, с помощью которых нужно изъясняться, как если бы язык испарился, как будто эти несколько оставшихся слов были грубыми развалинами исчезнувшей цивилизации, которая целиком оказалась подделкой… — Послание Ишмаэля таково, инспектор. Оно для вас. Я передаю его вам, не понимая полностью его содержания. Это предупреждение. Вот оно. Когда вы поймете, не пытайтесь нанести мне удар. Я исключен из этого вращающего потока. Я не знаю потоков могущества Ишмаэля. Когда вы поймете, вы не сможете меня достать. Я окажусь для вас недоступным. Я должен проинформировать вас, что Ишмаэль распорядился моим отбытием. Я оставался здесь на время, необходимое для того, чтобы вручить вам это послание согласно воле Ишмаэля. Послание, которое я должен передать, просто. Несколько слов.Монторси хотел бы, чтобы за воротами института его ждала, его и Арле, вся команда отдела расследований. Вся. Но, впрочем, в чем можно было обвинить Арле?— Вот вам послание, инспектор. Ишмаэль велит сказать вам, что вы — один из предназначенных для борьбы. Нанесенная рана не замедлит заразить вас. Вы будете простым инструментом Ишмаэля — настолько, насколько ненависть и разочарование будут все больше и больше расти в вас. Ишмаэль всегда наблюдает за вами издалека. Вам никогда не удастся достичь его.Он был оглушен, оба были оглушены — два бледных лица в сумраке, — они выглядели одинаковыми, облако пустоты будто открылось между одним профилем и другим. Арле, казалось, постепенно молодел, в то время как второй, Монторси, старел — до тех пор, пока между ними не осталось различия, они казались двумя людьми, простыми, как понятие «человек», — и смотрели друг на друга в оцепенении, сотворенном из ничего.Молчание нарушил Арле.— Уходите. Теперь и я должен уйти. — Он улыбнулся в последний раз. — Мы больше не увидимся. Никогда больше.Монторси подумал: убью его. Сжал рукоятку пистолета.Арле почувствовал. Откинулся назад.— Это ни к чему, Монторси. Это ни к чему не приведет.Монторси поглядел на руку Арле, опиравшуюся на край стола: он сжимал в ней маленький револьвер.* * *В коридоре — снова приглушенный свет. Монторси шел медленно. Огни в комнатах были погашены, окна казались огромными черными ямами, из которых лезли на поверхность отходы, злокачественные образования, порченое мясо. Генетика. Новый закон. Закон Ишмаэля. Стекла были заплеваны, под преломляющимся отблеском света видны были следы высохшей слюны.Проходя дворы, он думал. Думал над словами Ишмаэля для него. Думал о том, что будет затруднительно получить от нового руководства отдела расследований ордер на арест Ишмаэля. Это было расследование, начинавшееся с препятствия, даже двух: двумя первыми преступлениями Ишмаэля нельзя было заниматься. Нужно было найти резиденцию секты. Нужно было понять, какова связь между Ишмаэлем и американской разведкой. Нужно было внедряться осторожно, бог знает путем какой дипломатии, по каким высшим каналам, через туманную и далекую политику. Руководство отдела расследований, по словам шефа, вскоре будет отстранено, решение будет принято в Риме. Возможно, обсуждается и само дальнейшее существование отдела.А послание? Послание Ишмаэля ему? Именно ему? Ишмаэль знает о нем. Отчет Фольезе, когда-то восстановленный с ленты пишущей машинки, оказался бесценным. Однако он указал ему на риск. Ишмаэль знает его. И сам Монторси, несмотря на то, что тараторил в своей одержимости Арле, знает достаточно об Ишмаэле. В нормальных условиях — без этой политической агрессии, без этого акта дестабилизации всей страны посредством покушения на Маттеи — это случится наверняка.Это будет вопрос недель, месяцев.Но он возьмет Ишмаэля. Это точно.«Нанесенная рана не замедлит заразить вас». Что это значит? Кто кого ранит? Кто кого ранил? О каком заражении говорил Арле? От угроз Ишмаэля его охватывала дрожь. Он сжал руки в карманах. На ладонях проступал пот. Он пощупал пальцами истрепанные катышки пуха, изношенную фланель на внутренней стороне карманов. «Нанесенная рана не замедлит заразить вас». Он ощутил трепет, почувствовал, как дрожит, как дрожь проникает внутрь костей, как откликается запрятанное глубже внутри вещество костного мозга. Фольезе получил инструкции проинформировать его о существовании Ишмаэля. Он не понимал. Ишмаэль выбрал его — что это значит? Ему было страшно.Он пытался дышать.У коренастого сторожа было лицо, как тестом, обмазанное сном. Жир на животе стал теперь заметнее, он непропорционально выступал под черным халатом. Монторси придержал калитку за своей спиной.На улице стояла роскошная машина, похожая на дипломатическую, номера были не итальянские. Широкая, черная, безмолвная. Там завели двигатель и остались ждать. Возможно, она принадлежит Арле. Эта та машина, что увезет его прочь?Из машины, через боковые зеркала, Монторси вскоре стал казаться высоким силуэтом, с руками, плотно прижатыми к телу, кисти в карманах. Он уходил все дальше по Милану в озоновую ночь.Инспектор Гвидо ЛопесО жестокий Ирод, почему ты боишься пришествия Царствия Божия?Седулий. «Гимн пришествию Господню»Милан27 марта 2001 года07:40Дерьмовый день.Дерьмовый день после дерьмовой ночи. За ним приехала служебная машина. Он по-быстрому выпил кофе в баре на углу. Все было так странно. Он хотел Лауру. Она не хотела. Он устал. Он чувствовал внутри черный вихрь. Черная дыра, о которой ему говорила Лаура, звала его изнутри. Он устал. Устал…В машине. Мертвый ребенок, на Джуриати. Почему Джуриати? Это практически заброшенный спортивный стадион. Туда ходили люди из университета — бегать. Одно время это был стадион для игры в регби: одна трибуна, опоры ворот, дорожка для занятий атлетикой из темной прессованной земли. Он это помнил. Он занимался регби в молодости. Потом команды перевели на новый стадион, с тремя трибунами, рядом с железной дорогой, во время матчей видно было, как мимо проходят медленные поезда. А Джуриати пришел в упадок. Когда-то там был теннисный корт, сейчас — уже нет.Почему ребенок? Почему на Джуриати? На мгновение у него возникло подозрение, что Ишмаэль имеет отношение и к Джуриати. В задницу Ишмаэля. Это была огромная ненасытная пасть, которая все поглощала.Ишмаэль.В 16:00 прибывают Большие Шишки. Будет встреча в ISPES,[22] напротив резиденции Медиобанка, на улице Филодрамматичи. После встречи они отправятся в Черноббио. Ночевать будут на вилле д'Эсте. На следующий день — начало работы форума. По мнению Сантовито, зон повышенного риска четыре: улица Филодрамматичи — прибытие и отбытие; дорога от Милана до Черноббио; вилла д'Эсте; дорога от Черноббио до Милана. Если люди Ишмаэля применят взрывчатку, то самое слабое место — второе. Сантовито велел Калимани и прочим проверить охрану и патрули на маршруте Милан — Черноббио. И карабинеры, и спецслужбы также послали туда своих людей для более интенсивного патрулирования. Итак, с 15:00 нужно быть в ISPES. Они разместили агентов повсюду. Ишмаэль нанесет удар, Лопес был в этом уверен. А теперь это несвоевременное обнаружение ребенка на Джуриати…Он был в гораздо худшем состоянии, чем Лопес помнил. Стадион казался римской древностью: развалины и высокая трава. Домик охраны закрыт. Раздевалки — справа и слева, сразу возле входа, — заперты. Покрытие испачкано землей. Дорожка, уходящая вдаль, пустынная, вся в выбоинах. Среди зарослей сорняков угадывались остатки опор от входных ворот. Лопес бросил взгляд на трибуну: повсюду строительный мусор. Опорные штанги балок, поддерживающих наклонную крышу, были устрашающе разрушены ржавчиной. Рядом с игровым полем стояли патрульные. Белая простыня на земле. Вздутая.Обычная картина. Он снова столкнулся со Злом.Обмен любезностями. Официальные приветствия. Рапорт. В 6:28 — звонок на коммутатор, на Фатебенефрателли. Мужской голос. Без какого-либо акцента. Он не дал говорить телефонисту. Он сказал: спортивное поле Джуриати, под плитой, — труп ребенка. Засечь было невозможно. Выехали немедленно. Садовыми ножницами разбили замки на воротах. Плита была смещена. Виднелась рука. Доску подняли. Под ней был ребенок. Позвонили в управление, оттуда связались с Лопесом. Вскоре выехали сотрудники отдела судебной медицины. Теперь тело ребенка лежало под простыней.Лопес, руки в карманах: вспотели. Несколько шагов по направлению к простыне. Сделал знак, чтоб ее подняли.Это был тот ребенок, которого он мельком видел в Пьолтелло.В управлении.Почему? Зачем привозить ребенка обратно в Милан? Зачем весь этот бесполезный риск? Этот ребенок в Милане означает, что курьер, который вез ребенка, — человек, похожий на Терцани, человек, убравший Ребекку, человек, сбежавший от старика в Брюсселе, — вернулся в Милан? Он готовит операцию Ишмаэля в Черноббио?Лопес не понимал.Все было подозрительно. Никто не в безопасности.Сантовито. Серый, похудевший. Сигарета во рту.— Теперь еще и ребенок.Лопес ждал его на пятом этаже, он не дал ему времени начать отчитывать его за Брюссель. Упомянул ребенка. Все рассказал ему. Ребенок в Гамбурге. Вунцам. Слежка за операцией по обмену. Ребекка. Прослушивание. Карл М. Человек в «мерседесе». Столкновение машин. Хохенфельдер в больнице. Брюссель. Европарламент. Электронный ежедневник Карла М. Слежка. Старик. Перестрелка. Смерть Карла М.Обнаружение ребенка на Джуриати. Это тот ребенок, который появлялся на PAV в Пьолтелло. Это то самое, ради чего Инженер просил защиты политических кругов.Идея — послать людей арестовать Инженера. Надавить на него. Действительно надавить.Сантовито:— Не будем говорить об этом. Не сейчас.Две затяжки сигаретой.— Потом, если вообще когда-нибудь. После Черноббио. Теперь уже слишком поздно. Дело первостепенной срочности сейчас — на вилле д'Эсте. Через шесть часов — встреча в ISPES.Он боялся тех, кто оказал на него давление в пользу Инженера.— Джакомо, это важно. Если они нанесут удар в Черноббио, то отправной точкой будет вот это. Ребенок. Я не знаю почему, но это так.Сантовито раздавил сигарету в чистой пепельнице. Первый труп за день.— Сейчас ты сделаешь мне одолжение и забудешь о ребенке. Подожди, пока сделают вскрытие, прочитаешь отчет о нем, когда закончится Черноббио. Встреться с Калимани и изучи все: программу, расписания, схемы, маршруты. Прочитай отчеты об участниках саммита. Обзвони всех: американцев, прежде всего спецслужбы, а потом, доставь мне такое удовольствие…Лопес покачал головой.— Это ошибка, Джакомо. Мы должны заняться ребенком. Освободи меня от Черноббио. У тебя есть люди. Оставь меня на деле о ребенке.Еще одна сигарета.— Нет. И потом, я по горло сыт твоими дерьмовыми глупостями. Это ложный, дурацкий след, если хочешь моего мнения. Все это невероятно и абсурдно. И ни к чему не привело. Какой смысл объехать пол-Европы с ребенком, чтобы снова привезти его туда, откуда уехали? Зачем? Ты можешь мне это объяснить?Лопес ответил, опустив глаза в пол:— Я не знаю.Калимани. Бесполезно многословный, старался показать, что в отсутствие Лопеса его хорошо прикрывали, что план обеспечения безопасности не давал никакой течи. Что он был совершенным. Лопес слушал его и не слышал. Он думал о ребенке. Ребенок. Ребенок. Ребенок.Он обзвонил всех, кого велел обзвонить Сантовито. Американцев. Уполномоченный говорил на растянутом, смешном итальянском. Он знал, кто такой Лопес. Сказал, что они сотрудничали с Калимани. Из укрытия в Медиобанке они держали под контролем ISPES. Внутри все было поставлено под компьютерное наблюдение. Снаружи с часу дня были предусмотрены блокпосты. Участники: Джордж Буш-старший, Перес де Куэльяр, Киссинджер, Карлссон, Горбачев, Солана. Каждый из них располагал четырьмя личными телохранителями, которые и дышать им позволяют только в своем присутствии. Лопес спросил о Киссинджере. Американец был убежден, что террористы не станут пытаться снова. По его мнению, возможная мишень — Джордж Буш-старший. Или же Ишмаэль пойдет путем массовой резни. Они еще раз обговорили дорогу из Милана в Черноббио. Договорились встретиться в ISPES. Оставалось всего несколько часов.Со спецслужбами — официальные глупости.Лопес позвонил в отдел судебной медицины. Вскрытие было назначено на вечер.Попытался было распорядиться арестовать Инженера. Отказался от этой мысли. Сантовито погонит его, он действительно вляпался. Подумал было сходить туда, к Инженеру, один. Посмотрел на часы. Слишком поздно. Подумал было послать туда братьев Пруна. Все равно слишком поздно.Зазвонил телефон.Шум. Помехи на линии. Лопес:— Слушаю.Казалось, связь вот-вот прервется.— Слушаю.— Лопес?Голос горячий, хриплый. Шум все усиливался.— Да, говорит Лопес. Кто это?Молчание. Шум. Потом:— 27 октября 1962 года.Что они говорят?— Алло? Кто это?Шум.— 27 октября 1962 года.— Но кто это?Отбой.Лопес остался стоять с трубкой в руке, побледнев от ужаса.Он немедленно позвонил на телефонную станцию. Попросил установить, откуда был сделан последний звонок на его аппарат: номер телефона и место, откуда звонили.27 октября 1962 года.Кто это был? Что это значит? Он не понимал. Это касается Ишмаэля? Голос без какого-либо акцента. Это тот же, кто сообщил о ребенке на Джуриати? Снова телефонная станция. Он сказал, что сейчас спустится, что ему надо отследить два звонка.Первый этаж. Приглушенный свет. Множество компьютеров. Десяток служащих. Он обратился непосредственно к заведующему. Попросил прослушать последний звонок на его телефон и звонок, сделанный в пять тридцать утра, тот, которым сообщали о трупе ребенка на Джуриати.Перед голубоватым экраном. Все довольно-таки непонятно. За его спиной — заведующий телефонной станцией. Рядом с ним — служащий, перебирающий клавиши.Звуковые файлы готовы.Первый звонок. Линия чистая.— Полиция.— Спортивное поле Джуриати. Мемориальная доска жертвам войны. Она приподнята. Под ней — ребенок.— Вы можете повторить? Отбой.Второй звонок. Его голос, в шуме.Помехи.— Слушаю.Помехи.— Слушаю.— Лопес?— Да, говорит Лопес. Кто это?— 27 октября 1962 года.— Алло? Кто это?— 27 октября 1962 года.— Но кто это?Отбой.Это был не тот же самый голос, так казалось на слух. Диаграммы подтверждали это. Он запросил информацию по второму звонку. Номер определить не удалось. Место звонка: Италия, но точнее установить нельзя. Звонки были сделаны двумя разными людьми, оба раза с защищенного от определения сотового телефона. Лопес спросил, что означает «сотовый телефон, защищенный от определения». Заведующий телефонной станцией ответил, что даже те, что находятся в распоряжении полиции, не защищены. А защищенные невозможно засечь.— Возможно, спецслужбы. Или кто-то очень шустрый.Лопес вернулся на пятый этаж.Это Ишмаэль. Это снова Ишмаэль.Инспектор Давид МонторсиМы были домом в море,а теперь в земле зашевелились черви.Маурицио Кукки. «Последнее путешествие Гленна»Милан28 октября 1962 года22:20Домой, к Мауре. Его трясло. Монторси глазами поискал такси на площади Сузы. Такси не было. Слова Арле: удар, дрожь. Увидел, как вдалеке мелькнула на фоне черных деревьев пьяная шумная компания: она удалялась в сторону бульвара Плебишити.Он решил подождать троллейбуса. Сел на кривую алюминиевую скамейку под навесом. Мимо проносились ленивые машины. Водители, ехавшие по окружной дороге, казались восковыми куклами, один походил на другого, — неподвижные, слегка склоненные к жесткому рулю.Теперь тревога превратилась во внутреннюю пучину, помещавшуюся в верхней части груди.Он подумал об Арле. Подумал об Ишмаэле. «Нанесенная рана не замедлит заразить вас».Он входил в Опасность.Ему было страшно.Повсюду виднелись силуэты вечнозеленых деревьев, черных и словно обрезанных по краям: худые указательные пальцы, обращенные к небу, к слепым окнам, защищенным будто бы прочными жалюзи и ставнями. Все было надежно закрыто, но свет проникнет всюду. Время Ишмаэля. Исполнение времени Ишмаэля, когда повсюду будет как везде. Что означает работать на пророчество? Народ перепонок, с широко поставленными глазами, народ гнойный, исходящий слюнями. Бессмысленные конечности, бесполезные, превратившиеся в культи.Рана еще заразит его.Подошел троллейбус. Круглые пыльные лампочки мигали от шевеления и шипения дуг. Электрические провода раскачивали троллейбус. Несколько рабочих сидели в ряд, дремали; на раздутых сиденьях из искусственной кожи безжизненные тела, опирающиеся на шесты из теплого матового алюминия. Все они были одеты в одинаковые голубоватые робы, некоторые — с пятнами жира. Троллейбус был полон. Монторси прислонился спиной к неоткрывающейся двери — единственное место, откуда не было видно окон в рамах из того же матового алюминия, грязных от корки устойчивого смога — яростного проявления привязанности этого черного города. Он стоял на круглой платформе, которая неравномерно двигалась на широких поворотах, разбалтывая тело троллейбуса.От страха он не мог дышать. Угроза Ишмаэля начала твердеть, обретать форму. Что имел в виду Арле? Передал ли он своим прикосновением неодушевленное зло, на которое было способен? А он — ничто. Ничто.Монторси сошел на своей остановке. Засунул руки в карманы. От прикосновения ночного холода он снова начал потеть. Несколько сотен метров — и он дома, рядом с Маурой.Подъезд был освещен. Меньше ста метров. Он подумал об объятиях, о том, как пахнет кожа Мауры. Он будет ласкать ее живот. Они заведут долгий и абсурдный разговор о ребенке. Кризис прошел, они поговорят об этом. Во втором ряду, перед подъездом, стояла машина. Фары включены. Мотор заглушен.Он подошел к двери, ища ключи. Услышал, как с металлическим щелчком почти одновременно открылись две двери машины. Страх обрел конкретные формы. Он подумал: «Ишмаэль пришел за мной». Опасность пронизала его вертикально — электрический душ с головы до ног. Он подумал о том, что умрет. Что рана заразит его.Он обернулся спокойно, со смирением. Он ждал удара. Вспомнил о Мауре, вспомнил о трупе Фольезе. Проклял имя Ишмаэля. С трудом разглядел две приближающиеся темные фигуры. У него напряглась кожа. Дрожь перед концом.Он почти почувствовал выстрел. Он почти почувствовал движение воздуха, произведенное пулей.Однако ничего не произошло.Он снова открыл глаза. Он все еще дрожал, голова была вжата в плечи в ожидании финального выстрела. Он был готов умереть. Однако ничего не произошло. Две фигуры входили в область света в шаге от него. Он попытался расслабить мускулы. Попытался успокоить давление кровотока. Человек, шедший слева, был черноволос, высок, мускулист, с решительными чертами лица. В шляпе. Выдвинутая вперед нижняя челюсть. Человек справа был старше. Волосы с проседью. Правильный нос — на минуту Монторси подумалось, что это и вправду красивый мужчина. Голубые глаза, вокруг — морщины. На нем был поношенный непромокаемый плащ. Человек, шедший слева, держал руки в карманах теплого черного пальто. Они остановились в шаге от него.— Давид Монторси? — спросил человек справа, тот, что был старше. Должно быть, лет шестидесяти? Может, больше? Можно сказать, старик?— Да, я Давид Монторси.Он бормотал. Шептал. Его все еще трясло от страха.Мужчина с проседью в волосах засунул руку во внутренний карман, короткое время копался в пиджаке под непромокаемым плащом. Монторси наблюдал за ним, охваченный медленным смирением, которое трудно побороть. Он еще раз подумал: «Вот сейчас. Сейчас он выстрелит в меня». Мужчина с проседью в волосах вытащил удостоверение. Открыл его, пролистнул перед белым лицом Монторси — тому никак не удавалось прочитать. Возможно, человек с проседью в волосах понял. Он сказал:— Меня зовут Джузеппе Крети. Я работаю на итальянские секретные службы.На какой-то миг все мгновения потекли к единой подвижной точке, состоящей из множества точек. Не существовало ни прошлого, ни будущего — божественная точка, наполненная бытием. Все было понятно, но ничего не известно.— Меня зовут Джузеппе Крети, инспектор. Мы просим вас следовать за нами.— Следовать за вами?— Нужно, чтоб вы пошли с нами. Это важно. Это дело огромной важности.— Мо… могу ли я предупредить жену? Это одна минута. По домофону…— Прошу вас. Не настаивайте, инспектор. Пойдемте с нами. Это дело крайней важности.— Но…Джузеппе Крети уже открывал заднюю дверцу машины.— Идите сюда, инспектор. Идите сюда.Он оглянулся, услышал тихое гудение домофона. Поискал глазами окно их спальни. Не нашел. Стал садиться в машину. Они тронулись, невероятным образом набирая скорость.В темноте вокруг стремительные огни спящего Милана полосами пролетали вдоль черных окон.Монторси:— Вы сказали, вас зовут…— Крети. Джузеппе Крети.Монторси промолчал, потрясенный, оглушенный, как перед близким узнаванием. Узнавание, которому мы долгое время не уделяли внимания, которое в безмолвии, как трава, росло внутри нас.— Я могу узнать причину? О чем… идет речь?— Я ничего не могу вам сказать, инспектор. Прошу вас. Не задавайте вопросов.Это Ишмаэль? Они снова погрузились в молчание. Он перестал стараться замечать улицы, площади, которые причудливо пересекались за окнами машины, и даже не пытался проникнуть взглядом за толстое лобовое стекло. Он позволил везти себя, как вещь.В нем возникало осознание своей причастности. Рана готова была заразить его.Они ехали мимо какой-то ротонды. Он не знал, где они. Они покидали пределы Милана. Монторси был охвачен мысленной пустотой.Они ехали мимо пустых ангаров, огромных пещер из ребристого блестящего алюминия. Тонкие перила, изъеденные влагой и ржавчиной, металлические короба, огромные склады, груды брошенной жести, огромные бочки, доверху полные застоялой, вонючей водой, зеркала мягкой грязи, отражавшие кричащий свет боковых огней.Свернули на проселочную дорогу.Он увидел белую аркаду моста, приподнятое светлое брюхо рептилии из цемента, кольцом сжимающее город. Город остался за спиной. Они проехали мимо остова сгоревшей машины: труп из тонкого металла, расплавленного пластика, спекшаяся масса. Фары освещали следы шин, отпечатавшиеся в жирной грязи, будто окаменевшие, — древняя земля, давно знакомая. Кусты стояли голые, обрывки истлевшего, грязного пластика развевались среди сухих ветвей, как тощие призраки. Высокая куча бумажного мусора, мокрого и жирного, — маленькая гора: свалка. Они свернули налево. Шины вязли в грязи, машина скользила, почти шла юзом. Крети вел молча. В какой-то момент он даже выворачивал руль в сторону заноса, чтобы не потерять управление. Они въехали на черное поле.Справа угадывались аллеи деревьев, правильные, черные, изогнутые стрелы. Небо за пределами Милана, как и несколько часов назад в Метанополи, — светящийся купол, высокий ровный шатер, стрельчатая арка, видимая изнутри, металлическая, колеблющаяся. Они миновали несколько огородов — громоздящиеся друг на друга малюсенькие пространства, из которых торчали палки, деревянные будки, искривленные инструменты, слюнявые волокна растений, решетки, потертые перила. Крети прибавил газу. Они снова свернули, прорезав геометрически правильные темные аллеи деревьев, на минуту пропала светлая полоска в небе, они оказались в полной темноте. Добрались до берега сточного канала. Воздух в салоне оставался прежним, холодным. Двое мужчин не разговаривали. Монторси все еще дрожал.Приближался час последнего откровения.Канал шел дальше, прямой и булькающий, и несколько минут спустя гнетущая вонь его сточных вод проникла внутрь машины — смрад искусственной серы, удобрений и размокшей бумаги в потоке более горячих пузырьков воздуха. Новый поворот. Путь им освещали лучи света, разрезавшие темный силуэт кубического строения.Это было здание, такое же, как другие, которые они миновали раньше. Силуэт как бы картонной коробки, но гораздо более высокой и широкой, чем другие ангары, — приближаясь, он увеличивался в размерах. Геометрической формы опухоль в самом сердце беспорядочных полей миланской области. Он увидел, как появилась дорога, похожая на взлетную полосу, гладкая и ровная, — она начиналась от этого здания и шла в направлении, противоположному тому, откуда они приехали. Крети неожиданно прибавил газу — последний рывок, — резко повернул, задняя часть автомобиля, казалось, снова перестала его слушаться, он вывернул руль в сторону, противоположную повороту. Затормозил. Там были другие машины. Не было ни полицейских, ни карабинеров. Возможно, это спецслужбы. Коллеги Крети и его молчаливого сорокалетнего спутника. Те осторожно открыли двери машины. Монторси сделал то же самое. Они вышли.Он почувствовал себя меньше ростом и более жалким, стоя посреди этого широкого немощеного пространства правильных очертаний перед огромным складом. Он подумал, что это, должно быть, склад. Он увидел какую-то желтую машину, что-то вроде трактора со сложными механическими конечностями, что-то вроде электрокара. Автомобили стояли с включенными фарами, плотные лучи низкого света упирались во внешние стены склада.Крети:— Это заброшенный ангар. Здание служило ангаром одному клубу. Внутри они ставили свои самолеты. Это место было покинуто много лет назад.В его лице было что-то англосаксонское. Он сказал Монторси:— Следуйте за мной, пожалуйста.Он сделал знак молчаливому человеку в черном пальто, тот сжал челюсти и остался неподвижен. Крети двинулся вперед, Монторси последовал за ним.Коллеги Крети наблюдали за ними, опираясь на полуоткрытые дверцы своих машин. Монторси и Крети подошли ближе к легким распахнутым воротам здания, и оттуда открылся новый вид: каркас самолета, крашенного в белую краску биплана. Половина винта чудесным образом висела на разобранном моторе, стекол не было: их сняли.Все глядели на них, следили за скрипом их ровных шагов по песку и гравию площадки. Две огромные высокие створки распахнутых ворот — казалось, их может снести дуновение ветра, — справа висела полуразвалившаяся ржавая цепь, — изнутри шел свет, более сильный, чем тот, что излучали фары многочисленных машин, припаркованных возле здания. На лице Монторси был написан вопрос.Прежде чем войти, Джузеппе Крети обернулся к нему, пристально посмотрел. Потом снова пошел дальше.Монторси подумал: «Вот теперь они меня убьют. Сначала попробуют выжать из меня все, что можно, а потом убьют. Со мной сделают то же, что сделали с ребенком».Его снова охватила дрожь.Внутри были обломки корпусов самолетов и совершенно целый планер с фрагментами светлого дерева. Возможно, его монтировали. Казалось, это место покинули внезапно, будто ввиду неизбежной катастрофы. В воздухе чувствовался жженый, до предела химический запах этой катастрофы.Обтрепанные изношенные лохмотья висели на вешалке из дерева и металла, пыльной, высокой, непрочно прикрученной к стене. Еще одна роба, испачканная высохшим маслом. Да, это была катастрофа. Легкое, исторгающее запах катастрофы. Пучки света, очень яркие, насыщенно белые, падали сверху, позади скелета маленького спортивного самолета. Полосы ткани, застывшие твердыми складками, как меловая мантия, падали вертикально сверху и оканчивались клубком толстых и тонких веревок — это были парашюты. Монторси попытался угадать конечный пункт маршрута, освещенный фарами. Это был тот же самый свет, что и на поле в Баскапе прошлой ночью, тот, что освещал обрубленное, обгоревшее тело, бывшее некогда Энрико Маттеи. Однако эта точка была покрыта мраком. Им пришлось обойти вокруг круглого винта самолета, высокого, состоящего из неподвижных металлических фрагментов, почти как звездная карта из кусков бронзы, врезанных вертикально и горизонтально, код из многих цифр, сложный и последовательный, нечитаемый.Потом их окружило наваждение — наваждение света.Монторси подумал: «Здесь. Меня убьют здесь».Поток света был очень сильным. Монторси понадобилось несколько секунд, чтобы привыкли глаза, воспаленные от усталости. В этом потоке он увидел горящее ярчайшим светом имя Ишмаэля. Он именно почувствовал, как яд раны проникает в его плоть, в мозг, во второе тело, большее размером, сотканное из неразличимых чувств и страхов.Согласно пророчеству, лучистый знак Ишмаэля должен был отпечататься на нем, на лбу, побелевшем от света. В больной сердцевине его полного существа.На земле лежало съежившееся тело. Другие люди разглядывали его, похожие на тех, что разглядывали самого Монторси снаружи ангара, — они казались более черными, потому что были освещены более ярким светом. Лунная станция. Высадка на далекой планете, небесном теле родом из другой эпохи. Распалась связь времен, будущее задохнулось в настоящем, оба они — в прошлом, все рушилось — огромной силы обвал.Страх. Ужас. Неминуемость конца. Ощущение кары постепенно росло.Он был готов к трансформации.Съежившееся тело, напоминающее тело ребенка, подросшего малыша, который уже обрел осознание мира, но не полностью. Тело, летящее к свету миндаля. К свету цветов.Он оглядел рану, кровавое мясо в середине затылка. Ощутил ту самую боль, которую испытала жертва. Увидел осколки кости, почувствовал треск, с которым она сломалась. Увидел темное пятно под разбитой черепной коробкой. Вытекло некоторое количество мозгового вещества. Волосы слиплись от крови.Он шел как мертвец, шел все ближе.Вблизи: маленькое светлое тело. Монторси вдохнул запах пыли, который ничуть не перекрывал младенческий аромат, исходящий от кофточки. У него сморщился лоб, сжалось лицо, свернулось само в себя — вертикальная полоса синей плоти без глаз. Его засасывала внутрь не боль, а что-то более сильное и первородное, как будто из него вырвали его собственное существо. Он увидел светлое лицо, желтоватое, синяки под глазами. Много крови. Погладил волосы, почувствовал под рукой другие сгустки крови. Погладил кожу — влажный, затвердевший хлопок. Почувствовал веснушки под подушечками пальцев. Труп почти пульсировал: боль и одиночество. Его охватило чувство вины.Рана заразила его.Его вырвало, он испачкал брюки.Она была мертва. Это была Маура.Инспектор Гвидо ЛопесНо что будет потом? Предвижу, что мы будем ждать явления нового героя, героя кататонического, по ту сторону покоя, свободного от каких-либо порывов, переносимого от одной сцены к другой большими, толстыми статистами, чья кровь содержит ретроградные амины.Дэвид Фостер Уоллес. «Infinite Jest»[23]Милан27 марта 2001 года11:30Меньше четырех часов до начала конца. Лопес пытался думать об ISPES, о прибытии Больших Шишек, но у него не получалось.Он мог думать только о голосе по телефону, об этом шуме. 27 октября 1962 года. Что это значит? Что произошло 27 октября 1962 года?Отдельные образы, не связанные между собой, — шквал. Труп на улице Падуи. Хохенфельдер с головой, склоненной на руль, а за окном, слева, — Ребекка. Человек в кожаной маске в здании промышленного склада. Ребенок на Джуриати. Карл М., сползающий на землю. Лаура, которая называет его «вялый хрен». Вунцам, обнимающий его. Сантовито тушит сигарету. «Ты нездоров». Ребенок на Джуриати. Он почти задыхался на Ратхаусмаркт, глотая торт. Ребенок на Джуриати. Ребенок на Джуриати. 27 октября 1962 года. 27 октября 1962 года.27 октября 1962 года.Он вышел из кабинета. Прошел по коридору. Лестница. Мимо — множество человеческих тел. Операция ISPES стартовала. Сантовито был уже на улице Филодрамматичи. Третий этаж. Второй этаж. Он пошел по широкому ярко освещенному коридору, в конце которого увидел служащих за стойкой. Быстрее. Поздно, слишком поздно. Растолкал очередь: три агента полиции нравов, ожидающие документов. Это был архив управления.Он попросил все папки, относящиеся к 27 октября 1962 года.Попросил отдельную комнату, чтобы изучить их.Ему дали четверть часа.Он принялся листать.Три картонные папки, доверху полные, бесформенные, выцветшие. Открыл. Понял. Одна папка наполовину была посвящена отчетам о смерти Энрико Маттеи. Это был день смерти Энрико Маттеи. Он не понимал. Зачем сообщать ему теперь дату смерти Энрико Маттеи? Какое это имеет отношение к Ишмаэлю? Он лихорадочно искал связи. 27 октября 1962 года. Погибает Энрико Маттеи. Возможно, это убийство, возможно, нет. Это дело открыто вот уже сорок лет с момента тех событий. Маттеи — политик, менеджер государства. Возможно, это американцы устранили его. Сегодня: Ишмаэль угрожает сильным мира сего в Черноббио. Они политики. Люди, в руках которых судьбы мировой экономики и политики. Американцы предупреждают: будет покушение. Возможно, бомба. Здесь прослеживались некоторые аналогии. Но были и различия. Существенные. Что это значит? У него голова пошла кругом. Не получалось думать.Он пробежал глазами отчеты. Прочел имена. Заря миланского отдела расследований. Омбони. Равелли. Монторси. Монтанари. Секретные отчеты: полно изъятых документов. Они выезжали в Баскапе вскоре после крушения самолета Маттеи. Их рапорты были засекречены прокуратурой. Что они видели? Он прочел то, что мог прочесть. Общие описания. Обычная бюрократическая фразеология. Бесполезное рвение.Он встал, отправился запрашивать тематическую подборку: дело Маттеи в миланском отделе расследований. Дождался документов в комнате. Тоненькая папка. Он спросил у служащего, все ли здесь. Все здесь. Действительно. 28 октября 1962 года у отдела расследований забрали это дело. 29 октября 1962 года шеф отдела расследований, Ремо Нарделла, был переведен на другую должность, довольно-таки туманную и бюрократическую должность в Рим.Ему не удавалось понять, какое отношение все это имеет к Ишмаэлю.Он запросил дополнительные отчеты: 28, 29 и 30 октября 1962 года.Толстые папки. 28 числа в отделе расследования — собрания. Убийство в провинции: журналист «Коррьере делла Сера», некий Итало Фольезе. Он открыл папку. Расследование поручено инспектору Гвидо Марио Омбони. В качестве помощника — инспектор Давид Монторси. Журналиста убили в Падерно. Три выстрела. Затем — ордер шефа, Нарделлы, на обыск в «Джорно», в ЭНИ и в доме Энрико Маттеи. Результаты: документы изъяты. Он стал искать в папке, относящейся к 29 октября, к следующему дню: дело неожиданно сдано в архив. Лопес: это побочная ветвь расследования о Маттеи, отдел расследований попытался вернуться к делу Маттеи, но эту попытку зарубили на корню.Он вернулся к 28 октября. Отчеты полиции нравов. И тогда он понял. Нашли мертвого ребенка на Джуриати.Он прочел рапорт. Это был кошмар, бред — погребальный бред. Лейтенант Джанни Болдрини: рутинное расследование. Не было отчета об обнаружении трупа. Отчет о вскрытии из отдела судебной медицины имелся. Его охватила дрожь. Внутренние повреждения. Кровоподтеки. Лопес уставился в пустоту. Он понял: это было как если б он читал отчет о вскрытии другого ребенка, того, которого он видел, безжизненного, под плитой, на Джуриати, не далее как этим утром. Однако ему не все было ясно. Голос по телефону указал ему на 27 октября 1962 года. Он перечитал отчет Болдрини. Указания голоса по телефону были точны: ребенок был найден 27 числа, дело поручено отделу расследований, потом передано полиции нравов. Ответственный из отдела расследований — инспектор Давид Монторси. Лопес вернулся к папке за 27 октября. После документов, посвященных Маттеи, — отчет Давида Монторси о деле ребенка с Джуриати. Лопес побледнел: то же самое место, под мемориальной плитой. Свидетельские показания охранников спортивного поля.Половина второго. Поздно, слишком поздно.Возможно, отдел расследований передал дело полиции нравов, потому что они зашивались с расследованием гибели Маттеи. А Фольезе? Какое отношение к этому всему имел Фольезе? У него осталась папка за 29 октября.Отчет: Нунция Ринальди, изуродованная проститутка; Антонио Сораче, ее сутенер, найденный мертвым в Ламбрате; Лука Форменти, сотрудник Банка Италии, — заявлено о его исчезновении. На этого Луку Форменти были дополнительные данные: он жил на улице Сан-Марко, в самом центре Милана. Это была важная птица. Молодая, но важная. На это дело мобилизовали нескольких инспекторов. Труп был найден на лугу, вблизи Пеллегрино Росси, на севере, 31 октября. Тело изуродовано. Ему вышибли зубы. Документов по дальнейшему ходу дела не было.Потом у него перехватило дыхание.29 октября 1962 года, второй рапорт за этот день: в 9:30 утра по анонимному звонку в здании склада в местности Рескальдина нашли труп женщины. Днем ее опознали. Это была Маура Монторси, жена инспектора. Ее убили. Она была беременна.Он бросился к стойке архива. Запросил дела инспектора Давида Монторси после 2 октября 1962 года.Ждал минут десять.Служащая вернулась с пустыми руками.С 29 октября 1962 года не было никаких следов Давида Монторси.Инспектор Давид МонторсиПросперо: «Безутешен будет мой конец, если только мне не поможет молитва столь проникновенная, чтобы могла тронуть само Милосердие и освободить от всякой вины. Итак, как вы хотите быть прощенными за ваши грехи, — сделайте так, чтобы ваше снисхождение даровало мне свободу».Уильям Шекспир. «Буря»Милан29 октября 1962 года00:10Это была Маура. Она была мертва.Давид Монторси попытался отойти, у него не получилось, он захромал, споткнулся и упал на колени, руки стали как мозоли, все тело превратились в одну сплошную мозоль. Тогда он завыл. Это был абсолютный вой. Как воет голый человек в пустыне, так и он завыл, и это был вой, в котором высвобождалось что-то нечеловеческое. Ему казалось, будто он вращается вокруг какого-то белого ядра, сделанного из пустоты. Чего-то яйцевидного. Он выл и чувствовал, как барахтается вокруг совершенного ядра времени, чувствовал как будто песок в горле и выл. Вой, который возник до человека, вой по ту сторону боли. Он не ощущал. Не ощущал, что воет. Это была сирена боли, мощная и сжатая, но он ничего не видел. Он видел, как маленький светящийся пучок — его сын, маленький кусок плоти, — растворился в более ярком свете. Он чувствовал запах Мауры, застоявшуюся сладость гниющей магнолии, что-то похожее, он терял понятие о действительности; слова во всей этой белизне, во всей этой белизне в нем пресекались слова. Он выл. Долго. Стены, казалось, вибрируют снаружи. Жили древние люди, это была не боль, это была не чистая боль, она шла пятнами, бесплотная, пустая и несказанная, жили древние люди, зажигали костер, голые, в этом вое. Время рушилось.Он почувствовал себя отяжелевшим, упал на четыре лапы, на колени, касаясь руками земли. Дыхание закончилось, а он продолжал выть, он выл в молчании, мучнистый голос без голоса. Он ничего не видел, он видел темноту, потом снова стал видеть, увидел маленький труп Мауры, изорванной, вывихнутой, вся она была вывихнута… ее веснушки, теперь более темные, выделялись на голубоватой коже.Он увидел глаз Мауры. Пустой, без выражения. Один глаз широко распахнут, другой полузакрыт. Нога была вывихнута, повернута в неестественном положении, карикатурном. Ей размозжили рот. Расколотые зубы валялись на земле, ей разбили их молотком, молоток лежал на земле, в метре от нее.Белые губы, ряд зубов из слоновой кости, — ты, которая изливала на меня мед слов и мед «завтра» — ты не существуешь больше. Ты не существуешь больше. Ты была рядом со мной, болезненная светлая тень. Ты питала меня светом и «завтра», ты была плотью всех моих сладких «завтра». И ты больше не существуешь, больше не существуешь.Он перестал выть. Теперь это был стонущий, жалобный плач. Он подобрал с земли большим и указательным пальцем зуб, почти целый, почерневший, — резец, это был резец. А она застывала в смерти.Холодная рука, подними меня вновь. Подними меня внутрь света, холодная рука. Если нет тебя, то нет и меня. Он не в силах был подумать «я». Ты улетела, маленькая светящаяся тень, ты пропадаешь в голубоватом дрожании вселенной. Ты падаешь дождем, но становишься солью. Я подбираю тебя, если беру в руки землю. Ему казалось, что это земля, маленькая шепотка земли, — этот зуб. Скорее я умру, чем ты умрешь, легкая и янтарная, маленький белый призрак, в котором ты будешь жить каждую ночь, отныне и навеки, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь, каждую ночь…Он был опустошен. Он прекратил свой вой, вой кончился стоном, кончился тишиной.Она была мертва. Маура была мертва. И вместе с ней, внутри нее, убили его сына, его сына, его сына, его сына, его сына.Убили его сына.У него не получалось выть. Монторси упал на локти, опустошенная шкура животного на четырех лапах. Поток времени стал протекать через него вертикально. Он видел косые фигуры людей вокруг, видел их невыразительные белые лица, почти ощущал пространство между черными нитями их одежды. Он видел Крети и не узнавал его. Видел молочного цвета ткани, которые раньше были парашютами, видел голубой пузырь неба снаружи, светящийся пузырь цвета индиго, видел, как отдаляется от всех предметов, как тают тела, видел, как сам он покидает собственное отяжелевшее тело на грязном полу, увидел с новой высоты, из угла под потолком ангара маленький труп Мауры.Он рухнул. Закрылся. Почувствовал, как трепещет плоть. Вобрал в себя смерть. Она вошла в него — косое черное острие внутри позвоночного столба.Это была не боль. Это было за пределами боли.Потом, много часов спустя, он начнет испытывать боль, раздирающую боль.Человек из спецслужб, Джузеппе Крети, подошел к нему. Монторси, казалось, дремал. Он жалобно скулил. Он исторгал из себя тихий женский плач. Он лежал, вытянувшись, почти прилипнув к земле. Он был одного цвета со своей женой. Он хрипел. Крети подождал, пока уменьшится сила рыданий. Монторси постепенно слабел. Крети взял его руками под мышки, с трудом поднял, свирепым, не терпящим возражений взглядом удалил остальных людей. Монторси был огромной куклой, вывихнутой во многих местах, как труп его жены. Крети прислонил его к себе, ощутил его давящий вес, горький запах дурного пота. Почти хромая, нетвердыми шагами вынес его из ангара. Монторси сложился пополам, потом начал шумно дышать. Он разорвался на части в какой-то далекой плоскости, растворился в этой плоскости — и в то же время пытался набрать воздух в легкие.Я тебя любил. Я любил тебя всегда, навсегда. Я рожден, чтобы любить, рожден, чтобы любить.Крети оттащил его к машине, посадил так, что ноги и голова были снаружи кабины, чтоб он мог дышать.Тот мужчина лет сорока, в темном пальто, все еще стоял рядом с машиной; он некоторое время молчал, потом спросил Крети:— Хуже, чем ты ожидал?Крети кивнул.Он оставил мужчину рядом с мешком рыхлого мяса — Монторси, среди душераздирающих рыданий. Пошел прочь, вернулся ко входу в ангар, обернулся, прежде чем исчезнуть внутри, увидел, что Монторси снова начало рвать, — второй агент, опустив руки в карманы черного пальто, молча глядел на него.Крети начал давать указания людям вокруг трупа женщины. Велел сделать фотографии — около сотни. Молоток, которым ей размозжили рот, лежал в нескольких метрах от тела, возле глухой стены ангара. Некоторые отправились с мощными фонарями в темные углы. Один фотографировал следы на участках пола, особенно сильно покрытых пылью. Было множество вспышек. Крети огляделся по сторонам. Потом отдал приказ очистить место, когда все будет сделано. Они сообщат о трупе, как только закончат осмотр посещения. Крети велел позвонить с анонимного телефона в управление полиции.Его люди оставались там несколько часов. Они осмотрели все, что можно было осмотреть.Крети вернулся к машине. Монторси накрылся пальто второго агента, стоял, баюкая себя, упершись взглядом в пожухлую траву.— У вас есть где переночевать?Монторси посмотрел на него растерянно, как будто к нему обращался человек, которого он никогда раньше не видел. Потом он будто вернулся — кто знает откуда. Пробормотал:— Дома… У нас дома…Склонил голову, как бездыханное тело.— Нет, не у вас дома, инспектор. Там ненадежно.Тот снова тяжело поднял голову:— Нет? Ненадежно?— Нет.Телефонный звонок получили непосредственно спецслужбы на номер, которого не было в списке. С номера, который, возможно, использовался в Милане. Они открыли рот от изумления, те два агента, что отвечали на звонок. В самом деле было невероятно, что кто-то, не принадлежащий к спецслужбам, знает номер. Им указали место. Сообщили о трупе женщины. Велась запись. Крети терпеливо, много раз прослушал запись. Голос без акцента, шум от записи, помехи на заднем плане.— Ишмаэль подарил новый символ. Вы можете найти его в местности Рескальдина. Там есть маленькая заброшенная вертолетная площадка. Внутри ангара. Это женщина. Ишмаэль жив вплоть до исполнения его времени.Спецслужбы получали сигналы от Ишмаэля. Они знали о расследовании Монторси на Джуриати. Они настояли, чтобы он занимался этим делом, надавив на шефа отдела расследований. Монторси вырыл верный ход. Он шел, как собака, ноздрями к голой земле, прямо к сердцу Ишмаэля. Они вот уже более года были предупреждены о прибытии Ишмаэля. С прибытием Ишмаэля спецслужбы оказались расколоты. Всего несколько подразделений сопротивлялись власти Ишмаэля. Джузеппе Крети стоял во главе одного из подразделений, не поддавшихся этой власти.Его звали не Джузеппе Крети. Это было фальшивое имя, выданное ему в тот момент, когда было решено, что подразделение итальянских спецслужб будет стараться — настолько, насколько это возможно, — противостоять экспансии Ишмаэля. Об Ишмаэле, однако, он знал довольно мало. Он знал гораздо меньше, чем знал Монторси. Когда они попытались изъять ленты с пишущих машинок журналиста из «Коррьере», лент уже не было. Крети подозревал, что это сделал Монторси. Он держал его в поле зрения. Крети видел, как тот крутился среди пропитанных бензином стволов прошлой ночью в Баскапе. Он видел, как тот ругался со своим шефом. Это была другая история. Джузеппе Крети знал в мельчайших деталях о проекте преобразований в государственных учреждениях, начиная от спецслужб и кончая силами правопорядка. Со смертью Маттеи начиналась другая эпоха. Ишмаэль постепенно набирал жизненные силы. Он выбрал Италию как мост в Европу. Американская разведка питала его, поддерживала его восхождение. Скоро он захватит все.Ишмаэль вот-вот обовьет своими кольцами всю Европу.Крети сухо сказал:— Мы предоставим в ваше распоряжение квартиру. Я оставлю с вами на эти несколько ночей моего помощника. Сейчас я вызову вам врача. Вам нужны успокоительные. Вы должны скрыться на некоторое время, Монторси. Завтра я зайду перекинуться с вами парой слов.Он подошел к своему ассистенту. Того звали Андреа Мальджолио. Они работали вместе уже год и несколько месяцев: со дня основания организации, которой должен был руководить Крети. Ишмаэль казался черной тучей — угрожающей, но неуловимой. Им удалось оторвать лишь несколько незначительных кусков. Они знали о журналисте, Фольезе. Знали о людях, внедренных в полицию нравов, в отдел судебной медицины. Миланский отдел расследований был чист, он падет последним. У шефа были тесные контакты с Маттеи. Сам гнойник был в Риме. Ишмаэль начинал медленную и неуклонную работу по проникновению на политический уровень. А потом Италия станет Ишмаэлем. Крети в точности не понимал смысла работы своего подразделения. Оно казалось ему шлюпкой, удалившейся от захваченного корабля, оказавшегося теперь уже во власти иных и более свирепых организмов.Он ясно представлял себе общую картину. У него ускользали из поля зрения детали. О них он поговорит с молодым Монторси, как только будет возможно.Он договорился с Мальджолио. Они решили вернуться в Милан. Вместе выбрали квартиру на улице Подгора. Ее использовали редко. Она находилась в центре, между Ротонда делла Безана и Дворцом правосудия. На данный момент она пустовала. Мальджолио останется с Монторси по крайней мере на неделю. Они договорились о дежурствах, о том, кто его будет подменять. Крети сказал ему, что зайдет утром, попозже. Он повернулся, сделал знак, подзывая одного из своих. Тот поспешил ему навстречу. Это был штатный врач. Крети попросил его следовать на машине за Мальджолио и Монторси. Попросил не жалеть транквилизаторов. Он боялся, что Монторси совершит отчаянный поступок, но в глубине души улыбался: он в это не верил, это были чрезмерные предосторожности.Он собирался сделать Монторси предложение.Он знал, что тот отвердеет душой. Он знал, что тот согласится.Инспектор Гвидо ЛопесТы — культура, которая содержит нас всех, время вот-вот истечет, так скорее же говори, больше почти нет времени, расскажи нам.Дон де Лилло. «Экстаз атлета, принятого в небо»Милан27 марта 2001 года 15:40Было поздно. Слишком поздно.Лопес: немногим менее часа до начала Черноббио. Где они нанесут удар? В ISPES, перед Медиобанком? Или прямо в Черноббио? Кто нанесет удар?То, что он нашел в бумагах, не годилось. Никуда не годилось. 27 октября 1962 года: вероятно, начало всего. Энрико Маттеи, вероятно, стал первой жертвой Ишмаэля. Инспектор Давид Монторси — вероятно, второй жертвой.Однако раньше всех был ребенок на Джуриати. И теперь тоже — еще один ребенок на Джуриати.Бесполезно. Все бесполезно. Ишмаэль велик.Он искал сведения об отставке инспектора Давида Монторси. Официальная бумага, составленная спустя шесть месяцев после смерти его жены: «СЛУЖЕБНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ — ОТСТРАНЕН». Ничего больше. Никакой мотивировки. Никакого намека на последующее назначение.В телефонном справочнике — никакого Давида Монторси. В списках управления — никакого Давида Монторси.Два часа. Нужно двигаться.* * *На машине. Всего несколько минут пути: вылетели пулей. Улица Филодрамматичи. Здание Медиобанка — скромное, мрачное. У входа в ISPES, Институт политических, экономических и социальных исследований, впечатляющее сборище народу. Сантовито беседовал с каким-то американцем. Калимани переговаривался с группой агентов. Четырехугольная площадь была оцеплена. Лопес бросил взгляд на крышу Медиобанка: люди, одетые в темное, каски, винтовки с оптическим прицелом. Из Медиобанка выходила группа американцев: возможно, и там все проверяли. Повсюду — саперы.Он пошел на пьяцца делла Скала. Там плотной стеной стояли карабинеры. Их оставили вне больших игр, они распоряжались в районе за пределами четырехугольника. Несколько туристов. Несколько прохожих.К Палаццо Марино, туда, откуда прибудут машины с Большими Шишками, — бесконечная цепь агентов управления.Он узнал нескольких приятелей из спецслужб. Остановился поговорить с ними. Они все знали об Ишмаэле. Знали о Париже, о Гамбурге, о Брюсселе. В конечном счете они были оптимистами: ведь и в Париже Ишмаэль потерпел поражение. Лопес попрощался с ними. Подумал о ребенке с Джуриати. О Маттеи. О Монторси.Ишмаэль никогда не терпит поражений.Вошел в бар в начале улицы Манцони, рядом с книжным магазином. Кофе — отвратительный. Позвонил Лауре — занято. Вернулся к ISPES.Сантовито, Калимани, Лопес — совещание-летучка. Они будут играть в качестве свободных защитников, внутри здания. И на вилле д'Эсте тоже, и в Черноббио. Усилили патрулирование на дороге между Миланом и Черноббио — ничего подозрительного. Американцы с детекторами проверили все внутри ISPES — место было чистым, никаких взрывных устройств. Калимани со своей командой займется первым этажом. Лопес со своими — конференц-залом на втором этаже.Начали. Оставалось двадцать минут до прибытия приглашенных.* * *На втором этаже — дурные вибрации. Черные вибрации. Мраморный пол, очень блестящий. Стены грязно-белого цвета. Лопес выбрал шесть человек. Охрана в туалете. Входили и выходили американцы, люди из спецслужб. Служебные посещения — пусто. Кабинеты — пусто. Коридор, идущий вдоль четырех стен здания. Шестнадцать кабинетов, и в центре — конференц-зал. Почти каждый угол поставлен под видеонаблюдение. Не под видеонаблюдением: кабинеты, служебные помещения и туалет. На верхнем этаже архив, превращенный в зал по координированию операций — вероятно, совместных операций американцев, спецслужб, полиции и карабинеров. Лопес расставил цепочку своих людей: по одному с каждой стороны, чтобы все контролировать. Два оставшихся агента — в конференц-зал. Он сам будет свободно передвигаться по помещению.В конференц-зале — техники аудио- и видеотрансляции, работы вокруг экрана; агенты спецслужб, проверяющие кресло за креслом: нет ли чего-либо подозрительного; повсюду американцы. Рации, наушники.Сигнал. На первом этаже открывают двери для приглашенных.Лопес спустился ко входу. Калимани был в исступлении. Сантовито находился в архиве, в зале по координированию операций, на третьем этаже. Участники должны показывать свои приглашения на трех заградительных кордонах. Американцы и люди из спецслужб следовали за ними, проверяли также между одним кордоном и другим. Три пропускных детектора и двое американцев с ручным детектором — более чем достаточно.Список приглашенных: 572 человека. Мерзкая работенка. На это потребуется полчаса. Потом прибудут Большие Шишки.Среди гостей — воротилы миланской экономики; политики из Рима; журналисты всех основных изданий. Они медленно двигались по зданию: операции контроля были сложными. Обыскивали сумку какого-то журналиста: разразился скандал.Калимани вдруг лихорадочно заговорил:— Джакомо говорит, что американцы отдали распоряжение не пускать журналиста.— Кто он такой?— Американец. Я не понял. Его зовут Линдон Гэллоудет. Если он окажет сопротивление, вмешиваемся мы. Американцы намереваются остановить его.Они прочли список: «Линдон Гэллоудет, «Интернэшнл интеллижденс ревью»». У них не было ни малейшего представления, кто это такой.Замешательство. Громкие голоса. Четыре агента спецслужб — одновременно на одного человека. Лопес и Калимани бросились туда. Это был Гэллоудет. Его остановили.Ситуацию взял под контроль Лопес. Журналист поднял шум, это был молодой парень. Он хотел войти и честил всех вокруг. Лопес велел увезти его прочь на машине. В управлении надо будет вечером проверить задержанного, как только окончится переезд в Черноббио.Красивые сучки, как на показе мод. Ни в одной Лопес не заметил ничего подозрительного. Морщинистые старики, один из них закутан в белый шарф, кашне, на которое ушла бы пара зарплат Лопеса. Журналисты — лавиной. С той стороны подъезда — стена фотографов.У Калимани — паранойя. Сантовито поблизости не показывался: кто знает, как он там развлекается, в центральном зале, наверху, в архиве, среди Тех, Кто Имеет Значение. Он начал свой тур вальса. После Черноббио — прочь из отдела расследований, чтобы принять назначение в Риме. Кусок дерьма. Лопесу вспомнился шеф отдела расследований 1962 года, которого отстранили от дел.Рано или поздно отдел отстранят и Сантовито.Политики, важные персоны. Мэр Милана: он пожимал руки, улыбаясь на восемьдесят два зуба, с блестящей лысиной, очки в легкой оправе. Раздражающее впечатление. Наикатоличнейший губернатор региона. Депутаты, мелкими группами, улыбающаяся говядина. Женщины за пятьдесят — пергамент с дорогой косметикой. Дерьмо. Дерьмо повсюду. Воспоминание о том, как Лаура сказала ему накануне вечером: «Почему ты этим занимаешься?»От отчаяния. Он занимается этим от отчаяния.Никаких следов Ишмаэля. Последние гости, с одышкой. Маски беспокойства. Козлы.Потом — шум.Прибывали машины Больших Шишек.Инспектор Давид МонторсиМы несем на себе груз сомнительной наследственности.Эби Уорбург. «Возрождение древнего язычества»Милан29 октября 1962 года02:40Возвращение в Милан с помощником Крети. Квартира на улице Подгора. Три комнаты, ванная. Монторси выпил стакан теплой воды. Проглотил таблетки. Там было две постели. Молчаливый тип из спецслужб растянулся на той, что была ближе к окну. Монторси даже не стал раздеваться. Натянул на себя темно-коричневое одеяло с полосками цвета кофе с молоком. Постарался заснуть. Кости, казалось, были раздроблены. Лекарства произвели свое действие: он почувствовал, как в мозгу у него открылся бессмысленный ночной волдырь. Он ощущал тяжесть под языком, горячий круглый камень, который мешал ему говорить. Но он не хотел говорить. Он видел зубы Мауры, ему казалось, будто он трогает ее холодные пальцы, прекрасные веснушки. Ему не удавалось плакать.Разум дрожал, трясся. Начал прорастать ветвями, структурироваться, обретать жизненные силы его реликварий.Маура сходит с поезда из Комо на Центральном вокзале, среди толпы людей, возвращающихся из Монтебарро, голубые глаза ищут его в толпе. Они танцевали на пляже ночью, Маура была поражена: обычно он терпеть не мог танцевать. Маура бежала, и он бежал позади, смеясь, в Кастельротто, ночью, жгучий запах свежего снега. За городом, под Миланом, он хлестал ее сухой веткой, а она закрыла глаза, кусала себе губы от удовольствия. Маура…Память будет взрываться у него внутри черепной коробки долгие и долгие годы. Это и был его реликварий. Он будет бродить, дотрагиваясь дрожащим разумом до светящихся костей этих воспоминаний, свидетельств мгновений, в бреду, в чистейшем страдании.Начиналось вековечное одиночество. Он начинал умирать.Он заснул после наступления утра. Видел во сне Мауру, видел червей.Проснулся: бесконечный упадок сил. Человек рядом с ним поднялся, сварил кофе. Он снова заснул. Проснулся из-за суматохи в комнате рядом. Плотные шторы были задвинуты, в помещение проникало мало света. Все было единым пятном свинцового цвета. Он поднялся, не стал закрывать дверь в ванную, включил холодную воду, попытался заплакать, но не выдавил ни одной слезы.Он снова лег в постель. Кожа сморщилась от ледяного озноба. Он чувствовал, как поднимается температура. Не получалось лежать. Спина онемела. В животе бурлило. Горькая коричневая пленка облепила его язык. Он увидел таблетки, стакан стоялой воды вызвал у него отвращение. Он сделал два глотка, проглотил лекарство. Волосы пропитались потом, теперь они лежали слипшимися клочками, жесткими, спутанными. Он долго сидел на постели.Кошмар не рассеивался. Он никогда полностью не рассеется. Монторси будет жить с ощущением, все более робким, но при этом все чаще возникающим, что не живет, что это не его жизнь, не настоящая, что это вовсе не он, а кто-то другой, незнакомец. Он будет месяцами слышать несуществующие голоса.Он с трудом встал с постели. Его шатало. Он ощущал горячую вершину болезни. Ощущал два тела — свое и болезни. Потом он вошел в новые тенистые покровы. Снова явилось ощущение вины, чешуйчатое животное, которое грызло его всего, начиная с позвоночника, непосредственно под затылком. Она мертва, и это его вина. Он жил в состоянии дурного сна. На него градом сыпались образы Мауры. Между ними вклинивались неподвижные сцены: она — труп, ее раздробленный зуб, — он часами бормотал в своем лишенном света сне. Артиллерийский огонь образов. Потоки образов. Неистощимый, неизбежный водоворот образов. Это все Маура. Это все Маура. Маура. Я все еще люблю тебя…У него был ужасающий вид, когда он вошел в соседнюю комнату. Джузеппе Крети молча сидел рядом со своим помощником. Монторси рухнул на стул. Положил голову между сомкнутых на столе рук. Некоторое время все хранили молчание.Потом Монторси поднял голову, как бы пробуждаясь. Все вокруг было пятном свинцового света.Он сказал:— Я хочу вернуться домой.Заговорил Крети:— Нет. Это опасно. А вы слишком драгоценны.— Драгоценен.— Для нас. Вы драгоценны. — Он вытащил сигарету, зажег ее, сделал глубокую затяжку — желтоватая «папье маис» с душистым запахом. Передал пачку Монторси. Тот отстраненно поглядел на сигареты, тонкие, желтые. Взял одну, позволил себя предаться облачку теплого удовольствия внутри — и немедленно испытал чувство вины за это удовольствие, оскорбление, брошенное Мауре через несколько часов после ее смерти.— Драгоценен…— Вы много знаете об Ишмаэле, инспектор. Для нас это драгоценно.У него не было времени подумать об Ишмаэле. А тут он окунулся в нежное ядро ненависти — фрукт, который будет зреть в нем до бесконечности, — тут он ощутил, как трепещет мягкая материя ненависти, вдохнул запах голого мяса раны. Он научится противопоставлять ненависть тревоге, чувству вины, боли. Ненависть спасает, она не есть противоположность любви. Это сырье — ненависть. Первичная страсть. Постоянный, вековечный поток. Времени не существует. О Маура, времени не существует…Он посмотрел на Крети, сказал только:— Да, Ишмаэль…Они долго говорили об Ишмаэле в последующие дни. Монторси убедился в необходимости остаться в квартире на улице Подгора. Приходили дежурные, они играли в карты, ему часто было плохо, организм по-прежнему не принимал еду. Крети появлялся к полудню, они вместе ели, часто там бывал Мальджолио, ассистент Крети. Монторси крошил в тарелке простую еду, приготовленную тем, кто составлял ему компанию, часто это были консервы. Он не ел. Он заметно тощал. Самые худшие часы были утром, во время пробуждения, когда призрак белой нетронутой женщины возвращался в черные воды бессознательного состояния, и ее след, привкус преследовал его, пока он мотался между кроватью и ванной, между кроватью, ванной, таблетками и горькой водой, — и вторгался в шквал воспоминаний о Мауре, которые всплывали из этих черных молчаливых вод. Он слышал несуществующие голоса. Врач приходил почти каждый день. Через неделю после смерти Мауры он стал беспокоиться, этот врач: ведь до этого он говорил о возможном выздоровлении. Крети пребывал в задумчивости.Часы, проведенные за разговорами об Ишмаэле, в лихорадочном переборе гипотез по поводу того, кто он такой, каким образом возможно разрушить его работу, за курением большого количества «папье маис», превращавшиеся в копченые окурки в тяжелой стеклянной пепельнице, отвлекали Монторси. Разговоры об Ишмаэле укрепляли его ненависть, мягкий плод ненависти, который деревенел, отвердевал до своего естественного соляного, минерального состояния. Они говорили, говорили, говорили. Слово за словом снова изучали отчет Фольезе о Миланской континентальной церкви. Пытались определить, где ее штаб-квартира, соединяя разрозненные данные, всплывающие из огромных потоков информации, находящейся в распоряжении команды, которую координировал Крети.Но ему было плохо. Ему по-прежнему было плохо. Он тощал, разъедаемый лихорадкой, которая разражалась ночью. Кошмары. Иногда ему казалось, будто произошла измена, будто Мауру увлекли к другой жизни, которую она делит с другими людьми, с чужим реальным мужчиной.Каждое утро — густые зеленые потоки желчи. Он принимал таблетки, горькие, белые. Язык был обложен. Он распутывал клубки сведений вместе с Крети, разбирал вместе с ним длинные табулаграммы, взятые из прежних архивов. Они вычисляли одного за другим агентов американской разведки в Вероне. Крети сам оформил для него свидетельство о болезни. Он разговаривал с шефом отдела расследований. Его уволили, шефа. На следующий день после смерти Мауры перевели в Рим. Молча уволили, никто не обратил внимания. Монторси останется в должности, в изматывающем ожидании, еще на шесть месяцев, или, как можно догадаться, до следующего сентября, со связанными руками, при отсутствии власти, которое позволит американской разведке хозяйничать на севере Италии, а Ишмаэлю упорядочить свои дела.Две недели на улице Подгора. В конце второй недели Крети пришел потемневший в лице. Монторси был бледен, как бумага. Крети понадобилось более часа, чтобы рассказать ему. Они молча работали. Потом он ему сказал. Ишмаэль оставил новый Символ.Это снова был ребенок. Два года, чуть больше. Его обнаружили недалеко от границы Курмайер, в Валь д'Аоста: растерзан на куски. Люди Ишмаэля снова вошли в контакт с итальянскими спецслужбами. Его нашли наполовину погребенным, в общественном парке, белого, запачканного землей, мясо содрано практически до костей. Телефонное сообщение было идентичным тому, которое указало на местонахождение трупа Мауры.Это был новый Символ. Согласно тому, что сообщалось в отчете Фольезе, за ним последует Событие. Ишмаэль устранит новое препятствие.Новость пришла на следующий день, когда Крети и Монторси работали над рядом адресов, пытались сопоставить их с внутренними данными, которые спецслужбы изъяли из кадастра — собственность, перешедшая в руки американцев или американских доверенных компаний, купленная ими в течение последних месяцев. Зазвенел телефон, ответил дежурный, просили Крети. Монторси увидел, как тот напрягся, сжал челюсти. Он провел рукой по своим коротким с проседью волосам. Монторси прикурил «папье маис», передал ее ему, пока тот еще разговаривал по телефону и смиренно кивал. Ему нужно было срочно идти. Было совершено убийство. Убили вице-директора Банка Франции. Он проводил отпуск на Монблане.Спустя три недели Монторси начал приходить в себя. Медленно. Едва проснувшись, он шел в ванную, выплевывал пенистую густую слюну. Он потерял более десяти килограммов. Он не видел солнечного света более двадцати дней. Он был желтый, желтовато-зеленый, цвета гноя, выступающего на поверхности кожи. У него отросла борода, мышцы обмякли, спина стала худой, костлявой. У него болели суставы. Он без передышки исследовал свой реликварий. Присутствие Мауры чувствовалось все сильнее. Образы били в него, болезненно освещенные, с высокой частотой, даже теперь, когда он работал вместе с Крети. После убийства банкира в финансовых верхах Франции произошла революция. С ними связались представители французских спецслужб. Ишмаэль сделал высадку во Франции. Шел огромный поток информации между Парижем и Миланом. Имя Ишмаэля продолжало всплывать на поверхность кусками, которые нельзя было связать воедино.Через месяц заключения на улице Подгора, когда деятельность Ишмаэля во Франции достигла своего апогея, Крети решил вывести Монторси из квартиры. Они спустились выпить кофе. Он был слаб, колени тряслись. Скудное миланское солнце — бледно-серый разреженный свет, отражающийся от белизны огромных стен Дворца правосудия, раздражал его на протяжении этих нескольких неуверенных шагов до стойки. Они сели. Он купил свою первую пачку «папье маис» после того, как выкурил около сотни принадлежащих Крети.Он был одинок. Маура присутствовала, молчаливая и рассеянная, как свет снаружи, на заднем плане его внутреннего существа, все та же, она едва-едва, но неустанно дышала в нем. Они закурили. Крети заказал пива. Сказал, что его зовут Машопинто. Крети было имя для прикрытия. Уже тридцать лет он работал на спецслужбы. Он убил много людей. Он потерял много людей. Он был вдовец. Его часто использовали для заказных убийств, финансируемых спецслужбами. Он был опасным и надежным животным, у него был острый, лишенный угрызений совести инстинкт преследования.Крети, казалось, подслушал мысль Монторси.— Мы — вымирающие животные, — сказал он ему. И отхлебнул большой глоток пива.На следующий день Крети сделал Монторси предложение.Предложение представляло собой контракт на тонкой и легкой папиросной бумаге. Пишущая машинка плохо отпечатала буквы. Второстепенные приписки были сделаны совсем мелким шрифтом. Они потратили весь день на чтение контракта. Это был рискованный договор. Он имел смысл до тех пор, пока ответственность за государственное подразделение, координируемое Крети, принадлежит именно Крети. Без Крети это был риск, виселица. В спецслужбах происходила постоянная передача полномочий из-за событий, о которых трудно говорить. В чужой стране, если ты ранен, то выпутываешься сам. Не бывает отмены приговора в чужой стране, если тебя арестовали, — спецслужбы не вмешиваются. Если ты погорел — это твои дела. Смерть парила на темном фоне, ею веяло между слогов. Смерть. Маура. Вина пожирала его. Он плакал, часто ночью. Он видел Мауру повсюду, воспоминаний становилось все больше. Он хотел бы поговорить с ней. Казалось, будто прошло уже десять лет. Он хотел говорить с ней долго. Он хотел удержать ее у себя. Он чувствовал, будто то, что она далеко, — это временно, ненадолго. За всю жизнь это было самое сильное его ощущение — что он встретит ее, что им суждено встретиться, скоро, в реальности.Он подписал контракт со спецслужбами. Решил не заходить в управление, чтобы попрощаться.Первая операция началась месяц спустя. Сначала его отправили на обучение.Инспектор Гвидо ЛопесЛюди из разных стран собрались вместе, чтобы войти в этот темный тайный сговор неограниченных требований.Ги Дебор. «In girum imus node et comsummimur igni»Милан27 марта 2001 года15:50Большие Шишки. Фотографы неистовствовали. Напряжение подскочило. Лопес — снаружи, возле входа в ISPES. Он видел, как медленно подъехал первый лимузин, впереди — эскорт из мотоциклов. Из-за угла, слева, — второй лимузин. Агенты на мотоциклах, выключенные сирены, вспышки.Третий лимузин.Четвертый.Пятый.Шестой.Все собрались.Начали открывать двери.Первым из машины вышел Солана. Бывший босс НАТО в Европе. Неровная борода, волосы с проседью, очки. Неприятное лицо. Рядом с ним — трое мужчин, личные телохранители, четвертый сопровождающий был за рулем лимузина, он медленно вел машину вперед в потоке вспышек, чтобы дать место лимузинам, ехавшим за ним. Солана шел очень быстро, не улыбаясь. Из зала по координированию операций вышли их руководители. Среди них — Сантовито. Лопес увидел, как тот слегка наклонился к испанцу, пожал ему руку, все быстро зашагали к зданию. Теперь они уже были внутри ISPES, в безопасности. Лопес поискал взглядом снайперов на здании Медиобанка — их почти нельзя было различить.Второй лимузин.Вышел Джордж Буш-старший: гораздо выше ростом, чем можно было себе представить. Очень высокий. В отличие от Соланы Буш улыбался. Кожа покрасневшая, широчайшая улыбка, рука протянута вперед — чтобы поприветствовать журналистов. Единая вспышка — оттуда, где стояли фотографы. Еще ему кричали: «Мистер Буш! Мистер Буш!» — и Буш еще раз обернулся туда, чтобы поприветствовать людей. Два метра сердечности. Чистейший президентский стиль. Несколько секунд напряжения. Сантовито и другие вернулись ко входу, ожидая нового приема пищи. Вокруг Буша — суматоха. Три телохранителя, маленькая толпа американских агентов, внешнее кольцо из агентов итальянских спецслужб. Буш — цель Ишмаэля? Американцы играли на него. Лопес понял. Все может случиться, Ишмаэль может нанести удар. Важно отвезти папочку Буша обратно домой. Того окружили главы спецслужб. Рукопожатия. Он с трудом шел, разрезая толпу. Внутрь. Теперь и он в безопасности.Третий и четвертый лимузины.Карлссон и Перес де Куэльяр вышли вместе. Бывший шведский премьер, тот, что занял место убитого Улофа Пальме: блондин, высокий, поджарый. Он не мог быть никем иным, кроме как шведом. Он был самой незначительной фигурой из всех гостей — и действительно всем было на него наплевать. Формальные любезности встречающих. Он быстро вошел внутрь.Перес де Куэльяр, чье здоровье подточено раком. Он шел с трудом, опираясь на палку. Двое из его телохранителей держали его, чуть приподнимая, под мышки. Впавший в детство старик, который много лет возглавлял ООН. Весь сероватого цвета, как некоторые рептилии. Теперь любезности со стороны глав служб безопасности: они не толкались меж собой, они приветствовали Переса с общим холодным сочувствием. Возможно, это был его последний выход на публику. Фотографы — в ожидании.Пятый лимузин: Генри Киссинджер. Узнать невозможно. Крупный седой старик — очень белые волосы. Лопес не узнал бы его: ничего общего с тем человеком, который монополизировал своей персоной все газеты тридцать лет назад. Он избежал покушения в Париже и теперь проявлял естественную осторожность. Он не улыбался. И у него тоже — три телохранителя. Несколько фотовспышек. Встречающие как с цепи сорвались. Лопес увидел, что Сантовито чуть ли не подпрыгивает, чтобы подойти поближе к Киссинджеру. Тот был стар и, казалось, больше не входил в высокие круги. Очевидно, это было не так, если шефы готовы убить друг друга, чтобы поговорить с ним. Он быстро прошел внутрь. Пока все хорошо.Шестой лимузин, последний. Михаил Горбачев-шоу. Фотографы сошли с ума. Поднялся гул. Они кричали: «Михаил! Михаил!» Горба-шоу тоже постарел. Раиса умерла. В Милан Горбачев приезжал несколько раз, а Лопес должен был заниматься вопросами обеспечения безопасности для всех высоких гостей. Он уже видел Горбачева вблизи. Теперь он был более седым, похудел, побледнел — постарел. Опустевший бурдюк. Он улыбался — фальшивая улыбка. Как Буш: рука протянута в направлении фотографов, приветствие в ничто. Буш и Горбачев — герои оттепели. То, что происходило десять лет назад, зависело от них. Берлинская стена, падение России, реформа мировой экономики. Это были они.После них наступит господство зла — господство Ишмаэля.Торопливые рукопожатия, быстрые улыбки. Горбачев прошел в подъезд ISPES, шефы сил безопасности — вокруг него. Лопес почувствовал отрыжку от плохого кофе, выпитого на улице Манцони.Вошел. Быстро, на второй этаж.Перес де Куэльяр был еще на середине лестницы. Киссинджер и Горби догнали его. Все было медленно, очень медленно.Лопес обогнал начальство, прошел в метре от Горбачева, увидел пятнистую, дряблую кожу Переса. Карлссон был на вершине лестницы. Конференц-зал находился слева.Он проверил своих людей по четырем сторонам коридора: все на местах.Теперь внутрь, в зал.Буш и Солана улыбались друг другу, они уже сидели в ложе.Инспектор Давид МонторсиЯ — невидимое чудовище, не способное любить.Чак Паланик. «Невидимки»Рим9 февраля 1966 года15:20Рим, площадь Парламента. После четырех лет обучения и работы под чьим-то началом — первая самостоятельная операция. Цель — завладеть документами, которые надо выкрасть из кабинета члена Парламента, социалиста, темной лошадки нового левого центра. 62 года, советник Ненни по американским вопросам. Высокий, с проседью, внушительный. Монторси видел, как тот вышел из заднего подъезда Монтечиторио и двинулся дальше, окруженный своими прихлебателями, по широкому пространству, плотно заставленному машинами служащих Палаты, — к ресторану за пьяцца ди Спанья. Все по распорядку — раньше 16:30 он не вернется.Монторси стоял на углу виа дель Корсо, депутат и его люди прошли рядом, он ни от кого из них не прятался. Он наблюдал за «альфой», припаркованной в крайнем правом углу площади, — она могла уехать беспрепятственно, свернув туда, где меньше машин.Из «альфы» вышел мужчина. Монторси посторонился. Человек вытащил пропуск, обеспечивающий свободный доступ в Палату, быстро поднялся по широким ступенькам. Монторси углубился в лабиринт припаркованных слева машин. Увидел, как мужчина прошел внутрь, показав пропуск.Двигайся согласно тому, что подсказывают чувства, в предпоследний момент; выслушав голос инстинкта, сделай противоположное. Инструкции теоретического курса дрожали в воздухе, внимательный взгляд был устремлен на площадь, залитую ослепительным светом зимнего солнца. Застоялый воздух, наполненный отзвуками горячего пара из-под капотов машин. Мириады часов учения, теории слежки, стандартных и суперстандарнтных предосторожностей и шаблонов поведения: буря инструкций носилась в потоках ветра.Если целью является убийство — убей спустя мгновение после того, как об этом подумал.Приказы, внезапные корректировки, новые неожиданные повороты. Думай.Веди себя как растение, реагируй как животное. Думай.Монторси двинулся зигзагом между машинами к «альфе», из которой вышел мужчина. Он видел водителя за рулем. Люди Ишмаэля на этот раз действовали в паре. Человеку, который проник в Монтечиторио, понадобится не более четверти часа, чтобы выкрасть документы из кабинета депутата и вернуться в «альфу». Водитель сидел, осоловело уставившись в ветровое стекло, внимание его было притуплено.Непреклонно наказывай невнимательность. Ты собираешь невнимательность, ты дышишь невнимательностью. Когда цель отклонилась в сторону, войди в угол этого отклонения. Веди себя как машина. Не думай.Образы Мауры не бледнели. Маура никогда не растает. Это был второй инстинкт, вечное желание, диапазон всех желаний.Ты живешь благодаря скрытым метаморфозам. Только ты знаешь о тех метаморфозах, которым идешь навстречу. Используй их постоянно, осторожно и упорно. Мы не знаем о твоих метаморфозах. Мы не можем помочь тебе. Мы не можем помочь тебе.Маура возвращалась не только во сне. Бодрствование — это все. Маура бодрствовала, оберегая его. Он бодрствовал, оберегая Мауру. Они вдыхали воздух друг друга, иногда даже не замечая этого, из далеких, переплетенных измерений. Косые, параллельные состояния бытия.За спиной Монторси фомко хлопнула дверь. Кто-то шел. Человеческие действия никогда не бывают лишены причины. Он приготовился рассчитывать новый план: это мог быть третий человек Ишмаэля.Вычленяй причины. Вычленение причин — это неосторожность других. Будь часто небрежен, чтобы затушевать причины, которые тянутся за тобой, как резкий след животного запаха. Твоего запаха. Нюхай запах других.Если ты на многолюдной площади — наблюдай в витринах отражения чужих взглядов. Тот, кто не смотрит на тебя, следит за тобой. Если нет витрин, поищи фонтан, нагнись, чтобы напиться неровными глотками, и погляди, стоя вот так, нагнувшись, в угол, противоположный тому, куда ты нагнулся. Перейди на другой тротуар. На расстоянии более ста метров контакт обрывается. Если только это не единственный возможный путь.Человек приближался. Монторси сжал пистолет в кармане. Глушитель уже был поставлен. Человек подошел сзади. Монторси резко обернулся. Человек свернул в сторону, пошел к лестнице, ко входу в Парламент. Монторси вернулся взглядом к «альфе». Она была пуста, водителя там больше не было.Телефонное прослушивание. Если ты уловил двойной «клик» очень близко — значит тебя прослушивают. Если звук разговора остается точно таким же после двойного «клика» — значит тебя записывают на магнитофон. Говори меньше двух минут, если не хочешь, чтобы засекли аппарат, с которого ты звонишь. Если голоса аукаются, как эхо в комнате, — значит слушают по громкой связи. В тех местах, где ты останавливаешься, исследуй дыры в мебели. Осторожно налей туда масла. «Жучок» будет слегка потрескивать. Будь внимателен. Будь внимателен.Водитель вышел, чтобы выкурить сигарету. Монторси просчитал ситуацию. Нужно, чтобы тот был в машине. Он убьет его в машине. Если тот будет снаружи «альфы», операция провалена, нужно менять план. Он инстинктивно повернулся к своей «альфе» в левом углу парковки. Если операцию не удастся провести на площади Парламента, он поедет вслед за двумя людьми Ишмаэля и будет импровизировать на ходу. Водитель курил, глядя в землю.Мускулы тверды и натянуты. Спина болит. Питайся каким угодно веществом, но не снами. Не мечтай: подозревай — это другое. Если операция сложная и ты предвидишь возможный провал, прими дозу из 10 миллиграммов антипсихотропного средства, чтобы помешать действию сыворотки правды.Действуй, прислушиваясь к потоку адреналина. Очки опасны. Иной раз броская одежда может сбить тебя с толку. Повторяй про себя, как библейские псалмы, базовые принципы маскировки.Водитель раздавил бычок каблуком. Вернулся в «альфу». Монторси двинулся вперед.Четыре года тренировок. Ночные неожиданные вызовы. Предвидь все. Год ночных полетов, приземлений в аэропортах-призраках, качающиеся головы в капюшонах, в сопровождении военного конвоя — по безвестным грунтовым дорогам. Отчитывайся перед голосами в рации. Не думай, что они — твои друзья. Не думай также, что они тебя обманывают. Не думай.Монторси был в двух метрах от «альфы». Человека Ишмаэля, вошедшего в Монтечиторио, по-прежнему не было видно. Неподвижное, без выражения лицо мужчины, сидящего за рулем «альфы». Монторси постучал, указывая на машину слева от «альфы», сказал, что не может выехать. Человек Ишмаэля опустил стекло. Все было быстро. Беззвучный выстрел из пистолета в левый висок. Мало крови. Человек повалился на руль. Монторси прислонил его к спинке, как будто тот спит. Открыл дверцу, закрыл окно. Да, тот казался спящим.Маскируйся. Не будь самим собой. Внутреннее — это внешнее. Внешнее — это внутреннее.Действуй так, будто ты не человек. Ты не человек. Прячь самые сокровенные мысли. В разговорах, даже случайных, не выражай своих желаний. Не упоминай ничего, связанного с собой. Говори всегда о другом, о других. Заставь их говорить. Если они стоят в двух метрах от тебя — значит они не заинтересованы. Если зрачок левого глаза уменьшается или бегает — значит человек лжет. Мимика предназначена для того, чтобы заполнять паузы: тело маскирует моменты замешательства, неуверенности. Люди кривят рот. Неосознанно возникает какой-то кратковременный тик, о котором забывают сразу после того, как он проявится. Используй выразительную мимику. Она придает другим уверенности. Они не думают, что ты действуешь, следуя определенной стратегии.Человек Ишмаэля вышел из подъезда, быстро, с тонкой папкой в руке, спустился по низкой лесенке по направлению к «альфе», прошел через парковку, приблизился к машине, чтобы открыть правую дверцу.Учись. Учись. Запоминай, чтобы забыть. Впитывай в себя самые элементарные уровни реакции личности.Человек Ишмаэля открыл дверцу, увидел своего товарища, спящего, откинувшись на спинку, дотронулся до него, все понял, резко обернулся. Было слишком поздно.Ешь медленно. Снимало. Сдерживай себя. Ты гомосексуалист? Ты коммунист? Ты фашист? Ты католик? Верующий еврей? Твой Бог — Бог дерьма. Маура сосет у мертвецов. Маура воняет, ее пожрали черви. Маура не мертва и трахается с другим, она наслаждается, когда он входит ей в задницу, открывает ей задницу, вот так… Жуй все. Глотай дерьмо. Глотай металл приказов. Молчи. Не реагируй. Маура — шлюха. Маура никогда не существовала. Маура морочила тебе голову, они хорошо сделали, что убили ее. Иди в задницу, Монторси. Ты — ничто. Ты ничто. Ноль. Глотай. Глотай ложками святое дерьмо.Монторси вел «альфу» на свалку за кольцевой дорогой. Два трупа, казалось, спали на заднем сиденье. Он заставил человека Ишмаэля сесть назад, прицелился ему в лоб — выстрел, смягченный глушителем, был похож на дуновение душного воздуха. Потом он занялся водителем. Он вытащил его из автомобиля, они двигались в обнимку — казалось, что один из них плохо себя чувствует, но на самом деле тот был мертв. Он посадил его сзади. Никто ничего не видел. Ключи были вставлены в замок зажигания. Папка с документами, выкраденными у члена Парламента, лежала на сиденье рядом с Монторси. До свалки оставалось немного.Он сгрузил тела в два наполовину проржавелых бидона, которые ему указали. Вытащил из левого кармана перчатки. Ему сказали, что кислота может брызнуть в сторону. За бидонами он нашел другие бочонки, с кислотой, — согласно инструкции. Они были трехлитровые — легко с ними управляться. Он наполнил бидоны почти до самой кромки. Запечатал их.Вернулся к «альфе», двигаясь к выходу со свалки, по направлению к грунтовой дороге. Там горел костер: деревянные ящики для фруктов и овощей. Он снял перчатки, бросил их в огонь.Поднялся к грунтовой дороге. Издалека на него лаяла сидящая на цепи немецкая овчарка.Инспектор Гвидо Лопес«Это как с фотографиями мертвецов», — сказал он себе, когда смотрел туда.Это вышло непроизвольно, как будто тайком взглянул на половые органы мертвецов.Карло Лукарелли. «День за днем»Милан27 марта 2001 года 16:20Киссинджер молчал. Буш-старший разговаривал с Горбачевым. Конференция: шесть старых кошелок, обсуждающих старые добрые времена. Ливан. Международный кризис. Оттепель. Берлин. Прочую чушь. Или же нет. Они говорили о другом, но Лопесу не удавалось ухватить суть. Они говорили о новом равновесии. Представители итальянских финансовых и политических кругов в партере обсуждали новые порядки, которым следует подчиняться.В ложах — расслаблены. В партере — внимательны. Вокруг — сумасшедшая лихорадка. В зале — американцы, спецслужбы. И Лопес. Агенты в штатском снуют туда-сюда. По бокам лож стоят телохранители Больших Шишек.Лопес переводил взгляд с места на место: ложи, партер, агенты. Ни на минуту не оставался в неподвижности. Продолжал входить и выходить. Коридоры с четырех сторон. Все спокойно. Перед туалетами. Пара американских агентов. Один молодой, другой постарше, оба — гиганты. Они разговаривали между собой. Американцев было легко узнать: даже в помещении они носили темные очки. Лопес знал, что это за очки: спектроскопическое видение, инфракрасные лучи — чтобы замечать все. Двое агентов у туалета проводили его взглядом, когда он быстрым шагом вернулся через главную дверь зала.Внутри — Джордж Буш-старший говорит о своем сыне. Обмен остроумными репликами с Горбачевым, смех Горби и людей из партера, — все они приклеились к интерфону, чтобы слушать синхронный перевод, кроме сидящих в первом ряду.Перес де Куэльяр поглощен болями в прямой кишке.Карлссон — манекен из «Леттерман-шоу».[24]Солана — единственный серьезный.Киссинджер — самый внимательный, самый скучающий.Какой-то старик в партере чихнул. Все взгляды обернулись к нему. Ложная тревога. Американцы улыбались. Люди из итальянских спецслужб были более спокойны.Вдоль стен, по бокам от лож — телохранители. Серые костюмы металлического оттенка, черные очки с инфракрасным видением. Человек двадцать.Лопес снова собирался выйти в коридор, когда вдруг его охватило странное чувство. Он вернулся туда, откуда мог рассмотреть телохранителей с левой стороны от лож. Десяток людей, молчаливых, со скрещенными руками, с рациями. Один из них. Высокий. Лицо напоминало ему кого-то. Однако он не мог их знать. Ни один из них не был итальянцем. Телохранители Горби были американцами, так же как и телохранители Киссинджера, Буша и Переса. Карлссон привез своих из Швеции. Для Соланы — агенты НАТО.Мужчина, третий слева. Глядит в противоположную стену. Не получается пересечься с ним взглядом, спрятанным за инфракрасными очками. Широкая челюсть. Тело ритмично двигалось от дыхания. Возможно, смутное сходство с кем-то. Возможно, с Вунцамом. Но Вунцам был блондин, а этот тип — черноволосый. Странное ощущение. Очевидно, ложное подозрение.Он вышел в коридор.У его агентов — никаких проблем. Поговорил с Сантовито, поговорил с Калимани. Все спокойно. Двое американцев перед туалетом. Молодой улыбался. Тот, что постарше, — тоже. Ему за пятьдесят. Что делает такой человек на охране туалета? Он решил окрестить их «Блюз Бразерс». Джанни и Пинотто из уборной.Снова в конференц-зал, снова внутрь.Ему не удавалось оторвать взгляд от фигуры телохранителя Киссинджера. Американское лицо. Так и виделось, как он жует биг-мак. Непроницаемое лицо, спрятанное за темными очками. Лопес заметил на себе взгляд этого типа. Лед. Напряжение. Где он его видел раньше? Он подумывал выйти и попросить у Сантовито список имен охраны. Но, возможно, это только ошибочное впечатление. Всего лишь напряжение, которое играет дурные шутки.И тогда в ложе встал Генри Киссинджер.Возможно, ему надо было пописать. Телохранители приготовились. Лопес не отрывал взгляда от своего телохранителя, который пристально смотрел прямо на него.Генри Киссинджер начал спускаться по лесенке из ложи.Тот телохранитель входил в охрану Киссинджера. Он двинулся следом, вместе с двумя коллегами. Они выйдут через боковую дверь ложи.Это лицо. Эта походка…Телохранитель Киссинджера обернулся. Глаза в глаза с Лопесом. Потом тот подошел к одному из своих коллег. Пара слов. Коллега обернулся.Лопес, бледный, подошел ближе. Напряжение. Коллега остался стоять на месте, глядя на Лопеса. Киссинджер удалялся с другими двумя телохранителями. Лопес продвигался сбоку.Киссинджер выходил через дверь, спиной к залу. Слева от него вдруг очутился один из трех людей из охраны, чтобы проверить коридор, — он обеспечивал свободную дорогу Киссинджеру. Человек, привлекший внимание Лопеса, на минуту задержался на пороге, прикрывая спину Киссинджера, — и обернулся, посмотрел на Лопеса. И тогда Лопес его узнал.Это был человек из «мерседеса», тот, что убрал Ребекку. Тот, что был похож на Терцани. Он загримировался, но это был он. Это был человек Ишмаэля.Быстро, молча. На двадцать секунд позже Киссинджера — наружу, в коридор. Он увидел Киссинджера со спины, по бокам от того шли телохранитель и человек Ишмаэля. Который повернулся и увидел его.Между ним и Лопесом — третий телохранитель, тот, с которым до этого говорил человек Ишмаэля. Тот, что обернулся посмотреть на него.Он остановился перед Лопесом. И задержал его.Киссинджер поворачивал за угол — к туалету.Это было одно мгновение. За спиной Лопеса — его агент. В глубине коридора — еще один агент. Лопес показал удостоверение телохранителю Киссинджера, который держал его рукой за грудки, не давал пройти. Лопес обернулся к своему человеку:— Наручники на этого засранца! Уберите его от меня к чертям собачьим!Тот послушался, подходил другой человек Лопеса.Лопес:— Уберите его от меня к чертям собачьим!Другие агенты выходят из зала. Суматоха. Двое людей Лопеса набрасываются на телохранителя Киссинджера. Американцы в середине этой сумятицы. Люди из спецслужб.Лопес вырвался.Его агенты, американцы и человек из охраны Киссинджера смешались в кучу.Лопес — бегом. За угол. К туалету.Он столкнулся с одним из двух охранников в туалете, тем, что помоложе, который бежал к свалке, разворачивавшейся за спиной Лопеса.Туалет.Перед туалетом — никого.Он толкнул дверь плечом, вошел. Комната. Приглушенный свет. Две широкие двери. Мужчины. Женщины.Он бросился к мужскому туалету.Вошел.И увидел.АмериканецВ здании Вашингтон Куортерли, центре, связанном с бывшими госсекретарями Киссинджером и Бжезинским, разговор проходил как в шпионском фильме — в туалете. Майкл Ледин спрятался в засаде, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.Франческо Пациенца. «Непослушный»Милан27 марта 2001 года16:50Итальянский полицейский его узнал.В задницу!Все шло хорошо. На Джуриати — все превосходно. Никаких проблем со звонком в управление, чтобы заявить о теле ребенка. Символ Ишмаэля был помещен в нужное место.В час он присоединился к другим людям из охраны. Ишмаэль велик. Место в охране Киссинджера. Ишмаэль действительно велик. Между прочим, состав охраны неполон: в Париже они, должно быть, кого-то потеряли. Превосходно.Киссинджер. Он не имел ничего общего с Киссинджером, которого все помнили. Волосы, лежащие набриолиненными волнами, из шевелюры с проседью превратились в белые, почти голубые. Киссинджер постарел, потерял форму, он похож был на старого сыча.Он будет мертв завтра. Американец сыграет эту партию в Милане или на вилле д'Эсте. Все окончится не так, как в Париже. У него получится. Он уберет Киссинджера. Он выполнит желание Ишмаэля.Ишмаэль велик.В ISPES, где проходила первая встреча, у входа, в охранном кордоне, он заметил итальянского копа — того, которого видел на складе в Пьолтелло, того, который следил за Ребеккой в Гамбурге.Вошли.Никаких следов Старика. Возможно, его задержали в Брюсселе, возможно, у них получилось. У него расширились ноздри. Он хотел Старика. Раньше или позже он сумеет получить его. Но это неподходящий момент. Это момент Киссинджера.Из рапорта: Киссинджер страдает простатитом. У него минимальная свобода передвижения. Следовательно, туалет. Он все просчитал. Он был готов. План был четким. Мысленно он много раз прокрутил его, в то время как Киссинджер и прочее дерьмо разговаривали с партером — сборище стариков и шлюх. Итальянское дерьмо.Потом он увидел итальянского копа. Тот пристально смотрел на него. Он сделал вид, что ничего не происходит. Краски и инъекций в челюсть было достаточно: тот его не узнает. Он снова прикинул: в Пьолтелло он был одет в кожаную маску, коп мог узнать его взгляд, но здесь на нем были темные очки; в Гамбурге, под фонарем, тот, вероятно, мог запомнить его черты. Вряд ли. Потом он вспомнил. Тип с улицы Падуи, которого Старик принял за него самого. Двойник спас его от Старика. Двойник теперь сталкивал его с итальянским копом.Черт.Киссинджер зашевелился. Простата не выдержала. Удар в зад. Он подумал: теперь. Теперь или больше никогда. Он подумал, что не доберется до виллы д'Эсте. Итальянский коп двигался по направлению к нему.Киссинджер спустился по лесенке. Он обернулся к самому опытному коллеге. Сказал ему об итальянском копе, велел задержать его, сказал, что это неподходящий случай, чтоб докучать Киссинджеру. Тот тип кивнул.Коллега помоложе — снаружи, проверяет коридор. Путь свободен.Киссинджер вышел. Взгляд на итальянского копа. Приближается. Американец тоже вышел.Заворачивая за угол, к туалету, он услышал весь этот шум и суету. Один итальянец покинул коридор, ведущий к туалету, чтобы пойти посмотреть, что за свалка. Перед туалетом — два агента американских спецслужб. Огромные. Возможно, они ему пригодятся. Из-за угла, оттуда, где он оставил своего коллегу, чтоб тот задержал итальянского копа, — еще больше гвалта. Превосходно. Один из двух охранников у туалета сорвался с места, чтобы проверить, что происходит. Превосходно.Киссинджер вошел. Коллега помоложе — следом за Киссинджером. Он — следом за этими двумя. Мужской туалет. Внутрь.Киссинджер моментально оказался в последней кабинке, в глубине. Запер дверь. Молодой коллега встал перед дверью. План был четкий. Пятнадцать секунд, не больше. Выстрелить в лоб коллеге. Три выстрела в Киссинджера. Один выстрел в стену, чтобы имитировать перестрелку. Один выстрел в свое собственное бедро. Свой пистолет — в руку коллеге. Два выстрела в стену из пистолета коллеги. Он скажет, что коллега стрелял в Киссинджера, что он стрелял в коллегу и что, прежде чем того удалось уложить, коллега прострелил ему ногу. Превосходно.Киссинджер начал писать.Теперь.В лоб, сухой выстрел. Коллега осел на пол.Три секунды.Четыре.Американец был перед кабиной, в которой находился Киссинджер. Он протянул руку…Пять секунд.Дверь туалета открылась. Американец автоматически повернулся. Прицелился.В него целились из пистолета.Это был тот тип, что стоял снаружи туалета.Сначала он его не узнал.Сумасшествие. Это был другой человек.Это был Старик.Они начали медленно ходить по кругу. Целились друг в друга.Они услышали, как хлопнула входная дверь, но не обернулись. Пистолеты, нацеленные друг на друга.Открылась дверь мужского туалета. Краем глаза он увидел что это итальянский коп.Ничего еще не кончено. Из этой ситуации можно выбраться.Инспектор Гвидо ЛопесВ туалете, где я нахожусь, две дырки в обеих стенах. Через дырку слева от меня просунуто дуло пистолета. Пистолет, вставленный в дырку, двигается вслепую, целится в мои ступни, в грудь, в голову, в дверь, в унитаз. Рядом с дулом пистолета на стене написано: «Пососи его».Чак Паланик. «Уцелевший»Милан27 марта 2001 года16:57В туалете.Он их увидел.Они ходили по кругу, осторожно, целясь друг в друга из пистолета.Человек Ишмаэля.И Старик.Лопес вытащил пистолет. Он не знал, в кого целиться. Кто из этих двоих ближе к Ишмаэлю? Старик — это Ишмаэль?На полу — третий телохранитель Киссинджера.Лопес проорал имя Киссинджера. Голос из последней кабинки — слабый. Он проорал ему, чтоб оставался на месте.Он целился в человека Ишмаэля. Он целился в Старика.Человек Ишмаэля был не тот, кого он видел с Ребеккой в Гамбурге. Возможно, он загримировался. Старик был не тот старик из Брюсселя. Этот наверняка загримировался. Он более чем загримировался. Он был моложе. Неузнаваем.Они больше не ходили по кругу. Они держали друг друга под прицелом. Всего несколько секунд. Он бы не выдержал.Старик сказал спокойным голосом:— 27 октября 1962 года.Тишина.И тогда Лопес дважды выстрелил.Он раздробил череп человеку Ребекки. И целился из пистолета в Старика.Старик опустил дуло вниз. Сказал только:— Лопес?Лопес прорычал Киссинджеру, чтоб тот не двигался.Старик:— Лопес.Лопес, целясь в лоб Старику:— А ты что за хрен такой?Старик вытянул руки, нагнулся, чтобы положить пистолет на кафельные плитки.Лопес:— Не двигайся, ты, хрен моржовый. Не двигайся.Картинка: Карл М. в Брюсселе, Старик стреляет ему в затылок.— Что ты за хрен такой? Что ты за хрен, а?Старик, медленно:— Спокойно, Лопес.Голоса. Шум. Шли сюда. Входная дверь.Лопес:— Что ты за хрен такой?Вот-вот войдут.Старик улыбнулся.Сказал только:— Меня зовут Давид Монторси.Инспектор Гвидо Лопес испециальный агент Давид МонторсиРадиальная матрица в реальности была оперативным центром контршпионажа за границей и за членами иностранных правительств, чья политическая деятельность могла представлять угрозу для интересов Соединенных Штатов.Дон де Лилло. «Бегущая собака»Один глядит на другого, и тела своего обескровленногоНа эфес меча опирает вес.Торквато Тассо. «Освобожденный Иерусалим»Кто-то упомянул реинкарнацию. Реинкарнация Шанти Деви соответствовала человеческим понятиям о времени, в то время как последний приведенный случай — история ребенка семи лет — был иным. Ребенку, о котором идет речь, было семь лет, и он помнил свои предыдущие рождения. Некоторые исследования, проведенные, дабы проверить то, что утверждал ребенок, показали, что его предыдущее тело умерло всего лишь десять месяцев назад. Возник вопрос, как мог ребенок существовать эти шесть лет и два месяца, которые предшествовали смерти последнего тела, в котором он жил, прежде чем стать этим ребенком. Возможно, душа занимала два тела в одно и то же время?Рамана Махариши. «Речи»Милан27 марта 2001 года17:02Это был Давид Монторси. Он был инспектором отдела расследований 27 октября 1962 года. Он обнаружил первого ребенка на Джуриати. Его жену, беременную, убили на следующий день. Потом он исчез в никуда.Давид Монторси.Потом он появился снова. Он засек человека Ишмаэля. Он засек маршрут Ишмаэля — знал, что тот положит под плитой Джуриати второго ребенка. У Монторси не получилось помешать ему.Давид Монторси.Это был он.В туалете — драматическая неразбериха. Американцы. Люди из спецслужб. Лопес опустил пистолет, агенты стояли кольцом вокруг него и Монторси, в них целились с десяток пистолетов с глушителем. На полу — телохранители Киссинджера. Один из двух трупов принадлежал человеку Ишмаэля. Сходство с трупом с улицы Падуи теперь было впечатляющим.Телохранители проорали имя Киссинджера. Лопес и Монторси переглянулись. Киссинджер открыл дверь кабинки и появился на пороге — обессиленный, бледный, залитый мочой.На мгновение Лопес не смог сдержать улыбки.Всех увели. Киссинджера первым.Потом Лопеса и Монторси.Зал по координированию операций. Архив библиотеки. Включенные портативные компьютеры, голубоватый свет экранов. Оборудование. Центральная станция по координированию радиосвязи. Начальство. Люди из ЦРУ и из АНБ, казалось, хотели изорвать Монторси в клочья зубами. Сантовито, стоящий рядом с Лопесом, все время спрашивал его, все ли с ним в порядке и что произошло.Монторси отпустили немедленно. Это был специальный агент европейских спецслужб, агентства, о котором Лопес ничего не знал. Он заговорил о человеке, покушавшемся на Киссинджера. Джон Колдер, известный также как Майкл Рутерфорд, Шон Диви, Артур Ломас, Эдвард Грин. И еще: Слобо Янкович, Йонас Нордхаль, Фердинандо Серпьери, Франсуа Седий, Хуан Артуро Родригес, Ганс Вольманн. Это было невероятно — Монторси сыпал именами, датами, временем и местом проведения операций, в которых участвовал человек Ишмаэля: Панама, Гондурас, Южная Африка, Испания, Бонн, Москва, Тель-Авив, Турин, Стамбул. Он — выходец из ЦРУ, короткое время работал на АНБ. Потом, по официальным рапортам, его следы терялись.Монторси сделал все, что мог, чтоб переложить на человека Ишмаэля ответственность за неудавшееся покушение в Париже и в Милане тоже. Он не произнес имени Ишмаэля. Американцы не ответили. Он не говорил о Брюсселе. Никакого упоминания о ребенке. Никакого упоминания о собственном прошлом. Он молчал по всем пунктам. Лопес понимал и не понимал. Игра была гораздо больше, чем он сам. Гораздо больше, чем он себе представлял. До тех пор, пока говорил Монторси, он ограничивался тем, что молчал.Монторси молча глядел на Лопеса. Он собирался покинуть зал по координированию операций. Лопес хлопал глазами. Он понял. Будем играть в защите.Он сидел на допросе более двух часов. Конференцию прервали. Больших Шишек отвезли в Черноббио. Американские и итальянские спецслужбы сыграли на опережение. Монторси высказал свое мнение: больше ничего не случится. Сантовито остался с Лопесом. Некоторые из руководителей спецподразделений остались с Лопесом. Все остальные отправились в Черноббио.Лопеса поразила сцена в туалете ISPES. Ему велели обрисовать общую картину. Отчет АНБ об Ишмаэле. Смерть, казалось бы, случайная — смерть Терцани, на улице Падуи. Неудавшееся покушение в Париже. Расследование о Клемансо. Ритуалы Ишмаэля — неуловимый Ишмаэль. Садомазохистская PAV в Милане. Ребенок. Он говорил о давлении со стороны политических кругов. Сантовито позеленел и обкакался. Лопес косвенно обвинил его в том, что он поддался давлению. Гамбург: подозрение о торговле детьми, посредником в которой выступала Ребекка. Операция Вунцама: провал. Смерть Ребекки. Человек, которого Лопес убил в туалете: это тот же, кто увез ребенка с PAV, тот же, что убрал Ребекку. С Вунцамом: слежка за Карлом М., чиновником Европарламента. Сантовито еще сильнее позеленел. Рискованная операция Лопеса: в Брюссель, чтобы проверить, там ли оканчивается путь ребенка. Гипотеза Лопеса: ребенок связан с ритуалами Ишмаэля. В Брюсселе — смерть Карла М., которого убрал незнакомец, старик. Он посмотрел в глаза начальникам. Никто, по-видимому, не связал этого старика с Монторси. Монторси начертил сценарий развития событий, который разворачивался от Парижа до Милана. Лопес наметил более широкий, параллельный маршрут. Обе линии оканчивались в мужском туалете ISPES.Всплыло на поверхность обнаружение ребенка. Сантовито и бровью не повел. Лопес не упомянул о телефонном звонке Монторси. Не упомянул и о событиях 1962 года: обнаружение ребенка на Джуриати, смерть жены Монторси. Черная работа Ишмаэля.В туалете. В одном из телохранителей Киссинджера он узнал человека, который в Гамбурге убрал Ребекку, — он загримировался, черты лица были слегка изменены. Начальники переглянулись. Лопес сказал, что он пытался остановить Киссинджера, хотел проверить этого человека из охраны, но тому удалось его задержать. Лопес сумел вырваться из рук третьего человека из охраны Киссинджера. Бросился к туалету. Когда он вошел, агент Монторси и человек Ишмаэля целились друг в друга из пистолетов с глушителем. Лопес еще раз солгал. Он ничего не сказал о реплике Монторси. Он сказал, что нельзя было поступить иначе, не подвергая Киссинджера опасности.Он среагировал инстинктивно. Он сделал правильно. Он вышиб мозги из американского агента.Спустя два часа он был свободен и мог идти. Сантовито предоставил ему день отпуска. Он проводил его до дверей. Сказал, что они поговорят после Черноббио. Лопес едва обратил на него внимание. Он думал о Монторси, о двух детях, найденных на Джуриати, об Ишмаэле. Ишмаэль.Кто такой Ишмаэль?Сантовито оставил его во дворе: он возвращался к коллегам, находившимся в зале по координированию операций, — они срочно отправятся в Черноббио. Лопес спросил, попадают ли тела двоих охранников Киссинджера под юрисдикцию управления. Сантовито сказал, что ими занялись американцы, что они уже забрали тела.Это означало, что отдел расследований больше не сделает ни шага по направлению к Ишмаэлю.Что дело еще не закрыто, но все складывается будто так оно и есть.Он попрощался с Сантовито, увидел, как тот поднимается обратно по лестнице. Этот кусокдерьма шел спасатьто, что еще можно спасти. Он будет вплоть до конца Черноббио добиваться своего повышения. Своего качественного скачка.Лопес — руки в карманах. Ишмаэль, прощай. Он кивнул людям из охраны, стоявшим у дверей. И отправился к Собору.На другой стороне улицы он увидел Монторси.Они зашли в кафе в лабиринте боковых ответвлений Бреры, между ISPES и управлением. Лопес начал рассуждать. Монторси был бесстрастен. Лопес продолжал прокручивать сцену в туалете: брызги крови американца на стенах. Монторси подождал, пока он успокоится. Потом начал говорить.— Вы правильно увидели ситуацию, Лопес, — во всем. Я хотел сделать вам комплимент. Вы даже не работаете на спецслужбы, а увидели все это гораздо раньше спецслужб.Лопес:— Вы тоже не работали на спецслужбы в шестьдесят втором. И, насколько я понял, вы увидели все гораздо раньше спецслужб.Монторси медленно пил пиво.— Так это и начинается. Вы удивляете меня, Лопес. Что вы поняли из событий 1962 года?— Я составил себе некоторое мнение, отталкиваясь от сегодняшней деятельности Ишмаэля — той, которая разворачивалась на моих глазах. Я считаю, что картина такова. Ишмаэль в Италии уже давно. Я думал, мы имеем дело с террористической группой или сектой — недавно созданной организацией. В 1962 году вы столкнулись с операцией, спланированной и проведенной людьми Ишмаэля. Скажем, все это работает так: тут есть некий ритуальный компонент — приносимый в жертву ребенок, как в 1962 году, так и сегодня; потом следует казнь — Маттеи в 62-м и Киссинджер сегодня. Я ошибаюсь?— Давайте дальше, Лопес. Вы продолжаете меня удивлять.— В 1962 году инспектор Давид Монторси ведет расследование по делу об обнаружении ребенка на спортивном поле Джуриати. В тот же самый день погибает Энрико Маттеи. Оба дела у отдела расследований забирают. Давид Монторси продолжает свои поиски: он выяснил, что существует связь между трупом ребенка и смертью Маттеи. Я не знаю, каким образом вы установили эту связь. Я даже не изучал это дело. Однако наверняка тут замешан журналист из «Коррьере», Итало Фольезе, которого нашли мертвым в окрестностях Милана. Операция Ишмаэля отлично удалась. Единственное пятно — этот инспектор отдела расследований, который может наломать дров. Вот тут я не понимаю. Они должны были убрать вас, Монторси. А вместо этого убили вашу жену. Какой в этом смысл? Что-то тут не сходится…Маура. Белое пламя в памяти. Монторси водил указательным пальцем по краю своего бокала.— Оставим в стороне вопрос о соответствиях. Я скажу вам все, что возможно сказать, после. Перейдем к сегодняшнему дню. Как вы себе это видите? Удивите меня снова.Лопес смочил глотком пива кашицу сухой слюны во рту.— Отправной точкой является Черноббио — здесь, у нас, в Италии. В действительности отправной точкой является кое-что раньше Черноббио — Париж. Есть эта секта, которая имеет отношение к Ишмаэлю. О секте говорится в рапорте АНБ — организации, занимающейся глобальным контролем, которая теперь находится в подчинении у ЦРУ. Покушение на Генри Киссинджера в Париже. Неудавшееся покушение. Киллер — ничтожество, некий Клемансо. Выходец из «Сайнс Релижн». В его доме найдены свидетельства его контактов с группой Ишмаэля. В Милане тем временем — труп на улице Падуи. Казалось бы, новое дело очень далеко от игр Ишмаэля. Но это не так. Делом об убийстве на улице Падуи начинаю заниматься я. Мне удается связать труп с улицы Падуи с Клемансо, исполнителем неудачного покушения в Париже. Я устанавливаю личность убитого — некий Терцани. Он тоже имел контакты с «Сайнс Релижн» и ушел оттуда. Я нахожу связь с Ишмаэлем. В этот момент я устанавливаю некие определенные знаки деятельности Ишмаэля. Я понимаю, что речь идет о своего рода церкви — у нее свои особенные ритуалы, некоторым образом связанные с эротической практикой. На трупах Клемансо и Терцани присутствуют следы насилия: синяки, раны от ударов хлыстом, растяжение анального отверстия. Мне удается связать ритуалы Ишмаэля с деятельностью группы, которая вращается вокруг садомазохистского общества. Я проникаю на их встречу. Появляется ребенок. Я устраиваю полицейскую облаву.Монторси — во рту «житан», раздражающий дым.— Тут вы меня разочаровали, Лопес. Здесь вы плоховато проявили себя.— Да, я ошибся. А вы откуда знаете?Горький дым «житан».— Я знаю все шаги, которые вы предприняли, Лопес: или потому, что и я там тоже был, или потому, что нас об этом проинформировали.— Да. Обычная история со спецслужбами.— Спецслужбы делят с Богом одно общее качество и отличаются от него в другом: как Бог, они знают все, в отличие от Бога они ничего не создали. И все же Европейское агентство — это больше, чем спецслужбы. Так же как АНБ — это больше, чем ЦРУ. Вернемся к вашей ошибке, Лопес. К садомазохистскому собранию.— Да. Тут я ошибаюсь, скажем так. Я теряю ребенка. Мне не удается остановить человека, который увозит его. Мне не удается устроить слежку за ним. Я должен заниматься допросами. На шефа оказывают серьезное давление представители политических кругов. Мне не удается разобраться, где здесь спецслужбы, где политический уровень, а где — Ишмаэль. Инженер, тот тип, что организует эти собрания, сотрудничает со спецслужбами, но я готов допустить, что мы имеем дело с важным для Ишмаэля человеком. Ритуалы Ишмаэля проводятся в рамках такого рода собраний, притом что большая часть присутствующих об этом не знает. Так было в Соединенных Штатах. Так было в Париже. Так происходит и в Милане. Однако наверняка можно утверждать, что Ишмаэль отдал приказ принести ребенка в жертву, чтобы подготовить вторую фазу своей операции — покушение. Теперь мы знаем, что жертвой уготовано было стать Киссинджеру. И тут я тоже не понимаю: Киссинджер должен был умереть в Париже, и если Ишмаэль действует после жертвоприношения, то какое жертвоприношение было перед покушением в Париже?Монторси потушил сигарету и улыбнулся.— Возможно, Киссинджер не должен был умереть в Париже. Вы еще не привыкли к поведению Ишмаэля. Он использует свою грамматику — внешне… как бы это сказать?.. противоречивую. Вы научитесь в свое время, Лопес. Оставьте в стороне вопрос о соответствиях. Дальше.— Ну, из Милана в Гамбург. На следующий день после похищения ребенка выясняется, что педофилы решили обделать одно дело в Гамбурге. Намечается некий обмен. Товар — дети. Посредник — одна шведка, которая, как это следует из материалов дела, связана с Ишмаэлем. Я еду в Гамбург. С этим обменом мы сели в лужу. Ничего не происходит. Полиция готовит операцию и остается с пустыми руками. Обмен происходит в другом месте. Шведка Ишмаэля встречается с человеком, который забрал ребенка из Милана.У Монторси расширились ноздри, он покачал головой.— Тут ошибку допустили мы…— Какую ошибку?— С этим обменом детьми. Мы тоже там попали впросак. От нас ускользнула прямая связь между шведкой и Ишмаэлем: мы думали, что она — маловажная фигура и что зерном всей истории является славянин. Мы думали, что Ишмаэль опирается на организованную преступность. У славянина были контакты с Ишмаэлем и с организованной преступностью. Я разместил своих людей в порту, поблизости от славянина, который должен был заниматься обменом.Лопес:— Значит, люди, с которыми встречался Льюба в доке 11, были агенты Ишмаэля.— Мы все ошиблись в этой истории. Я, вы. И Ишмаэль тоже.Усмешка Монторси: морщина, скривившая рот и глаза.— Ишмаэль никогда не ошибается, Монторси. Уже давно он не делает ошибок. Все, что нам удается сделать, — это отсрочить результаты его действий. Продолжайте свою историю. До сего момента все точно.Еще один глоток пива, во рту — все большая горечь.— Мне повезло в Гамбурге, потому что я встал на след Ребекки, шведки Ишмаэля. Ребекка встречается с человеком, у которого ребенок. Мне кажется, я узнаю этого человека: он практически копия Терцани, мужчины, убитого на улице Падуи.Монторси:— Его убил я, этого человека с улицы Падуи. И вы правы. Американец загримировался, чтобы быть похожим на него. Мы оба потерпел неудачу: я принял Терцани за Американца, а вы приняли Американца за Терцани.Лопес, открыв рот:— Вы убили Терцани, думая, что это Американец?Монторси, с тенью смирения на лице:— Да, это старый трюк с двойником. Дело в том, что мы действовали в спешке и практически шли на ощупь, в темноте. Мы засекли пристанище Американца, и когда он показался на улице, я убрал его. Но это был не Американец, это был Терцани.— Значит, это вы были в отделе судебной медицины. Мнимый полицейский, который забрал заключение о вскрытии. Вы были там, чтобы удостовериться, действительно ли устранили нужного человека.Монторси кивнул.— Продолжайте, Лопес. О том, что с вами приключилось в Гамбурге, я знаю из отчетов. Мы контролировали команду Вунцама.— Да. В этом месте мы тоже допустили ошибку. Американцу удалось сбежать от нас. Вы, должно быть, знаете об этом из отчетов: немецкому инспектору, который вместе с мной следил за Ребеккой, не поздоровилось. Потом обнаружили труп Ребекки. В этот момент я все поставил на нашего человека, Американца: это он повезет ребенка в пункт назначения.— А вы откуда знали о пункте назначения, Лопес?— Прослушивание телефона Ребекки. Вы об этом ничего не знаете, Монторси?— Какое прослушиваение?Лопес засмеялся. В первый раз с тех пор как увидел эти брызги крови на стенах ISPES.— Он вас оставил в дураках. Вунцам оставил вас в дураках. Он умолчал о прослушивании. Вы чуть пониже Бога, вы, в спецслужбах…Монторси тоже улыбнулся.— Кто там проявился по телефону Ребекки? Карл М.?— Именно. У Вунцама началась паранойя. В Париже и в Милане в дело вступили политические круги. Можно будет представить себе, что начнется в Брюсселе. Его нельзя было тронуть без того, чтобы разразился скандал. Я предпочел ехать в Брюссель один и без прикрытия. Я импровизировал.— Вы очень хорошо импровизировали, Лопес.— Но в Брюсселе рисунок спутался. Вмешались вы, Монторси. Я перестал понимать, кто стоит на стороне Ишмаэля. Я даже не был уверен, что в машине, в которую вы стреляли, был Американец с ребенком. Я не понимал, зачем убивать Карла М., учитывая, что это была единственная карта, находившаяся в нашем распоряжении, при помощи которой можно было добраться до заказчиков ребенка. В Брюсселе в дураках остался я. А вы, кроме того, исчезли в никуда.— Штучки моего ремесла. — Монторси закурил еще одну «житан».— Одну вещь я не понимаю. Если вы убрали Карла М., значит, этот тип для вас не был столь же незаменим, как для меня. Значит, вы знали заказчиков ребенка. Почему вы не нагрянули прямо к ним?Монторси чуть улыбнулся и задумчиво кивнул.— Есть еще одна разница между спецслужбами и Богом, Лопес. Только Бог всемогущ. Вы, вероятно, не представляете себе, кто эти заказчики.Люди, стоящие выше, чем он когда-либо мог себе вообразить.Лопес:— А если я спрошу у вас имена?Монторси:— Нет.Лопес опустил глаза.Монторси:— Продолжайте.— Мы подошли к сегодняшнему дню. Этим утром — обнаружение ребенка на Джуриати. Тот же самый ребенок, которого на моих глазах унесли с миланского садомазохистского собрания. Связь с Ишмаэлем была очевидна. Потом ваш звонок, Монторси. Очевидные соответствия с 1962 годом. В ISPES я не узнал вас рядом с туалетом, но я узнал человека Ишмаэля, Американца. Если б я узнал вас, я б велел вас задержать. Но я узнал Американца и попытался остановить его.— Одна из причин, по которой я сделал вам этот звонок, Лопес. Мы в агентстве были удивлены. Простой полицейский, которому удается ориентироваться в лабиринте. Достойно восхищения.— Одна из причин, по которой вы мне позвонили. А другие причины?«Житан» докурена. Новая «житан».— Я вам сказал, что мы в агентстве восхищены вами. Теперь я сделаю вам некое предложение.— Поступить в агентство.— Именно, Лопес.— Нет. Сначала я должен задать вам несколько вопросов.Монторси улыбнулся.Вопрос — вот теперь.— Кто такой Ишмаэль?Монторси снова улыбнулся. Стряхнул пепел с «житан».— Никто. Ишмаэль — никто, инспектор Лопес. Вы допускаете ту же ошибку, которая привела меня в руки спецслужб. Вы думаете, что Ишмаэль — это кто-то.Лопес — побледневший, лишившийся слов. Монторси:— Ишмаэль — это не человек. Возвращаемся к 1962 году, к моим событиям. Журналист, Фольезе, был автором отчета о внедрении американцев в Италию — отчета, который в конце концов оказался непосредственно в руках Маттеи. Тезис Фольезе: американцы готовятся усилить присутствие своей разведки в Европе и начали с Италии. Фольезе утверждал, что в рамках этой стратегии американцы работают над созданием более скрытой структуры, которую, вероятно, можно будет противопоставить ватиканскому господству в Южной Европе, свободной от столкновений с советскими спецслужбами. Речь шла об Ишмаэле. Отчет, предназначенный для Маттеи, был заказан Фольезе самим Ишмаэлем — это было предупреждение для Маттеи. Ишмаэль действует именно таким образом — тайно, но очевидно. Имеющий очи да увидит — евангельский девиз — это девиз Ишмаэля. В свое время я думал, что Ишмаэль — некто вроде темного священника этой тайной религиозной структуры. И я ошибался. Ишмаэль — это план. Ишмаэль — это обширная элита. Это власть. Он вскоре освободится от своих создателей, американских спецслужб. И его ждет триумф, потому что Ишмаэль объявил триумф своего времени.Лопес был в замешательстве.— Я не понимаю. Вы говорите, что Ишмаэль пережил положение в Европе с 1962 года? При всем том, что тогда произошло? Нет, говорю вам: больше нет Советского Союза, больше нет Берлинской стены…— Действительно. И это — время Ишмаэля. Когда американцы создавали Ишмаэля, они строили структуру, предназначенную к долгой жизни. ЦРУ занималось шпионажем — противостояло советским силам в Европе. Какая у него была необходимость создавать что-то вроде черного масонства? Смысл открывается именно тогда, когда коммунизм уже не проблема. Ишмаэль препятствует тому, чтобы Европа вышла из сферы американских интересов.Лопес качал головой:— Это невозможно. Есть ритуалы… Люди Ишмаэля помечены кровью, более того… Есть дети, которых приносят в жертву… Ишмаэль действует как понтифик какой-то религии.— Все точно, Лопес. Религии, приверженцы которой — люди из высших кругов.— В Брюсселе, вы имеете в виду?— В Брюсселе. В Риме, поскольку в остальном Италия больше не играет роли. Она играла свою роль в 1962 году. Для американцев мы играем роль только потому, что здесь находится Ватикан. И даже Ишмаэль идет на уступки.Лопес:— Но те же самые американцы доставили нам сведения об Ишмаэле и Киссинджере. Как будто они сами на себя доносили. Я не понимаю…Монторси покачал головой.— Ишмаэль — это не АНБ. Иногда их интересы пересекаются, часто совпадают. Отец и сын продолжают поддерживать контакт, но отец не знает, что делает сын, когда не видит его. Я полагаю, что для многих руководителей АНБ Ишмаэль — тайна, они даже не знают, что он существует. Логика спецслужб — не линейная, Лопес. — Он погасил свою «житан». — Вы должны привыкнуть к этому, Лопес. Вы должны к этому привыкнуть.Лопес был поражен.— Но это все так несуразно… Зачем убирать Киссинджера, например? Большего американца, чем Киссинджер…Монторси улыбался. Он закурил новую «житан».— Простите, что я улыбаюсь, Лопес. Вы допускаете те же ошибки, что я допускал вначале. Признаюсь, вы довольно сильно напоминаете мне молодого Давида Монторси. Вы считаете, что все — либо белое, либо черное. Это не так. В любой момент горизонт, с которым мы имеем дело, нем. Это как жизнь на нашей планете: вам кажется, что земля неподвижна, а сейсмологи замечают, что материки удаляются друг от друга и приближаются. Мы не сейсмологи. — Он стряхнул желтый пепел с сигареты. — Из Соединенных Штатов пришло согласие на обвинение Киссинджера перед международным трибуналом. Киссинджер ворочает интересами гораздо более высокого уровня, чем вы можете себе представить. Это не только лауреат Нобелевской премии мира. Это не только английский баронет. Повернем ситуацию так: многие годы Киссинджер был Ишмаэлем. Теперь, как это случается со всеми королями, его подданные готовы сожрать его. Ишмаэль готов исторгнуть его из числа своих верных.— Киссинджера?— Киссинджера. Многие годы некоторые близкие к нему люди работали с нами, сотрудниками Европейского агентства. Когда Ишмаэль его покинул, он покинул Ишмаэля. Благодаря этим людям мы вычленили целые структуры Ишмаэля на европейской территории. Он хитер и решителен — как любой, кто побывал хозяином мира. Я провел годы, сражаясь с людьми Киссинджера. Теперь я должен заботиться о его выживании. Это было бы смешно, когда бы не было так грустно.Лопес посмотрел на Монторси: старик с непроницаемым, твердым лицом. Разочарованный человек, годами питавшийся собственным горем.— Сколько вам лет, Монторси?— Перевалило за шестьдесят. Почему вы спрашиваете?— По двум причинам. Первая: сегодня вам не дашь больше пятидесяти. В Брюсселе казалось, что вам около семидесяти.Искренний смех Монторси:— Это инъекции, Лопес. Игры, трюки, старые, как мир. Но они работают. Трюк с двойником сработал в отношении меня на улице Падуи. Инъекции аллергенов сработали в отношении Американца в ISPES.Лопес:— Есть также другая причина, по которой я спрашиваю вас о вашем возрасте. Вы прожили две жизни.Четкая неотвратимая сильная печаль. Черная дыра усыпленного отчаяния.— Могу сказать вам, что я прожил их больше, чем две. Но я понимаю, что вы имеете в виду.— Я говорю о вашей жене. Почему Ишмаэль убил вашу жену? Вы были неудобным человеком. Достаточно было убрать вас…Смятение.— Лопес… Я сказал вам, что спецслужбы похожи на Бога. Я вам это повторяю. Происходят события, которые как будто не имеют объяснения. Годами я задавал себе вопрос, который вы только что сформулировали. Годами.Он не заплачет. Но это звучало так, будто он плачет.— Случилось так, что человек, принадлежавший Ишмаэлю, тот, что координировал операцию с ребенком на Джуриати и операцию с Маттеи тоже, являлся представителем важных государственных учреждений. Его звали Арле. Джандоменико Арле. Он возглавлял отдел судебной медицины Милана. Мы встретились, я и Арле, — и он сказал мне, что Ишмаэль меня заразил, что он выбрал меня в качестве врага. Я думал, что умер. Арле, впрочем, был для меня недосягаем. Я говорил себе, что мою Мауру убили. Но я не понимал. Я понял только позже. На самом деле я стал одним из врагов Ишмаэля: рана заразила меня. Со мной вступили в контакт спецслужбы. Европейское агентство еще не существовало, оно было создано только в 1992-м; между тем оно не является центральной государственной структурой. За одну жизнь я прожил много жизней — все они были посвящены разрушению Ишмаэля, который в свою очередь разрушил меня. Я начал свою вторую жизнь с конца — с разрушения. Когда Маура умерла, я тоже умер.Он долго говорил о Мауре. Лопес слушал его. Монторси рассказал о Крети, о своем поступлении в спецслужбы, об обучении. Рассказал о расследовании смерти Мауры: выкраденные доказательства, исчезнувшие записи прослушиваний. Ему так и не удалось реконструировать последние часы Мауры. Он душой и телом отдался спецслужбам. Он пытался забыть. Он не забыл.Лопес спросил:— Но почему Джуриати?Монторси:— Это всего лишь символическое место. Ишмаэль использует множество символов. В некоторых случаях речь идет о детях: это случается, когда предполагается особое убийство. Джуриати было символичным в 1962-м: оно связано с Маттеи, с его партизанским прошлым. И оно символично сегодня, так как связано с первым ребенком, найденным на Джуриати, то есть с начальным актом работы Ишмаэля. Возможно, это означает, что операция, проводимая в Черноббио, равнозначна той, что привела к смерти Маттеи. Но это гипотезы. С Ишмаэлем смысл проясняется по прошествии лет. Нужно будет подождать. Возможно, Ишмаэль таким многозначительным способом возвращается в Италию. Возможно, нет. Нужно подождать.Лопес размышлял. У него в голове не сходились детали картины, начертанной Монторси. Он спросил:— Но почему дети? Зачем покрывать операции разведки религиозной структурой? Я не понимаю.— Все потому, что вы думаете, будто политический уровень — последний уровень. А это не так. Есть другие реальности, выше политического уровня. Духовные реальности — эти реальности скрыто управляют политическим уровнем. Реальности, которые вам кажутся религиозными. Ясен один из ритуальных механизмов Ишмаэля: в преддверии каждого убийства происходит жертвоприношение ребенка. Вам это кажется второстепенным событием, возможно, каким-то заклинанием, потому что основное событие — убийство. Но это не так. Ритуал жертвоприношения ребенка на духовном уровне гораздо более важен, чем убийство, имеющее механическую природу: оно может удаться или нет, можно повторить попытку в случае провала.— Мне это непонятно. В какую игру играет Ишмаэль? Мне не удается понять: тогда получается, что это действительно религия?Монторси поигрывал бокалом:— Это также и духовная операция. Жертвами Ишмаэля являются все представители политических и экономических кругов высокого уровня — люди, работающие на единую Европу, решительно противостоящие влиянию Соединенных Штатов. Сеть Ишмаэля предполагает устранить всех, кто пытается осуществить такое противостояние. А разделение двух континентов — это не вопрос разведки. Это вопрос духовный. А духовные вопросы нуждаются в ритуалах.— И во время этих ритуалов приносятся в жертву дети.— Это один ритуал из многих, Лопес. В агентстве мы заказали также некоторые исследования религиозной антропологии. Жертвоприношение ребенка — символ смерти и возрождения. В случае с жертвоприношениями Ишмаэля мы склоняемся к гипотезе, что убитый ребенок, которого находят перед убийством, символизирует смерть Европы, которая пытается родиться.— Но это не все объясняет, Монторси. Возьмем случай с ребенком, которого американский агент Ишмаэля провез через всю Европу. Какой смысл это имело? Почему сразу не убить его и не похоронить на Джуриати?— Потому что ритуал Ишмаэля исполняется верховными иерархами Ишмаэля. Которые в настоящее время живут в Брюсселе.— Но почему не достать ребенка в Брюсселе?— Потому что ребенок должен принадлежать стране, в которой будет произведена работа Ишмаэля — убийство. Не спрашивайте меня о причине. Мы в агентстве шаг за шагом реконструируем систему ритуалов Ишмаэля.— Но зачем приносить ребенка на садомазохистское собрание?— Потому что это часть ритуала. Я не присутствовал на PAV, Лопес. Но спрошу вас вот о чем: вы не заметили вокруг ребенка странного движения?Лопес вспомнил: мужчины и женщины, шестеро или семеро, вокруг Инженера, с поднятыми руками, — им было неинтересно зрелище с колесом, к которому была привязана Лаура.— Да, вы правы. Что-то вроде круговой процессии. Люди с поднятыми руками. Они почти танцевали вокруг человека, в руках которого был ребенок.Монторси:— Это было сердце инициации. Она требуется уставом Ишмаэля. Не все участники садомазохистского собрания знали, что Ишмаэль тайно действует среди них. Вы думали, что ритуал — это PAV? Ритуал был спрятан внутри садомазохистского сборища. Подумайте: тайное крещение ребенка, предназначенного к жертвоприношению.— Почему вы не вторглись на PAV, Монторси?Монторси приподнял брови.— Я был убежден, что достаточно будет вашей операции, Лопес. Нашей задачей было оттянуть исполнение ритуала Ишмаэля. Если б вы перехватили ребенка на PAV, как это было предусмотрено, наша цель была бы достигнута. Без ритуала срывается и покушение на Киссинджера. Возвращаясь к вашим предыдущим сомнениям — Киссинджер действительно должен был умереть в Париже: был найден труп ребенка, у входа в катакомбы, на юге, у границы Люксембургского сада, в один день с покушением Клемансо.Долгий глоток.— Это случалось еще много раз. Ишмаэль, казалось бы, терпит поражение, нам удается сорвать либо ритуал, либо покушение, но рано или поздно сеть Ишмаэля добивается задуманного…— Еще много раз?— Много. Это как если бы продолжалась холодная война, более потаенно, с другими героями: Ишмаэль, то есть Америка, — и Европа. Убийство Альдо Моро. Улофа Пальме. Мнимый несчастный случай, в ходе которого были устранены принцесса Диана и Доди Аль Файед. Это Ишмаэль. Это всегда Ишмаэль. Это его план.Лопес молчал. Он был под впечатлением. Он чувствовал, как механизмы этого плана сжимают его виски, тело, мысли. Это было невероятно. Он снова повторял про себя слова Монторси. Он пытался прояснить то, что случалось с ним, с Лопесом.— Я хочу понять, Монторси. Так, значит, Американец должен был лично вручить ребенка людям в Брюсселе и отвезти его обратно в Милан?— Я полагаю, что вы нарушили планы Ишмаэля, Лопес. Я думаю, что Американец был в Италии, чтобы достать ребенка, и что транспортировкой в Брюссель и доставкой обратно маленького трупа должна была заниматься Ребекка. Агенту Ишмаэля пришлось все делать самому, потому что вы вторглись всюду: на PAV, в Гамбург. И если б я не вмешался в Брюсселе, вы стали бы для него помехой и там тоже. Но я не мог довериться вам: вы ничего не знали об Ишмаэле. А у нас в агентстве были свои планы. Брюссель был последней возможностью вмешаться. Если б мне удалось убить его вместе с Карлом М. в Брюсселе, то ритуал не исполнился бы: Ишмаэль не нанес бы свой удар в Милане. И все же благодаря вам, Лопес, цель Ишмаэля не была достигнута.Лопес, горько:— Но ребенок мертв. Известно, кто это?— Нет. Иногда нам удается установить личность ребенка. Иногда нет. Это маленькие дети, обычно годовалые. Самым старшим — примерно шесть лет. Дело в том, что тут замешаны самые настоящие интернациональные круги педофилов в Европе. Вы помните этого бельгийца, Дютру?— Да, бельгийский педофил, возле Брюсселя…— Именно. Он был человеком Ишмаэля. Он поставлял человеческое мясо для ритуалов Ишмаэля. Но он, это очевидно, был педофилом. Все спутано. Это знак Ишмаэля — все спутывать и наносить удар.— Сколько жертвоприношений детей вы обнаружили за эти годы?— Много. Слишком много. — Монторси прикрыл глаза, глубоко затянулся сигаретным дымом. Они сидели молча и пили пиво. Монторси курил. Лопес постепенно забывал о брызгах крови в туалете ISPES. Его охватила туманная сонливость, лихорадочная усталость.Заговорил Монторси. Он вернулся к своему предложению.— Вот что я вам предлагаю: ведение расследований для Европейского агентства. Много денег. Много работы. Никаких идеалов. Не отвечайте мне сразу: ни что согласны, ни что отказываетесь. Подумайте над этим.Он тяжело поднялся: его тело было огромно.— Ах да, чуть не забыл: Штефан Вунцам, ваш гамбургский коллега, уже согласился. — Он вложил ему в руку визитную карточку: никакого имени, только номер телефона. — Если согласитесь, позвоните по этому номеру. Это наше прикрытие, вам ответят, что это офис. Скажите, что хотите поговорить с отделом маркетинга. Я жду две недели, Лопес. После чего предложение больше не имеет силы.Лопес, оглушенный, остался сидеть с визитной карточкой в руке. Встряхнулся. Выдавил из себя:— Я не соглашусь.Монторси пожал ему руку и вышел — огромная удаляющаяся тень.

ЭпилогТе, которые в глубине своего сердца замечают этот Свет, тот, что выше, чем даже верховное существо, и узнают в нем высшего Себя, — те, два раза рожденные, блаженны. […]Те, которые всегда отрешенны, — те блаженны.Остальные принуждены к рабству существования.Шамкара. «Восемь стихов о блаженных»Давид МонторсиМне кажется, что этот раунд присудил себе нижеподписавшийся.Уильям Волманн. «Шлюхи для Глории»Вольтерра21 сентября 1971 года15:40Мергель блестел от лунного света между складками вспаханной земли. Заступ шел с трудом, как хромой, и блестел, будто лист серебра, среди бесконечных стеблей растений. Дорога в Вольтерре: повороты были плавными, неявными, они поднимались по хребту и спокойно летели вниз — до следующего холма. Скользкий асфальт потрескивал под колесами. Черная машина и белая машина ехали на одинаковой скорости, на большом расстоянии одна от другой. С высоты, от разрушенного деревенского дома, оранжевого от света южного солнца, видно было, как блестит черная машина, погружаясь в новые горизонты.Давид Монторси почти закрыл глаза, чтобы почувствовать во всей его зрелой законченности охряный свет, который знаменовал собой конец дня. Он следил с вершины холма за по-прежнему равномерным продвижением темного автомобиля.Информация стоила дорого. Очень. Ему пришлось потратить премию, недостаточно оказалось забрать то, что оставалось от оклада, начисленного человеку, неизвестному спецслужбам. Голос долетел из Ирландии во Франкфурт. Ему позвонил непосредственно один из агентов, расквартированных в Берлине. Итальянцев в Берлине, впрочем, была целая пригоршня. Новость о том, что десять лет спустя доктор Джандоменико Арле собирается совершить путешествие в Италию, он услышал на фонограмме. Монторси ждал этого долгие годы. Ему мало что удалось вырвать от звеньев сети Ишмаэля. Он узнал, что Арле работает в генетической лаборатории в Росслине, но что, однако, он не живет постоянно в Росслине, часто путешествует, часто ездит в Соединенные Штаты и часто — под вымышленным именем. Чем больше времени проходило, тем больше крепла ненависть, медленно, постоянно. Отвердевшая, как камень, жесткая и блестящая, как бордюр из мергеля, она была с ним и теперь, когда он поглощал дорогу и воздух среди луж света между холмами Кьянти, поднимаясь и опускаясь в заросли, к темным и влажным складкам земли, прежде чем снова подняться к солнцу, которое вызревало в отблесках среди виноградной листвы.Он видел его. Видел его машину. Информация оказалась точной. Она стоила дорого. Эта информация стоила своих денег. Арле не было в Италии девять лет. С той ночи, когда Монторси пришлось склониться перед трупом Мауры. Он снова стал исследовать реликварий своей памяти. Буря образов. Повсюду — Маура. Он провел рукой по глазам. Он устал. Почувствовал раздражающий узел в горле. Сначала он думал, что это варикозное расширение вен. Болезненная гастроскопия ничего не обнаружила, совсем ничего. То была постоянная мысль о Мауре, которая сжимала ему горло. «Психосоматический синдром». Ему выписали транквилизаторы, которые как обычно не принесли никакого эффекта.Он увидел, как черная машина свернула к Поджибонси. Прибавил газу.Арле прибыл в Италию в сопровождении охраны из трех человек. Англичан. Монторси заплатил за возможность проверить паспорта — фальшивые. В гостинице он заплатил — не слишком много — за то, чтоб узнать номера их комнат. Из информации, полученной дорогой ценой: Арле поедет в Вольтерру. Сначала — этрусский музей. Затем пещеры, подземные захоронения. Он убьет его в этрусском музее. Он видел его мельком, в гостинице, на мгновение, бегло. Арле выходил с тремя людьми, охраной, которую обеспечил ему Ишмаэль.Ишмаэль рос по часам. Их теперь было восемь, континентальных церквей. Более трех тысяч адептов, которые поставляли информацию. Невозможно подсчитать количество агентов разведки, работающих на Ишмаэля. Восемь церквей. После Италии — Франция. Последняя попытка укорениться — в Германии, а именно в Берлине. Согласно пророчеству Ишмаэля, незадолго до исполнения его времени окончится эта фальшивая молчаливая война, краткий вариант которой проходит в Берлине. Соединенные Штаты и Советский Союз отбросят свое оружие. Это скачок истории по направлению к царству Ишмаэля. Монторси размышлял.Он научился понимать, что имел в виду доктор Арле, говоря во время их встречи туманные слова, за несколько часов до того, как угроза воплотилась. Маленькая Маура, невинная, и я, один навсегда… Пожирающая и простая сила вины была только внешней оболочкой боли, которая поглощала его. Вина и тяжелая тоска, тяжелая тоска.Он прибавил газу, дорога шла в Колле Валь д'Эльса.Темной машины больше не было видно. Он знал, что она едет в Вольтерру. Он должен ее опередить. Он должен войти в этрусский музей, прежде чем прибудет Арле.Пейзаж изменился: кругом были поля цвета свернувшейся крови. Большие тыквы, огромные и выпуклые, будто слепленные из почвы и глины, перемещались, сталкиваясь друг с другом, как затылки титанов, похороненных в мертвой земле много тысяч лет назад. Сухая глина тяжело дышала. Холмы стали продолговатыми, одна долина переходила в другую, глина постепенно исчезала; огромные глаза перегноя и глинистые куски, устремленные в ярко-голубое небо. Скрытые оползни, плавные склоны, пережевывающие морщинистое слабоумие земли. Слабоумие предков, первородное. Он видел кости; возможно, это не были кости. Ни один дом не нарушал линии этой кривой геометрии, минеральный язык между небом и недрами. Синие тучи ступенями спускались к прогнутой вниз линии горизонта.Перед широким поворотом на Кастель-Сан-Джиминьяно он обогнал темную машину охраны Арле. Увидел внутри профессора, белую, худую мумию, в полумраке между одним окном и другим, прямую и молчаливую, — в застывшем времени в момент обгона. После поворота он прибавил газу, увидел, как в зеркале пропала черная машина, темная машина на финишной прямой.Ближе к Вольтерре дорога пошла в гору. Он свернул на грунтовую. Обогнул широкий холм. Когда он объезжал вокруг, поднялась охряная, медовая пыль. Вернулся на асфальтовое шоссе. Это была главная дорога, идущая с юга. Он остановил машину в нескольких метрах от этрусских ворот. Вышел. Миновал огромные валуны, лежащие здесь два с половиной тысячелетия, красноватые, высушенные, из которых торчали огромные обрубки, некогда бывшие высеченными из камня головами — две боковые наклонены, как будто движение было пресечено упрямым целомудрием, а та, что на вершине арки, — прямая, как идея, — и вдохнул плотный, сырой воздух внутри портала, многотысячелетний, застоялый запах останков тел людей, которых не стало, которые превратились в пыль в давно забытые времена. Он угадывал огромное множество их следов на платформе из голого камня. Потом он вошел в крепость.Он знал, куда идти. Ночью он изучил карты. Теперь он мало спал: его охватывал ужас — детский ужас — при виде этого привидения, которое возникало в его снах для бесконечного объятия.О, Маура…Вход в этрусский музей. Внутри — галереи. Прямо — стеклянная дверь. Снаружи — сад. Давид Монторси остался в тени между двух стен, вдоль которых были нагромождены погребальные урны, грубо вылепленные фигуры путешественников в мир мертвых. Крышки покрывали сосуды с прахом мертвецов. Сами урны были неправильными, кривыми параллелепипедами, с углами, изъеденными двухтысячелетней пылью. Он увидел росписи на стенках урн. Пространные рассказы о путешествиях в царство мертвых, в квадриге, пешком, горестный супруг идет впереди мертвой супруги до нечеловеческой границы этого пустынного, молчаливого царства; четыре огромные, непропорциональные лошади торжественно тащат колесницу с мертвым судьей к реке молчания. Алебастровый всадник с залепленным ртом. Гном. Титан.Вошел Арле.Трое охранников двигались впереди него. Они оглядывались по сторонам. Арле остановился разглядывать фрески. Он нахмурил брови, сложил руки на груди, оперся ладонью о подбородок. Он постарел. Похудел. Тощая шея человекообразной черепахи. Он стоял и созерцал сакральные сцены. Похоронные ритуалы этрусков. Догадка: это и есть ритуалы Ишмаэля. Символы Ишмаэля. Сам Ишмаэль был тем ледяным дыханием, что вело к плоской, белой, искусственной смерти. Сама Маура превратилась в символ Ишмаэля, навсегда, казалось, она стала мраморной и почила под крышкой алебастровой урны.Арле решил подняться наверх. Монторси опередил его.Охранники Арле шли перед ним по мраморным ступеням. Множество табличек, надписи восемнадцатого века на латыни. Посетители безучастно обогнули статую Основателя, кардинала, который в восемнадцатом веке собирал материалы для музея.Монторси увидел, как среди витрин эластично расплылось отражение лица доктора Арле.Он вошел в зал артефактов. Их были сотни, они были нагромождены с болезненной правильностью, спрессованные в широкой витрине из стекла и дерева: зубы хищной рыбы, вырванные после кровавой борьбы, источенные изнутри и массивные, доведенные до совершенного черного блеска, подвешенные и нагроможденные один на другой сотнями. Зубы правильные, кривые, или длинные рыболовные крючки, черные куски игл — кучами. Витрина восемнадцатого века с инструментами для патологоанатомических исследований. Оружие, куски керамики, окаменелые темные рептилии — под ярким блеском источенного жуками дерева, под тонким, идеально прозрачным стеклом.Арле подошел к витрине. Он разглядывал артефакты. Стоял и созерцал.Давид Монторси угадал последнее место действия — то, куда направится Арле. Конечный пункт.Он прошел мимо охранников, извинившись. Спустился по лестнице — те смотрели ему вслед. На первом этаже он свернул налево. Открыл стеклянную дверь, выходившую в сад.Каменные дубы, тамариск, смола. Он увидел траурные арки. Из темного, ушедшего в землю фасада росла камнеломка, проникая даже внутрь потрескавшегося бордюра, выполненного в виде арок из белого металла, она тянулась к гладкому, покрытому росой базальту на берегу высохшего пруда.Монторси, сгорбившись, оперся на перила, за которыми тянулся лесистый овраг, уходя за пределы музея, и стал глядеть вдаль, ничего не чувствуя, — в синеву, которая, курясь, поднималась вечером с глинистых полей за Вольтеррой, по ту сторону стен. Он вскрыл пачку «папье маис». Закурил одну. Затянулся.Он был готов.Дверь открылась, но это был не Арле. Это была группа из четырех английских туристов. Они сели на зеленые деревянные скамейки посреди сада, в тени деревьев. Они не обратили внимания на Монторси.Потом — двое людей из охраны Арле. Они оглядели все вокруг. Прошли через весь сад по направлению к Монторси. Встали рядом с ним. Один зажег сигарету. Покурили. Монторси зажег еще одну. Предложил тем двоим угоститься. Те отказались без улыбки. Для них он был всего лишь огромным мужчиной в белых одеждах. Они ушли. Задержались ненадолго за спинами у четырех английских туристов. Один из двоих охранников обменялся с ними несколькими скупыми словами. Вернулись к двери. Сделали знак шефу: Арле может выходить.Арле шел медленно, с трудом. Монторси стоял неподвижно, наклонясь над перилами. Он наблюдал, как растворяются в воздухе кольца голубоватого дыма «папье маис». Вдыхал дым, чувствовал, как тот пощипывает ему ноздри. Он ни о чем не думал. У него не получалось ни о чем думать.Он ждал девять лет. Он снова готов был приблизиться к Ишмаэлю. Он собирался взять его. Собирался взять Ишмаэля.Арле приближался короткими шажками, очень медленно. Трое охранников разговаривали между собой на ступеньках лестницы возле стеклянной двери. Арле разглядывал священные каменные украшения в виде шишек, наблюдал, как стремительно закрываются крокусы, как неправдоподобно пульсируют ночецветы, раскрывающиеся легкими живыми толчками. Он будто наслаждался. Далек от каких-либо мыслей. И все же лицо его сохранило глубокую тень сосредоточенности. Он, казалось, все еще был сосредоточен на какой-то внутренней точке, которая ускользала от чьего бы то ни было взгляда.Монторси приготовился.Прошло девять лет. Светящаяся фигура Мауры не оставляла его никогда. Он помнил этот ряд белоснежных зубов, превратившихся в осколки.Он тихонько повернулся, не поднимая головы.Арле был в нескольких метрах от него.Охранники тихо переговаривались. Один из них бросил взгляд на согнутую спину Арле. Увидел, как огромный мужчина в белом отворачивается от перил. Он не успел протянуть руки. Он не успел закричать.Монторси достал пистолет. Он ощущал тянущий книзу вес глушителя, который навинтил накануне вечером. Арле его узнал. Оцепенение, предшествующее всему. Застывший взгляд узнавания. Это было одно мгновение. Монторси увидел, как один из охранников бросился к ним, протягивая руки и собираясь закричать.Он выстрелил трижды. Три выстрела с близкого расстояния. Он выбрал пули, которые разрывались при контакте с мягкой материей. Эти пули разорвали Арле изнутри. Он целился в живот.Арле умрет в муках. Он не оставил Монторси выбора.Повернувшись, он бросился вниз, перепрыгнув через перила. Он изучил карты и схемы. Двое охранников оказались над телом Арле несколько секунд спустя. Третий высунулся вперед над перилами. Начал стрелять наугад. Шесть выстрелов наугад, в густую листву.Давид Монторси уже бежал по широкой улице. Он дважды сворачивал в сырые переулки. Видел свисающее с карнизов белье. Он добрался до улицы, ведущей на юг, к воротам, противоположным тем, через которые въехал Арле, и где была припаркована приготовленная для него машина.Завел мотор. Включил фары. От горячей глинистой земли поднимался голубоватый туман. С каждой минутой становилось заметно темнее. Он врубил заднюю. Увидел, как растворились в синих сумерках очертания обрубков трех голов на арке этрусского портала, и помчался прочь, в наступающую тьму.На следующий день он много часов просидел под деревом без листьев с узловатым стволом, среди высохших полей из красной глины, — согбенный, одетый в белое.Гвидо ЛопесУ Зверя много лиц. Некоторые из них всегда грустны.Салман Рушди. «Стыд»Милан9 апреля 2001 года18:20Он долго занимался любовью с Лаурой. Она царапала его до крови, Лопесу нравилось: ему казалось, что он возвращается к жизни. Возможно, Лаура права. В том, как они занимались любовью, таилась темная правда. Черная дыра без света, которая безмолвно притягивала его.Он целовал размытые следы от ран на ее руках, на груди. Он вылизал ей все раны.Вставайте. Идите. Вылизывайте друг друга.Они остались в постели. Она заснула.Он думал о Монторси.Накануне сообщили о пропаже Инженера. Труп был найден в местечке Рескальдина спустя несколько часов. Анонимный звонок. Местечко Рескальдино — то же самое место, где в 1962 году нашли труп жены Монторси.В Черноббио — никаких проблем, если не считать Сантовито. Калимани позвонил Лопесу домой, сказал ему, что перевод в Рим сорвался: никакого повышения, тот остался в миланском отделе Расследований. Сантовито вернется из Черноббио в ярости.Никаких следов Боба. Никаких следов Ишмаэля. Он продолжал повторять про себя слова Монторси: «Ишмаэль не существует. Не существует».Он увидел себя в туалете ISPES с вытянутой рукой, увидел, как разлетается голова Американца. Что он делает? Куда он идет? Он поглядел на спящую Лауру: ее рот был полуоткрыт — нежное создание.Подумал о жене Монторси. Подумал о Монторси.Ему удалось выйти на контакт с Вунцамом. Они поняли друг друга, не сказав ничего определенного. Вунцам сообщил ему, что подал в отставку, и Лопес никак это не прокомментировал. Он уже знал о том, где в ближайшее время будет служить Вунцам: Европейское агентство.За окном, во дворе, орал какой-то сумасшедший. Лил отвратительный дождь. Милан был отвратителен.Снова слова Монторси: Америка против Европы. А что, черт возьми, такое — Европа?Он подумал об имени Ишмаэля.Вспомнил синюшное лицо ребенка на Джуриати, его полуоткрытый рот. Встряхнулся: так был зачарован полуоткрытым ртом Лауры.Он приподнял плечо. Увидел там царапины. Облизал одну, самую глубокую. Металлический вкус крови вызвал новый поток мыслей. Брызги крови на светлом кафеле в туалете: раздробленная голова Американца. Синяки на теле человека с улицы Падуи. Француз, изрешеченный выстрелами.Он сосчитал мертвых: Клемансо, Терцани, Ребекка, Карл М., Американец. Ребенок. А раньше? Убитые Американцем. Убитые Киссинджером. Убитые Монторси.Столько смертей.Он встал, напился воды из-под крана, пошарил в кошельке, вытащил визитку. Позвонил Монторси.Он уехал два дня спустя. Об увольнении из отдела расследований позаботился Монторси. Лауре он не сказал ни слова. Он сказал ей только, что уезжает. Она ответила ему, что их история — даже не история. Он перенес эту тяжелую тишину. Она ушла.Он не стал заходить в управление. Не попрощался с Сантовито, с Калимани, с остальными.Он входил в зал аэровокзала, когда вдруг увидел, как поднимается со взлетной полосы огромный белый самолет, похожий на безымянный континент.

Европейское агентство безопасностиФорма: А/15Уровень секретности: максимальныйХРОНОЛОГИЯ ОПЕРАЦИЙ СЕТИ ИШМАЭЛЯУбийства и покушения, соотносящиеся с обнаружением принесенных в жертву детей27 октября 1962 года — авиакатастрофа, повлекшая смерть Энрико Маттеи в Баскапе, в окрестностях Павии.27 октября 1962 года — обнаружен труп ребенка примерно 1 года на спортивном поле Джуриати.13 ноября 1962 года — убийство Жана Рошфора, вице-президента Банка Франции, проводившего отпуск в Лесуше, в окрестностях Шамполюка.12 ноября 1962 года — обнаружено тело ребенка примерно 2 лет в лесу, недалеко от Курмайёра, по анонимному телефонному звонку.2 января 1963 года — неудавшееся покушение на Конрада Аденауэра, германского федерального канцлера, в Геттингене [ЗАСЕКРЕЧЕНО].1 января 1963 года — обнаружен труп ребенка примерно 2 лет в картонной коробке, на Грёнерштрассе в Геттингене, по анонимному телефонному звонку.13 мая 1965 года — неудавшееся покушение на президентский кортеж Шарля де Голля в окрестностях Нанта [ЗАСЕКРЕЧЕНО].13 мая 1965 года — обнаружен труп ребенка примерно 2 лет в лесу на правом берегу Эрдра, поблизости от Нанта, по анонимному телефонному звонку.20 декабря 1973 года — убийство испанского премьер-министра Луиса Карреро Бланко в Мадриде.20 декабря 1973 года — обнаружен труп ребенка примерно 4 лет в мешке, перед монастырем Энкарнасьон в Мадриде, по анонимному телефонному звонку.7 апреля 1977 года — убийство Генерального Прокурора ФРГ Зигфрида Бубака в Карлсруэ.8 апреля 1977 года — обнаружено тело ребенка 5–6 лет в контейнере для мусора в зоопарке Карлсруэ, по анонимному телефонному звонку.9 мая 1978 года — в Риме обнаружен труп лидера Христианско-демократической партии Альдо Моро, похищенного террористами из Красных Бригад за 55 дней до этого.18 апреля 1978 года — обнаружен труп ребенка примерно 4 лет на берегу озера Дукеза, в местечке Карторе ди Рьети, во время поисков трупа Альдо Моро, согласно инструкциям, полученным от похитителей [ЗАСЕКРЕЧЕНО].28–29 сентября 1978 года — убийство Его Святейшества Папы Римского Иоанна Павла I в его апартаментах.27 сентября 1978 года — обнаружен труп ребенка 1 года от роду в контейнере, стоявшем на Кассиа Нуова в Риме, по анонимному телефонному звонку.13 мая 1981 года — неудавшееся покушение на Его Святейшество папу Римского Иоанна Павла II на площади Св. Петра.10 мая 1981 года — обнаружен труп ребенка примерно 2 лет в мусорном контейнере на заднем дворе церкви Сан-Томмазо-д'Акуино, в Риме, по анонимному телефонному звонку [ЗАСЕКРЕЧЕНО].18 июня 1982 года — убийство банкира Роберта Кальви в Лондоне, под мостом Блэкфрайерз.17 июня 1982 года — обнаружено тело ребенка примерно 1 года в мусорном контейнере возле дома № 15 по Остин-Фрайарс-стрит, в Лондоне, по анонимному телефонному звонку.28 февраля 1986 года — убийство шведского премьер-министра Улофа Пальме в Стокгольме.28 февраля 1986 года — обнаружено тело ребенка 5 лет на берегу бухты в Дьюргардене, в Стокгольме, по анонимному телефонному звонку.30 ноября 1989 года — Альфред Херрхаузен, генеральный директор Дойче-Банка, становится жертвой покушения в Бад Гомбурге, в окрестностях Франкфурта.30 ноября 1989 года — обнаружен труп ребенка примерно 4 лет в окрестностях Курпарка, в Бад Гомбурге, по анонимному телефонному звонку.21 мая 1991 года — убийство Иона П. Кулияно, эксперта по эзотерике и сектам, в уборной Чикагского университета.21 мая 1991 года — обнаружен труп ребенка примерно 1 года среди мешков с отбросами во дворе отеля «Дрейк» в Чикаго, по анонимному телефонному звонку.20 июля 1993 года — убийство Габриэля Кальяри, государственного чиновника, близкого к Беттино Кракси, содержащемуся в миланской тюрьме Сан-Витторе.20 июля 1993 года — обнаружен труп ребенка примерно 3 лет на улице Фоппа в Милане, в контейнере перед квартирой депутата Кракси, по анонимному телефонному звонку.1 мая 1993 года — убийство на Луаре Пьера Береговой, министра правительства Миттерана.2 мая 1993 года — обнаружен труп ребенка примерно 1 года в пакете, спрятанном между кустов напротив Елисейского дворца, по анонимному телефонному звонку [ЗАСЕКРЕЧЕНО].31 августа 1997 года — автокатастрофа в Париже, в результате которой погибли принцесса Диана и Доди Аль Файед, сын Мохаммеда Аль Файеда.2 июля 1997 года — обнаружено тело ребенка примерно 6 лет в мешке за ограждением вокруг взлетной полосы аэропорта Хитроу в Лондоне, по анонимному телефонному звонку.4 мая 1998 года — убийство с последующим самоубийством исполнителя, члена охраны Папы Римского Седрика Торнэ в Ватикане. Жертвы — Алоис Эстерманн (за девять часов до этого назначенного главой охраны Папы Римского) и его жена.3 мая 1998 года — обнаружено тело ребенка примерно 1 года в поле вокруг Кастель-Гандольфо, по анонимному телефонному звонку [ЗАСЕКРЕЧЕНО].14 декабря 1999 года — неудавшееся покушение на Джорджа Сороса в окрестностях Утрехтского университета [ЗАСЕКРЕЧЕНО].15 декабря 1999 года — обнаружен труп ребенка примерно 1 года в чемодане на рецепции отеля «Митланд».23 марта 2001 года — неудавшееся покушение на Генри Киссинджера в Париже [ЗАСЕКРЕЧЕНО].23 марта 2001 года — обнаружен труп ребенка примерно 6 лет возле входа в катакомбы со стороны Люксембургского сада в Париже, по анонимному телефонному звонку [ЗАСЕКРЕЧЕНО].27 марта 2001 года — неудавшееся покушение на Генри Киссинджера в Милане [ЗАСЕКРЕЧЕНО].27 марта 2001 года — обнаружен труп ребенка примерно б лет на спортивном поле Джуриати в Милане, по анонимному телефонному звонку [ЗАСЕКРЕЧЕНО].Джузеппе Дженна

ИКОНА, ИЛИ ОСТРОВА СМЕРТИ(роман)

Снять копию с чудотворной греческой иконы «Панагия Евангелистрия». Не слишком сложная работа для талантливого копииста Гарта Хенсона. Однако его смущают два вопроса. Почему за это довольно простое дело заказчик предлагает огромные деньги? И есть ли хоть крупица истины в легенде, согласно которой Бог жестоко карает всякого, кто пытается прикоснуться к иконе с корыстными целями?В поисках ответов Гарт отправляется на греческий островок Миконос, где хранится икона. А там события разворачиваются с головокружительной скоростью. Гарт не только оказывается втянут в смертельно опасную игру с убийствами, шантажом и подлогом, но на него начинают охотиться бандиты, авантюристы и даже сотрудники спецслужб…

ПрологБлестящий черный «мерседес» резко затормозил на краю обрыва. Раздался хриплый равнодушный голос: «Вылезай!» Гарт Хенсон почувствовал, как холодная сталь пистолетного дула прижалась к его виску, и подчинился. Он слышал, как внизу, в темноте, волны разбиваются о скалы, и понял, что ему предстоит. Внезапно он получил настолько сильный удар в затылок, что его мозг как будто разлетелся на тысячи крошечных осколков, похожих на кусочки стекла в калейдоскопе. Из этой неразберихи выплыл ужасающий образ злого духа и погрозил пальцем; потом возник прекрасный лик Богоматери, сияющей во славе. Но когда видение приблизилось, Хенсон наконец его разглядел… это была икона. Проклятая икона.Клинки скрестились в молниеносном вихре стали; защита была безукоризненной, яркие искры так и сыпались. Отточенные, изящные движения сопровождались звонким лязгом металла. Противники, молчаливые и сосредоточенные, следили за перемещениями друг друга и, как кошки, готовились к решительному выпаду.Гарт Хенсон обозревал эту величественную сцену, наслаждаясь моментом. Обшитый деревянными панелями фехтовальный зал перестроили из старой армейской тренажерки, расположенной на американской военной базе у подножия моста Голден-гейт. Здесь было его излюбленное место для размышлений, именно здесь Хенсон находил правильные решения всевозможных проблем. Фехтование заставляло его позабыть о тревогах, связанных с многочисленными кредиторами в Саусалито. Все неприятные мысли словно отбрасывались в сторону меткими ударами рапиры; он элегантно побеждал, к большому неудовольствию своих противников.Некогда преуспевающий художник и владелец картинной галереи, Хенсон изрядно похудел с тех пор, но и в тридцать пять лет был физически силен. Он был высок, среднего телосложения, с хорошо развитой мускулатурой. Длинные каштановые волосы преждевременно поседели на висках, но приятная внешность и добродушная улыбка сохранились, невзирая на два неудачных брака в прошлом; слава Богу, в обоих случаях не было детей.Минувшей зимой все побережье Калифорнии страдало от стихийных бедствий: проливные дожди породили гигантские оползни и сели, так что местная экономика переживала финансовый кризис. Никто больше не покупал картины. Люди занимались тем, что ремонтировали жилища, спасали имущество и приводили дела в порядок.Но Хенсон оставался членом клуба. Платил он взносы или нет — к нему проявляли определенную терпимость, потому что клуб был обязан своим престижем Хенсону, действующему чемпиону Северной Калифорнии по фехтованию на рапирах.Он спустился по ступенькам, одетый в безукоризненно белый защитный костюм, подчеркивающий его натренированные мышцы, небрежно неся перчатку и маску в одной руке, а рапиру — в другой. Приближался его выход на дорожку.Хенсон немного помедлил. Донесшийся слева возглас «Туше!» привлек его внимание. В этом голосе звучала редкая самонадеянность. Гарт обернулся и посмотрел на дерзкого юнца чуть за двадцать, чьи коротко остриженные светлые волосы, жилистое тело и покрытое прыщами лицо были под стать торжествующему выкрику в адрес противника. Немного побранившись с судьями, парень снова натянул маску и продолжил поединок. Хенсон следил за его движениями. Тот был ловок и работал красиво, не напрягаясь. Немного практики — и он, возможно, сможет потягаться с Хенсоном за чемпионский титул. Атакующие выпады были стремительными и мастерскими, временами они заставляли противника терять равновесие, а защищаясь, он излучал невероятную самоуверенность. Через несколько секунд его рапира нашла уязвимое место. Парень радостно завопил и небрежно швырнул маску. Он победил.Потом последовало краткое рукопожатие. Молодой человек, судя по всему, даже не заметил, что он по-прежнему в перчатке — верный признак дурных манер. Хенсон неторопливо подошел к нему. Юноша улыбнулся Хенсону как старому знакомому и протянул руку в перчатке. Хенсон с любопытством взглянул на него, не предлагая руки в ответ. Парень, кажется, смутился, но попытался сохранить присутствие духа.— Хенсон, если не ошибаюсь? Рапира, первый приз в прошлом году? — Тон его голоса был таким же напыщенным, как и поведение.— Мы знакомы?— В общем, нет. Но я о вас много слышал. — Молодой человек просиял. — Как насчет поединка? Предположим — на сотню баксов, чтобы было интересно. — Он улыбнулся и немедленно протянул руку, готовясь скрепить пари. — Хороший день, чтобы умереть, а?Хенсон ошеломленно уставился на него.— Первое, что вы должны запомнить и что вам уже следовало бы знать, — никогда не предлагайте для пожатия руку в перчатке. Этим вы наносите оскорбление противнику! — резко бросил он.Молодой человек стащил перчатку, уголки его рта насмешливо приподнялись.— Ладно, ладно, не надо так волноваться, — ответил он. — Вы согласны на сотню баксов или как?Он снова протянул руку.Хенсон ее проигнорировал. Он надел маску и ступил на десяти метровую дорожку.— Приступим, — сказал он, приветствуя противника и судей.Понаблюдать за состязанием собралась небольшая кучка зевак.Юноша ухмыльнулся:— Моя фамилия Андерсен. Ричард Андерсен. Мне про вас рассказывали, старина. Классная техника.Хенсон рассматривал худое прыщавое лицо противника. Типичная внешность молодого горожанина. Волосы аккуратно подстрижены, ногти в полном порядке, тело худощавое и сильное. Хенсон имел преимущество, был тяжелее примерно на тридцать фунтов, но ощущал, что от противника исходит какая-то опасная, даже пугающая энергия.Андерсен ступил на дорожку, надел маску и отсалютовал Хенсону рапирой, а потом занял позицию «к бою». Старший судья кивнул. Клинки соприкоснулись. Поединок начался.Первая атака Андерсена была яростной, отчасти предсказуемой. Хенсон отразил несколько простых выпадов, не сводя глаз с хромированной гарды. По опыту он знал, что положение эфеса указывает направление удара еще до того, как этот удар будет нанесен, и умел предугадывать опасные выпады противника, «читая» его движения.Хенсон парировал спокойно и в основном защищался, не делая никаких видимых попыток к нападению. На лбу у Андерсена выступил пот, дыхание участилось, он продолжал атаковать.Схватка продолжалась шесть-семь минут, после чего Андерсен сделал выпад: острие шпаги угодило в маску Хенсона и прошло в каких-то двух дюймах от глаза. Старший судья немедленно остановил поединок. Андерсен весело усмехнулся.Хенсон вытащил клинок из маски и посмотрел сначала на противника, потом на зрителей. Теперь уже вокруг собралась значительная толпа. Пора преподать выскочке урок, подумал он.Судья подал сигнал к продолжению боя.Хенсон был готов. Он нанес внезапный удар, отбил рапиру Андерсена и одно за другим заработал четыре очка. Андерсен сделал выпад, сменил позицию и приготовился атаковать, Хенсон отступал, увлекая противника за собой в конец дорожки. Он понял, что Андерсен попался в расставленную Хенсоном ловушку. Хенсон прыгнул, развернулся в воздухе на сто восемьдесят градусов, занес рапиру из-за спины и ударил в незащищенное плечо, выиграв последнее очко.Зрители зааплодировали.— Бой окончен! — воскликнул судья, прекращая схватку.Андерсен сердито бросил маску, чуть не попав в одного из зрителей. Он недоверчиво встряхнул головой, кинул рапиру на пол и глубоко вздохнул, пытаясь вернуть самообладание, а потом стащил перчатку и дошел до середины дорожки, чтобы поздравить Хенсона.— Ах ты, сукин сын, вот это был прыжок! Я сто лет такого не видел. Про разворот на триста шестьдесят забудь, тебе этого не сделать. Но ты все равно охренительно хорош, — сказал Андерсен с кривой ухмылкой. Он полез в сумку и достал толстую, туго скатанную пачку, в которой было не меньше пяти тысяч стодолларовыми купюрами.Среди публики пробежал шепот, количество наличных впечатляло.Андерсен невозмутимо вытащил купюру и сунул ее Хенсону за лацкан, потом извлек еще две банкноты — для судей.— Купите себе очки, — шутливо посоветовал он главному арбитру.Лицо судьи оставалось бесстрастным. Он молча принял деньги.Хенсон улыбнулся наглости парня.— Тебя убьют, если будешь таскать с собой такие суммы, — сказал он.Андерсен дерзко усмехнулся в ответ на это замечание и быстро выхватил из сумки маленький серебристый пистолет.— Я не боюсь… Слушай, может быть, выпьем где-нибудь?Хенсон был заинтригован.— Конечно. Почему бы нет, черт возьми? Если уж ты платишь…Небо было сплошь затянуто облаками. Мелкий дождик, накрапывающий почти весь день, закончился. Хенсон посмотрел на небо. Сегодня у него, судя по всему, был удачный день, но он никак не мог избавиться от нехорошего предчувствия, которое испытывал, поглядывая на Андерсена. К предчувствию примешивалось еще и любопытство.Что-то должно случиться. Он это чувствовал.

Глава 1Теплый всепроникающий дождик наконец перестал.Мы с Ричардом Андерсеном, оба в длинных пальто и со спортивными сумками, спускались по небольшой лестнице на выходе из спортзала. Тротуар еще не высох, со стороны залива волнами наползал туман, пропитанный свежим запахом моря.На мне был теплый синий пиджак и вылинявшие джинсы. Андерсен, куда более консервативный, предпочел бежевую шелковую рубашку, кожаный пиджак и широкие брюки от «Армани».Я сунул ключ в замочную скважину жемчужно-серого «мерседеса» 1991 года выпуска. Мой старый «мерс» стал для меня менее привлекательным в свете того факта, что вскоре его неизбежно должны были изъять за неплатеж. Каждый раз, садясь за руль, я ловил себя на том, что оглядываюсь в поисках служащего из отдела кредитование.— Как насчет «Ванесси», на Бродвее?— У меня есть идея получше, — сказал Андерсен. — Я слышал, у тебя классная картинная галерея — дома, в Саусалито. Я не прочь что-нибудь купить. Может, возьмем выпивку и поедем посмотрим?Я кивнул, сообразив, что Андерсену для чего-то нужно уединение.Когда я садился за руль, на секунду задумался о том, что этот парень, возможно, гомосексуалист. Однако почему бы не выпить с ним по-дружески? Может быть, он купит картину. Во всяком случае, если он выкинет что-нибудь странное, я всегда сумею от него избавиться.Я пристегнул ремень безопасности, Андерсен забрался на пассажирское сиденье. Машина тронулась, разбрасывая гравий. Лавируя на забитом машинами шоссе, я включил противотуманные фары — дымка все сгущалась — и начал разговор:— Ты ведь не здешний, Ричард? Иначе я бы тебя знал. Судя по акценту — из Бостона.— Точно! — Он улыбнулся. — А теперь, наверное, ты назовешь мой возраст, рост и вес. Я угадал? В любом случае зови меня Рик. Ричард — это чересчур формально. Мне кажется, мы с тобой поладим.Я задумался над этим. Отчего этот тип уже строит планы на будущее?— Так что тебя занесло к нам? — спросил я.— Бизнес. Я скупаю антиквариат.— Антиквариат? Интересно. — Я решил слегка прощупать почву. Мы как будто играли в кошки-мышки и, осознавая все тонкости игры, предлагали друг другу самые простые вопросы с напускным равнодушием. — Хорошо зарабатываешь, наверное?Андерсен хмыкнул и загадочно улыбнулся, но ничего не сказал.Мне показалось странным, что ответом на вопрос, располагающий к какой бы то ни было реплике, стало молчание, и оно исходило от человека, который до сих пор был настолько открыт. По меньшей мере — интригующе. Я присоединился к длинной веренице машин с включенными задними габаритами, пересекающих длинный мост. Снова пошел мелкий дождь — его принес теплый ветер, поднимающийся из залива. «Дворники» двигались в усыпляющем ритме, я повернул голову к Андерсену — он сидел неподвижный как сфинкс и смотрел на мерцающие в отдалении городские огни.Чтобы разрядить тишину, я включил радио и принялся тихонько подпевать бархатистому голосу Джорджа Бенсона.При звуках музыки у Андерсена внезапно сменилось настроение — точь-в-точь как будто его подключили к сети.— Да, антиквариат — это реальный заработок, — пробормотал он. — Классическое искусство — вот чего хотят люди в наши дни. Золотые россыпи. Это куда лучше игры на бирже — акции слишком неустойчивы.Дождь полил с большей силой, и «дворники» быстрее замелькали по стеклу. Шум от них, похожий на звуки метронома, эхом вторил участившемуся биению сердца.— Наверное, ты заколачиваешь большие деньги, Рик.Он пристально смотрел на меня.— Ты даже себе не представляешь. Миллионы.— Что ж, полагаю, я не из вашей компании, — усмехнулся я и вывернул руль, чтобы объехать лужу машинного масла, разлитого на середине дороги.— Не зарекайся. В Италии еще много чего можно найти. И в Греции. Особенно в Греции. — Он искоса взглянул на меня.— На этот счет у них есть законы, — ответил я, надеясь вытянуть из него хоть что-нибудь.Андерсен быстро встретился со мной взглядом.— Господи! Нет никакой необходимости впутывать в эти дела правительство. Слишком много долбаной бюрократии.Мы добрались до конца моста и свернули направо, в Саусалито.— Рискованный бизнес, по-моему. В том, что касается древностей, в этих странах закон суров. Даже всего-навсего раскурив косячок, можно схлопотать десять лет.— Скажу тебе так: у нас есть способ, который многое упрощает. И кроме того, существует огромное количество раритетов, о которых правительство в большинстве случаев просто не подозревает. Своя доля риска присутствует во всем, чем бы ты ни занимался…Недоговоренная фраза висела в воздухе, пока мы спускались с открытого всем ветрам холма по направлению к мерцающим огонькам. Саусалито — один из тихих пригородных районов, старомодных и изящных, всегда привлекающих широкую публику. Уютные маленькие домики на каменных стойках лепились к зеленому склону. Я остановился на Седьмой улице и забежал в магазин, вернувшись через минуту с двумя бутылками виски.Приблизившись к старому сине-белому дому викторианской постройки, я включил датчик на щитке, осветив фасад здания. Это было просторное двухэтажное строение с типичными для Сан-Франциско эркерами по углам, выходящими на море. Ряд высоких калифорнийских пальм рос вдоль длинной, залитой бетоном подъездной дорожки.— Классный дом, — сказал Рик, очевидно, впечатленный. — Викторианская эпоха. Признак высокого культурного уровня Гарта Хенсона.— Если бы я сумел его сохранить… — пробормотал я, открывая гараж.— Да, у тебя же проблемы с финансами… я все время об этом забываю.Он продолжал играть, наводя меня на разговор.Я отпер боковую дверь, набрал несколько цифр, чтобы отключить сигнализацию, и мы вошли в просторную гостиную. Рик взглянул на разбросанные по потолку лампочки. В целом декор был неплохо задуман, обстановка создавала отчетливое впечатление уюта, несмотря на белые стены. Вокруг стеклянных столиков с витыми латунными ножками стояли кушетки, на полулежал замысловатый мозаичный паркет — ореховое дерево и дуб. Небольшая оранжерея цветущих тропических растений смягчала суровость белого цвета стен. По углам, в огромных терракотовых горшках, стояли высокие пальмы, напоминающие часовых на посту.— Неплохо, — произнес Рик, оглядываясь. — Здесь живет человек состоятельный и с несомненным вкусом.— Насчет состояния — это ты хватил.Не знаю, зачем я это сказал. Возможно, что-то в подсознании вынуждало меня открыть карты, не затягивая игру.— Я принесу бокалы. Сейчас вернусь, — сказал я.Проход на кухню представлял собой проем, увенчанный резной, в стиле рококо, аркой. Я взял у Рика пакет и направился к холодильнику, локтем нажав выключатель. Обернувшись, я увидел, что Рик рассматривает прилегающую к гостиной комнату. Он стоял неподалеку от антикварного письменного стола, рядом с внушительным алебастровым камином. Я знал, ему наверняка захочется нажать ногой на латунный рычаг, — тогда включится газ, и тускло освещенная комната наполнится теплым сиянием. Слева от Рика находились два высоких окна, выходящих на море и залив; возле одного из них на треноге расположился большой телескоп. Рик смотрел в него, когда я вернулся с двумя тяжелыми хрустальными стаканами с виски.— Боюсь, сегодня мало что удастся разглядеть, — уверил я, вручая ему выпивку.— Я сюда не за тем приехал.Я молча сделал глоток, намеренно выжидая его следующий вопрос.— Э… А где картины, которые ты мне собирался показать? — спросил он.Я указал в сторону арки, тускло освещенной светом из гостиной. Сквозь стеклянный люк в потолке струился рассеянный полумрак. Картины казались издалека черными дырами в стенах, бесформенными тенями, расплывчатыми прямоугольниками, отличающимися лишь по ширине и высоте. Я щелкнул кнопкой, и комнату залил свет.— Ого… — охнул Рик.Я ощутил настоящее удовлетворение. Здесь были Эль Греко, Тициан, Франс Халс, а также полотна Шагала, Матисса и Моне.— Ваша частная коллекция?— Да.Он поколебался.— В таком случае у вас не должно быть никаких финансовых проблем. Здесь же целое состояние.Я улыбнулся; мне даже не пришлось объяснять ему то, что он и так понял. Любому было ясно: это копии. Но все-таки Рик приподнял бровь, как будто ожидая комментариев.— Я нарисовал их в качестве учебных образцов. Ну вы понимаете… чтобы постичь технику и понять, какие использовались средства.— Великолепно, черт возьми! Именно так мне и сказали, — произнес Рик, в восхищении качая головой и не сводя глаз с холстов в тяжелых позолоченных рамах.— Кто сказал?— Назовем этих людей моими коллегами. — Он вытащил длинную и тонкую панамскую сигару и закурил.— Значит, наша встреча не случайна?В ответ Рик пожал плечами и слегка усмехнулся. Он пристально посмотрел на меня, как будто прикидывая, стоит ли продолжать разговор.— Объясни мне, в чем дело? — потребовал я.Он отхлебнул виски.— Ладно, расслабься. Я сделаю тебе одно предложение. Принять его или отказаться — твое дело. Но полагаю, ты не откажешься, потому что с финансовой точки зрения сидишь по уши в дерьме.— Слушаю, — нахмурился я, допил виски и направился к бару в гостиной.Рик пошел следом. Он опустился на одну из мягких, обитых коричневой кожей кушеток возле камина. Я наполнил свой стакан и сел напротив. Огонь из камина отбрасывал на Рика зловещий отсвет.— Я тебе кое-что расскажу, — произнес он, заговорщицки склоняясь ко мне. На его покрытом угрями лице заиграли жутковатые тени, сверхъестественно искажая черты.«В нем есть что-то демоническое», — подумал я.— То, с чем я имею дело, — это невероятно ценные и очень редкие вещи, — сказал он, затягиваясь. Рик говорил медленно и очень самоуверенно. — Вы понимаете, сколько подделок на нынешний день висит в музеях по всему миру?— Конечно. Даже эксперты, с их углеродным методом, не всегда могут подтвердить подлинность.— Отлично. — Он как будто разговаривал с непосвященным новичком, ввязавшимся втемную махинацию.— Так вы хотите, чтобы… — В знак протеста я поднялся, не закончив фразы. — Что ж, тебе порекомендовали не того человека.— Подожди, подожди, ради Бога! Сядь. Я еще не закончил, — настойчиво сказал он. Невзирая на свои предположения, я захотел его дослушать, сел и приготовился узнать остальное. — Речь идет о пятидесяти тысячах долларов, — спокойно и отчетливо произнес Рик. — Плюс бесплатные каникулы в Греции, которую, как мне сообщили, ты знаешь вдоль и поперек. Держу пари, в этом году ты не можешь позволить себе такую поездку — если учесть, что на пятках у тебя висят кредиторы. Я прав?Я задумался: есть хоть что-нибудь, чего этот парень обо мне не знает? Он, судя по всему, хорошо меня изучил и был в курсе всех моих уязвимых мест.— Это шутка? — спросил я. От одной мысли о пятидесяти тысячах долларов у меня закружилась голова. Рик понял, что завладел моим вниманием.— Уверяю, нет, — сказал он, пыхтя сигарой. — Миконос… — Он сделал паузу. — Ты ведь привык проводить там лето. И Тинос — ты знаешь, где это?— Разумеется. Совсем рядом с Миконосом.— Слышали о церкви Пресвятой Девы? Местные называют ее «Панагия Евангелистрия».— Да. И что?— А слышали о так называемой чудотворной тиносской иконе Божьей Матери? — Рик даже оживился.Я глубоко вздохнул:— Ты что, шутишь? — Меня передернуло. — Эта икона — национальное достояние стоимостью в несколько миллионов. Да черт возьми — одни камни стоят чертову прорву денег, не говоря уже о работе по золоту.Он произнес, взвешивая каждое слово:— Один из самых ценных образцов древней культуры.Я сделал большой глоток виски.— Ты спятил, парень. Знаешь, какая там система безопасности?— Это наше дело. Не твоя забота, — уверил меня Рик. — Ведь тебя же не религиозные соображения волнуют?— Я слышал странные истории. Говорят, от иконы исходит какая-то таинственная сила, которая…Я помолчал, подбирая слова.Но Рик не позволил мне закончить.— И ты веришь в эту чушь?— Я знаю, что несколько лет назад это было официально зафиксировано. Икону обследовали шесть ученых, и половина из них умерли при невыясненных обстоятельствах.Я понятия не имел, знает ли он хоть что-нибудь об иконе, помимо того, что это бесценное сокровище. Меня трудно назвать суеверным, но я испытываю естественное уважение к местным легендам и преданиям. Образ Пресвятой Девы был обнаружен в 1823 году, когда семидесятидвухлетней монашке, Пелагии Негропонтис, было видение. Жители острова сначала отказались искать икону, но женщина сказала, что на Тинос обрушатся беды, если они этого не сделают. Местные сдались. Во время войны за независимость считалось, что чудотворная икона сыграла свою роль в победе над Турцией. Таким образом, в глазах верующих она приобрела и духовный и политический смысл, и все попытки ее похитить сулили преступникам неудачу, а то и смерть.— Из-за нее люди загадочным образом умирали, — повторил я.— Да, да, прямо-таки гробница Тутанхамона. — Рик засмеялся. — Слушай, я не прошу тебя украсть ее. Я всего лишь хочу, чтобы ты отправился на Тинос и сделал копию.— А почему ты так уверен, что я за это возьмусь?Поудобнее откинувшись на спинку кушетки, Рик погасил окурок и снова расплылся в улыбке до ушей.— Должен признаться, что сегодня я — гордый владелец нескольких работ Шагала, которые ты несколько лет назад продал в галерею Кирни. Ее хозяин — мой старый друг. Он мне о тебе и рассказал.Не люблю, когда лезут в мою жизнь.— Что тебе еще известно? — резко спросил я.Он вытащил из кармана маленькую черную записную книжку.— Сейчас посмотрим… ты собирался стать священником, но после смерти отца передумал, потому что решил, будто твое так называемое призвание — это искусство. Ты окончил Школу искусства и дизайна, потом учился в Сорбонне. По возвращении стал известным в Калифорнии художником-минималистом. Какое-то время неплохо зарабатывал и вел красивую жизнь, имел дорогие машины и ухаживал за прекрасными женщинами. Потом стал совладельцем одной из самых известных художественных галерей в Саусалито. Это продолжалось до тех пор, пока твой партнер не попался на четыре года в Сиэтле за попытку провезти сорок тонн марихуаны на грузовом корабле. Кажется, он получил пять лет. Я прав?Рик сделал паузу, давая мне время вникнуть.— Или я что-то упустил, Гарт?— Ты что, из ЦРУ? О марихуане я и понятия не имел, — запротестовал я. — Мне говорили, что он обанкротился.— Да, да… Ты плохо себя вел, Гарт. Чтобы платить по счетам и поддерживать свою жизнь на прежнем уровне, ты пошел на крайность. Начал продавать картины великих мастеров. Но… — он пристально посмотрел на меня, совсем как хищная птица, разглядывающая жертву перед тем, как ее прикончить, — но на самом деле все они были нарисованы тобой.Теперь настала моя очередь уставиться на него.— Что тебе нужно?— Все очень просто, дружище. Ты делаешь то, что мы просим, или тебя арестовывают за подделки произведений искусства. К слову, отличное виски.— Сукин сын! — взревел я, вскочил, вдребезги разбив стакан и указывая на Рика дрожащим пальцем. — Вот зачем ты сюда приехал? Чтобы меня шантажировать?— Ты прав, я сукин сын. Но по крайней мере богатый сукин сын, который предлагает тебе пятьдесят тысяч долларов за пустяковую работу.— Где гарантии, что в дальнейшем ты снова не начнешь меня доставать? — Я нервно заходил по комнате.— Я знал, что ты об этом спросишь. Я скупил всего Шагала у своего приятеля, — сказал Рик, заговорщицки улыбаясь. — И верну его тебе, когда работа будет окончена.— Откуда мне знать, что ты сдержишь обещание?— Я и этот вопрос предвидел. — Он вытащил из кармана рубашки листок бумаги. — Картины лежат в хранилище «Уэллс-Фарго-банка» на Маркет-стрит; их приказано выдать тебе. — Рик протянул мне копию договора. — Суть в том, что ни одна сторона не сможет забрать их в отсутствие другой.Договор был составлен вполне законно. Но у меня появились другие соображения. Рик явно способен на большее, нежели шантаж. Он читал мои мысли.— Ну же, выкладывай, — сказал он. — Над чем так усиленно трудится твой гениальный мозг?Объяснить это можно было лишь одним способом. Напрямую.— Кто поручится, что в дальнейшем вы меня не устраните?Рик захихикал и встал.— А ты очень подозрительный мелкий жулик, Гарт. Все, что нам нужно, — это икона. Как мне кажется, у тебя нет иного выбора. Иначе я достану телефон, и твоей резиденцией отныне станет тюрьма Сан-Квентин. Насколько мне известно, за махинации с картинами сейчас дают года два-три.— Черт, — буркнул я, когда до меня дошла вся тщетность борьбы.Я сделал паузу, пытаясь показать Рику, что не сдамся так легко.— Договорились.Рик увидел выражение решимости на моем лице, довольно улыбнулся и кивнул. Он вытащил чековую книжку и начал заполнять бланк.— Это для начала — на билеты и расходы по проживанию. Остальное получишь позже. — Он оторвал чек и протянул его мне не моргнув глазом.— Пятнадцать тысяч долларов, — прочел я. По крайней мере какое-то время отдохну от кредиторов.— Вот видишь, как все просто, — язвительно заметил Рик. — Ты бы мог быть со мной и помягче. Ладно, я пошел. По-моему, мы друг друга отлично поняли.Он шагнул к двери.— Вызвать такси?Рик покачал головой.— Я приказал водителю ехать следом за нами — на тот случай, если бы что-нибудь пошло не так. — Он протянул мне свой стакан и сказал, спускаясь по ступенькам: — Я с тобой свяжусь.Я подошел к окну. Длинный белый лимузин выезжал с дорожки. Я открыл окно и посмотрел вверх. Небо очистилось, бледно-желтая луна проглядывала сквозь облака. С залива дул прохладный, сырой ветер, принося с собой резкий запах водорослей и соленой воды. Вдруг я почувствовал себя до удивления безгрешным. В конце концов, я ведь всего лишь собираюсь снять копию с иконы, а не воровать ее.Хотелось бы мне знать, во что я ввязался. Но я никоим образом не смог бы предугадать тех удивительных событий, которые подстерегали меня буквально за углом, — событий, изменивших мою жизнь навсегда и заодно разрушивших бессчетное множество чужих жизней…Мне захотелось прогуляться — подышать соленым воздухом и подумать над предложением Рика Андерсена. Но вместо этого я поддался соблазну, сел и расслабился. Я чувствовал легкую усталость, потому налил еще виски и расположился на кушетке у камина. Глядя, как танцует огонь, я вспоминал слова одного из своих наставников: наша жизнь — это танец. Ничего похожего на чашу с вишнями и прочие глупости. Одни танцуют на сцене, другие везде, где им вздумается, в баре или на улице. Самое главное, по его словам, — определить, к чему танцора влечет инстинкт: к классике, джазу или буги-вуги. Точно так же и жизнь состоит в том, чтобы повиноваться инстинктам. Жизнь есть танец.Внутренний голос убеждал меня присоединиться к Рику Андерсену и посмотреть, к чему это приведет. В Греции вера — это нечто вроде масла для смазки механизмов. Я знал, что множество верующих греков поклоняются тиносской иконе. Основы веры были заложены на Тиносе задолго до установления христианства. Но их вера коренилась в могуществе иконы, а моя — во мне самом, вернее в способности контролировать последствия своих действий. Сделав большой глоток виски, я задумался, не верю ли я сам, где-нибудь в глубине души, в чудотворные свойства иконы, в то, что она способна творить добро и зло? И не стану ли я сам героем газетной заметки? Без вести пропавшим?В моем сознании вдруг появилось четкое изображение иконы. Не тот бронзовый дубликат, который выставлен в ризнице церкви Пресвятой Девы, а сам оригинал. Я видел закрывающее икону стекло, богато украшенный оклад и потрясающую золотую раму. При входе в церковь нужно было пройти всего несколько шагов налево, чтобы увидеть оригинал. Смогу ли я его воспроизвести? Да, черт возьми. Я верил в свои художественные способности.Драгоценные камни покрывали почти всю поверхность иконы, так что на виду оставался лишь крошечный лик Девы Марии. А возле нее — маленькая головка архангела Гавриила.Гавриил приносит хорошие новости. Я улыбнулся. Впрочем, моим фаворитом оставался святой Антоний, который частенько помогал мне отыскать пропажу. Довольно святых, мне следовало выспаться. На небе по-прежнему виднелась луна; от одного взгляда на нее меня стало клонить в сон.Я допил виски и отправился в спальню. Я был слишком пьян, чтобы думать о дне грядущем и о том, что он мне готовит.

Глава 2В неясном утреннем свете, когда самолет парил над Миконосом, городок внизу казался опрятным и тихим, как монастырь. Ослепительно белые, кубической формы, домики и церкви с маленькими красно-синими куполами вереницей тянулись вдоль скалистого побережья. Я видел, как волны ласково накатываются на утесы. Идиллический, как на картинке, вид, привлекающий сюда толпы туристов.Некоторые приезжают ради песчаных пляжей и чистого синего моря и целыми днями дремлют на солнце, надеясь обрести покой. Другие — вероятно, большинство — что-то слышали или читали о здешних запретных удовольствиях. Скрытые в запутанном лабиринте улочек и аллей, стоят бары и кабаре, благодаря которым Миконос считается чуть ли не самым безумным в плане ночной жизни местом на Эгейском море. Этот тихий маленький остров — знаменитое прибежище толстосумов и огромного количества геев, а также излюбленное местечко ищущих развлечений туристов со всех концов земного шара.Раннее утреннее солнце уже заливало жаркими лучами черную посадочную полосу. Я вышел из маленького двенадцатиместного самолета. Здание аэропорта было небольшим, но даже в этот час толпы путешественников его буквально заполонили.Я подошел к стоящему поодаль молодому таможеннику. Казалось, работа не вызывала у него никакого интереса. Он быстро осмотрел мой багаж и жестом позволил пройти. Я вышел вслед за американской четой. Судя по акценту, можно было догадаться, что они южане. Женщина непрерывно болтала, растягивая слова на южный манер. Я с удовольствием наблюдал за ней, когда она расспрашивала грека, где найти хороший отель, пересыпая речь характерными словечками.На улице было очень светло — точь-в-точь как мне помнилось. Знаменитое греческое солнце, о котором писали и говорили веками. Многие художники пытались передать его удивительную прозрачность, называя этот свет «смягчающим». Говорят, если прожить под солнцем Греции достаточно долго, то можно стать лучше с этической точки зрения: будешь склонен сглаживать неловкости человеческих взаимоотношений вместо того, чтобы поддаваться невротическим импульсам. Мне нравится греческий подход к жизни — вино, музыка, танцы. Все дионисийские качества выходят на свободу.Неуправляемая толпа разгоряченных туристов толкалась и пихалась, стоя в длинной очереди за несуществующими такси. Я уже освоился на острове и хорошо знал, что делать, — миновать толпу, немного спуститься по улице и помахать приближающемуся такси. Очень приятный пожилой шофер увидел поднятую руку и остановился. Он взял мои вещи и сложил их в багажник с неисправным замком, перевязанный куском старого телефонного провода.«Добро пожаловать в Грецию, — подумал я. — Все сломано, но почему-то работает».Такси ехало по узкой извилистой дороге по направлению к пляжу «Парадиз», а я постоянно думал о том, насколько я далек от доверия к Андерсену, и гадал, во что меня втянули. Конечно, всегда приятно вернуться на Миконос, но относительно данной поездки меня по-прежнему не покидало дурное предчувствие. Может, все дело в моей плохой карме?Бесплодные полоски каменистой земли только усугубляли мрачное настроение. «Мне нужно подбодриться», — настраивался я мысленно. Огибая маленькую деревушку, мы увидели толпу одетых в черное людей, стоящих вокруг повозки, запряженной лошадью.— Что там такое? — спросил я у всезнающего таксиста.— Pethani… Кто-то умер, — равнодушно ответил тот, указывая на небо.Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя себе еще более подавленным от увиденного, чем прежде.Когда мы достигли вершины, перед нами открылся великолепный вид: белые песчаные пляжи, оттеняемые сияющим, бирюзового цвета морем. Но отчего-то моя радость была омрачена. Я бесстрастно рассматривал морщинистую, обожженную солнцем шею таксиста.Я попал в беду и знал, что нужно выбираться. В конце концов, я на солнечных островах Греции. Чего еще можно желать?Дорога, ведущая к пляжу «Парадиз», была неровной и извилистой, усыпанной галькой и обломками скал, что делало ее крайне небезопасной для ночной езды. Огромное облако коричневой пыли тянулось за скрипучим, потрепанным временем и непогодой такси серого цвета, пока мы спускались по голому склону.Пляж «Парадиз». Шестисотметровая полоса ослепительно белого песка, сплошь занятая обнаженными и полуобнаженными любителями солнечных ванн. Неподалеку находились две наспех сооруженные из досок и бамбука закусочные и битком набитый бар.Излюбленное местечко богатых туристов — по большей части гетеросексуалов или людей нормальной ориентации, никаких специфических правил поведения здесь не существовало. Чуть ниже по шоссе, на пляже «Суперпарадиз», ситуация была совсем другой. Там отдыхала безумная толпа геев. В «Суперпарадиз» можно было наткнуться на что угодно — от прилюдного орального секса до откровенной содомии. На Миконосе правило «живи сам и не мешай жить другим» было неписаным законом как для местных, так и для туристов.Фредди, тощий седобородый владелец кемпинга, выскочил поздороваться со мной, когда такси подъехало к воротам. Он сдавал внаем комнаты и палатки. Очень подвижный и моложавый для своих шестидесяти лет, он превратил это безлюдное место в один из самых популярных пляжей в мире.Широко улыбаясь, Фредди раскрыл мне объятия, как только я вылез из такси.— Гарти… рад снова видеть тебя, — сказал он, обнимая меня и ласково целуя в обе щеки.— Погоди, погоди, Фредди, старина. Прибереги поцелуи для своих приятелей в «Суперпарадиз».— Всегда ты шутишь. — Фредди засмеялся и взял мой багаж.— А где этот ненормальный ирландец?Фредди помрачнел.— Этот malaka… снова мне должен. — Он с завистью потыкал пальцем в сторону пляжа — туда, где из таверны на побережье доносился сиплый хохот.Видимо, ничто не изменилось. Мои старый друг давал одну из своих печально знаменитых «корпоративных вечеринок», которая на самом деле для Юджина и его приятелей являлась лишь поводом выпить, поиграть в карты и затеять очередную аферу. Планы по быстрому обогащению могли оправдать или же не оправдать себя, но несомненно, что в первую очередь этих парней привлекала возможность поглазеть на полуголых женщин, лежащих на горячем белом песке.Как я вскоре понял, идефикс сегодняшнего дня заключалась в том, чтобы зазывать клиентов на печально известные «круизы с выпивкой» (в этом Юджину помогал местный рыбак Димитри). Димитри — крепкий, работящий, надежный и сговорчивый парень, владелец огромной турецкой шлюпки — каика.Каик являлся для них источником жизненной силы; когда Юджин и Димитри были относительно трезвы, они каким-то образом умудрялись заманивать туристов в невероятные лодочные путешествия, предполагающие целодневное пьянство. Эти удивительные круизы были задуманы, чтобы залатать очередную финансовую брешь, и представляли собой поездку вдоль побережья, а также барбекю и пикник на одном из отдаленных пляжей. Поездка стоила всего пятьдесят евро с человека и включала в себя традиционный ленч из цыпленка с жареной картошкой и салатом, а также то количество узо[25] и вина, какое был в состоянии поглотить турист. Юджин извлекал неплохой доход из этих экскурсий за счет туристов, которые отправлялись домой с пустым кошельком и жесточайшим похмельем.Юджин был коренастый энергичный ирландец, на пару лет старше меня, но благодаря курчавым рыжим волосам, веснушчатому носу и ярко-синим глазам он казался гораздо моложе. Юджин получал от жизни максимум удовольствия и неизменно умудрялся выходить сухим из воды, не теряя присутствия духа и чувства юмора. Он слегка походил на сказочного гнома и улыбался с потрясающей искренностью. Его легко можно было счесть жуликом и шутом гороховым, но под этой внешностью скрывалось чуткое, нежное, поистине золотое сердце.Теперь Юджин танцевал на столе, балансируя на макушке стаканом вина. Он заметил меня и дружески помахал, а потом спрыгнул, подбросил стакан в воздух, поймал его, не пролив не капли, и выпил залпом. Я подошел к их столику, уставленному пепельницами с торчащими из них окурками, пустыми винными бутылками и недопитыми стаканами. Это были остатки сегодняшнего пиршества.Юджин крепко, по-медвежьи, меня обнял.— Эй, старина, здорово, что ты к нам выбрался.— Как дела в этом сезоне? — спросил я, наливая себе вино.— Неплохо. Уже набрал двадцать красоток на завтрашнюю поездку, — сказал Юджин, подмигивая, потирая руки и похотливо ухмыляясь, а потом придвинулся ближе к моему уху. — Впрочем, забудь о бабах. Я хочу поговорить с тобой об одном куда более интересном дельце. Давай-ка выйдем.Мы шли по пляжу, пока не добрались до укромного уголка; тогда он вытащил скатанный в трубочку буклет из кармана шорт и протянул мне. На обложке золотыми буквами было напечатано одно-единственное слово — «Знаток».— Ты заинтересовался чем-то, кроме женщин? — пошутил я, переворачивая страницы. Буклет представлял собой специальное издание, в котором речь шла о коллекции древнегреческих ваз. Фотография одной особенно красивой винной амфоры была обведена красным фломастером.— Видал? — Юджин просиял. — Этот кувшинчик неделю назад ушел на аукционе «Кристи» за двадцать тысяч фунтов! Только представь! Двадцать штук! Да мы с Димитри знаем, где можно найти сотню точно таких же, они там лежат и ждут, пока их заберут. Я беру тебя в долю, потому что ты единственный, кому можно доверять. — Он помолчал, чтобы убедиться, что до меня дошло, затем положил руку мне на плечо и продолжил: — Ты отлично ныряешь, старина Димитри умеет управлять лодкой, но он не полезет в воду, даже если от этого будет зависеть его жизнь.Я был не слишком удивлен, но тем не менее недоверчиво взглянул на него.— Ты хочешь сказать, что этот хренов моряк до сих пор не научился плавать?— Таковы греки. В любом случае все проще простого. Димитри отвозит нас на место — неподалеку от Делоса, — как будто мы самые обыкновенные туристы, которые отправились осматривать достопримечательности. Потом, когда на берегу никого не будет, мы быстренько переберемся через борт, соберем кувшины и подсчитаем барыши. Если возникнет проблема — Димитри посветит фонариком, и мы всплывем без груза. Сделаем вид, что просто решили поплавать. — Юджин говорил как ребенок, придумавший новую проказу. — Уверяю тебя, это золотое дно, дружище, золотое дно!— У меня уже есть дела, — быстро отозвался я.Юджин явно упал духом, как будто я впервые покинул друга в беде.— Да брось, парень. Где твоя отвага? Где любовь к приключениям, как в старые добрые времена? Ты ведь меня не подведешь, а? Мы же столько вместе прошли.— А как ты собираешься их продать? — поинтересовался я, надеясь, что Юджин не сочтет эти слова согласием. Он, разумеется, счел.— Не беспокойся, — с готовностью ответил он. — У Димитри есть свои связи. Деньги разделим на троих.Слово «нет», очевидно, было ему незнакомо.Деньги. Мне всегда были нужны деньги, и, подобно большинству людей, я хотел разбогатеть. Так соблазнительно иметь много денег. Это предприятие в том виде, в каком его задумал Юджин, могло окупиться без особых проблем. Я сказал ему, что подумаю. А потом сделал то, что обычно никогда не делаю. Я ни с кем не обсуждаю проектов, в которых мне предстоит принять участие. Но Юджин никогда меня не подводил и только что взял в долю. И потому я рассказал ему о сделке с Риком в Саусалито.Юджин искоса взглянул на меня. Мы подошли к старой таверне и нашли благословенный кусочек тени под полосатым навесом. Я рассказал ему всю историю от начала до конца. Он одобрительно кивнул. Я видел, что Юджин потрясен — самим предприятием и моей откровенностью. Мы были близкими друзьями и нередко исповедовались друг другу буквально во всем, начиная с женщин и заканчивая сделками.— Давай выпьем за наши новые начинания. И за грядущие тоже, — предложил он, жестом подзывая официанта.Официант подошел немедленно — что крайне необычно для Греции, где обслуга перемещается со скоростью улитки.— Ena kilo retsina, garcon,[26] — сказал Юджин.Только он мог смешивать греческие и французские слова в одной фразе.— Из бочонка, parakalo.Он произнес греческое «пожалуйста», делая ударение на каждом слоге, совсем как турист, разговаривающий на ломаном языке, даже несмотря на то, что Юджин, когда ему нужно было, изъяснялся по-гречески довольно бегло.— Это мой filo,[27] он заплатит, — добавил он и подмигнул.Официант кивнул и ушел за вином. Юджин откинулся на спинку стула.— Давай выпьем за всех этих прелестных обнаженных девчонок там, на пляже, на которых так приятно тратить деньги.Я разглядывал большую двухмачтовую шхуну, подходившую к пляжу. Красивое, элегантное судно — и две шикарные молодые леди, которые маячили за плечом у капитана. Я готов был поклясться, что шхуна примерно шестидесяти футов в длину — отличный корабль для морских путешествий. И снова мне стало ясно, что красивая жизнь требует денег. А я не хотел оказаться за бортом жизни.Предстоящее приключение и, разумеется, вино взбодрили Юджина. Вскоре он уже танцевал и громко напевал сентиментальные ирландские баллады, пока мы рассеянно брели через Маврогенос-сквер, крупнейшую стоянку такси в городе, с двумя рядами таверн и кафе вдоль причала, битком набитых местными жителями и туристами.Когда мы зашли в «Кафе Коста», я уже подумал, что мы влипли, потому что Юджин подошел к бармену и сделал ему точно такое же предложение, как и мне.К счастью, бармен не обратил на него внимания, потому что ничего не понял. Юджин прожил на Миконосе слишком долго — а жуликам на маленьких островах быстро приходится закрывать лавочку. Я потянул его прочь, но он увидел двух греков, которые сидели в углу и передвигали черные и белые фишки на доске. Игра в нарды подходила к концу. Я заметил знакомое выражение в глазах Юджина. Больше он не в силах был сдерживаться и дерзко бросил вызов победителю. Этот парень был просто помешан на азартных играх, он мог поставить на кон все, лишь бы ему позволили играть. Если у него не было при себе наличных, он играл на стакан виски или на собственные часы.Грек хитро ухмыльнулся, обнажив ряд обломанных, гнилых зубов.— Пятьсот евро победителю! — крикнул он на ломаном английском.— Согласен, — охотно отозвался Юджин. — Начинай, красавчик!Пока они играли, я сидел в баре и пил пиво, наблюдая за тем, как мимо проходят местные и туристы. Меня увидел старый знакомый и радостно улыбнулся. Ян Холл был писателем, который приезжал на Миконос уже много лет. Он был довольно нелюдим и по каким-то своим причинам неизменно воздержан, но тем не менее хорошо знал человеческую природу. Он был близко знаком с шефом местной полиции, и потому мы с ним почти не общались. Под шестьдесят, высокий и худой, Ян Холл всегда держался джентльменом. Он, в подражание богеме, носил кардиган; за воротником хрустящей, сшитой на заказ сорочки всегда виднелся элегантный шелковый шарф. Ян сел на табурет рядом со мной и заговорил низким, приглушенным голосом:— Слышал про Джона, старина?Джон Ролстон был нашим общим знакомым — художником, зарабатывающим на жизнь, рисуя островные пейзажи. У него была репутация эксцентричного и зачастую склонного к непредсказуемым поступкам человека, поэтому не стоило сильно удивляться, что бы там с ним ни случилось.— Говорят, впал в буйное помешательство. Перебил все стекла в своей студии. Всех уверял, что на него наложены не то чары, не то проклятие. Неделю назад его на самолете отправили в Афины, в психиатрическую клинику.— Ты шутишь?Яркое солнце и летняя жара в Греции играют странные шутки с людьми. За все время, что я знал Джона, он никогда не покидал Миконоса. Я предполагал, что со временем рутина островной жизни может повредить человеку. Особенно если ты прожил здесь четверть века.— Он был в очень скверной форме. Отказывался принимать душ, отпустил бороду. От него уже воняло, — мрачно сказал Ян. — Все думали, это просто белая горячка, но Джон так и не вышел из этого состояния. Никто в точности не знает, что с ним случилось. Может быть, какая-то душевная болезнь. Мы испугались, что он покончит с собой, и позаботились, чтобы его немедленно отправили отсюда в смирительной рубашке.Я был в шоке. Ролстона, возможно, и считали ненормальным, но у него были все задатки гения. Очень грустно осознавать, что такой человек окончит жизнь в лечебнице. Ян зашел за стойку, налил два стакана «Метаксы» и поставил их на деревянный стол.Новости о Ролстоне заставили нас обоих погрузиться в размышления. Ян вытащил трубку из нагрудного кармана своего льняного пиджака, открыл пачку ароматного датского табака, закурил и лениво облокотился на стойку.Благоухающий дым окружил нас, побуждая к воспоминаниям и раздумьям; было грустно, что Джон так кончил. Я вспомнил, сколько раз мы с ним славно проводили время, философствуя о жизни и искусстве, не говоря уже о встречах во время Юджиновых «круизов». Ян, казалось, тоже погрузился в собственные мысли и думал о Джоне.Юджин выиграл одну партию и тут же потребовал продолжения, бросая кости с выражением отчаянной решимости. Должно быть, он поднял ставку, потому что его лицо светилось восторгом, который был мне так хорошо знаком.Пока я допивал коньяк, комнату облетело любопытное шушуканье, как это бывает, когда входит местная знаменитость. Парень, сидящий рядом со мной, обернулся.— Вы только посмотрите… — негромко произнес он.Женщина была высока ростом, ее длинные черные волосы ниспадали до талии. Классическая греческая красота, если она существует. Надменный взгляд и походка, исполненная королевской грации, — гостья знала, что все взгляды направлены на нее.— Кто это? — шепнул я.— Не то, что ты подумал, дружище, — сказал Ян. — Она неприступна. Почти все лето здесь, но, насколько мне известно, неизменно одна. Хотя, поверь, нет на острове мужчины, который бы не попытал счастья.Я почти не обратил внимания на его слова. Мой взгляд не отрывался от женщины. Кто бы она ни была, но ее явно создали боги. Я много выпил, но чувствовал себя трезвым, как священник. Лицо у нее было невероятно красивым: прямой нос, яркие бирюзовые глаза, полные алые губы.— Афродита жива, здорова и обитает на Миконосе, — сострил Ян, допивая коньяк. — Во всяком случае, помни, что я тебе сказал.Я встал, решив взглянуть поближе. В ее ушах покачивались золотые полумесяцы; они сверкали, пока женщина пересекала комнату, направляясь в нашу сторону. По пятам за ней следовала кучка молодых людей. На солнце блеснула золотая цепочка, висевшая в глубоком вырезе черной шелковой блузки. Она увидела, что я на нее смотрю, и высокомерно откинула голову — этот жест дал мне понять, что я вторгаюсь в ее частную жизнь.Я отвел взгляд. Юджин по-прежнему сидел, согнувшись над нардами, и ничего не замечал. Но когда я снова посмотрел на нее, она приближалась к нам грациозными шагами. Ее длинные красивые ноги в узких черных брюках двигались плавно и легко — она как будто плыла. Я почувствовал тяжелый аромат дорогих духов, когда женщина приблизилась. Но ее лучистые глаза, синие, как Эгейское море, смотрели не на меня.— Куда ты пропал, Ян? — спросила она. — Я давно не видела тебя на корте.Я неуклюже отступил вбок, совсем как деревенский олух, который до сих пор не видел женщины. Она легко прошла мимо, и в эту секунду стакан выскользнул из моих пальцев. Коньяк залил ей брюки.Я пытался не казаться слишком смущенным, наверное, подсознательно мне хотелось сделать нечто подобное.— О Господи!.. Простите, — пробормотал я, глядя, как мокрая ткань облепляет ее бедро.Женщина негодующе взглянула на меня. Это был отработанный взгляд, чтобы смутить нахала, но потом она сдержанно улыбнулась, как будто ощутив мое беспокойство. Улыбка смягчила черты ее лица; мысленно я уже целовал ее губы.— Пожалуйста, принесите мне салфетку.— Конечно, — ответил я, заходя за стойку. Мой поступок, возможно, не был самым лучшим способом завязать знакомство, но по крайней мере он принес результаты.— Ничего страшного, — улыбнулась она, вытирая брючину. — Но вам, похоже, придется заново заказывать себе выпивку.— Да. И вы бы, наверное, тоже не отказались.Я предложил ей виски безо льда. Она кивнула и принялась наблюдать за мной с чем-то большим, нежели праздное любопытство.— Ян, дорогой, — проворковала она, — представь мне своего неловкого друга.Ян вспомнил о манерах.— Гарт Хенсон. Из Калифорнии. Художник, фехтовальщик, бизнесмен, бывший священник — не то что мы, простые смертные. Прибавлю — одаренный во многих областях.Слова Яна произвели на нее впечатление.— Линда Геллер, — сказала она, протягивая изящную руку, украшенную множеством золотых колец с бриллиантами. — Значит, вы были священником?— Давным-давно, — ответил я, притрагиваясь к ее длинным тонким пальцам. Но прежде чем я успел их поцеловать, она отдернула руку, в то же время продолжая пристально смотреть мне в глаза.— Художник и фехтовальщик… Похоже, вам следовало родиться в эпоху Ренессанса.— Учитывая нынешнее положение вещей, я бы не отказался.Линда пропустила мимо ушей мое довольно бестактное замечание. Ее брови удивленно приподнялись.— Если вы художник, то, может быть, знакомы с Джоном Ролстоном?— Да. И мне очень жаль, что у него такие проблемы.— Все мы знали, что Джон был слегка помешан на религии, — холодно прервала она. — А вы? Вы ведь были священником?— Да. Но сложил с себя сан, когда мне едва перевалило за двадцать. И не вижу в этом ничего странного. Наверное, все зависит от того, как человек смотрит на вещи.— Извините мое любопытство. Не каждый день выпадает шанс побеседовать по душам со священником. Могу я спросить, что побудило вас совершить такой поступок? Я имею в виду принять обет.Я пожал плечами:— Так хотела моя семья.— Что же вас остановило?— Если вам интересно, я всегда мечтал быть художником. — Я видел, что она уже готовится задать следующий вопрос. — Знаете, я не очень хочу ворошить прошлое…— Ну не будьте настолько щепетильным. Звучит интригующе. Когда-нибудь вы расскажете мне поподробнее.Я почувствовал слабую надежду. Может быть, Линда не такая уж и неприступная. Я собирался сказать что-нибудь остроумное, какую-нибудь фразу, которая подхлестнула бы ее любопытство, но громкий голос Юджина внезапно прервал наш разговор.— Черт подери, два и один? Да ни за что, приятель! — протестовал он.Он молниеносно передвигал фишки и весь вспотел. Я понял, что Юджину, должно быть, не везет в игре, потому что грек невозмутимо покручивал черный ус. Кости летали со скоростью света, алебастровые фишки гремели так, будто грузовой поезд шел по старому подвесному мосту.Вокруг собрались несколько зевак: они наблюдали за проигрышем Юджина. Я опасался, что в любой момент у него может лопнуть жила на лбу. Не отрываясь от доски, он заорал официанту, требуя водки.— Двойная шестерка, два и один… Твою мать!.. — Он с грохотом отодвинул стул, разбросав груду фишек, и сердито затопал к бару, то и дело оглядываясь на противника и бормоча: «Чертов грек!»Я попытался его успокоить.— Брось, приятель. Это всего лишь деньги.По красному лицу Юджина градом катился пот.— Конечно… Но если этот парень узнает, что мне нечем платить, он переломает мне ноги, чтоб ему!.. А потом вырвет сердце и скормит его акулам.— Я возьму тебе выпивку, — предложил я.— Не надо, — отозвался тот. — Ты меня не выручишь?Я знал, чем закончится разговор, еще до того, как он это сказал. Я прикусил губу.— Я тебе уже говорил, что не взял с собой крупных денег. И кроме того, банк уже закрыт.Грек поднялся. Он подошел к нам и взглянул на Юджина так, будто перед ним был прах земной. Он не стал тратить время на объяснения, а просто схватил Юджина за глотку, словно с цепи сорвался. Полетели стулья и стаканы. Мы с Яном бросились на выручку, стараясь их разнять, но этот парень был словно обезумевший бык. Я ударил его бутылкой коньяка. Без толку. Все равно что бросаться на носорога с мухобойкой. Юджин начал синеть от удушья. Ян отреагировал быстро. Он что-то сказал по-гречески, упомянув полицию. Тогда носорог задумался и быстро отпустил Юджина. Друзья торопливо проводили сородича в угол, пытаясь усадить его и успокоить. Я залпом выпил рюмку текилы. Староват я уже для таких переделок. Подошла Линда и умиротворяюще положила руку мне на плечо.— Похоже, у вашего друга небольшие проблемы, — произнесла она; сцена ее явно позабавила.Я покачал головой.— Все гораздо серьезнее. Этот ненормальный известен всей округе как настоящий убийца.— Что?!— Ну да, он работает на местной бойне.Она взглянула на грека.— Я понимаю, что вы имеете в виду. — В голосе Линды прозвучало беспокойство. — Послушайте, вы мне нравитесь, — сказала она, равно удивив Юджина и меня. — Сколько нужно дать этому неандертальцу, чтобы он убрался отсюда?Юджин заколебался, что было просто невероятно, учитывая неприятности, с которыми он столкнулся. Но отчего-то — возможно, из-за своей ирландской гордости — он не решался поверить свои финансовые проблемы постороннему человеку.— Спасибо. Это мое дело. Уж я как-нибудь о себе позабочусь.— Отлично, — ответила Линда. — Но если этот парень сломает вам шею, вы умрете. А мне сегодня хочется быть щедрой. Итак, сколько нужно, чтобы он от вас отстал?Юджин взглянул на меня. Я был потрясен не меньше. Он слегка приподнял бровь и холодно произнес:— Пятьсот евро.Линда открыла кошелек и принялась отсчитывать из пачки банкноты по пятьдесят евро. Кем бы ни была эта женщина, но в деньгах она явно не нуждалась.— Вот, — сказала она, продолжая считать, — четыреста пятьдесят… пятьсот. Берите. Считайте, что я вам одолжила. Когда-нибудь вернете. — Линда протянула ему пачку купюр.Грек наблюдал за нами. Он видел, как деньги перешли в руки Юджина. Юджин развязно подошел, швырнул банкноты ему под ноги и удалился. Грек собрал разлетевшиеся по полу деньги и, облизывая губы, пересчитал их. Я посмотрел на него, когда он стоял с деньгами в руках. Грубое лицо, глубоко посаженные черные глаза, взгляд человека, у которого мало проблем в жизни.Юджин и Ян уселись у стойки, чтобы выпить. Я был рад тому, что у меня появился шанс поговорить с Линдой.— Как благородно с вашей стороны — выручить незнакомца, — начал я разговор.— У меня есть деньги, и я трачу их как хочу. — В ее голосе прозвучала спокойная уверенность.— Он вернет долг.— Меня это не волнует, Гарт. — Она произнесла мое имя так, будто мы уже были знакомы целую вечность. — Я слышала об этих безумных круизах с Выпивкой. Я доверяю своим инстинктам.— Спасибо. — Я потянулся к ней и чмокнул в щеку. Она благодарно улыбнулась.— Не стоит благодарности. Но вы можете угостить меня сегодня вечером в «Дублинере». Часов в десять.— Разумеется, мисс Геллер.Она улыбнулась мне, выходя на улицу. Фиолетовые сумерки окружили ее таинственным сиянием. Вечернее небо обрело алый цвет, и маленькие фонари на лодках вдоль пристани мерцали, как крошечные серебристые звезды. Я смотрел, как Линда исчезает в одном из узких, вымощенных булыжником переулков, а потом взглянул на часы. До десяти было еще далеко.

Глава 3Миконос не похож на другие греческие острова. Его населяет самая разная публика — от простых греческих крестьян и обыкновенных туристов, приехавших в двухнедельный отпуск, до настоящих «золотых мешков». Здесь можно увидеть владельцев шикарных яхт на Средиземном море бок о бок с босоногими искателями приключений. Вдобавок Миконос — излюбленное местечко самых буйных и изощренных гомосексуалистов, а также умудренных опытом пассажиров с круизных лайнеров, которые сходят на берег на сутки и пускаются по магазинам.Миконос — жемчужина в короне Киклад, самое соблазнительное яблочко в саду Гесперид. Городок, сплошь состоящий из домиков кубической формы, яркая, ослепительная белизна которых контрастируете напыщенной синевой моря. Мощенные булыжником улочки вьются в лабиринте колонн и аркад; выбеленные известкой постройки как будто опираются друг на друга, их деревянные балконы сплошь увиты кроваво-красными бугенвиллеями и гибискусом. И в конце каждый улочки призывно блестит море.Днем городок по своей пестроте похож на марокканский базар; витрины магазинов и балконы увешаны великолепными покрывалами, шалями и коврами. Гавань обрамлена уютными кафе и тавернами, чьи столики кроются в тени разноцветных полосатых навесов. Но вечером, когда фиолетово-розовые лучи заходящего солнца окрашивают белые стены и отовсюду стягивается серый сумрак, лабиринт улиц начинает играть таинственными тенями. Хозяева магазинчиков сидят в какой-нибудь из многочисленных таверн в гавани, потягивая дымчатый коньяк, пахнущий лакрицей, и наблюдают за тем, как последние лучи солнца исчезают, словно по волшебству.— Глоточек узо, чтоб язык развязался, — говорил в таких случаях Юджин, входя в бар. Он приближался к стойке, вытаскивал свою счастливую монетку и предлагал бармену сыграть с ним на выпивку. У нас были любимые бары. Я предпочитал «Пиано». Юджин — «Дублинер».Я надеялся, что сегодня вечером он изменит своему обыкновению и будет держаться подальше от неприятностей. Что и говорить, мне хотелось увидеться с Линдой наедине. Я нервничал, заходя в «Пиано». Громко играл рок, и на маленьком танцполе от души отплясывала толпа туристов.Управляющий баром Спиро, мой старый друг, приветствовал меня широкой сияющей улыбкой, как будто знал, что грядут великие события.— Я ищу женщину, — сказал я. — Ее зовут Линда Геллер. Ты не знаешь ее, Спиро?— Ты всегда ищешь женщину, приятель. — Спиро закатил глаза, ухмыльнулся и тут же стал похож на козла. Он был лыс и носил острую бородку. — Я знаю мисс Линду. Она фотомодель. Такая загадочная женщина! — Он придвинулся к моему уху. — Потрясающие американские сиськи. Ты с ней уже спал, а? Да? Или нет?Официанты и бармены всегда были бесценным источником новостей, информации и сплетен о своих клиентах, но этот тип перешел все границы.— Займись делом, Спиро! — резко бросил я вместо ответа.Слава Богу, вскоре пришла Линда. Она великолепно смотрелась в белом; полупрозрачная юбка колыхалась, когда она шла. Воплощение постоянства и роскоши. В вечернем свете она казалась еще более смуглой и темноволосой, чем прежде; ее драгоценности заставили бы Иванку Трамп[28] позеленеть от зависти. Линда протянула мне руку, на которой звенели бриллиантовые браслеты. Я мягко коснулся кисти и поцеловал ее.— Пойдемте вон за тот столик в углу, — сказал я.Я зажег свечу, стоящую в красном стеклянном подсвечнике. Язычок огня трещал и метался, отбрасывая розовые блики на ее лицо. Линда казалась юной и свежей, она выглядела не старше, чем на двадцать пять. Она заказала себе мартини и закурила.— Вы давно работаете моделью?Она ответила уклончиво и туманно. На все мои вопросы она не давала определенных ответов. Меня посетила мимолетная мысль, что за этой расплывчатостью, возможно, скрываются ложь и хитрость; та ловкость, с которой Линда вела разговор, выдавала в ней большую любительницу игры. Спиро был прав: загадочная женщина.— Пока я на Миконосе, я не работаю. Просто отдыхаю, — в конце концов сказала Линда.Она отпила мартини, как бы глубоко задумавшись, и рассеянно покрутила веточку оливы длинными изящными пальцами.— Вы хорошо знали Джона? — Линда пристально взглянула на меня. Ее экзотические глаза ничего не выражали; за этой завесой таилась какая-то темная тайна.— Он был моим другом, — спокойно ответил я. — Иногда мы вместе рисовали. Я очень ценил его как иконописца.— Вы думаете, он и вправду сошел с ума?Я засмеялся:— Бросьте, Джон всегда был чудаком. Но сумасшедшим? Господи, все люди немного ненормальные в нашем безумном мире. Джон был таким же сумасшедшим, как и мы.— Говорят, он верил, что на нем проклятие. — Линда медленно затянулась, ожидая ответа.— Вы хотите сказать — что-то вроде черной магии? — Я подумал об иконе и обо всех историях, связанных с ее таинственной силой. Может быть, Линда тоже в это верит?— Это правда. — Она бросила сигарету в пепельницу и что-то вынула из сумочки. — Прочитайте.В животе у меня стянулся тугой узел при виде этого клочка, но я попытался не выдать своего удивления. Я взял газетную вырезку и прочел вслух:— Тиносская икона славится чудесными исцелениями верующих… Множество больных и увечных каждый год посещают храм, испрашивая благословения Пресвятой Девы. Иконе поклоняются на протяжении всего времени ее существования как источнику божественной благодати; это поклонение берет свое начало в святилищах Посейдона и Асклепия, бога здоровья.Линда пристально смотрела на меня, будто пыталась прочитать мои мысли. Меня мгновенно окружили воспоминания о первом приезде на Тинос. Это произошло пятнадцатого августа, погода стояла дождливая. Паром был полон паломников. Во время путешествия греки переговаривались сиплыми голосами. Дети бегали вокруг, налетая на пассажиров. Женщины болтали (судя по всему, сплетничали о друзьях и родственниках). Мое внимание привлекли пожилые женщины в черном. На их сморщенных лицах ясно были написаны вера и благоговение. Все (особенно больные) ждали чуда. Для некоторых это была последняя надежда. Если что-либо и могло их исцелить, то лишь чудотворная сила иконы. Когда я сошел на берег, все двинулись в церковь. В течение восьми дней лодки привозили толпы народу. Самым впечатляющим и самым печальным зрелищем была медленная вереница женщин в черном, которые с трудом взбирались в гору по ступенькам, не обращая внимания на боль. Они ползли на коленях, чтобы поцеловать икону. Калеки обладают слепой верой; и несмотря на жалость, которую испытывает человек, созерцая эту сцену, он не может не восхититься их религиозным чувством. Чистая вера. Непрекращающаяся молитва.Я задумался: если вера может совершать чудеса исцеления, то разве ей не под силу творить и зло? Когда спор между разумом и эмоциями заходит о чем-то более глубоком, нежели постигаемые рассудком явления, каждого рационального человека в какой-то момент осеняет. В тот день на Тиносе, наблюдая за процессией калек, мучительно преодолевающих ступеньки, я пережил что-то вроде откровения. Теперь, глядя на Линду, многое вспомнил, и это, должно быть, отразилось в моих глазах, потому что Линда как-то странно на меня смотрела.Но я быстро пришел в себя.— Не пойму. — Я пожал плечами, бережно сложил вырезку и вернул ей. — При чем здесь Ролстон? Вы хотите сказать, что это как-то связано с его безумием?Я изучал ее лицо в поисках разгадки, но оно представляло собой безукоризненную маску.— В общем, нет, — ответила Линда. — Но знаю, у него были какие-то дела с одним человеком — он выполнял некое важное поручение, связанное с церковью Пресвятой Девы. От людей не укрылось то, что вскоре после этого его здоровье пошатнулось.Я засмеялся.— А я слышал, он просто здорово перепил.— Возможно.— Да, Джон слишком злоупотреблял ночной жизнью… Но все-таки не понимаю, отчего у него поехала крыша и зачем он разгромил свою студию. Такой приятный человек. Впрочем, довольно о Ролстоне, — сказал я, желая сменить тему. — Я хочу узнать побольше о вас.Мы оба были достаточно взрослыми и опытными для того, чтобы понять, что это наводящий вопрос. Банальный, но такой эффективный.Линда молчала. Она равнодушно смотрела в пространство, как будто что-то вспомнила. После краткой паузы музыка заиграла громче; танцпол, услышав ритмы «Роллинг Стоунз», оживился.Я поменял тактику:— Отличная музыка. Может, немного потанцуем?— Конечно, — согласилась она, поднимаясь со стула.Я взял ее за руку и вывел на танцпол. Длинные волосы Линды цвета воронова крыла развевались, как плащ, юбка приоткрывала длинные смуглые ноги. Общение с Линдой возбуждало; я как будто бросал вызов непостижимой тайне, которая только и ждала своего героя.Возможно, виной тому стала жара или двойная текила, но меня слегка пошатывало, когда мы возвращались на место. Мы сели за столик, и она быстро выпила мартини, потом еще два. Если она пыталась не отстать от меня, то ей это неплохо удавалось. Или у нее на уме было что-то еще?Вскоре Линда заметно опьянела. Я по глупости посмеялся над тем, как она бормочет, в ту секунду, когда к нам подошел официант. У нее тут же испортилось настроение.— Над чем вы смеетесь? — спросила она. — Только не говорите, что священник, который в вас сидит, осуждает меня.Ее недокуренная сигарета по-прежнему дымилась в пепельнице. Линда затянулась.— Я не люблю, когда надо мной смеются. Вы поняли?— Я вас не осуждаю. Успокойтесь.— Все мужчины одинаковы, — сказала Линда. Взгляд у нее был тусклый и безумный. Она потянулась за своим стаканом и опрокинула его, выплеснув содержимое на скатерть. — Я ухожу.Она порывисто встала и зашагала к двери.Я быстро расплатился и поспешил следом за ней. Она торопливо шла по дороге. У нее сломался каблук. Линда выругалась вслух и остановилась, чтобы разуться. Я приблизился.— Господи, Линда, успокойтесь.Она разозлилась еще сильнее.— Проваливайте!Я схватил ее за запястье.— Остыньте. Что с вами такое?Она попыталась оттолкнуть меня и вырваться из моих крепких объятий. Судя по всему, Линда себя не контролировала, и я не собирался просто так ее отпустить. Оставалось еще много вопросов без ответа. Свободной рукой она ударила меня и потребовала:— Отпусти!— Прекратите, Линда, вы слишком много выпили, — упрекнул я, выпуская ее запястье. — А я думал, что мы… друзья.— Друзья? — Она рассмеялась. — Не смешите меня. Вы даже не знаете, что происходит.Я крепко взял ее за плечи и развернул к себе.— Что вы хотите этим сказать?Она плюнула мне в лицо. Теплая слюна стекала по моей щеке.Я стиснул Линду сильнее и стал ее страстно целовать. Она попыталась меня укусить. Наши языки соприкоснулись, и Линда уступила. Вкус ее губ был горько-сладким от алкоголя. Я чувствовал, как обмякает ее тело во время страстного поцелуя. Она тяжело дышала, шелковистые волосы растрепались, алая губная помада смазалась. Слегка откинув ее голову назад и держа за волосы, я взглянул в синие глаза.И снова сказал глупость:— Значит, подо льдом есть капелька тепла?Она без предупреждения хлестнула меня по лицу. Меня пронзила острая боль, на секунду я застыл от удивления, а потом увидел, как она бежит по булыжной мостовой, держа в руках туфлю со сломанным каблуком. Нужно было немного выждать, не показывать ей, что я собираюсь сделать.Я последовал за ней как можно более ненавязчиво. Улицы были темные и по мере удаления от гавани становились все уже. Слышно было цоканье каблука Линды по булыжникам, но саму ее не видно.После десятиминутного осмотра аллеи я наконец увидел, как Линда поднимается по лестнице за углом. Оставаясь в тени, так чтобы она не могла меня заметить, я наблюдал за ней, пока Линда не исчезла за низкой оградой внутреннего дворика. На стене дома был выцарапан номер 9. Теперь я был уверен, что не забуду эту узкую лестницу и увитый виноградом забор.Что бы ни собиралась делать Линда, я хотел выяснить, какую игру она ведет. Хмель не мог служить объяснением ее поведения.В ночном воздухе висел тяжелый запах жасмина. Я долго стоял в тени и размышлял, что делать.Белые дома нависали надо мной, словно стены гробницы. Я думал об иконе, грядущей поездке на Тинос, Ролстоне и его безумии. Наверное, глупо было надеяться, что афера с иконой сойдет гладко. Говорят, копировать тиносскую икону — значит, ссориться с богами, но я решил довести дело до конца. По крайней мере выясню, что случилось с Джоном.

Глава 4Маленький паром «Иос» неторопливо двигался к Тиносу. Мне нужно было удалиться от всего, что отвлекало мое внимание на Миконосе, и взглянуть на происходящее под иным углом. Кроме Юджина, никто не знал, куда я еду.Я сидел на палубе парома, с маленькой чашечкой греческого кофе в руке. Утренний туман только начинал подниматься с отдаленных островов. Они как будто плыли, наподобие кораблей-призраков; Парос и Сирос оттеняли синими и фиолетовыми оттенками охры береговую линию Антипароса; на скалистом мысу Кипра, на фоне зеленовато-голубого неба, стояли темные, похожие на мазки кистью деревья. Это создавало иллюзию сна; неописуемое ощущение того, что время остановилось.Перегнувшись через перила, я смотрел в темно-синие глубины моря. Из-за легкого ветерка по поверхности воды бежали барашки; нос парома то и дело орошало брызгами. Мысленно я возвратился к своему дому в Калифорнии и подумал о разговоре с Риком и его заманчивом предложении. Те пятнадцать тысяч, которые Рик вручил мне в качестве аванса, уже практически разошлись. Если я сейчас сбегу и вернусь в Штаты, не выполнив обещанного, то не только потеряю галерею, дом и машину, но даже, вероятно, сяду в тюрьму за мошенничество. Андерсен не просто коллекционер — он гангстер. Трудно даже представить себе, что он может сделать. Он не остановится ни перед чем, даже перед убийством, ради достижения собственных целей. Я слишком далеко зашел, чтобы отступать сейчас. Я выбрал свою судьбу.Паром громко загудел: мы приближались к порту. Береговая линия Тиноса находилась достаточно близко, чтобы я мог разглядеть тесные ряды светлых построек, из которых и состоял город. Над плоскими крышами виднелась колокольня церкви Панагии Евангелистрии. Пункт назначения. Знаменитый храм Богородицы, где хранится чудотворная икона.Я смешался с прочими пассажирами на палубе, пытаясь сойти за обыкновенного туриста — в широких брюках кремового цвета, красной гавайской рубашке и неизменным фотоаппаратом на шее. Я достаточно загорел и мог выдать себя за человека, который недавно прибыл в Грецию.Маленький паром медленно развернулся и подошел к причалу. Неразборчиво вопя, люди на пристани бросились ловить и крепить канаты. Спустили трап. Машины, пикапы, трейлеры, мотоциклы и пассажиры, нагруженные рюкзаками и сумками одновременно, беспорядочной толпой, двинулись на причал. Мне с трудом удалось выйти из едкого облака автомобильных выхлопов.Морщинистую пожилую женщину с резной деревянной палкой в заскорузлых руках толкающаяся толпа едва не сбросила с причала. Я удержал ее, и она взглянула на меня с беззубой улыбкой; в слезящихся глазах можно было прочесть безмолвную благодарность. Она несла огромный букет розовых и белых гвоздик.Я спросил по-гречески, куда она идет, и услышал в ответ какую-то скороговорку. Оказалось, что старуха совершает паломничество в церковь Пресвятой Девы. До меня донеслось слово «артрит». Она собиралась просить исцеления. Со всей возможной галантностью (с помощью греческих фраз из разговорника) я вызвался проводить ее на холм. Старуха похлопала меня по руке и кивнула, поправляя на голове черную шаль.Мы шли вдоль портовой дороги. Моя спутница, старая, сморщенная, коричневая как орех, была одета в черное с ног до головы — значит, вдова. По пути наверх мне то и дело приходилось останавливаться, чтобы она могла перевести дыхание. Крутые ступеньки казались бесконечными из-за ее медленной поступи. Временами у нее начинались боли, и тогда она едва не задыхалась. Удивительно, как пожилой человек может переносить все эти, на мой взгляд, бессмысленные страдания лишь затем, чтобы поцеловать икону.Когда мы приблизились к церкви, старуха поплотнее окутала шерстяной шалью свои плечи и трижды перекрестилась покрытой узлами рукой, осеняя знамением сердце. Я провел ее через ворота, на которых находился серебряный барельеф с изображением Богородицы и святых, призванных охранять церковный двор.Наконец мы достигли сводчатого прохода в главную базилику. Сквозь открытые двери доносился смешанный запах горящих восковых свечей и ладана. Пожилой мужчина шаркающей походкой шел рядом с нами, согнувшись над палкой. Несколько человек толпились вокруг гигантских свечей. Мы подождали, пока они отодвинутся, и тогда старуха взяла из деревянной коробки две тонкие желтые восковые свечки. Она дала понять, что одна свечка предназначается мне. Она едва могла дотянуться до подсвечника, так что я сам поставил обе свечи в бронзовые чашечки и зажег.Я сделал глубокий вдох. Цель была так близка. Когда вдова склонила голову в молитве, я тихонько отошел прочь и скользнул в тень, никем не замеченный.Церковь освещали огоньки свечей и слабый солнечный свет. Массивные белые колонны были соединены цепями, с которых свешивались тысячи сияющих серебряных экс-вото в форме частей тела, фруктов, голов и цветов. Дары верующих. Вся базилика была уставлена причудливыми, искусной работы канделябрами. Тяжелый запах ладана раздражал ноздри.Слева от входа находилась рака Пресвятой Девы. Все было так, как помнилось мне: высокий, с белыми колоннами, алтарь, украшенный резными херувимами и орнаментами, а сверху, на красно-белом покрове, лежит икона. Моя цель — источник тайны и веры, а для кого-то — бич Божий, несущий ужасную гибель.Уборщица, стоя на коленях, делала свою работу. Она ни на что не обращала внимания. Она видела слишком много туристов, чтобы запоминать их лица. Но сердце учащенно забилось, когда я взглянул на двух мрачных охранников.Я долго смотрел на икону, разглядывая окружавшие ее цветы и свечи. А также — боковым зрением — охрану.Двое туристов отчасти заслонили мне обзор. Женщина была одета в легкое полосатое платье, оставляющее открытыми полные, обожженные солнцем руки. Ее рыжеватые волосы торчали жесткими завитками из-под старой соломенной шляпы.— Смотри, Харви. Вот она. Икона.Харви не впечатлился. Он подошел ближе, чтобы посмотреть.— Господи, Милдред, — произнес он, покачал головой и хихикнул. — И мы проделали такой путь, чтобы посмотреть на эту ерунду? Да в Греции их полным-полно. Посмотри только на все эти камни. Они не могут быть настоящими.— Да… но ты знаешь, что эта икона и в самом деле исцеляет больных? Совсем как в Лурде.Харви, кажется, это не убедило.— Неужели ты веришь в эту чушь, Милли? — усмехнулся он и громко рыгнул. Я мог бы поклясться, что запах чеснока и пивного перегара заглушил тяжелый аромат ладана. Меня охватил стыд за моих соотечественников.Харви — рослый, похожий на регбиста, здоровяк, но его брюшко и цвет лица доказывали, что он не прочь выпить. На нем были мятые клетчатые брюки и футболка, туго обтягивающая внушительный живот. Персонаж из мультика про Симпсонов, открыто демонстрирующий всем свой культурный уровень. На его лысой голове сидела рыбацкая фуражка. Он сдвинул ее на затылок и вытер пот со лба грязным носовым платком.Харви еще не закончил выражать недовольство и нетерпение.— Пошли. Кто видел одну такую дыру — тот видел все. Давай выбираться из этого вонючего склепа. Наверняка где-нибудь здесь можно выпить холодного пива.Я подождал, пока они отойдут. Уборщица подняла голову и сделала исполненный отвращения жест, призывая их к тишине, а потом снова принялась оттирать и скрести мраморный пол.У меня появилось время, но я знал, что его будет немного. Наклонившись над стеклянным коробом, я сделал вид, что целую реликвию. Нужно было торопиться. Я дважды щелкнул фотоаппаратом, одновременно запоминая расположение драгоценных камней, обрамляющих фигуру Девы Марии и Младенца Иисуса. Я приложил к стеклу свою записную книжку (в ней было восемь с половиной дюймов). Нечто вроде удобной маленькой линейки. Сама по себе икона была около фута — примерно как те огромные Библии, которые лежат на церковных кафедрах, хотя и не такая широкая. На золотой раме были выгравированы свитки; наверху сверкал серебряный крест, инкрустированный бриллиантами и поддерживаемый двумя маленькими золотыми ангелами. Икону трудно было разглядеть целиком из-за множества бриллиантов, жемчугов и прочих драгоценных камней. В сиянии свечей алмазы казались раскаленными добела призмами, полными света. Из-под них виднелись только незначительные фрагменты ликов Богородицы и Младенца.Я быстро взглянул на лик Пресвятой Девы. Казалось, она ощутила мое присутствие; в мое сознание как будто проник ее пристальный взгляд.Я отвернулся. Меня охватило чувство неловкости. Я сделал несколько быстрых вздохов и вышел.Хромую старуху вел через двор священник. Она не заметила меня, но, спускаясь по ступенькам, я нашел розовую гвоздику, выпавшую из ее букета. Я поднял цветок и сунул в нагрудный карман, воображая, что это каким-то чудесным образом отгонит все злые силы, которые я навлек на себя, стоя вблизи иконы.Мысли бешено вертелись в голове.Я взошел на борт парома и отправился обратно на Миконос.

Глава 5— Как прошла поездка? — поинтересовался Юджин. — Богородица исцелила твои недуги?Он хитро подмигнул, вытирая кусочком хлеба оливковое масло со своей тарелки. Я по-прежнему возился с остатками жирного омлета. Аппетит пропал, слишком много мыслей крутилось в голове.Не дождавшись ответа на свой вопрос, Юджин продолжил:— Ну ты понимаешь… Любовь. Деньги. Слышал, она творит чудеса.— Это будет нелегкая работа, — сказал я, отправляя в рот последний кусочек. — Уйдет несколько недель, чтобы все закончить. Во всяком случае, я буду очень занят.— Держись подальше от Линды, и все будет в порядке. — Юджин усмехнулся. — Что у вас было вчера вечером?— Мне не хотелось бы об этом говорить.Я взглянул в сторону пляжа, и тут появилась Линда. Она шла своей медленной походкой «от бедра», как будто на подиуме. Я не был уверен, что готов к общению с загадочной мисс Геллер с утра пораньше.Она подошла к нашему столику.— Доброе утро, господа. — Линда улыбнулась и любезно протянула руку. В ее манерах было что-то притворно-застенчивое.Юджин чуть не опрокинул стул, разыгрывая любезного кавалера. Она пожала руку сначала ему, затем мне.— Гарт, — ласково произнесла Линда. — Я должна извиниться за вчерашнее. Этот мартини… мне следовало быть умнее.— Не беспокойтесь, — ответил я, не кривя душой. Было невозможно держать на нее зло. Вечное преимущество красивой и чувственной женщины перед мужчинами.— Мне в самом деле неловко. — Она широко раскрыла глаза и пристально посмотрела на меня. Я встретил ее всепроницающий взгляд и тут же был зачарован им.— Ничего, — сказал я. — Забудьте.— Благодарю. — Потом ее как будто посетила запоздалая мысль. — Не окажете ли мне любезность?— Конечно. Какую? — Это прозвучало отрывисто и резко. Я наблюдал за ее лицом, но его выражение не менялось. Маска полнейшего самообладания.— Это касается Джонни.Во мне пробудился интерес.— Вы что-то слышали? — удивился я.— Нет. Но мне сказали, что есть два человека, которые могут быть в курсе. — Она вдруг стала очень серьезной и понизила голос до шепота, чтобы не услышали люди за соседними столиками. — Вы знаете Фредерикса и Брайана — двух богатых коллекционеров?Вмешался Юджин.— Этих старых шотландских козлов, которые живут на Анна-Бэй? — сердито поинтересовался он.— Да, мы их знаем. — Я ухмыльнулся. — Они должны Юджину денег. Такого он не забывает. Два ловких старых ублюдка. А в чем дело?— Каким образом Джон связан с этими педиками? Готов поспорить, его они тоже обобрали. — Юджин разволновался и покраснел при одном воспоминании.— Я не знаю, каким именно образом Джон был с ними связан, — сказала Линда. — Но он несколько раз их упоминал. Я подумала, может быть, они что-нибудь знают.— Вы разговаривали с ними?Она покачала головой.— Я пыталась, но они никого не желают видеть. Мне показалось, что это очень странно.— Два параноика, — буркнул Юджин. — Старые козлы.Линда помолчала.— Не знаю… — произнесла она, как будто размышляя вслух. — Вчера я поехала туда на такси, и их слуга сказал мне, что хозяев нет дома. — Линда взглянула на меня, перед тем как продолжить. — Я подумала, что, возможно, они согласятся поговорить с вами, поскольку вы — владелец картинной галереи.— Да, хотел бы я подобраться к ним поближе, — задумчиво произнес Юджин. — Но шансов у меня никаких.Линда долго смотрела на нас, как будто прикидывала наши возможности.— Послушайте, парни, — сказала она, намеренно растягивая слова для пущего эффекта. — Если вы сможете туда пробраться и что-нибудь узнать… я прощу вам пятьсот евро.Юджин присвистнул.— Вы, наверное, шутите! — заявил он. — Пятьсот евро! Куча бабок в обмен на несколько слов.— Я обязана Джонни, — холодно ответила Линда, рассеивая наши подозрения. — Несколько лет назад, в Нью-Йорке, он помог мне заключить очень выгодный контракт. Передо мной открылись сразу все двери. Теперь хочу отплатить услугой за услугу.— Что мы должны узнать? — уточнил я. Я не собирался цепляться за ее предложение, не имея понятия о том, что нас ждет.— У меня такое ощущение, что Фредерикс и Брайан в курсе проблем Джона. Он говорил мне, что часто их навещает…— Ладно, Линда, — прервал Юджин, — если вы думаете, что они как-то с ним связаны, мы будем рады это выяснить. Гарт вернулся с Тиноса, и у нас уйма времени.Я лягнул его под столом. Но было уже слишком поздно. Линда удивилась, услышав слово «Тинос».— Правда? Вы были на Тиносе?Я попытался говорить спокойно:— Да, побывал в церкви Богородицы, чтобы удовлетворить свое любопытство. И не увидел ничего необычного.Я объяснил, что газетная вырезка, которую она показывала, пробудила во мне любопытство, и потому, располагая кое-каким свободным временем, я махнул на Тинос.— Если честно, думаю, что корень всех бед Джона в алкоголе. Но если, по-вашему, эти придурки что-то знают, мы это выясним.— Не беспокойтесь, милая леди, — заверил Юджин, поглощенный мыслями о деньгах. — У Гарта полно харизмы, ему ничего не стоит проложить туда дорожку. Он улыбнется, скажет «будьте так любезны», и все образуется. — Он игриво потрепал меня по запястью.— Эй, вы что, хотите, чтобы я изобразил голубого?! Опомнитесь. — Я покачал головой.Юджина буквально переполняли идеи:— Так себе это и представляю: богатый гомик из Калифорнии, владелец картинной галереи. Высокий, загорелый и соблазнительный. Легкая седина на висках, младенчески синие глаза. То, что надо!Увидев, как Линда улыбается, я почувствовал, что таю, словно кусок масла на солнце.— Ладно, ладно — быть может.Я знал, что сделаю это, но не хотел показаться слишком легкой добычей. Я решил, что, во всяком случае, докопаюсь до сути проблем Джона, и если ради друга нужно пойти на такое — почему бы и нет?

Глава 6— Думаешь, старина Джон был любовником Линды? — спросил Юджин, глядя на дорогу.Я вел старенький армейский джип вдоль полуострова, направляясь к мысу Калафата. Юджин развалился на сиденье рядом со мной, ветер трепал его рыжие волосы.— Кто, Ролстон? Нет. Сомневаюсь, что на Миконосе есть хоть один человек, который мог бы этим похвалиться.Над морем ярко светило солнце, впереди виднелись скалистые отроги мыса. Сверкающий залив пестрел маленькими лодками; их поднятые паруса напоминали крылья бабочек. Когда мы подъехали ближе, я разглядел кучку белых построек, едва различимых позади купы деревьев.— Форт-Нокс, — сказал Юджин.Я съехал с шоссе и повел джип по извилистой, узкой, посыпанной гравием дорожке, направляясь к резиденции Фредерикса и Брайана.Длинная вереница домиков с покатыми крышами, составляющих поместье, была окружена высокой оштукатуренной стеной. Полукруглая надпись над железными воротами гласила: «Вилла «Мимоза»». Чуть ниже, на другой табличке, по-гречески и по-английски было написано: «Осторожно, собаки!» Услышав звук приближающегося автомобиля, два гладких и, судя по всему, злобных добермана притрусили к воротам, зарычали и приготовились к прыжку.Я припарковал джип в таком месте, чтобы его невозможно было увидеть из ворот. Мы уже решили, что лучше я пойду туда один.— Не засиживайся с этими уродами. А то я изжарюсь на проклятом солнце.Я подошел к воротам. Доберманы яростно зарычали. Собаки нервничали и явно злились. Под кнопкой звонка находилась маленькая табличка: «Вход только по приглашениям».Кем себя считают эти люди — Неархом[29] и Онассисом? Я нажал на кнопку и подождал. Солнце накалило мощеную дорожку. Капли пота выступили на моем лбу. Я позвонил снова.В переговорном устройстве послышался сначала треск, а потом голос:— Кто?Я представился и сказал:— Я бы хотел побеседовать с мистером Фредериксом или мистером Брайаном. Пожалуйста.После небольшой паузы снова раздался голос:— Вам назначено?Человек говорил с легким акцентом, но точно не ирландским.— Я только что прибыл из Америки, сэр, — вежливо произнес я. — И хотел бы поговорить с мистером Фредериксом или мистером Брайаном по поводу нашего общего знакомого, Джона Ролстона.— Да?Связь прервалась. Наступила тишина — если не считать пронзительного пения цикад на деревьях.— Что там? — крикнул из джипа Юджин. — Если они не желают тебя впускать, то давай свалим отсюда!Я покачал головой.— Терпение. Не забывай, что на кону пятьсот евро.Внезапно из динамика донесся другой голос:— Да, мистер Хенсон! Чем могу вам помочь?Я узнал этот шепелявый провинциальный акцент, но не был уверен, кто именно со мной разговаривает — Фредерикс или Брайан. Я не изменил своему официальному тону:— Дело касается Джона Ролстона, сэр.— Ролстона?Снова тишина. Потом раздался треск, слабое гудение и щелчок — автоматические ворота открылись.— Заходите.Доберманы подозрительно посмотрели на меня желтовато-карими глазами. Один из них злобно оскалился.— Отзовите собак, — попросил я.— Все в порядке. Проходите.Откуда-то с подъездной аллеи, скрытой за деревьями, кто-то пронзительно засвистел, и обе собаки помчались к дому.Я открыл ворота и вошел. Юджин поднял большие пальцы вверх в знак одобрения. Я зашагал по направлению к главному зданию с резными арками, смутно чувствуя, что за мной наблюдают, но не в силах понять, откуда. Почти все лакированные ставни были закрыты, чтобы в дом не проникало полуденное солнце. Миновав заросли эвкалиптов и живую изгородь из гибискуса, я увидел мужчину, который стоял, опираясь на причудливые железные перила балкона. Когда я добрался до дверей, то снова поднял голову, но мужчина уже исчез.На деревянной двери висел латунный молоток в форме головы грифона с крючковатым клювом. Я трижды постучал и услышал, как с той стороны кто-то шагает по мраморному полу; в ту же секунду дверь отворилась достаточно широко для того, чтобы я мог заметить убранство прихожей.Я легко узнал Фредерикса. Он был младшим из этой парочки — средних лет, очень полный. Я задумался, не накрашены ли его румяные щеки и не парик ли его тронутые сединой волосы.— Мистер Фредерикс… — сказал я, протягивая руку. Его ладонь была вялой, влажной и холодной на ощупь, как рыба, только что вытащенная из воды.— Гарт Хенсон? — Он подозрительно заглянул мне за плечо, ожидая увидеть там Юджина. — Мне не хотелось бы, чтобы этот ирландский варвар пробрался следом за вами.Как он узнал, что мы с Юджином приехали вместе? Но прежде чем я успел спросить, мистер Фредерикс развеял мои сомнения:— С балкона мы можем наблюдать за дорогой. Никто не приблизится к вилле «Мимоза» незамеченным.Зачем двум престарелым гомосексуалистам такие предосторожности? Но спрашивать я не собирался. Он провел меня через прихожую, выложенную черно-белой плиткой и уставленную керамическими кадками с пальмами и папоротниками, и мы вышли в прохладный, тенистый внутренний двор. Под грушевым деревом я увидел стол со стеклянной столешницей на белых витых ножках и два кресла. Стол украшала ваза с желтыми и белыми маргаритками; на подносе стояли два стакана и кувшин с холодным чаем, в котором плавали ломтики лимона.Фредерикс не тратил времени даром.— Что вы хотите? — спросил он, неторопливо наливая чай.Я понял, что моя речь должна звучать убедительно.— Я только что приехал и очень удивился, узнав, что Джона отвезли в афинскую клинику. Мы давно дружим, и вдобавок оба художники. Я просто подумал — может быть, вы расскажете мне, что случилось, и…— Позвольте освежить вашу память, мистер Хенсон, — быстро перебил меня Фредерикс. — Вы пробыли на Миконосе целых две недели. Мы уже встречались, хотя и ненадолго. Вспомните инцидент с вашим другом, Юджином О'Коннором, и коллекцией монет.Я призвал на помощь все свои дипломатические способности. Фредерикс был человек обидчивый, поэтому следовало действовать деликатно.— Мистер О'Коннор, конечно, иногда бывает несдержан. — Я улыбнулся, как будто мы с Фредериксом имели одинаковое мнение насчет темперамента Юджина.Фредерик прищурил прозрачные синие глаза.— Позвольте вам напомнить, мистер Хенсон, что мы с моим партнером — довольно влиятельные люди в художественных кругах не только Греции, но и Европы. Нам не нравится, что мистер О'Коннор своими намеками ставит под сомнение нашу честность.— Уверен, что все уже улажено, — заявил я, может быть, слишком поспешно. — Во всяком случае, все в прошлом. Я пришел сюда не затем, чтобы обсуждать инцидент. Я здесь из-за Джона.— Рад слышать, — произнес Фредерикс с явным удовольствием.— Послушайте, если я расскажу врачам хоть что-нибудь, что сможет ему помочь… У вас ведь были с Джоном дела в прошлом, я подумал, вдруг вы прольете свет на случившееся. Мне сказали, он иногда у вас бывал.Фредерикс бросил несколько кубиков льда в стакан. Маленький хитрец с лицом целлулоидного пупса.— Все художники — неврастеники, — заметил он, показывая, что не испытывает к моей профессии никакого уважения. — Он слишком много пил, ну и получил свое.Настало время задавать вопросы по существу.— Вы знаете, что он был одержим мыслью о тиносской иконе? Ходят слухи, что на ней якобы лежит проклятие.Фредерикс покраснел. Он подозрительно посмотрел на меня и отхлебнул чая, пытаясь вернуть себе присутствие духа.— Вздор, — наконец сказал он. — Полнейшая чепуха.— Я слышал, его загадочные проблемы начались вскоре после того, как он побывал на Тиносе. Интересно, зачем Джон туда поехал?Фредерикс изучал мое лицо. Я ждал ответа. Он уже готов был заговорить, когда донесшийся сверху голос, высокий и плаксивый, прервал его.— Рэндольф! Иди сюда, дорогой.Фредерикс, казалось, был слегка взволнован и смущен.— Это мой партнер, Ричард Брайан. Иду, Ричард! — бодро откликнулся он, поставил стакан, встал и жестом велел мне следовать за ним. — Может быть, вам лучше поговорить именно с ним… Пройдемте наверх?Винтовая лестница вывела нас на крышу. Суровый кубизм здания оживлялся декоративными голубятнями. Пол был выложен мозаикой с изображением дельфинов — точная копия фресок времен царя Миноса. По углам стояли красные глиняные горшки с цветущими кактусами.Еще одна маленькая лестница вела на галерею. Галерея окружала дом с трех сторон, открывая панорамный вид на море и деревья, посаженные вдоль побережья.Фредерикс не преувеличивал, когда сказал, что прилегающие к вилле земли отлично просматриваются. На галерее, под яркими зонтами от солнца, стояли два стола, несколько шезлонгов и складных стульев. Чуть поодаль я увидел массажный стол, на котором лежал мужчина, частично прикрытый белой шелковой простыней. Трудившийся над ним массажист взглянул на нас с Фредериксом, когда мы поднялись по мраморным ступенькам.Массажист, молодой человек лет двадцати пяти, выглядел как настоящий легендарный Адонис, с загорелым, мускулистым телом атлета. На нем красовались крошечные, тигровой расцветки плавки, выгодно подчеркивавшие великолепие его безукоризненного тела, натертого маслом и вызолоченного солнцем.— На сегодня хватит, Эрик, — сказал мужчина, лежавший на столе, медленно сел и обернул простыню вокруг пояса. Я узнал Ричарда Брайана по кошмарному искривлению позвоночника.Фредерикс представил меня:— Гарт Хенсон. Говорит, что он друг Джона.— Правда? — Густые брови Брайана насмешливо приподнялись. — А в какой сфере? Вы деловые партнеры?— Мы давно знакомы. Когда я услышал, что у него случилось странное нервное расстройство, то подумал — вдруг кто-нибудь сможет объяснить мне, в чем дело?В глазах Брайана мелькнуло что-то неуловимое. Он сказал, обращаясь к массажисту:— Эрик, дорогой, принеси халат. — И отвернулся от меня, как будто игнорируя.Молодой человек принес синий бархатный халат с монограммой и помог Брайану одеться. Ричард внимательно рассматривал меня, сунув левую, парализованную, руку в карман. Потом он подошел мелкими неуверенными шажками к столу, где во льду стояло несколько бутылок шампанского. Я не мог избавиться от мысли, какая это, наверное, жуткая сцена: двое мужчин вместе. Брайана, видимо, позабавило мое смущение.— Эрик — мой слуга и компаньон. А также, между прочим, телохранитель. — Он хихикнул, а потом добавил: — Он компенсирует мои ограниченные возможности.Я понял, что меня предупредили.— Шампанского? — предложил Эрик, подходя ко мне с подносом.Я взял красивый хрустальный бокал и поблагодарил. Шампанское было легкое, с янтарными искрами. Определенно, лучший «Моэ». Эти люди знают толк в выпивке.— Все, мистер Брайан? — уточнил Эрик.Голос, который разговаривал со мной по внутренней связи, определенно принадлежал Эрику. Теперь я распознал в нем немецкий акцент.— Выведи собак на прогулку. Потом закажи Марии ужин. Напомни ей, что сегодня мы хотим омара и салат. И проверь, чтобы икры было достаточно.Эрик почтительно кивнул. Пряди вьющихся светлых волос упали на глаза. Я легко мог вообразить этого юношу в лавровом венке.— Эрик у меня уже два года, — с гордостью произнес Брайан. — Красавчик, правда?Мое восхищение Эриком тут же прошло. Стало ясно, что передо мной предприимчивый парень, который знает, с какой стороны у бутерброда масло. Брайан уселся на складной стул и принялся потягивать шампанское.Пора было вернуться к нашему разговору.— Мистер Брайан, — вежливо сказал я. — Вы так и не ответили на мой вопрос насчет Джона.Брайан пристально смотрел на меня. В нем было что-то обезьянье, особенно в том, как он двигался вследствие своего увечья. Он напоминал Квазимодо, но только внешне; я всегда преклонялся перед душевной щедростью парижского горбуна, а здесь не увидел и намека на что-то подобное. Я задумался об Эрике, но с ним изначально все казалось понятным. Очевидно, единственным критерием нахождения на вилле для красивого молодого человека служили деньги. А здесь все дышало роскошью. Вилла, с прекрасным видом с балкона и целой уймой зданий и садов, стоила огромное состояние. Я огляделся, испытывая нечто вроде зависти, в то время как Брайан поудобнее устроился в шезлонге.— Что ж, мистер Хенсон. Трудно сказать, что я знал Джона близко, — произнес он. — Мы были знакомы несколько лет. Конечно, он часто гостил на вилле «Мимоза». Я был одним из его постоянных клиентов. Мне нравились его иконы. Прекрасный художник, очень одаренный… Жаль.— Вы ничего не замечали, когда он у вас бывал?Брайан с грустью покачал головой.— Да, заметил что-то странное месяц назад. Джон был пьян и нес неимоверную чушь насчет злой силы, исходящей от какой-то иконы.— От тиносской иконы? — В моем голосе не прозвучало никакого беспокойства, но я подумал о темной силе, приписываемой иконе. Я полагал, что появление иконы именно на Тиносе, а не на каком-то другом острове — не простое совпадение. Почему именно на Тиносе? Может быть, в его истории кроется нечто такое, отчего этот остров стал идеальным местом для Панагии Евангелистрии? Подбирая слова, я поймал себя на мысли о том, что, возможно, как и Джон, уже попал под действие заклятия. Но это нелепо. Да, мы с ним оба художники, изготовляющие копии; да, я собираюсь сделать то же, что и он, но глупо видеть за этим что-то иррациональное. Ни в действиях Джона, ни в моих поступках не кроется ничего особенного; и ничто в истории Тиноса не позволяет делать такие выводы. Прежде чем на острове во втором веке обосновались христиане, там жили язычники (как и на большинстве греческих островов), пополнившие общее количество храмов в честь Диониса и Посейдона. На Тиносе последовательно правили византийцы, сарацины и венецианцы — последние принесли сюда католичество, которое, впрочем, долго не продержалось. В 1715 году Тинос перешел под власть Турции. Православная церковь в конечном счете вытеснила католиков и учредила свою епархию параллельно исламу. А потом, в 1823 году, монашке было видение иконы.Что в этом загадочного? Или таинственного? Ничего, если не считать взаимодействия неких невидимых сил — что-то вроде конкуренции между язычеством, христианством и мусульманством.Нет, исключено. У меня паранойя — возможно, из-за случая с Джоном. Пока в моем мозгу кружились все эти мысли, Брайан продолжал говорить. Я обернулся к нему:— Простите, я не слушал.Он вздохнул с очевидным недовольством.— Вы спросили насчет тиносской иконы, — сказал он. — Да, кажется, о ней речь и шла. Джон провел некоторое время на Тиносе, снимая с нее копию. Я познакомил его с одним из своих клиентов — коллекционером из Берлина. Джон должен был сделать для него несколько копий.— Как его звали?— Майснер. Если вы учили немецкий, то поймете, что это означает «родом из Майса». Есть такой город на Эльбе. Как бы то ни было, Майснер договорился с Джоном, но какое именно поручение он ему дал, я не знаю. Майснер слегка помешан на иконах и средневековом искусстве. Очень любопытно. — Брайан поставил бокал и хрустнул пальцами. Фредерикс принес бутылку и поспешно наполнил наши бокалы.— Позови мальчика, Рэндольф, — бросил Фредерикс, а затем продолжил: — Говорят, эта икона обладает сверхъестественной силой. — Он подмигнул и зашептал: — Да, да, про нее рассказывают истории. Греки верят, что она способна творить чудеса. Они говорят, так проявляет свое могущество Пресвятая Дева, которая властвует над жизнью и смертью.— Да перестаньте, — ответил я, подавляя желание рассмеяться, несмотря на свои недавние раздумья.— По крайней мере так говорят.Мы пристально посмотрели друг другу в глаза. Полагаю, он увидел (или ему показалось, будто он увидел) в моем взгляде нечто большее, чем скептицизм.— Думаю, единственный выход — поговорить с Майснером, — сказал я.Брайан почесал лоб, кожа на котором облезала от солнца.— Он специфический человек, известный своим интересом к необычным артефактам. Коллекционирует старинное оружие и доспехи. — Брайан поднялся и подошел к перилам, откуда открывался потрясающе красивый вид на море. — Но я не уверен, что проблемы Джона как-то связаны с иконой или с Майснером. Возможно, он так много рисовал, что у него просто помутился рассудок. Если честно, я даже не предполагал, что он настолько религиозен — после всех пирушек, в которых он участвовал… Меа culpa.[30]— Джон был ревностным христианином, — вмешался я.— Правда? Тогда вы попали в точку. Все христиане страдают от комплекса вины. Но если вы хотите знать точный диагноз, лучше поговорите с его врачом.— Хорошая идея, но мне неохота тащиться в Афины по этой чертовой жаре.— Как угодно, голубчик. Больше ничего не могу вам сказать. Ipso facto.[31]Я устало смотрел на море. Вода была спокойная, темная, как вино, и вдалеке, в фиолетовой дымке, смутно виднелись холмы Тиноса. Я не переставая думал об иконе. Господи, неужели она завладевает и моим сознанием?С другого конца галереи доносились голоса и звонкий смех, похожий на женский. Брайан обернулся и расплылся в улыбке, протягивая руки. Я предположил, что он встречает какую-то юную леди — свою знакомую.— А вот и ты. Ты же знаешь, что нельзя проводить столько времени на жаре. Солнце вредит твоей нежной коже.Послышались легкие шаги. Обернувшись, я увидел, как Брайан обнимает за плечи стройного юношу. Мне удалось не выдать удивления. Я готов был поклясться, что слышал смех молоденькой девушки. Но передо мной стоял юноша, едва вышедший из отрочества. Он был ниже ростом, чем Эрик, и тоньше, с нежной, бледной кожей; пышные золотисто-каштановые кудри ниспадали на обнаженные плечи, обрамляя лицо, черты которого по красоте и изяществу напоминали женские.— Гиацинт — моя гордость, — прочувствованно сказал Брайан.«Название цветка, — подумал я, — удивительно подходит парню в качестве имени». Брайан заметил мой взгляд и ласково подмигнул. Может быть, ему показалось, что я заинтересовался.— Идемте, я хочу вам кое-что показать.Я последовал за ними на другую сторону галереи — туда, где стояло целое собрание мраморных скульптур и находились верстаки, заваленные стамесками, молотками и прочими инструментами ваятеля. Я слегка задержался, чтобы рассмотреть скульптуры в перспективе, а потом обошел кругом, в восхищении изучая коллекцию.Издалека можно было подумать, что это оригиналы; и даже при изучении скульптур с близкого расстояния только глаз профессионала смог бы определить, что перед ним великолепно выполненные копии.Передо мной была отличная копия знаменитой бычьей головы из малого Кносского дворца на Крите, во всех ее деталях, начиная с позолоченных рогов и заканчивая глазами из горного хрусталя. Я узнал коленопреклоненную Афродиту из Родосского музея и готов был поклясться, что она выполнена из аутентичного алебастра. Здесь было много статуй, но мое внимание привлек точный дубликат бюста Александра Македонского — копия работы прославленного Лизиппа. Крошки мрамора у основания указывали на то, что труд еще не окончен.— Что вы думаете? — сияя, поинтересовался Брайан.— Великолепно, — произнес я. — Ваша работа?— Вы шутите?! — Брайан удивился. — Не моя, а этого молодого человека.Он крепко обвил рукой тонкую талию юноши, и в его глазах зажегся похотливый блеск. Он походил на развратного отца.— Гиацинт — гений. — Брайан улыбнулся.— Я потрясен. — Я не сводил глаз с изображения молодого царя Македонии. До меня дошло, что я вижу определенное сходство с Эриком — высокомерный рот, львиные завитки волос на мощном, широком лбу. Я снова взглянул на Гиацинта. Он застенчиво улыбался, как маленькая девочка, испекшая свой первый пирог. — Это лицо напоминает мне Эрика, — сказал я.Брайан взглянул на свою «гордость».— Он гений, вы согласны? В нем воплотился прославленный Лизипп. Вскоре мы отправим его учиться литью. Правда, Гиацинт, милый?Густая тень темных ресниц скромно заслонила блестящие карие глаза. Неужели я и вправду разглядел слой туши на веках? И по-моему, его губы были неестественно алыми. У меня сохранилось смутное воспоминание о древнем мифе: Гиацинт, любимец Аполлона. Прекрасный юноша, случайно погибший во время игры в кольца. Или его убили из ревности?Как будто читая мои мысли, Брайан принял актерскую позу и процитировал низким, звучным голосом, держа руку на плече юноши:Прекрасное пленяет навсегда.К нему не остываешь. НикогдаНе впасть ему в ничтожество. Все сноваНас будет влечь к испытанному кровуС готовым ложем и здоровым сном…[32]— Китс, — машинально сказал я.— Отлично, мистер Хенсон. Я вижу, вы весьма начитанны.Фредерикс вернулся в сопровождении Эрика, который нес кувшин с апельсиновым соком и чашу с фруктами. Он поставил свою ношу на стол и не торопился уходить. Я заметил, как изменилось выражение лица Гиацинта. Он не отводил взгляда от Эрика, и его глаза горели дерзким огнем. Юноши обменялись мрачными взглядами, и Эрик удалился. Фредерикс захлопотал над подносом, как исполнительный лакей, наливая каждому стакан сока.Я вежливо отказался.— Мне и в самом деле пора. Но я хочу поблагодарить вас за все. Carpe diem,[33] как говорится.— Вы должны посетить одну из наших вечеринок. Буду рад вас представить, — ласково сказал Брайан, дотрагиваясь до моего бедра.— Благодарю за приглашение. — Я осторожно отодвинулся.Гиацинт пожал мне руку. У него были длинные тонкие пальцы, слегка огрубевшие от работы с инструментами. За время нашей встречи он не произнес ни слова, но, когда я шел следом за Фредериксом по ступенькам, то услышал его нежный женственный голос: «Он та-а-акой милый… Ты ведь пригласишь его снова, правда, Ричард? Ну пожалуйста…» Потом он заговорил по-гречески, и я перестал его слышать. С моря подул легкий бриз.Фредерикс стоял в дверях и наблюдал, как я иду по аллее, направляясь к воротам. Доберманы заворчали, увидев меня, я почувствовал легкое облегчение, открыв ворота и ступив на дорогу.Юджин сидел в джипе без рубашки и вытирал пот со лба.— Наконец-то! Я не сомневаюсь, что ты отлично провел время, пока я тут жарился, как свиная отбивная!— Успокойся, Юджин. Миссия выполнена. Я кое-что узнал.— Что, например?— Что они пьют отличное шампанское. Что в доме служит сексапильный молоденький немец с черным поясом по карате. Он отлично делает массаж, если хочешь знать.— Ха-ха, как смешно, — буркнул Юджин. — Ну же, рассказывай.— Ладно, остынь. Жуткое зрелище.— Господи, это я знаю!.. Как насчет Ролстона?— У Джона была какая-то сделка с немцем, коллекционером по фамилии Майснер. Они не знают, какое именно поручение дали Джону, но если мы найдем Майснера, то, наверное, все выясним.— О Боже, — простонал Юджин, — и больше ничего? Линда решит, что эта информация не стоит пятисот евро.Он включил мотор и вывел джип с пыльного проселка на дорогу.— Она может согласиться или отказаться, старина, но на сегодня это все, что у нас есть. Ты слишком много беспокоишься.С дороги летела пыль. Обычный для этих мест вечерний meltemi, или сильный ветер, приносил с моря свежий воздух. Гребни волн начали покрываться белой пеной. Рыбачьи лодки, стоя у причала, кренились в подветренную сторону.— Есть только одна странность…— Да? Какая? То, что в этом доме живут два старых богатых педика и их хорошенькие любовники?— У Брайана есть любимчик, который делает ему превосходные копии музейных шедевров. Интересно, зачем?Юджин поджал губы и задумался.

Глава 7Я оставил Юджина в таверне на берегу, а сам решил съездить в старую «студию» Ролстона.Ролстон жил в маленьком рыбацком домике за городом. Безлюдная полоска пляжа на краю овеваемой ветрами луговины, две заброшенные мельницы с облупившейся побелкой, на сломанных крыльях которых трепетали обрывки парусины.К этому часу meltemi, как водится, дул изо всех сил; порыв ветра толкнул меня назад, когда я вылез из машины. Старые мельницы скрипели и стонали под его напором.Я захлопнул дверцу и спугнул зайца. Тот бросился прочь, его коричневая шубка исчезла среди пригнувшихся луговых трав. На фоне желтого поля выделялись редкие алые цветы, их чашечки, как будто сделанные из воска, склонялись на ветру. Сквозь гальку пляжа пробивались кроваво-красные маки с длинными тонкими стеблями, придавая пейзажу ван-гоговскую силу и динамику.Я задумался. Картины Ролстона имели сходство с творением Ван Гога. В его рисунках можно было обнаружить те же небрежные мазки и цветовые завихрения. Движение и безумие.Подъехав к мельнице, где находилась «студия» Ролстона, я обнаружил, что дверь забита, а все ставни надежно заперты. Я отодрал доски, кое-как приколоченные поперек входа. Замок заржавел, понадобился всего один удар, чтобы его сорвать. Раздался порыв ветра, и дверь с грохотом распахнулась.Я не был готов к открывшемуся моему взгляду зрелищу. Я думал, что вступаю в покинутую обитель духов. Но мои ноздри защекотал запах человеческих экскрементов и перегара.У меня зашевелились волосы. Я вспомнил, как в детстве друзья заманили меня в заброшенный дом с привидениями. На старой мельнице, по общему мнению, тоже обитали призраки. Говорят, пятьдесят лет назад здесь кого-то убили. Мне стало не по себе от нахождения в этом месте.Все покрывал толстый слой пыли. Пауки ткали серебряные нити. Таракан, размером с небольшую мышь, пробежал мимо меня.В углу, опрокинутые, лежали стол и два стула, еще один стул валялся, разбитый в щепки, возле очага. Камин был забит всем, что только могло гореть, и я заметил почерневшие куски подрамников и обгоревшую ткань.В другом углу комнаты, под грудой битых бутылок, я нашел обрывки холста. Я разгреб желтые и зеленые осколки стекла. Вероятно, это была одна из последних работ Джона: неоконченный набросок в виде нескольких грубых мазков ультрамарином. Холст сильно попорчен, и изображение трудно было разобрать. Я нагнулся, пытаясь сложить обрывки. Некоторые куски безвозвратно пропали, но неровных, запачканных лоскутков все-таки оказалось достаточно, чтобы разглядеть силуэт — голову и торс обнаженного юноши с венком на голове.Черты лица были смазаны, зато волосы выписаны четко — они кольцами ложились на плечи. Я пришел в замешательство. Джон писал иконы и пейзажи. Он не любил рисовать людей, а этот портрет казался таким знакомым. Я бросил клочки обратно в груду мусора.Оглядываясь вокруг, я заметил, что на полу чернеют липкие пятна — высохшие лужицы пролитого вина. Запах фекалий и перегара стал еще сильнее. Я приоткрыл дверь в туалет, и меня чуть не вырвало. Буквально повсюду были блевотина и кал. В унитазе плавали обгоревшие клочки бумаги. На одном из них еще представлялось возможным разобрать строчки. Я осторожно выловил бумагу палкой и разложил на полу.Это был кусок письма — полусожженный, но с сохранившейся датой и обрывком текста.10 марта. Уважаемый мистер Ролстон, последние пробы дали положительные результаты. Я сохраню это в тайне. Искренне ваш д-р Кристофис.Я убрал письмо в карман. Тайна начала раскрываться. Возможно, Джон неизлечимо заболел вследствие чрезмерного употребления алкоголя. А мысли о неизбежной смерти послужили причиной нервного срыва.Сквозь разбитые ставни в комнату проникали теплые лучи солнечного света и растекались по стенам. Когда я присмотрелся, то понял, что красные брызги, принятые мной за пролитое вино, на самом деле засохшие пятна крови.Я похолодел при одной мысли: Джон пытался покончить с собой? Я быстро отвернулся, переполненный отвращением. Но что-то в этих кровавых пятнах на белой стене заставило меня снова взглянуть на них. Это были не просто случайные брызги, а как будто надписи, сделанные окровавленным пальцем.Что-то, написанное по-гречески, вверху — заглавная буква «М», а внизу кружок со смазанной «Z». Символы? Джон был оккультистом?Я вынул письмо Кристофиса и переписал на него греческие буквы, одновременно произнося их вслух:— Ита, пи, альфа, ни, альфа, гамма, йота, альфа; фита, альфа; сигма, ипсилон; фи, омикрон, ни, ипсилон, сигма, ипсилон, йота.Что бы это ни значило, но это было последнее послание Джона. Я закрыл дверь, радуясь свежему воздуху. Мое лицо овевал ветер, и море переливалось полупрозрачными оттенками, как драгоценный камень. Солнце уже садилось, облака на горизонте окрасились оранжевым и розовым. Колеса джипа заскрипели по гравию, я ехал обратно в город.Старый добрый Юджин восседал за своим излюбленным столиком, по-видимому, дюжина пива ничуть ему не повредила.— Я тут снова подумал… — пробормотал он, когда я подошел. — Я, конечно, порядочный человек, но давай скорее заканчивать эту бодягу с Линдой. У нас есть более важные дела.— Какие, например? — Я отхлебнул пива из его кружки.Он помахал пальцем перед моим лицом.— Например, пора нырять за амфорами. Вот что.Я покачал головой.— Не знаю, Юдж. Сначала мне надо сделать копию.— Только не вздумай сейчас увиливать! — фыркнул он. — Мы полагаемся на тебя.Я вздохнул, надеясь, что он поймет.— Юджин, у меня нет на это времени. Сначала нужно закончить работу для Андерсена.Юджин был неумолим:— Брось, парень, ты хочешь сказать, что не будешь нырять за амфорами? — Он глотнул пива и вытер рот рукой. — После всего, что я для тебя сделал?Я знал, что так и будет. Люди вроде Юджина всегда используют дружбу как отмычку. Я поежился под его взглядом.— Ладно, ладно, черт с вами. Мы займемся амфорами чуть позже, договорились? А теперь я еду в Афины, чтобы все выяснить.— Погоди! — Юджин недоверчиво посмотрел на меня. — За каким дьяволом в Афины? У нас здесь уйма дел. Кроме того, если ты завалишься в Плаку,[34] то мы можем тебя и не дождаться…Я осторожно прервал его:— Я не собираюсь гулять в Афинах по вечеринкам, Юджин. Я еду туда, поскольку хочу выяснить, что же случилось с Ролстоном. Что случилось с ним на самом деле. Меня это беспокоит, дружище.— Ты делаешь из мухи слона.— Я нашел на мельнице записку врача. Судя по всему, Ролстон был очень болен.Юджин откинулся на спинку стула со вздохом, похожим на шипение проколотого шарика.— Значит, ради него ты собираешься разыгрывать из себя мать Терезу?— Да, можно и так сказать. Кто-то должен поговорить с его врачом и выяснить, что происходит. Ты займись пока подготовкой к поездке за амфорами, а я скоро вернусь.— Что сказать Линде, если она спросит о тебе?— Ничего не говори. Если она будет настаивать, скажи, что я по-прежнему проверяю зацепки. — Я похлопал его по спине. — Брось, старик. Это все ради нашего старого друга Джона.Он почесал едва заметную проплешину на макушке, пытаясь проникнуться моими чувствами, потом нахлобучил поглубже свою потрепанную рыбацкую шапку.— Ладно. Того и гляди, ты вступишь в какую-нибудь дурацкую благотворительную общину кровоточащих сердец, приятель.Я встал из-за стола.— Вернусь через пару дней.Когда я вышел, Юджин достал колоду карт и начал их тасовать. Его взгляд блуждал по таверне в поисках потенциального партнера для партии в покер.Отлично! Невзирая на все протесты, Юджин меня не бросит — по крайней мере если ему это ничего не будет стоить.

Глава 8Таксист не спешил. Дорога из афинского аэропорта была забита, воздух оглашали какофония сирен, скрип тормозов и рев моторов. Шум и неразбериха стояли потрясающие. Мне страшно хотелось курить, но надпись на приборной доске, сделанная большими красными буквами, по-английски и по-гречески, предупреждала: «НЕ КУРИТЬ». И потому я откинулся на спинку сиденья и прислушался к тому, что бормотал на ломаном английском таксист. Греки в большинстве случаев очень любят поболтать, а у этого вдобавок был слушатель, которому некуда деться, так что таксист не умолкал.Пока мы медленно пробирались сквозь пробки на главных перекрестках (причем таксист то грозил кулаком водителям, то драматически жестикулировал, подчеркивая основные моменты своей речи), я узнал, что он за рулем уже пять лет. А до того, конечно, был моряком. Таксист также поведал мне, что его брат живет в Калифорнии. В конце концов, разве Америка — не страна неограниченных возможностей? Его сын служит в греческой армии, а жена — ворчливая стерва. Прислушиваясь к смеси греческих и английских слов, я с трудом разобрал, что его политические взгляды прямо противоположны взглядам нынешнего правительства и потому у него проблемы с деньгами.Таксист уже собирался завязать со мной беседу о Кубке мира по футболу, когда мы свернули с Сингроу-авеню на широкий бульвар Константина. С меня довольно. В самом разгаре утра я сидел в крошечном такси, где воздух был спертым и жарким, как в духовке. Краснолицый шофер вытер пот со лба и заорал на пешехода, который проскочил прямо перед ним, ловко увернувшись от удара бампером. Старая добрая игра «Господи помилуй».Наконец, когда мы миновали прохладный зеленый парк, я заметил вдалеке высокое современное здание отеля «Хилтон». Таксист подъехал к нему, взглянул на счетчик и назвал сумму, которая оказалась слишком высока для того, чтобы отстегивать ему еще и чаевые. Я сунул греку деньги и захлопнул дверцу.Войдя в прохладный вестибюль, я сразу же направился в бар и заказал благословенный джин с тоником. Я уселся на высокий табурет, и женщина, сидевшая поодаль, не стала терять времени. Она подошла и расположилась рядом. Крашеная блондинка, за сорок, дочерна загорелая, в дешевом красном платье (возможно, перекрашенном). Юджин назвал бы ее «грудастой», тогда как романтичный Джон Ролстон сказал бы «пышная». Мысли о Ролстоне по-прежнему отвлекали меня. Интересно, с чего лучше начать поиски?Женщина без предупреждения наклонилась ко мне.— Не найдется сигаретки? — спросила она и потянулась к моей пачке, а потом быстрым шепотом предложила отправиться с ней, но я не обратил на нее никакого внимания. Я достал деньги, расплатился за выпивку и предоставил женщине и дальше нести вахту в баре. В любом случае я не любитель бюстов большого размера.Я поднялся в комнату и открыл ноутбук, чтобы поискать фамилии с помощью электронного афинского телефонного справочника. Просматривая список на букву «к», я нашел доктора Михаила Кристофиса. Он работал в клинике в Колонаки. Я немедленно позвонил туда. Автоответчик сообщил, что доктор Кристофис будет в офисе после пяти часов.Примерно в половине пятого я пешком отправился на место. Район Колонаки находится неподалеку от «Хилтона». На улице было жарко и душно. От жары, выхлопных газов и шума у меня началась ужасная головная боль. Спустившись по авеню Королевы Софии, я добрался до Колонаки. По соседству с приемной доктора Кристофиса находилось несколько клиник, и я решил проверить их все в надежде обнаружить Ролстона.Со второй попытки мне повезло. Девушка в регистратуре просмотрела файлы на компьютере и резким голосом приказала мне подняться на второй этаж. Я зашагал по лестнице, миновав усталую уборщицу со шваброй и ведром, полным мыльной грязной воды. Я знал, что второй этаж в Греции — это три пролета вверх.Наверху оказались две сиделки. Младшая, в накрахмаленном чепце, уголки которого вздымались над ее черноволосой головой, словно крылышки, была всецело поглощена своим кофе. Другая, склонившись над ящиком стола, разбирала бумаги. Она высокомерно посмотрела на меня — седая женщина с суровым и мрачным лицом, изрезанным глубокими морщинами. Я решил, что она, должно быть, старшая сестра, избравшая своим предназначением контроль над жизнью и смертью.— Чем могу вам помочь? — спросила она.Младшая разглядывала меня огромными печальными глазами.— Слушаю, — сказала она.— Я ищу Джонатана Ролстона. Он здесь?Она нахмурилась. Черные глаза практически скрылись в тени ресниц. Сиделка отставила чашку.— Мистер Ролстон? Вы его родственник?— Друг. Я знаю, он лечится у вас.Старшая сестра внезапно повернулась, мрачное выражение ее лица смягчилось. Она заговорила очень тихо и властно, но в ее голосе слышался оттенок сочувствия.— Мне очень жаль, мистер…— Хенсон. Гарт Хенсон.Она подошла ко мне.— Понимаете ли, мистер Хенсон… Мистер Ролстон умер.У меня внезапно заныл живот, как будто от удара. Несколько секунд я не мог говорить. Она грустно покачала головой:— Его страдания окончены.Я тут же опомнился.— Отчего он умер?Теперь сестра заговорила деловито и отчетливо:— Я больше ничего не могу вам сказать. Если хотите знать точнее, поговорите с врачом, доктором Кристофисом. Он сделал все, что было в его силах.Я вышел из больницы. От запаха антисептиков меня слегка мутило. Смерть Джона стала неожиданным ударом. Я чувствовал себя так, будто мое сердце сжали в тисках. Я думал, Джона положили в клинику вследствие психического расстройства, а не из-за продолжительной болезни. Что-то не сходилось, и единственное, что я мог сделать, — попытаться все выяснить у доктора Михаила Кристофиса.

Глава 9Клиника доктора Кристофиса находилась в кирпичном, классической постройки, здании рядом с Колонаки-сквер.Я позвонил и вошел в прохладный, облицованный мрамором вестибюль. Гигантская дубовая дверь с латунной ручкой в виде головы льва. Табличка с выгравированной по-гречески и по-английски надписью: «Михаил Кристофис, доктор медицины. Специалист по заболеваниям внутренних органов».Было пять часов, в приемной сидели всего двое посетителей. Хорошенькая секретарша улыбнулась мне.— Здравствуйте.— Я пришел не на прием, — сказал я извиняющимся тоном. — Мне нужно поговорить с доктором Кристофисом. Это касается его пациента Джона Ролстона.Ее темные брови удивленно приподнялись, но улыбка так и не покинула губы. Она попросила меня сесть.Я занял стул между суровой пожилой матроной и подростком с прыщавым лицом. Женщина угрюмо посмотрела на меня, мальчик даже не оторвался от журнала. Секретарша зашла в кабинет Кристофиса и через минуту вернулась, оставив дверь приоткрытой. Я услышал, как врач что-то сказал по-гречески. Девушка снова взглянула на меня, ее улыбка исчезла — она сразу посерьезнела.— Можете зайти, сэр.Доктор Кристофис выглядел намного моложе, чем я думал, — красивый брюнет лет тридцати пяти. Он говорил негромко; у него были ярко-синие глаза и приятная улыбка, которая сразу же вызвала мое расположение.Я представился. Его рука была сильной и теплой. Он предложил мне сесть в одно из обитых черной кожей кресел.— Моя помощница сказала, вы хотите что-то узнать о Джоне Ролстоне. — Он откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на столе перед собой. — Вы хорошо его знали?Он бросил на меня взгляд из-под своих двухфокусных очков.— Мы много лет дружили. Вместе работали на Миконосе.— Понимаю… чем я могу вам помочь?— Я очень обеспокоен — точнее, все мы обеспокоены. Во всяком случае, я приехал в Афины по делам и подумал, что могу заодно зайти сюда и выяснить, что случилось с Джоном.Кристофис аккуратно снял очки и положил их на стол. Он пристально взглянул на меня.— Мистер Ролстон долго болел. Конечно, мы делали все, что могли, но болезнь оказалась слишком запущенной. Если бы он обратился к нам раньше…— Раньше? А что у него было? — перебил я.— Осложнения после цирроза, — сказал он. — Ваш друг умер от рака печени.Вот черт, подумал я и стиснул зубы. Я покачал головой, как будто сожалея о чем-то, что следовало сделать.— Я чувствовал, что так оно и будет. Мы говорили ему, но он не хотел слушать.— Всегда жаль, когда человек сам себя губит.Несколько секунд я сидел молча, оглушенный. Ролстон умер, теперь оставалось только произнести надгробную речь. Я встал, собираясь уходить.— У него есть родственники? — продолжил Кристофис.— Не знаю, — ответил я. Вдруг мне настойчиво захотелось выяснить побольше. — Он не оставил никаких писем или документов? Я имею в виду — когда его забрали в больницу, он ничего не отдал вам на хранение?Я вспомнил тот хаос, который видел в студии Ролстона на Миконосе. Неужели он уничтожил все — или в его личных бумагах было что-то еще?— Если мистер Ролстон что-нибудь и привез с собой в больницу, эти вещи будут переданы в британское консульство. Если у покойного нет родственников, сотрудники консульства обычно берут на себя заботу о его личном имуществе. Поговорите с ними… Мне жаль. Мы с Джоном очень сдружились за время его болезни. — В голосе Кристофиса зазвучали грусть и сожаление. Он встал. — Теперь, если позволите, я займусь пациентами. — Он жестом указал мне на дверь.Когда я возвращался в отель, то вспомнил порванную записку, написанную Кристофисом, которую нашел у Ролстона. Вернувшись в номер, я взял маленький карманный словарь и перевел загадочную строчку, которая была написана кровью на стене: «Panaghia tha se foneise». Меня охватило странное ощущение. Смысл послания был ясным: «Святое убивает».Я на секунду задержал дыхание. Бедный Ролстон. Возможно, узнав, что он смертельно болен, Джон обвинил Пресвятую Деву в своей гибели.Я сунул записку обратно в бумажник, спустился в бар, заказал себе порцию виски безо льда, потом еще одну. Мне хотелось позвонить Юджину, но я не стал. Вместо этого я поймал такси и поехал в британское консульство.В кабинете британского консула пахло сладким трубочным табаком и старыми книгами. Джентльмен сидел за большим дубовым столом, облокотившись на спинку кресла, и рассеянно попыхивал трубкой. Он заканчивал разговор, прервавший нашу беседу. Наконец он с легким стуком выколотил пепел и обернулся ко мне.— Слушаю вас, мистер…— Хенсон, — подсказал я.— Да, мистер Хенсон. Извините, мне нужно было ответить на звонок. Итак, о чем вы хотели со мной поговорить? Если вам нужна виза, то, боюсь, придется прийти утром.Консул был румяный, коренастый, невысокий мужчина, который, судя по всему, наслаждался своей ролью. Он так уютно выглядел в кресле, с руками, сложенными поверх объемистого брюшка.— Я пришел, чтобы кое-что узнать о своем друге. Он британский гражданин, родом из Лидса. Его звали Джон Ролстон. Он умер несколько дней назад…Консул прервал меня, будто внезапно утратив всякий интерес:— Мне жаль это слышать, но здесь у нас не справочная служба, мистер Хенсон. — Он начал рыться в ящике стола, то и дело переводя взгляд со своих бумаг на меня. — Кто вы мистеру Ролстону? Родственник?— Юрисконсульт, — заявил я, пристально глядя ему в глаза.Он кивнул. Должный эффект был достигнут.Я решил использовать свое преимущество, пока оно у меня было.— Его семья послала меня сюда, чтобы выяснить все детали, связанные с похоронами и личным имуществом.— Да, конечно. — Консул встал, вытащил коричневый сверток и высыпал содержимое на стол. Паспорт с загнутыми уголками, золотая цепочка, медальон и кольцо с печаткой. Консул протянул мне паспорт.— Это мистер Ролстон?Я взглянул на фото Джона — на ней он выглядел гораздо моложе, но, невзирая на то, что с возрастом мой друг обзавелся растрепанной бородой и поседел, его легко можно было узнать. По-лисьи заостренные черты лица и безумный взгляд оставались прежними.— Да, это Джон. — Я закрыл паспорт и вернул его консулу.— У него был какой-нибудь постоянный адрес?Я покачал головой.— Мне известен только адрес его родителей в Лидсе. Джон время от времени приезжал в Англию, но останавливался в Лондоне. Он не ладил с родными.— Понимаю.— Вы не возражаете, если я осмотрю содержимое свертка? — поинтересовался я.— Конечно, нет. Я вам все покажу.Он вынул из конверта небольшую пачку бумаг и быстро их пролистал. Я с надеждой ждал.— В общем, ничего особенного. Обычные документы. Свидетельство о смерти, врачебный отчет и другие бумаги. Печально, что жизнь человека в итоге сводится к клочкам и обрывкам, вам так не кажется?— Нет ли там юридических документов? Банковские квитанции, письма, что-нибудь в этом роде? Мы ничего не нашли в студии. Должны же у него быть хоть какие-то накопления.— Накопления? — уточнил консул. Видимо, это слово пробудило в нем нечто большее, чем простое любопытство. Он поджал губы и принялся убирать вещи обратно в пакет — паспорт, бумаги, медальон. — А у вас есть какие-нибудь документы, подтверждающие, что вы — его юрисконсульт?Нельзя было показывать волнение и выдать себя.— С собой — нет. Но я, конечно, вам их предъявлю.Консул на это не купился. Он твердо сказал:— Извините. Я боюсь, вещи останутся здесь, пока я не увижу соответствующие документы.— Вы правы. Я понимаю. Я вернусь чуть позже и привезу необходимые удостоверения. — Я пожал ему руку.Консул улыбнулся.— Спасибо за все, — произнес я и неторопливо вышел.Навстречу мне попалась секретарша. Она явно была взволнованна, но старалась скрыть свои чувства под типичным британским хладнокровием. Я услышал, как она сказала:— Мистер Мартин, снова звонят из иностранного отдела. Какие-то проблемы на Кипре. Возьмите трубку в конференц-зале.Высокая и худая женщина средних лет вышла из кабинета вместе с консулом, и они быстро зашагали по коридору. Это был мой шанс. Я осторожно вернулся в кабинет и прикрыл дверь. Коричневый бумажный конверт по-прежнему лежал на столе. Я открыл его и высыпал содержимое, отчаянно ища какую-нибудь зацепку. Минуту спустя я обнаружил серую заламинированную визитку. На ней стояли два адреса — афинский и мюнхенский. В уголке значилось имя: «Ганс У. Майснер. Галерея «Феникс». Куратор Музея искусств».Сунув визитку в карман и убрав все остальное обратно в конверт, я радостно покинул британское консульство. Я ожидал получить только заурядную информацию и даже не подозревал, что мне вручат ключ от ящика Пандоры.

Глава 10Старый особняк в стиле неоклассицизма располагался далеко в стороне от главного шоссе, на окраине Кифизии — фешенебельного района Афин. Латунная табличка на воротах означала: «Галерея «Феникс». Часы работы: с 9 до 15».На моих часах стукнуло десять. Вероятно, я был первым посетителем, потому что перед входом стояла только одна машина — новенький белый «лексус», отполированный до слепящего блеска. Когда я приблизился, то увидел немецкие номера.В листве монотонно трещали цикады. Свежий воздух был спокоен и неподвижен. Я немного постоял, собираясь с мыслями и оглядываясь вокруг. Дом принадлежал к числу элегантных двухэтажных особняков с маленьким портиком, украшенным белыми колоннами, стены были выкрашены в темно-розовый цвет, а свежая краска на ставнях указывала, что здание исправно поддерживают в должном виде.Входная дверь была приоткрыта, и я увидел просторный коридор, выложенный серой и белой плиткой. За антикварным столиком у порога сидел пожилой смотритель.Я учтиво с ним поздоровался и спросил:— Мистер Майснер здесь?Он неторопливо объяснил по-гречески, что мистер Майснер еще не приехал, но скоро будет, и жестом предложил войти.С одной стороны коридора находилась галерея, уставленная мраморными бюстами. По другую руку, в смежной комнате, я успел разглядеть несколько огромных картин — судя по завихрениям цветов, они принадлежали кисти Джона. Я приехал сюда, полагая, что расспрошу Майснера о Джоне Ролстоне. Но теперь, когда я смотрел вокруг и вникал в ситуацию, в моем мозгу закружились иные мысли.В углу зала стоял шкаф с коллекцией красных глиняных амфор. Это были не копии, а оригиналы — примерно пятый век до Рождества Христова. Памятуя о Юджиновом плане касательно ныряния за амфорами, я решил попытать счастья с Майснером и предложить ему выгодную сделку.В коридоре раздались голоса. Смотритель неторопливо говорил на греческом; ему отвечал суровый, но безукоризненно сдержанный тенор. Кто-то подошел ко мне сзади и отрывисто спросил по-английски, но с легким акцентом:— Чем могу помочь?Это был мужчина лет шестидесяти, может, старше, но статный и загорелый, с точеными чертами худого лица, высокими скулами и тонкими властными губами. Удлиненные, янтарного цвета глаза, выражение холодности во взгляде. Он посмотрел на мою визитную карточку, пожал руку и одновременно сдержанно поклонился.— Ганс Майснер, — представился он. — Хотите посмотреть что-то конкретное?Я ответил ему столь же учтивым поклоном и протянул карточку своей галереи. Майснер с любопытством взглянул на меня. Инстинктивно я разгадал в нем хитрого старика. У меня было достаточно опыта в изготовлении подделок, чтобы я мог с первого взгляда распознать фальшь в человеке или в произведении искусства.— Вы хотите что-нибудь продать или купить, мистер Хенсон?Я улыбнулся:— У меня к вам деловое предложение. Очень личное. Я хотел бы обсудить его наедине.Он как будто видел меня насквозь; я ощутил сильное желание броситься напролом. Я знал, что Майснер может располагать информацией о Джоне, но мне приходилось усыплять его бдительность — точь-в-точь как заклинатель змей обращается со смертоносной коброй. Моя прямота, видимо, застала его врасплох, и несколько секунд Майснер молчал. Я уверенно посмотрел в его ледяные глаза. Наконец Майснер дрогнул. Он кивнул, быстро повернулся и жестом приказал следовать за ним.Его кабинет находился в дальнем конце коридора — просторная комната с высокими потолками, украшенными искусной лепниной в виде цветов и виноградных лоз. В центре комнаты стоял средневековый рыцарь. Замкнутость помещения оставляла гнетущее впечатление. Желтые стены были увешаны картинами в позолоченных рамах, некоторые из них изображали довольно мрачные сцены, выполненные темными красками. Я увидел в том числе несколько неизвестных мне греческих икон десятого века. Обстановка была по большей части загородная — жесткие кожаные кресла и резное красное дерево. Одну стену полностью скрывали книжные полки: на них стояли тома в кожаных переплетах, видимо, сочинения религиозного характера.Возле стола я заметил большую герметичную витрину, в которой лежал некий древний свиток с надписями на иврите, а возможно, на санскрите. Чуть ли не самой приятной деталью интерьера были стеклянные двери, выходившие на маленькую террасу с искусственным садиком — растениями в горшках. Прохладный ветерок, долетавший снаружи, приносил ароматы жасмина и сосен.Майснер сел за стол, я занял место напротив него. Он предложил мне сигару из деревянной коробки. На столе стояла фотография: молодой человек в рубашке с расстегнутым воротом, в бриджах для верховой езды и высоких сапогах гордо держит баварский флаг. В руке хлыстик, ноги широко расставлены. Я без особого труда узнал юного Майснера. За исключением поредевших волос и морщин, он остался таким же. Впрочем, стоило посмотреть на него во плоти, как выявлялись и другие изменения. Кожа с годами потемнела, на тыльной стороне покрытых венами рук отчетливо виднелись пигментные пятнышки. Я решил, что его настоящий возраст близок к семидесяти пяти.Я снова посмотрел на снимок, представив себе парня, марширующего по улицам Берлина, и ощутил некое мрачное предчувствие, когда задумался над тем, какими неприятными качествами мог обладать Майснер в старости.Тот закурил длинную и тонкую гаванскую сигару и довольно улыбнулся:— Итак, мистер Хенсон, что за предложение?— Это касается кое-каких произведений искусства. — Я помолчал, следя за выражением его лица. Желтовато-карие глаза были практически неразличимы за пеленой сигарного дыма.Я осторожно продолжал:— У меня есть клиент, готовый продать амфоры третьего века до нашей эры. Вас это интересует?Майснер нахмурился. Он аккуратно опустил сигару в пепельницу и жестко сказал:— Мистер Хенсон, вы сейчас говорите со мной как коллекционер, который располагает некими ценными артефактами и способен их предъявить, или…Я прервал его:— Конечно, они не лежат у меня в машине, если вы это имеете в виду. Но скоро они будут в моем распоряжении.— Мистер Хенсон, вы знаете, какое наказание положено за незаконное владение предметами старины?— Безусловно. Так все-таки вас это интересует или нет?У него дрогнула челюсть; уголки рта опустились в легкой сдержанной усмешке.— Амфоры третьего века до Рождества Христова? Конечно, я готов это обсудить. И разумеется, мне бы хотелось сначала на них взглянуть и убедиться в их подлинности. Также, полагаю, вы знаете, что если они были найдены, на них предъявит свои требования Археологическое общество. А если они были украдены… — Майснер покачал головой. Не было нужды заканчивать фразу.Я не испугался.— Давайте встретимся на Миконосе в середине недели, и я познакомлю вас с моим клиентом. Тогда сами сможете оценить, стоит ли игра свеч.— А, Миконос. — Майснер широко улыбнулся, блеснув золотыми зубами. — Я хорошо знаю этот остров. Во всяком случае, в ближайшее время я туда все равно собираюсь.Я согласно кивнул.— Значит, через неделю на Миконосе?Он заглянул в календарь.— Думаю, что проблем не возникнет. Я буду там в среду, около полудня.— Подходит.— Отлично! Встретимся в яхт-клубе.Когда я собирался уходить, то увидел еще одну стеклянную витрину неподалеку от стола и разгадал другую страсть Майснера. Он коллекционировал нацистскую атрибутику. Под стеклом лежали медали, эполеты и тому подобные штуки, все с орлом и свастикой. Майснер заметил мой взгляд и открыл витрину.— Да, да… — гордо произнес он, доставая золотое кольцо. — Некогда оно принадлежало фельдмаршалу Роммелю. А это… — Он указал на фотографию — потемневший снимок, сделанный старым брауновским аппаратом. Он выцвел и потрескался от времени, но в нижнем углу виднелась сделанная чернилами подпись. Двое мужчин на снимке стояли, взявшись за руки, под деревьями. Лицо одного из них скрывала тень, но второго я легко узнал. Невозможно было ошибиться, глядя на упрямый маленький рот, чаплинские усики и бисерные глазки, выглядывающие из-под офицерской шляпы. Это был молодой Гитлер — судя по всему, до войны.— Полагаю, это не для продажи? — спросил я. Майснер подмигнул, опустил стекло и запер замок.— Вы правы, — обронил он. — Кое-что я продаю, но конкретно эти образцы — не совсем обычные вещи, и они принадлежат мне лично. Честное слово, удивительное было время. Вы поразитесь, сколько людей этим интересуется. Действительно, очень любопытно.Мы прошли через коридор и вдруг остановились перед входом в картинную галерею.— Если вы знакомы с Миконосом, то, наверное, знаете и этого художника. — Майснер провел меня внутрь и указал на две картины, висевшие на дальней стене.Это были огромные холсты в массивных позолоченных рамах тонкой работы. Я подошел ближе, чтобы разглядеть одну из них. Христос, распинаемый на Голгофе. Техника, с ее безумными завитками и резкими штрихами, напоминала Джеймса Энсора и Ван Гога.— Джон Ролстон? — негромко спросил я. Я знал, что Джон был замечательным художником, но даже не подозревал, что настолько верующим.— Довольно печальная история, — произнес Майснер. — Несколько дней назад мне сказали, что он умер.Я изобразил удивление.— Неужели? Я не знал.Майснер замолчал, как будто ожидая вопроса или дальнейших комментариев. Возможно, он меня раскусил. Я ничего не сказал и подошел к другому полотну, чтобы получше его рассмотреть.На нем были изображены сельские домики, деревья и колокольня церкви. Я вздрогнул от охватившей меня тревоги.— Панагия Евангелистрия, — уточнил Майснер. — Церковь Пресвятой Девы на Тиносе. В прошлом году я заказал Ролстону эту картину.Я испытал похожее разочарование, какое ощущаешь, когда добираешься до конца книги и видишь, что последние страницы отсутствуют.Вот, значит, в чем заключалось таинственное поручение Ролстона на Тиносе? Пейзаж с церковью?Я пробормотал какую-то похвалу великолепной Майснеровой коллекции, выдавил пару фраз по поводу смерти Ролстона, уверил хозяина, что встречусь с ним на следующей неделе в яхт-клубе на Миконосе, вышел на солнце и остановил проезжавшее мимо такси.Я решил вернуться на Миконос следующим же самолетом. По пути в отель мне не удавалось избавиться от мысли, что поездка оказалась бессмысленной. Пустая трата времени.Но оставалось непреходящее сомнение. Возможно, я чересчур опрометчиво принялся делать выводы, основываясь лишь на ощущениях. Здесь крылось нечто большее, чем то, что видел глаз.

Глава 11Я нашел Юджина и Димитри в каике — они отскребали палубу и выметали мусор (бумажные стаканчики и пустые бутылки из-под вина). Наверное, последствия недавней вечеринки.Юджин искоса взглянул на меня воспаленными глазами. Он страдал от похмелья и с трясущимися руками сидел на поручнях.— Похоже, пиво тебе не повредит, — обронил я, потешаясь над его растрепанным видом.— Надо же, обратил внимание!.. Пиво у нас закончилось сегодня в шесть утра. Женщины тоже. Хотя еще осталось немного вина. Пропустишь стаканчик?— Нет, спасибо, — отказался я и взглянул на Димитри. Тот покачал головой, отклоняя столь щедрое предложение.— Располагайтесь, — сказал Юджин, ныряя в каюту. Он порылся по ящикам и вернулся с полным стаканом. — Что новенького в Афинах?Я обошелся без обиняков.— Ролстон умер.На секунду повисла тишина.Юджин вскочил на ноги.— Как умер?!— Рак печени. Я говорил с его врачом.Юджин недоверчиво встряхнул головой. Димитри озадаченно смотрел на меня.— Тогда почему он сошел с ума, босс? — спросил он.Я пожал плечами:— А ты бы не сошел, зная, что тебе скоро крышка?Настроение у нас испортилось. Юджин разлил остатки вина по бумажным стаканчикам. Мы выпили за Джона.Юджин причмокнул.— Еще что-нибудь разведал, старик?— Немного. Я порасспрашивал, но никто там ничего не знает. Дохлый номер. — Я понял, что неудачно скаламбурил, и попытался исправить ситуацию, быстро добавив: — Ролстон умер от рака печени, и его одержимость, наверное, была результатом отчаяния. Полагаю, когда он узнал, что шансов выжить нет, то обратил свой гнев и разочарование на икону. Таинственное «поручение» на Тиносе было всего лишь просьбой нарисовать пейзаж с церковью.Я отхлебнул вина и ухмыльнулся, кивнув в сторону Димитри. Мне показалось, что пора сменить тему:— Есть и хорошие новости, если вы все еще не прочь прогуляться за амфорами. Я нашел заинтересованного покупателя.Юджин, судя по всему, тут же исцелился от похмелья.— Что? Уже? Ты нашел покупателя? — Он обернулся к Димитри. — Парень, отменяй сегодня свой покер. Мы едем на рыбалку!— Я связался с этим типом, Майснером, — сказал я. — Он крупный коллекционер и меценат. В Кифизии у него большая галерея. Внушительная коллекция живописи, в том числе пара работ Ролстона, и уйма дорогого антиквариата. Мне кажется, это неплохая перспектива. Я уговорил его заключить с нами сделку. Он приедет сюда в среду вечером, чтобы взглянуть на товар. Как скоро мы сможем отправиться на место?Димитри присел на ящики рядом со мной.— Мы идем рыбачить на Делос?— Да, завтра. — Юджин мерил палубу шагами, как тигр в клетке. Его одолевало нетерпение.Димитри усмехнулся, обнажив белые зубы. В его темных глазах мелькнуло озорство. Он подмигнул и сдвинул кепку со лба. Ему было лет сорок пять — крепкий мужчина, который всю жизнь провел на море и существовал за счет всяческих авантюр. Когда-то Димитри повидал весь свет, плавая на нефтяных танкерах. Его загорелое обветренное лицо шло мелкими морщинками, когда он смеялся. Это был веселый, добродушный тип.Он щелкнул языком и помахал пальцем перед носом у Юджина.— Ты сумасшедший, — сказал он. — Но мы выходим в море.Мы решили отправиться утром, незадолго до рассвета, используя темноту как прикрытие, чтобы выйти из гавани незамеченными. Мы собирались встать на якорь вблизи Делоса и забросить удочки — Димитри предстояло караулить, а нам с Юджином нырять за амфорами. Мы прихватили фонарики и сигнальные ракеты и даже при незначительном освещении должны были без особого труда разыскать амфоры. Они погребены под толщей ила на мелководье, не более чем в четырех-пяти саженях[35] от поверхности. Все, что нам могло понадобиться, — это подводное снаряжение, достаточный запас баллонов с кислородом и пара лопаток, чтобы извлекать глиняные сосуды.В обязанности Димитри входило подготовить каик и рыболовную снасть. Юджин должен был принести акваланги и прочее оборудование, а я — найти укромное местечко, где бы мы могли спрятать амфоры, пока Майснер не приедет на них взглянуть.— Kali tihi. Удачи, — пожелал я, пожимая руки Юджину и Димитри. — Ладно, теперь я пойду поговорю с Линдой. Увидимся позже.В таверне Нико было полно народу. Толпа туристов с жадностью поглощала дешевое местное вино и пиво и обменивалась впечатлениями; некоторые торопливо надписывали открытки для отправки домой.Линда стояла в самом центре. Я приблизился и помахал рукой.Она заговорила первой:— А, Гарт… Я искала вас. Где вы сегодня были? — спросила она, целуя меня в щеку. Услышав ее вкрадчивый голос, я почувствовал себя так, будто меня окатило теплой волной. — Ян сказал, вас не было на острове.— Да, я на пару дней ездил в Афины.— Да? — Она удивленно приподняла брови.— Мне жаль приносить плохую новость, но Джон умер в больнице.Линда глубоко вздохнула. Ее глаза расширились от ужаса.— О нет…Я подумал, что она сейчас заплачет, и потому взял ее за руку и тихонько пожал. Линда переплела свои пальцы с моими и пристально взглянула на меня, а потом собралась с духом и отодвинулась.— Давайте прогуляемся, — предложил я.Выходя, я попросил официанта оставить за нами столик. Я взял Линду под руку, и мы поднялись по ступенькам, чтобы посмотреть на всемирно известную церковь Парапортиани — почти сверхъестественное кубическое здание, тянущееся к небесам и расписанное в 1932 году в замечательном стиле ар-деко. С годами церковь накренилась, но сегодня это по-прежнему одна из самых главных достопримечательностей Миконоса.Я сказал Линде, что повидался с Фредериксом и Брайаном, однако они не много смогли мне рассказать. Она, видимо, по-прежнему полагала, что Джон считал себя проклятым.— Это было больше, чем проклятие, — сказал я. — Джон знал, что умирает.Я сделал паузу, чтобы взглянуть на нее. Линда сидела спокойно и невозмутимо. Ее лицо не выражало ничего.— По-моему, — осторожно продолжал я, — навязчивая идея Джона насчет иконы была вызвана тем, что он надеялся каким-то чудесным образом исцелиться от рака.Линда грустно качала головой.— Бедный Джон, — повторяла она, пропуская свои длинные черные волосы сквозь пальцы.Я подумал — уж не завязался ли у них роман, но сейчас явно было неподходящее время, чтобы расспрашивать ее о личной жизни.— Больше я ничего не могу сказать, — закончил я. — Британское посольство пытается найти его родственников. Вы кого-нибудь знаете?Она снова покачала головой:— Он никогда ни о ком не упоминал.— Упокой его душу, Господи, — сказал я.— Джон был такой тихий, мягкий, — продолжала Линда, — такой одухотворенный. Целые дни проводил у себя, один, за Библией.— А что толку? — хмыкнул я и тут же пожалел об этом, потому что, видимо, она намекала на мою несостоявшуюся карьеру священника.Линда взглянула на меня так, словно мой комментарий был абсолютно неуместен.— По крайней мере он во что-то верил, — осадила она меня. — А во что верите вы?Она загнала меня в угол, и я понял, что поверхностные отговорки не помогут. Я посмотрел ей в глаза.— Снова та же песня? Вы хотите это услышать? Ладно. Я верю в Бога, в дьявола, в Иисуса Христа, в добро и зло. Но я против догматической религии. Мне не нравится то, что священники подгоняют Священное Писание под свои собственные нужды и вредят людям. Для среднего человека все это слишком сложно. А мы хорошо знаем, чем занимается духовенство.Линда была поражена потоком моих слов. Но я не собирался останавливаться.— Дальше?Она кивнула. Наверное, ее искренне интересовало мое прошлое.— Однажды, когда мне исполнилось всего семь лет, я пробрался в церковь. Никто не видел. Я всегда хотел подняться в алтарь и посмотреть, что же таинственного в этом месте, куда то и дело заходит священник и откуда выносят потир. Я страшно удивился, когда обнаружил, что там нет ни Бога, ни Христа.Линда тактично улыбнулась. Я продолжал:— Я попался на глаза святому отцу. Он схватил меня за шиворот и безжалостно отстегал тростью по заднице. Наверное, мне следовало понять, что здесь что-то не так, но тогда я был слишком мал, чтобы разобраться… Вспомните, как церковь обошлась с мирными катарами в 1209 году. Папа Иннокентий Третий полностью уничтожил их в Лангедоке, объявив Крестовый поход против альбигойцев, и все потому, что они отказались ему служить. Тамплиеры, которые сражались во славу церкви в Святой земле, тоже были уничтожены! — Я сделал паузу, чтобы набрать воздуха, и осознал, что говорю слишком долго. — Больше никогда не начинайте этот разговор, — попросил я.Линда попыталась меня успокоить, а может быть, и в самом деле согласилась с моими выводами.— Жестокость всегда была орудием религии, — произнесла она. — Наверное, такова человеческая природа.— Не согласен. Я полагаю, что человек волен восстать против любой секты или религии, которая требует от него слепой веры. Догматическая религия разъединяет людей, делает их врагами… Теперь вы знаете, отчего я покинул лоно церкви.Видимо, я слишком долго сдерживался и теперь был рад выговориться.— Иисус никогда не учил: «Ступайте и учредите церковь». Это сделал святой Матфей, который, как всякий сборщик налогов, тяготел к организации.Линда, казалось, была удивлена:— Похоже, пасторский воротничок здорово натирал вам шею.— Представьте себе. Я проповедовал эту белиберду два года. Мой отец был католическим священником, и меня заставили следовать по его стопам. Но у меня не хватало веры. Сначала ты задумываешься: кто были Христовы апостолы? Нам известно лишь то, что сказано в Писаниях. Потом задаешься следующим вопросом: кто такой Бог? Что такое Бог? Всякий разумный и рассудительный человек смотрит по сторонам и говорит: «Это странно». На иврите Бога называют Иегова. Мусульмане говорят «Аллах». А у индусов есть тысяча имен, включая Кришну.— Хорошо, — согласилась Линда, — но что вы имеете в виду?Я заговорил медленно, для большего эффекта:— Все религии говорят об одном и том же, все люди поклоняются единому божеству. Но они разобщены самовлюбленными и властными личностями — так называемыми служителями церкви. Я их терпеть не могу.— Понимаю, — отозвалась Линда и добавила: — Вера не принесла Джону ничего хорошего. И вдобавок, судя по всему, повредила ему как мужчине.Возможно, она подталкивала меня в определенном направлении. Я проглотил наживку.— Его связи с Фредериксом и Брайаном… Вы полагаете, что Джон был…— Гомосексуалистом? — Линда покачала головой. — Вряд ли. Хотя, наверное, ничего нельзя исключать. Однажды он попытался со мной переспать, но так и не сумел довести дело до конца.Ее голос зазвучал резко. Я решил, что пора сменить тему:— Что вы знаете о человеке по фамилии Майснер?Я увидел, как Линда бледнеет, как будто я сунул ей в руки бомбу с зажженным фитилем. Она нервно затянулась сигаретой, а потом нетерпеливо бросила окурок в песок.— Майснер? Это не тот тип, который дал Джону какое-то поручение прошлым летом?Я умел прятаться за маской ничуть не хуже, чем она. У меня не было никакого желания делиться с ней информацией о Майснере или рассказывать о своем визите к нему.— Да. Что еще вы о нем знаете?Ее взгляд стал тусклым и холодным. Линда говорила медленно, осторожно подбирая каждое слово:— Видимо, он крупный коллекционер. Время от времени наведывается сюда на шикарной яхте. Работает по большей части на себя. Вот и все, что мне известно. — Она встала, откинула волосы с обнаженных плеч на спину и взяла сумочку. — Спасибо за помощь, Гарт. Скажите Юджину, что мы с ним квиты.Я смотрел, как она выходит из бара. Этот внезапный уход и смена настроения удивили меня, но, возможно, таков был ее стиль. Линда, видимо, принадлежит к еще одной разновидности одиночек. Такие люди, как правило, не склонны к романам, а меня трудно назвать человеком, который вправе кого-либо за это судить.

Глава 12Рано утром, когда на небе еще светили мерцающие звезды, старый каик медленно и тихо вышел из гавани Миконоса. Дул легкий ветерок, так что мы подняли паруса и понеслись в открытое море. Острова Делос и Рения казались черными полосками на фоне неба. Рассвет только-только озарил горизонт, и первые розовые лучи восходящего солнца окрасили края облаков. Казалось, в море мы одни. Но ненадолго — вскоре мы заметили первые рыбачьи лодки, вышедшие на утреннюю ловлю. А перед нами маячили суровые гранитные утесы Делоса.Делос, по легенде, — место, где родился Аполлон, сын Зевса. Древние микенцы были первыми, кто сделал из острова место поклонения, но процветание Делоса началось в 1100 году до нашей эры, когда сюда пришли ионийцы. В борьбе за духовную и политическую власть различные ионийские племена начали состязаться, строя причудливые храмы Аполлону и другим богам. За счет их пожертвований обогатились Афины, а в 425 году до Рождества Христова после особого указа было проведено ритуальное очищение острова — с него удалили все могилы, и отныне на Делосе никому не позволялось ни рождаться, ни умирать.Историки также говорят, что, по мере того как на востоке Средиземноморья росла численность населения, развивалась торговля, в конце четвертого века до нашей эры Филипп Македонский захватил Делос и превратил географически очень выгодно расположенный остров в крупный коммерческий центр. Потом появились римляне, и во времена их владычества население острова все увеличивалось, пока наконец Делос не пришел в упадок, а его источники и Священное озеро не стали пристанищем москитов.Две основные достопримечательности — это святилище Аполлона, которое объединяет храмы, посвященные богу Солнца, и всемирно известная Терраса львов. Эти гордые животные (чья функция, судя по всему, — защищать священный остров), а также целая аллея огромных эрегированных фаллосов были в седьмом веке высечены из мрамора, принесенного в дар жителями близлежащего Наксоса.Как бы то ни было, фаллосы казались особенно уместными, если вспомнить о разгульном и гедонистическом образе жизни, принятом на соседнем Миконосе.Димитри направил каик точно на запад к спасительному мысу Рении, в узкий пролив, отделявший его от Делоса. Скалистые береговые линии двух островов уже были отчетливо видны, тени из черных превратились в фиолетовые, озаренные нежным отблеском рассвета. Море здесь было мелким и небесно-голубым. Мы находились неподалеку от древней делосской гавани. Отдельные портики и колонны святилища были уже хорошо различимы. Тусклый свет окружал все постройки мистическим сияющим ореолом.Мы притихли, боясь, что наши голоса могут перенестись через узкий пролив и потревожить охрану, спустили паруса и бросили якорь. Надевая гидрокостюм и акваланг, я ощутил прилив возбуждения. То самое чувство, которое охватило меня на входе в Тиносскую церковь. Делос был священным островом Аполлона, от него исходила какая-то сверхъестественная аура — невидимая энергия божественного присутствия.Мы с Юджином скользнули в прохладную прозрачную воду. При нашем погружении раздался легкий всплеск, и мы оказались в прекрасном подводном мире.Вода была чистой и прозрачной, как зеленый хрусталь. Юджин плыл впереди меня, усиленно работая ластами. Внизу виднелись очертания каких-то предметов, рассеянных на морском дне. Когда мы погрузились еще на сажень, предметы обрели отчетливые формы. Я разглядел две-три амфоры, покрытые илом и сором.Нам нужно было действовать быстро, прежде чем закончится воздух в аквалангах. Юджин потянул один из древних глиняных сосудов, подняв целое облако тины, высвободил амфору, пролежавшую на месте много лет, и начал возиться со следующей, густо покрытой ракушками. Я вынул нож и помог ему. Мы легко извлекли шесть амфор, но остальные требовали времени и труда, потому что слиплись одна с другой.Юджин знаком велел мне всплыть и принести сетку, в которую можно было бы сложить добычу и запросто поднять ее в каик.Я беззвучно вынырнул и осмотрелся. Небо посветлело. У нас осталось не так уж много времени на то, чтобы все закончить. Димитри бросил мне сетку. Я протер маску, жестом показал «все в порядке» и снова погрузился.Юджин возился с амфорой, застрявшей между двумя камнями. Я помог ему высвободить сосуд и дал понять, что сетка здесь. Мы осторожно сложили в нее амфоры — шесть штук; хотя они обросли густым слоем ракушек и кораллов, было видно, что все сосуды в хорошем состоянии и годны на продажу.Снизу мы наблюдали за тем, как наше сокровище тянут на поверхность. Димитри перетащил груз через борт, но что-то пошло не так. Он начал отчаянно сигналить — посветил вниз фонариком и приготовил рыбачью сеть, готовясь ее забросить. Я всплыл и посмотрел на него. Он пялился на нас, и его лицо окаменело от ужаса.Я быстро погрузился. Под водой мы немедленно почувствовали вибрацию — мимо неторопливо шла еще одна лодка. Шум мотора слышался, как нам показалось, целую вечность. Юджин начал подавать мне знаки. Он указывал на свой акваланг и проводил рукой по шее. Его глаза ясно говорили о том, как мы рискуем. Но следовало дождаться, пока наверху будет безопасно.Прошло черт знает сколько времени, прежде чем Димитри наконец зажег зеленый свет. Мы поднялись. К этому моменту и я уже начал задыхаться. Юджин, отплевываясь, вынырнул рядом со мной и сорвал маску. Димитри, перегнувшись через борт, спустил с кормы веревочную лестницу, по которой мы вскарабкались на палубу.— Какого черта стряслось? — спросил Юджин, стаскивая акваланг.— Патрульная лодка ходила вокруг. Кто-то на берегу меня видел. Большие проблемы, босс, если нас тут сцапают. Мы пойдем быстро. — Он включил мотор и начал выбираться из пролива. Делос сиял вдалеке, купаясь в золотых лучах солнца.Амфоры, спрятанные под брезентом, были заперты в каюте, акваланги мы поспешно засунули в шкаф.— За успех! — произнес тост Юджин. Его рука дрожала, когда он протягивал мне стакан коньяку.Я пригубил.— Меня беспокоит только одно, приятель.— Что?— Разговаривая с Майснером, мне придется все время помнить, что я имею дело с настоящей коброй, черт бы ее побрал.

Глава 13Вечером разразился шторм; густые облака закрыли луну и звезды. Дорога к пляжу была пустынна. Ветер превратил море в мрачную пенную стихию и завывал на мысу. Я выключил фары, когда увидел силуэты ветряных мельниц, и припарковался позади лачуги. Сломанные крылья мельницы, в которой прежде находилась студия Джона, стонали, словно в агонии; ставни хлопали и грозили сорваться с петель. Борясь с ветром, я обогнул постройку, подтащил свертки с амфорами к двери и заволок их внутрь. Вряд ли кто-нибудь наткнется на них в этих жалких руинах. Если кто-нибудь и найдет амфоры, то, наверное, обвинит Ролстона — но как призвать к суду мертвеца?Тусклый свет фонарика в темной комнате отбрасывал жутковатые тени. Пахло пылью, плесенью и гниющим мусором. Неподалеку от кладовки стоял шкаф, как раз подходящего размера. Я засунул амфоры внутрь и прикрыл дверь. Крысиная беготня напугала меня так, что волосы на шее поднялись дыбом. Никогда не любил крыс.Я поспешил выйти и запрыгнул в джип с чувством облегчения. Свист ветра вокруг мельницы показался мне зловещим, как завывания банши — предвестницы бед.[36]Я нашел Юджина в «Дублинере», окруженным компанией шикарных молодых красоток. Он раскраснелся от спиртного; на усах блестели крошечные, янтарного цвета, капельки бренди.Виски у меня пульсировали, и я чувствовал тошноту.— Ты как будто увидел призрака, — заметила одна из девиц. Я устало ухмыльнулся.Она сидела напротив, сначала я подумал, что это Линда. Сходство меня потрясло — то же худое, оливкового цвета, лицо, обрамленное гладкими черными волосами, зеленые, цвета моря глаза. Девушка дружелюбно улыбнулась, показав ровные зубы цвета полированной слоновой кости. Ее звали Мария. Она и ее подруги были стюардессами и приехали сюда в перерыве между рейсами.— Мы пробыли на Миконосе всего несколько дней, — объяснила она с выражением разочарования на хорошеньком личике. — Жаль, но нам нужно вернуться в Афины до выходных.Она посмотрела на меня. В ее голосе отчетливо прозвучал намек. У нее были влажные соблазнительные алые губы, а в запахе духов слышалась тропическая ночь. Я чувствовал, как теряю силу воли. Еще немного бренди — и я стану податлив, как глина.Юджин наклонился, привлекая мое внимание.— Как амфоры?— В безопасном месте, — пробормотал я.Он ненадолго оторвался от роскошного бюста своей соседки-блондинки и усмехнулся. Юджин был похож на Пана, захваченного врасплох. Потом он снова перенес все внимание на девушку и начал страстно ее целовать.Мария допила свой бренди, и я нежно взял ее под руку.— Идем. Посмотрим, какие чудеса творит лунный свет. Знаешь эту песенку?Она, видимо, впечатлилась и приняла мою руку. Я обнял ее, и мы направились к двери.«Что ж, — подумалось мне, — если уж я ее обнимаю, то почему бы не испробовать старый трюк?»— Не хочешь зайти ко мне в студию… посмотреть рисунки?Мария рассмеялась.— Значит, ты не только знаток блюза, но еще и художник, а?— Иногда.— Мне нравится. Мужчина с хорошим чувством юмора, — ласково сказала она. Ее голос, полный желания, дрожал. Она, пошатываясь, шла рядом со мной по улице. Когда мы добрались до угла, то чуть не столкнулись с молодой женщиной, выбегавшей из переулка.— Signome.[37]Женщина уронила сумочку, содержимое рассыпалось у моих ног. Мы с Марией помогли ей все собрать. Женщина молчала, но при бледном свете уличного фонаря лицо показалось мне знакомым. Она плакала, под глазами были размазаны потеки туши. Блестящие темные глаза; зачесанные наверх золотисто-каштановые кудри — я никак не мог ее вспомнить.Она выхватила сумочку из моих рук и, не говоря ни слова, поспешила прочь. Гибкая фигура растворилась в темноте.— Ты ее знаешь? — спросила Мария.— Кажется, да.— Кем бы она ни была, но у нее проблемы.Лицо незнакомки продолжало стоять передо мной, пока меня вдруг не осенило. Конечно, изящный белокожий юноша с золотистыми локонами. Гиацинт. Но в женском платье?

Глава 14Утром я проснулся с сильной головной болью и с трудом встал с кровати. Мне как будто набили полный рот хлопковой ваты. Юджин по-прежнему храпел; звуки, доносящиеся из его комнаты, напоминали глухие раскаты далекого грома. Девушки ушли — не осталось ни следа, за исключением слабого аромата духов Марии. На секунду я задумался, что между нами было (и было ли вообще).По мере того как я медленно приходил в норму, вспоминал ее слова, сказанные в тот момент, когда я проваливался в сон: «Вы, плейбои средних лет, все одинаковы. Одни разговоры и никаких действий».Я посмотрел на себя в зеркало. Она была права или по крайней мере наполовину права. Щетина и синеватые круги под глазами добавляли моему облику что-то мерзкое. Я был уверен, что обзавелся еще несколькими седыми волосками. Первым делом плеснул себе холодной воды в лицо, а потом приготовил кофе. В комнате не прибирались неделями, и она смахивала на место преступления. Повсюду стояли стаканы с недопитым вином. Я вылил все в раковину, вымыл посуду и открыл ставни, чтобы впустить свежий воздух. Солнечный свет ударил мне в глаза, как тысячеваттная вспышка; порыв теплого ветра наполнил комнату.Я подумал, что было бы замечательно пролежать целый день на пляже, забыв на какое-то время обо всем, но на моем столе скопилась уйма бумаг. Я перебрал груду открыток и фотографий, просмотрел наброски. Поскольку с амфорами было покончено, я пообещал себе, что наконец разберусь и с иконой. И позже отправлюсь на заслуженные долгие каникулы — возможно, в неспешный круиз или, для разнообразия, поеду на какой-нибудь остров.Я натягивал джинсы, когда услышал лихорадочный стук в дверь. Это был Димитри. Он бежал всю дорогу от гавани и теперь, запыхавшись, бешено жестикулировал. Его переполняло возбуждение.— Она пришла, она пришла! — крикнул он.— Кто? — спросил я, выглядывая в окно.— Яхта. Я видел, как она огибает мыс.— Майснер?— Да! Рыбаки, они узнали яхту. Много раз ее видели. Что делать, босс? — Стоя на крыльце, он подпрыгивал, как ребенок.Я удивился, отчего Майснер приехал на день раньше обещанного. Наверное, Димитри подумал о том же.— Амфоры, они в надежном месте, босс?— Не беспокойся. — Я похлопал его по плечу.Димитри опустился на стул. Я принес ему вина и стакан воды, а потом дал указания:— Я пойду на пристань. Ты оставайся здесь и разбуди Юджина. Вели ему взять фотоаппарат, сесть в джип, ехать в студию к Ролстону и сфотографировать лучшую амфору. Пусть привезет снимки на каик. Ты понял? Встретимся на месте. А теперь расслабься, а то я тоже начинаю нервничать.Яхта стояла в гавани. Она была такого внушительного размера, что прочие суда рядом с ней казались игрушечными. На ней развевались флаги Германии и Греции, а также вымпел афинского яхт-клуба. Надпись на корме обозначала название и порт приписки: «Эвелин. Пирей. Греция».Майснер стоял на палубе, одетый в белые льняные брюки и ситцевую рубашку. На нем была белая капитанская фуражка; он сдержанно поприветствовал меня, спускаясь с мостика.Я смотрел на него, пока он шел ко мне быстрыми широкими шагами. Все в Майснере как будто стремилось вверх, начиная от длинного, гибкого торса и заканчивая худым лицом. Приблизившись, он вежливо протянул мне руку, но без улыбки. Его янтарные глаза казались прозрачными и безжизненными.— Мистер Хенсон, я не ожидал увидеть вас до завтра. — На этот раз его английский был не таким уж безукоризненным. Я услышал гортанные звуки и «у», похожее на «в». Несомненно, так он говорил по-немецки.— Я тоже не ожидал вас увидеть, — огрызнулся я. — Вы прибыли на день раньше, если не ошибаюсь.— Блистательное наблюдение, мистер Хенсон, — отрывисто произнес он. — Итак, где амфоры, которые вы хотели мне показать?— Скоро будут, — сказал я. — Но вы не ответили на мой вопрос: отчего вы прибыли так рано?— Послушайте, я очень занятой человек. Днем раньше, днем позже — какая, к черту, разница?— Для меня разница есть. Боюсь, вам придется подождать.Его дружелюбный тон начал сходить на нет:— Давайте бросим эти игры, хорошо? Я надеюсь, что образцы готовы и я смогу на них взглянуть. Да или нет?У Майснера снова начала нервно подрагивать челюсть; видимо, он страдал от тика, когда приходил в волнение. Я оставался спокойным, насколько это было возможно, и отмечал про себя его отвратительный нрав и опасно вспыльчивый темперамент.— Да, — нахмурился я. — Целый мешок замечательных амфор эпохи греческой классики. Если сможете подождать час, я покажу вам снимки.— Только снимки? — огрызнулся Майснер.Я был непреклонен:— Вы же не думаете, что я предъявлю вам амфоры прямо здесь, в гавани? Мы имеем дело с нелегальным вывозом ценностей. Советую вам немного остыть. Если бы вы не приехали на сутки раньше…Он быстро прервал меня:— Значит, они здесь? На Миконосе?Его холодные, безжизненные глаза изучали меня в поисках ответа. Такие, как Майснер, никогда и никому не верят.— Да, здесь, — подтвердил я. — Успокойтесь.Он замолчал и посмотрел на море в глубокой задумчивости. Его лицо стало спокойным. Когда я увидел, как он сосредоточенно разглядывает море, то меня посетила какая-то мысль, но я не сумел отчетливо ее сформулировать. Майснер вдруг заговорил и прервал мои размышления.— Я вовсе не хотел проявлять несдержанность, мистер Хенсон, — сказал он куда более уступчиво. — Я всего лишь хочу все сделать быстро и избежать возможных проблем с полицией.— Не беспокойтесь, мы профессионалы, — уверил я.Он поднял фуражку и резко отсалютовал.— В таком случае — до вечера.На его тонких губах появилась сдержанная улыбка.— Быть может, вы не откажетесь присоединиться ко мне за ленчем?— Конечно, почему бы и нет, — улыбнулся я в ответ. И тут же понял, как, должно быть, чувствует себя заклинатель змей при встрече с коброй лицом к лицу.Майснер, по своему обыкновению, быстро поклонился и проводил меня по трапу на пристань.

Глава 15Я сделал большой крюк по узким переулкам, аллеям и городским скверам, вдоль северной оконечности гавани, где швартовались каики. Майснер не дурак; я знал, что за мной могут установить слежку, и потому держал ухо востро, с подозрением оглядывался на каждого, кто шел сзади или показывался в дверном проеме.Джип был припаркован неподалеку от красно-синего каика; Юджин расположился на палубе и пил пиво. Он предложил бутылку мне, как только я перешел по узким сходням.— Миссия выполнена, — сказал я со вздохом облегчения и благодарно принял пиво.Полдень еще не наступил, но от жары у меня уже пересохло в горле. Юджин сидел без рубашки, и рыжие волосы у него на груди были покрыты бисеринками пота.— Ты сделал снимки? — спросил я.— Да. — Он отхлебнул пива и рыгнул, а потом гордо протянул мне фотографии. Десять полароидных снимков, изображающих наиболее сохранившуюся амфору в разных ракурсах. Тонкий слой древних росписей был виден, даже несмотря на кораллы и ракушки, облепившие кувшин. Я осторожно убрал фото в карман.— Майснер беспокоится. Он определенно заинтересован. Я только что с ним разговаривал.У Юджина в уме крутился тот же самый вопрос, который занимал и меня.— Но почему он прибыл на день раньше?— Не знаю, — ответил я. — Я тоже об этом подумал. В любом случае полагаю, что мы получим как минимум по двадцать штук за амфору, и делу конец. Что скажешь?Юджин присвистнул, производя в уме подсчеты.— Итого — сто двадцать тысяч.— Подели на троих, — напомнил я.Он почесал в затылке.— Да, по сорок штук каждому. И потом — там, откуда мы привезли этих малышек, есть еще!— Давай не будем жадничать.— Жадничать? Кто жадничает? — Юджин хихикнул. — Ты же видел, как это просто. Хочешь умереть в нищете? Возьми-ка еще пивка.Я отказался от пива. Ясно, что Юджин уже планирует следующую поездку за амфорами; он явно вошел во вкус, и теперь бесполезно было взывать к его здравому смыслу. Часы показывали почти двенадцать. Пора идти.С моря дул сильный ветер. Он сносил легкие предметы, попадавшиеся ему на пути, и кружил их в воздухе. Брызги от пенящихся волн блестели в знойном воздухе. Лодки качались, точно пробки, натягивая причальные канаты; якорные цепи скрежетали, снасти гудели и готовы были вот-вот лопнуть.Но яхта Майснера покоилась в безопасном месте у причала, как роскошный круизный лайнер. Стюард уже ждал меня и приветствовал, как только я приблизился.— Месье Хенсон? Сюда, пожалуйста. — Он говорил вежливо и негромко, с французским акцентом.Я последовал за ним в элегантный салон, где столы щеголяли дорогим сверкающим хрусталем и блестящим фарфором. Букеты красных и желтых роз стояли на каждом из четырех столов.Майснер уже сидел там. Он встал, чтобы поздороваться со мной.— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Шампанского, если угодно?Прежде чем я успел ответить, он сделал жест стюарду; тот принес серебристое ведерко со льдом и охлажденную бутылку «Дом Периньон» и профессионально быстро извлек пробку. Майснер попробовал, одобрительно кивнул и налил мне. Я поднял бокал, улыбаясь, как и положено благодарному гостю.— За хорошую жизнь, — произнес я.Пока Майснер пил, я оглядел пустые стулья. Столы были накрыты явно не на двоих.— Вы кого-то ждете?— Не сейчас. Позже. Нашу сделку лучше обсудить наедине.Двое стюардов в кителях засуетились вокруг, поднося корзиночки со свежим хлебом, крабов, артишоки с оливковым соусом, икру и копченую сельдь. Когда бутылка шампанского опустела, немедленно откупорили вторую.Неприметные стюарды ждали на расстоянии, готовые в любой момент наполнить наши тарелки. Майснер вел образцовый светский разговор: путешествия, анекдоты — изредка задавал вопросы об искусстве, как будто прощупывая почву в поисках информации. Я следил за тем, чтобы не сказать лишнего, и отвечал ему короткими рассказами о жизни на Миконосе. Спустя какое-то время Майснер, видимо, немного расслабился и начал запросто смеяться.Стюард принес в фаянсовом горшочке жаркое из говядины, маринованной в вине. Он разложил его по тарелкам и доверху наполнил бокалы шампанским. Майснер жестом отослал его.Я расценил этот жест как знак того, что разговор о пустяках окончен. Майснер превратился из светского болтуна в сурового дельца.— Итак, — сказал он, — вы можете что-либо мне показать?Я кивнул и выложил фотографии на стол; Майснер надел очки и начал медленно рассматривать снимки, изучая каждый из них с помощью еще и увеличительного стекла. Наконец он снял очки, аккуратно положил их рядом и пристально взглянул на меня.— Эта амфора, судя по всему, относится примерно к пятому веку до нашей эры, а не к четвертому.— К пятому так к пятому. Разница всего в сто лет. — Видимо, у нас начинался словесный поединок. Придется немного побороться со стариком.— И сколько их у вас?— Несколько. А сколько вам нужно?Он поджал губы и медленно отодвинул от себя тарелку с нетронутой едой.— Это зависит от их состояния.Я понимающе улыбнулся.— Смею заверить вас, что все они в хорошем состоянии, и мой клиент готов предъявить товар, когда вам будет угодно. По двадцать тысяч за штуку.Майснер потянулся к своей тарелке, взял маленький кусочек жаркого и принялся задумчиво жевать.— Похоже, вы нашли настоящий клад. Полагаю, речь идет о долларах, а не о евро?Я кивнул:— Да. Завтра я могу привезти вам образец. Остальные — в течение недели.Видимо, Майснер заинтригован. Он барабанил пальцами по столу, производя быстрые подсчеты в уме.— Если амфоры в хорошем состоянии, могу предложить десять тысяч за каждую. Не больше.Нужно было сохранять спокойствие. Кое-что об искусстве торговаться мне было известно. Я покачал головой:— Не пойдет. Слишком большой риск. Кроме того, мой клиент никогда не согласится на такие условия. Двадцать — или до свидания.Майснер прищурился.— Для меня это дороговато.Я сделал вид, что собираюсь встать и уйти. Майснер немедленно пошел на уступки:— Пятнадцать.— Извините.Он покрутил бокал и сделал глоток, не сводя с меня глаз. Я чувствовал, что подцепил его.— Ладно, — твердо сказал Майснер. — Но в таком случае амфоры должны быть в очень хорошем состоянии.Я потянулся через стол и пожал ему руку, чтобы скрепить сделку.— Решено, — произнес я.— Передайте своему клиенту, что на неделе я вернусь. — Майснер порывисто встал и сухо поклонился. Встреча была окончена. — А теперь извините, у меня много дел.— Я с вами свяжусь.Стюард проводил меня до трапа.Шагая назад, к тавернам, по дороге, ведущей вдоль гавани, я обернулся и увидел Майснера на капитанском мостике. Свой белый льняной пиджак он снял, избавился от синего шелкового галстука и теперь выглядел несколько легкомысленно — живое воплощение богатства и вкуса. Голова у меня кружилась от дорогого шампанского и изысканных яств. Мне пришло на ум, что, увидев первые четыре амфоры, Майснер купит все, что мы ему предложим. Майснер мне не нравился, но деньги, о которых шла речь, заставляли закрывать на это глаза до завершения сделки.На маленькой крытой лодке, пришвартованной бок о бок с яхтой Майснера, смуглый темноволосый мужчина в гавайской рубашке, соломенной шляпе и солнцезащитных очках настраивал камеру дальнего вида. Никто, судя по всему, не заметил его, и механизм затвора загудел, запечатлевая на пленку все перемещения в гавани…

Глава 16В лабиринте узеньких улиц и аллей по-прежнему свистел ветер, вынуждая всех сидеть по домам, чтобы спастись от пыли. Я нашел Юджина и Димитри в кафе за игрой в tavli — домино, которое так обожают греки.— Какие новости, дружище? — поинтересовался Юджин.Я устало сел и с трудом нашел в себе силы заговорить:— Сделка заключена. Майснер согласился выложить по двадцать тысяч за амфору. Больше не даст. Он и так пытался сбить цену.Юджин, кажется, был удовлетворен.— Отличная работа, старина. Хотя, может быть, мы и продешевили. Сам знаешь, в конечной инстанции эти штуки будут стоить на порядок дороже.— Вероятно, ты прав. Думаю, что мы сначала продадим Майснеру одну амфору, возбудим его аппетит, а потом поднимем цену.Юджин стукнул кулаком по столу, разбросав костяшки домино и чуть не опрокинув стаканы с ouzo.— Вот как ты теперь заговорил, парень! Не я ли тебе втолковывал, что амфоры того стоят? Держись за меня, малыш, и все мы станем богатыми и знаменитыми.Я никак не мог проникнуться его чрезмерным энтузиазмом. Слишком велик был шанс попасться и заработать скверную репутацию.— Слушай, Юдж, — заговорил я, — что-то в этой сделке мне не нравится.— Да? И что именно?— Сам Майснер. Я нутром чую неладное. Не доверяю ему, и все тут. Он слишком скользкий тип.Юджин ободряюще похлопал меня по плечу.— Выпей, приятель, и не волнуйся. Я все улажу. — Он протянул мне стакан ликера. — Предоставь это мне, договорились?Я попытался не обращать внимания на свои предчувствия. С каждым глотком мне становилось все лучше. Но Юджин непременно должен был озвучить мои потаенные мысли.— Эй, тебе, наверное, не дает покоя загадочная мисс Геллер, а?— Черт возьми!.. Нет. Это все Майснер.— Знаешь поговорку про свежую голову? Спокойней, старик. Будь что будет.Я вышел на дорогу, ведущую в гавань. Порывы ветра стихали, и море успокаивалось. Садящееся солнце напоминало персик, оно озаряло чисто выбеленные домики теплым розовым светом. Тихий вечер выманил людей на улицы, и повсюду на kambani[38] слышались голоса и смех. Длинная вереница туристов выстроилась в очередь в ожидании вечернего парома, который должен был прибыть с минуты на минуту.Шикарный «роллс-ройс» прокладывал себе дорогу через забитую машинами площадь. Серебристо-серый, блистающий полированным хромом, он, судя по всему, недавно сошел с конвейера. На островах такие попадаются редко; несомненно, это был коллекционный образец. Я заметил британские номера. В салоне находились четверо — трое мужчин и женщина. Я присмотрелся повнимательнее: Брайан, Фредерикс и двое «мальчиков». Немец Эрик сидел за рулем и сердито жестикулировал, осторожно ведя автомобиль сквозь толпу туристов. Кто-то сделал неприличный жест и громко крикнул: «Смотри, куда едешь, придурок!»Эрик выругался в ответ и повернул на узкую улочку, а потом нажал на газ и помчался в сторону причала — машина неслась, как адская летучая мышь.Я задумался, куда эти надутые старые пердуны могут ехать в такой спешке. И зачем вообще кому-то торопиться на маленьком благословенном острове Миконос?В баре «Пиано» музыкант только что завершил свою расслабляющую джазовую импровизацию. Я сел за тихий столик возле окна, выходящего на площадь, заказал выпивку и спросил у пианиста, может ли он сыграть что-нибудь из Дейва Брубека. Когда музыкант начал, я заметил, что на площадь въехало такси. Дверца медленно открылась, выпустив Линду. Она медленными, ленивыми шагами направилась к бару, покачивая висящей на плече холщовой пляжной сумкой. Когда она вошла, я окликнул ее. Линда тепло улыбнулась:— Юджин сказал мне, что вы здесь. Я уже везде искала.— Вот как? Что случилось? — Я заказал ей сухой мартини с лимоном.— Ничего особенно. Мне просто нравится ваше общество.Она казалась гораздо спокойнее, чем в прошлую нашу встречу; солнце покрыло румянцем ее щеки, отчего Линда выглядела моложе, по-девичьи. Она поиграла соломинкой, размешивая лед, и принялась изящно потягивать напиток, потом сняла солнцезащитные очки и посмотрела на меня своими большими блестящими глазами — сначала оценивающе, затем с кокетливой улыбкой, словно невинное дитя. Я проглотил наживку, но не собирался признаваться ни ей, ни самому себе. «Это не сработает», — подумал я, вспоминая свои бесчисленные интрижки, особенно короткие летние романы. Когда ты знакомишься с красивой женщиной, мир всегда прекрасен и удивителен, дальше в нем поселяется скука, а за ней следуют уязвленные чувства, гнев, иногда угрозы и неизбежно — разбитые сердца. Как говорят мудрецы: когда любовь приносит радость — это замечательно, а когда нет — невыносимо. Не уверен, что у меня вообще найдется время для любви.Я не заметил, что на секунду выпал из жизни, погрузившись в собственные мысли, но Линда это поняла.— Вы о чем-то задумались, — сказала она. — Что случилось?— Нет, ничего. — Я снова взглянул на ее прелестное лицо и осознал, что у меня проблемы. Пианист закончил играть. Я встал, подошел к инструменту и начал бренчать легкую джазовую пьеску, которую разучил в Сан-Франциско. Линда оживилась. Она приблизилась ко мне и облокотилась на пианино.— А у вас много талантов, — произнесла она низким хрипловатым голосом.Западный край неба пылал оранжевым, маленькие сельские домики окрасились в розовые тона, будто кто-то залил их краской. Я ощутил легкую меланхолию и подумал, как бы мне хотелось стабильных отношений с женщиной. Студия в Саусалито казалась такой далекой. Меня охватила ностальгия, в мозгу началась цепная реакция. Я обратился к собственной душе, исследуя мотивы прошлых поступков и себя самого. Может быть, я утратил чувство собственного достоинства? Было время, когда я ненавидел всяческие подсчеты — и в результате стал тем, кто я есть теперь. Я вспомнил молодые годы, когда я учился живописи и боролся за выживание в мире, который казался простым и ясным. Был ли я счастлив тогда? Мне всегда казалось, что я властен над своей жизнью и судьбой, но в чем-то ход вещей изменился и принял новое направление…Я закончил играть. Линда наклонилась и поцеловала меня в щеку. Кажется, она была под впечатлением от моей игры.— Великолепно. Где вы научились так играть?— В церкви. Играл на органе, — сказал я вставая. — По крайней мере там меня научили хоть чему-то полезному.Мы допили, расплатились и торопливо зашагали через площадь в «Кастро бар».Когда мы вошли, огромное красное солнце, словно огненный шар, погружалось в море под звуки громогласной кульминации «Планет».[39] Потрясающий вид открывался из огромного венецианского окна. Мы сели на мягкую кушетку и принялись молча потягивать напитки, наслаждаясь великолепной панорамой.Нам было слишком хорошо, чтобы подобное состояние могло длиться долго. Явилась какая-то буйная компания. Один из них крикнул: «Смотрите, здесь Линда!» — и все немедленно обернулись.Приятели Линды отличались второсортным остроумием и скверным вкусом, но тем не менее мнили себя сливками общества. Не в меру энергичные типчики, ежегодно покидающие Манхэттен и деловой Лондон ради некой земли обетованной, где можно оставить хорошие манеры и вести себя как свиньи (кем они и были). Они расселись за нашим столиком с выпивкой в руках.— Линда, мммилая… ты не представишь нам своего приятеля-священника? — язвительно, со специфическим акцентом, спросила молодая, элегантно одетая женщина. Линда, видимо, смутилась, ощутив мое неудовольствие. Она знала: мне наверняка не понравится то, что она обсуждает мою жизнь с посторонними. Некоторых из них я уже видел на острове. Они приезжали почти каждое лето, и я изо всех сил старался с ними не сталкиваться. Это были люди особого сорта, которые верят, что деньги дают им особую привилегию оскорблять всех, кого вздумается.— Скажите, святой отец, — встрял толстый мужчина лет сорока, с огромным брюхом, — как это вы можете проводить целое лето на островах, не раздавая благословений?Я злобно взглянул на него. Он испугался, но недостаточно сильно, чтобы улыбка исчезла с его лица. «Такие, как он, — подумал я, — заслуживают ответного оскорбления».Я склонился к нему.— Знаете, — заговорил я медленно и громко, чтобы его спутники расслышали каждое слово, — я привык сидеть в исповедальне и выслушивать скорбные истории от всяких уродливых гомиков вроде вас, которые захлебываются от жалости к себе. Они всегда ищут отпущения грехов за пару долларов.От ужаса он потерял дар речи. Высокий, нордического типа, блондин лет под сорок пришел ему на выручку — он поднялся из-за стола, отодвинув стул, и навис надо мной.— Что это за тип, Линда? — спросил он и угрожающе стиснул зубы.— Сядь, Рид, — властно осадила та. — Он мой друг.Светловолосый неандерталец неохотно вернулся на место.— Вы великолепны, — заявил я, глядя на этого великана. — Вас надо положить в коробочку, наклеить ярлычок и поставить на полку. Скажите, сколько дерьма у вас в мозгах?Рид уставился на остальных. Я подумал, что, наверное, зашел слишком далеко. Он уже готовился встать.— Перестаньте, — прервала Линда, взглядом приказывая мне сбавить обороты. — Не испытывайте судьбу.Я попытался успокоиться, невзирая на чувство сильнейшего отвращения к этим надутым снобам.— В чем дело? Не сложилось по жизни, и ты стал священником? Выбыл из игры? — Рид засмеялся.Линда шепнула мне на ухо:— Не позволяйте ему вывести вас из себя. Он просто нарывается.— Плевать, — отозвался я.Линда едва слышно предупредила:— В Оксфорде он был чемпионом по боксу.Не обратив внимания на ее слова, я обернулся к неандертальцу.— Я не выбыл из игры. Я вернулся в реальный мир. И в этом мире идиоты не вправе меня судить. Знаете, мне это уже надоело. Почему бы вам не придумать что-нибудь новенькое, чтобы скоротать время?Верзила сердито поднялся на ноги, опрокинув наши бокалы. У него буквально пена шла изо рта.— Я засуну твою башку тебе же в задницу.Обмен ударами прошел молниеносно. Он выбросил вперед кулак, я инстинктивно парировал левой рукой и заехал ему правой в челюсть. Рид был высок и силен, но ему недоставало скорости, которую во мне развило фехтование. От удара он отлетел к стене и рухнул на пол без сознания.Его друзья в изумлении раскрыли рты. Линда подошла, чтобы успокоить меня, и мы с ней быстро вышли из бара. В дверях она обернулась к компании и резко бросила:— Пускай он священник… но не баба!

Глава 17Ночь выдалась великолепная. Мы брели вдоль берега, прочь от порта. Море было спокойное, в нем отражались сияние луны и звездное небо. Если не считать отдаленных звуков музыки из баров, стояла тишина. Мы шли по направлению к Платиа Милон, где над пенистым морем вырисовывались силуэты ветряных мельниц.В тени этих старых мельниц я обнял Линду и притянул к себе. Она не отодвинулась. Лунный свет отражался на ее гладкой, загорелой коже, серебрил шелковистые темные волосы. Я поцеловал ее, и она охотно подчинилась. Экзотический, тяжелый запах ее духов сладко реял в ночном воздухе.Линда не спешила отодвигаться.— Кажется, я влюбилась в тебя, — прошептала она. Мне казалось, я слышал биение ее сердца.— Я хочу тебя, — сказал я.На траве, в тени ветряных мельниц, я начал расстегивать ее блузку, потом просунул ладонь в чашечку кружевного бюстгальтера. Через несколько минут я уже срывал с нее одежду. Я желал Линду, и она желала меня здесь и сейчас. Огонь и лед, жестокость и ярость, взрыв неуправляемой страсти. Она страстно поцеловала меня — ничего подобного я уже давно не испытывал, — притянула к себе, ногтями впилась в мою спину, застонала… Я пытался разглядеть ее лицо в лунном свете, но глаза Линды были закрыты, на губах играла слабая торжествующая улыбка. Я целовал ее снова и снова, наслаждаясь сладостью ее уст.Вдруг она остановилась.— Нет, не здесь, — попросила она. — Я хочу, чтобы у нас все было по-особенному.Крикнула ночная птица, море с шепотом ударилось о берег. Я лежал навзничь, на песке, рядом с Линдой. Меня переполняло неимоверное желание, но я не собирался торопить события. Несколько секунд висело напряженное молчание. Возможно, она ждала, чтобы я начал. Не знаю. Я взял Линду за руку, чтобы помочь ей встать, и мы зашагали назад, на звуки музыки.Мы брели по лабиринту переулков, среди прихотливо разбросанных домишек, сияющих белым в свете луны, проходили мимо бесчисленных маленьких церквушек, лепившихся друг к другу, с разноцветными куполами и распятиями, похожими на драгоценности в короне. С главных улиц, из центра городка, сюда доносился лишь отсвет неоновых огней и звуки хип-хопа. Я почувствовал, что мы отделены от прочих обитателей засыпающего острова. Мы слышали тихие вздохи ветра, бьющегося в закрытые ставни беспорядочно раскиданных построек. Затем, когда мы вышли из темного переулка на резкий свет уличных фонарей, из «Петроса» донесся дикий хохот. На пороге страстно целовались двое, абсолютно равнодушные к прохожим.Выше по улице, за баром «Петрос», выясняла отношения еще одна парочка. Девушка визжала по-гречески, колотя парня сумочкой по голове. Линда потянула меня за руку.— Любовники ссорятся, — шепнула она.Когда мы приблизились, я разглядел обоих — сутулого, похожего на гнома, мужчину и стройную молодую женщину в розовом атласном платье. Красавица и Чудовище. Прекрасный Гиацинт и его извращенный наставник, Брайан.Линда потащила меня прочь, направляясь в путаницу переулков, подальше от увиденной сцены, но пронзительная тирада Гиацинта разносилась далеко по улицам. Я попытался прислушаться, но испорченный греческий оказался мне не по зубам.— О чем они говорят? — поинтересовался я.Линда усмехнулась:— Обычное дело. Трансвестит обвиняет старика в том, что он ее использует.По мере того как мы удалялись, голоса стихали. Линда вела меня сквозь тихий сумрак, ловко маневрируя в лабиринте тупиков и то и дело останавливаясь, чтобы поцеловаться со мной в тени бугенвиллий.Я поднялся вслед за ней по винтовой лестнице и вошел в маленький внутренний дворик. В глиняных горшках цвели цветы, и в ночном воздухе сладко пахло жасмином. Пока Линда искала ключи, я стоял сзади нее, и мои руки касались упругих округлых грудей. Она откинулась назад так, что ее волосы защекотали мне щеку, кокетливо засмеялась и отодвинулась. Когда она открыла дверь, я увидел, что комната напоминает место действия из сказок «Тысячи и одной ночи». На полулежали гигантские яркие подушки, на белых стенах висели разноцветные плетеные циновки.Линда принялась зажигать свечи. Я лег и поудобнее устроился среди подушек. Она налила бренди в два маленьких бокала и поставила их на медный поднос. Сев рядом, она приподняла свой бокал со словами «За нас», а потом улыбнулась и наклонилась ко мне. Длинные волосы нежно окутали меня. При свете свечей ее груди казались золотыми, соски напоминали два розовых бутона, ожидающих поцелуя. Мое воображение заработало: Афродита соблазняла беспечного смертного, и я добровольно поддался очарованию богини.

Глава 18На следующее утро я проснулся рано. Линда исчезла. Я пытался понять почему. Или, быть может, мне все приснилось? Сомнения одолевали меня недолго; я отнюдь не мечтательный подросток. На столе, рядом с вазой, полной алых гвоздик, лежала записка: «Прости, мне нужно уйти. Скоро вернусь. Чувствуй себя как дома».Я открыл ставни и прищурился, ослепленный ярким солнечным светом. Моя одежда валялась вперемешку с разноцветными подушками и вещами Линды, которые были на ней вчера. «Значит, это был не сон», — сказал я себе и улыбнулся.На кофейном столике лежала стопка журналов; взяв их, я обнаружил на одной из глянцевых обложек улыбающееся лицо Линды. Для французского журнала Высокой моды Линда позировала на берегу Сены, а на заднем плане интригующе маячил собор Парижской Богоматери. На обложке британского женского еженедельника снова была Линда, одетая в твид, она брела по лондонскому мосту и выглядела роскошно — элегантная, уверенная хозяйка своей судьбы.Когда я положил журналы на место, то заметил, что из одного из них выпал клочок бумаги. Это был билет на самолет — из Тель-Авива в Лимасол, израильская авиакомпания «Эль-Аль». Я вспомнил слова Линды о том, что ее семья живет на Кипре. Возможно, она совершила поездку в приливе ностальгии — потянуло в родные места. Значит, она тоже знает, что такое всеобъемлющая тоска по дому, и не важно, насколько самоуверенными мы кажемся.Я ступил под прохладный душ, позволив воде стекать по моему телу. Мне показалось, что я смываю с себя собственное прошлое — а может быть, вода побуждала меня задуматься о будущем? Я мог поехать в Саусалито с Линдой и попытаться спасти хоть что-нибудь — продать галерею, если понадобится. Покончить с прошлым и жить на Миконосе до конца своих дней. Начать все сначала.Когда я вышел из душа, Линда возилась в маленькой кухне — ставила в вазу свежие цветы, прибиралась. Легкое бежевое платье и огромная белая роза в волосах. Я вышел к ней голым и попытался схватить ее.— Ты весь мокрый! — поддразнила она, морща нос. — Накинь хоть что-нибудь.— У меня есть идея получше. Может быть, ты разденешься и присоединишься ко мне?— Остынь, парень, — засмеялась Линда, глядя на мой затвердевший член. — Позже.Она игриво шлепнула меня и вернулась на кухню, чтобы приготовить кофе.— Прости, что пришлось уйти. Нужно было сделать несколько звонков.Она варила эспрессо на бутановой горелке, в маленьком кофейнике. Я обнял Линду и поцеловал в шею. Она со смехом вырвалась, держа кофейник подальше от огня. Кофе, цвета шоколада, запенился и перелился через край.— Видишь, что я из-за тебя натворила?Я вытер пролитый кофе, наблюдая за тем, как она разливает эспрессо в две маленькие чашечки. Я взял свою и последовал за Линдой в гостиную. Она молча пила кофе, а потом заговорила:— Послушай, мне жаль, но сегодня я должна уехать в Афины.— В Афины? Зачем? — Я почувствовал, что шанс хорошо провести день ускользает от меня.Она ненадолго замялась.— Деловая поездка.Линда снова надела маску холодной отчужденности, сквозь которую нельзя было проникнуть. Я попытался скрыть разочарование, призвав себе на помощь весь свой стоицизм. Мне нужно было разобраться с иконой.— Прости, но мы с тобой увидимся только на неделе.— Никаких проблем, любимая. — Я улыбнулся и поставил чашечку на стол. — Ты знаешь, где меня найти.На прощание мы поцеловались у двери, ее губы легонько коснулись моей щеки. Я хотел снова притянуть ее к себе, но она показалась мне странно сдержанной. Ее лицо было практически безжизненно, улыбка натянута; она что-то задумала.— Что-то тебя беспокоит? — спросил я.— Ничего особенного. — Линда пожала плечами. — Дело в том, что я должна участвовать в показе мод в «Интерконтинентале», а еще ничего не готово.— Обычный греческий кошмар. Слушай, не хочешь вечерком посидеть у «Кастро» — полюбовались бы закатом?— Возможно. Возможно.Я еще раз поцеловал ее и, спускаясь по ступенькам, услышал, как она закрывает дверь. Я отломил веточку жасмина и зашагал по улице.Юджин и Димитри были на пляже «Парадиз» — резались в домино. Юджин сосредоточенно и с энтузиазмом гремел костяшками. Повсюду слышались щелчки и хлопанье: почти за всеми столами сидели старики и играли в карты. Димитри взглянул на меня и поджал губы, словно откусил лимон. Трудно было сказать, кто выигрывает.Садясь, я подмигнул Димитри и спросил:— И сколько ты проиграл этому ирландскому козлу на этот раз?— Pola! Много, — проворчал тот.— Брось, сукин сын. Давай рискни еще разок, — буркнул Юджин, глядя на него.— Ты виделся с Майснером? — поинтересовался я.— Да. Привез ему один кувшин, и все пошло как по маслу. Он сказал, что расплатится завтра. По двадцать штук зеленых за каждую амфору.— Ты оставил амфору ему? — Я удивленно приподнял брови.— Господи!.. Нет, конечно. Думаешь, я дурак?— Поверить не могу, что ты так быстро управился. Когда ты с ним разговаривал?— Рано утром. Пока ты там кувыркался со своей дамой, я занимался делом. — Он подмигнул.— Были какие-то проблемы?— Нет. — Юджин самоуверенно усмехнулся. — Не считая того, что он вытащил чертову лупу, чтобы убедиться, что амфора подлинная.— Как все прошло? — настаивал я.Он прекратил игру и переключился на меня.— Ну я поднялся на борт под видом разносчика, с амфорой в сумке. Он как следует ее осмотрел, сверился с какой-то книжкой. Я попробовал поднять цену, но без толку. Он пообещал по двадцать штук за каждую, наличными, и я сказал, что завтра принесу товар.Я был потрясен.— Отлично.— Ты меня знаешь. — Юджин задумался. — Когда это закончится, возьму билет до Бангкока, найду себе какую-нибудь соблазнительную тайскую киску и оторвусь по полной программе.— Да, да… и схватишь триппер.— Я рискну.Мы провели вечер на пляже — голые и намазанные лосьоном для загара, лежали на полотенцах, разглядывая проходящих мимо шикарных красоток. Я думал о Линде, о вечере под мельницами, вспоминал ее сладкие, горячие поцелуи и понимал, что мне придется какое-то время провести в одиночестве. Здесь, без нее, все пляжные девицы мало что для меня значили. Я погрузился в глубокий, словно наркотический сон, а когда проснулся, то был один.Юджин описывал круги вокруг группы потенциальных клиентов, с помощью испытанных рекламных трюков соблазняя их совершить «круиз с выпивкой». Я собрал вещи и пошел мыться и переодеваться.Мне хотелось приготовиться к предстоящему вечеру. Какое-то необычное предчувствие щекотало мои нервы.

Глава 19Я ужинал в одиночестве в маленькой тихой таверне у моря, наблюдая за тем, как лодки, качаясь на волнах, возвращаются в порт. Яхта Майснера, похожая на круизный лайнер в миниатюре, стояла у причала, на капитанском мостике празднично горели огни. Сделка с Майснером должна была принести мне деньги, с помощью которых предстояло расплатиться с долгами в Саусалито. К концу лета я мог изрядно поправить свое финансовое положение.Неторопливо прогуливаясь по берегу, я наслаждался вечерней прохладой. Главная улица была не так переполнена, как обычно. Солнце садилось, на темнеющем небе горели звезды. Я повернул обратно в городок, пробираясь по переулкам мимо маленьких часовен, и вышел на улочку, сотрясаемую сиплыми звуками тяжелого рока.Бар «Петрос» дрожал от музыки и ярких вспышек света. Это было весьма популярное место, где всегда толклась толпа стильно одетых гомосексуалистов со всего света — любителей блеска и активного отдыха. Я не удержался и взглянул на представление. Парень на сцене весьма убедительно имитировал Мадонну. Публика награждала его взрывами аплодисментов. Я протиснулся за переполненные столики и встал в темной нише, откуда можно было наблюдать, оставаясь незамеченным.Когда софиты погасли, «Мадонна» ушла, и на сцене появился следующий участник. На этот раз это была «Шер». Танцпол осветился, огни бешено замигали, и люди начали двигаться по кругу под ритмы диско. Весь бар превратился в сплошную сцену, каждый гость — в актера. Их костюмы были, как обычно, вызывающими и невероятно стильными.Возле бара я заметил высокую фигуру с растрепанной прической, похожей на кошмарный парик, — человек смотрел в мою сторону. Волосы у него были взбиты и в свете неоновых огней имели оранжевый оттенок. Он (или она), видимо, изображал что-то вроде дикой «королевы» для любителей садомазохистских развлечений. Макияж напомнил мне театральную рок-звезду: белые румяна, безумные глаза, обведенные черным и зеленым. Загримированное лицо, похожее на карнавальную маску; лицо за ней могло принадлежать как мужчине, так и женщине. Черный кожаный корсет и юбка с заклепками и свешивающимися цепями довершали наряд.За столиком прямо передо мной сидел сгорбленный, похожий на гнома, мужчина. Это был Ричард Брайан — одинокий и печальный. Он разглядывал бутылку шампанского, стоящую в ведерке со льдом, и полупустой бокал. «Королева» приблизилась к его столику, он быстро взглянул на нее с выражением испуга на лице. Я изумленно наблюдал за ним. Брайан сочетал в себе знатока искусства и любителя странностей.Он поздоровался с «королевой» и жестом предложил присоединиться к нему. Вместо этого она продолжала стоять над ним, загадочно ухмыляясь. В блеске огней ее накрашенное лицо было призрачным и пугающим.Я на секунду отвлекся, когда на сцену вышел белокурый трансвестит в черном кружевном одеянии, посылая публике воздушные поцелуи. Раздался оглушительный рев восторга и хохот. Брайан энергично аплодировал, не обращая никакого внимания на «королеву», которая опустилась на колени рядом с ним. Лампы вновь замигали, когда человек на сцене начал свой номер: он изображал низкопробную стриптизершу.Что-то за столиком Брайана привлекло мое внимание — странное выражение его лица, а вслед за тем яркий отблеск металла. В пульсирующем свете ламп трудно было что-то разглядеть — все мерцало и двигалось в безумном ритме. Потом я увидел, как сверкнула металлическая пряжка ремня Брайана. «Королева» делала ему минет. Ее голова поднималась и опускалась все быстрее и быстрее, пока Брайан не откинулся назад, дрожа как будто от боли.Зрители, завороженные происходящим на сцене, загораживали мне обзор. Брайан, как мне показалось, неуклюже упал на спинку стула, а «королева» что-то отшвырнула прочь и начала расталкивать тех, кто стоял у нее на пути. Я снова взглянул на них: Брайан какой-то нелепой грудой лежал на стуле, и его белые брюки спереди были залиты кровью.Раздался громкий, душераздирающий вопль. Я попытался перехватить убегавшего трансвестита, но, когда мне удалось добраться до двери, тот исчез. Я вылетел на темную улицу, но сразу же потерял его в лабиринте аллей.В баре началось черт знает что. Посетители отчаянно прокладывали себе дорогу и толкались в дверях, пытаясь выбраться на улицу. Меня тоже охватила паника, оказаться причастным к убийству не входило в мои планы. Я не мог рисковать тем, что откроются мои нелегальные заработки, и потому немедленно оставил место преступления и побежал домой.

Глава 20На следующее утро остров гудел от новостей. Атмосфера беззаботного веселья, царившая на улицах Миконоса, испарилась; добираясь до кафе, я услышал как минимум десять различных версий случившегося. В Греции сплетня — это национальное увеселение. Сплетнями на Миконосе обмениваются, словно монетами на рынке, их покупают и продают, и убийство Брайана послужило новой пищей для болтунов. Теперь было о чем поговорить за чашечкой кофе; историю жевали и пережевывали, словно кусок жесткого мяса.Я держал рот на замке, даже когда ко мне подсел Ян Холл, готовый поделиться жуткими подробностями.Глаза его возбужденно блестели, как у клубного репортера, наткнувшегося на сенсацию. Он всегда держал ухо востро и, как правило, скрупулезно освещал факты. В ходе своей карьеры он прошел целый ряд войн и политических переворотов, и по части всяких пикантных деталей на него всегда можно было рассчитывать.— Говорят, произошла ссора, — начал разговор Ян, — представь себе, старик поругался с трансвеститом. Он называл парня своим «сокровищем».Репортер смятым носовым платком промокнул пот с румяного лица, снял очки в роговой оправе и тщательно протер их бумажной салфеткой.Я изобразил удивление:— Ты имеешь в виду смазливого парнишку, с которым он повсюду таскался? Гиацинта или как его там?— Да-да. Копы его ищут. — Ян наклонился ко мне, словно собираясь поделиться каким-то страшным секретом. — Он откусил старику член, ей-богу. Невероятно.Официант принес нам две чашки кофе и начал крутиться поблизости, точь-в-точь как ребенок, ожидающий сказку на ночь. Я отослал его прочь и снова обернулся к Яну.— Этот парень не похож на человека, который способен выкинуть такую штуку, — выдавил я. Мозг у меня бешено работал; я пытался припомнить детали. Трансвестит, которого я видел, был выше и крепче Гиацинта, гибкого и стройного, как девушка. Я предположил, что растрепанные крашеные волосы могли быть париком; под гротескным макияжем невозможно было различить лицо. Это мог быть кто угодно. Но Гиацинт? Никто бы не доказал, что это он, особенно если у парня есть алиби.— Скоро его поймают, — уверил меня Ян. — На островах негде спрятаться.— Знаешь, я не уверен, что искать следует именно этого мальчишку, — сказал я. — Все знали, что Брайан любит хорошеньких мальчиков. Поэтому было как минимум пять человек, которые…— Возможно, — кивнув, перебил меня Ян, — возможно, ты прав. Брайан, конечно, нажил много врагов.Ян допил кофе, встал и хитро улыбнулся:— Кстати, старина, как у тебя дела с Линдой?— Хорошо. — Я не был готов излагать ему подробности. — Все хорошо.— И она снова куда-то отчалила загадочным образом, э?— Да. А откуда ты знаешь?— Она уже не в первый раз так делает. Едет сниматься в Париж, в Нью-Йорк, куда угодно… Если верить Ролстону, — Ян заговорил негромко и медленно, совсем как британец, — он познакомился с Линдой на показе мод в Афинах. Естественно, тут же в нее влюбился и пригласил в свою студию на Миконосе. Конечно, он пытался с ней переспать, но у него так ничего и не вышло. — Ян заговорщицки подмигнул. — А у тебя?Я тоже подмигнул и встал, собираясь уходить.— Не твое дело.Спустившись в гавань, нашел там Юджина и Димитри. Они красили каик. Юджин был с ног до головы в белой краске. Меня все еще беспокоило убийство Брайана; я рассказал об этом Юджину, но он, видимо, не расстроился.— Два педика поругались, и один из них окочурился. И что? Не впервой. Преступление на почве страсти. Так это называется? Гомики всегда истеричны сверх меры, особенно когда изображают разнополую пару. Старый извращенец, видимо, получил по заслугам.— Мне кажется, это нечто большее, чем размолвка любовников.Я прокручивал всю сцену в голове снова и снова. Жизнь на Миконосе напоминала карнавал и была полна обмана. Но маски постепенно исчезали; занавеси, заслонявшие мне обзор, приподнимались. Я вспомнил то, чему стал свидетелем на вилле «Мимоза»: явное соперничество между двумя юношами и манипуляции, с помощью которых Брайан сохранял власть над Фредериксом.— Когда я ушел с яхты Майснера, — сказал я, — он ждал гостей к обеду. Потом я увидел, как Брайан со своей компанией катит в «роллс-ройсе» по направлению к пристани. Скорее всего это была всего лишь поездка по городу, но я задумался…Юджин равнодушно пожал плечами:— И что? Никаких особенных совпадений я не вижу. Возможно, у Майснера были с ними дела. Брайан и Фредерикс — тоже коллекционеры. — Он игриво ткнул меня в плечо. — Остынь, приятель. Мне кажется, это просто смешно. Возьми себя в руки. Давай лучше сходим на пляж и найдем девочку. Согласен?Он уже начал спускаться по трапу, когда Димитри высунул голову из люка.— Эй, босс. Сегодня нет времени для девочек. Нужно покрасить каик.— О Господи… — проворчал Юджин. — Мы только и делаем, что работаем, работаем и работаем.— И зарабатываем, — напомнил Димитри, грозя ему пальцем.Я взял швабру и начал драить палубу.Был уже почти полдень, и солнце стояло высоко над водой, ярко сияя в безоблачном небе. Ветер гнал белые барашки по поверхности моря. Несколько маленьких лодок возвращались в порт. Вдоль горизонта, от острова к острову, плыл паром.Потом я увидел яхту. Она держалась подветренной стороны и рассекала волны, так что над бушпритом вихрем взлетали брызги. Димитри тоже ее заметил и начал возбужденно махать руками.— Смотрите, яхта Майснера!Мы наблюдали за ней, пока она не скрылась за мысом.— Майснер решил отправиться в круиз по островам? — спросил Юджин. Димитри пожал плечами с типично греческим легкомыслием.— Не знаю, — ответил я, глядя на Юджина. — Не такой он человек.— Плевать, — отозвался Димитри, встречавший беду с неизменным стоицизмом.— Что значит «плевать»? А я говорю тебе, что мы за ним проследим. Ну же, заводите этот чертов мотор!Яхта Майснера спокойно шла против ветра и легко разрезала волны, так что во все стороны от нее, по всей длине, разлеталась пена. Похожая на грациозного белого лебедя, яхта двигалась на полной скорости, огибая мыс. Наш каик тащился сзади и напоминал старый буксир, преследующий океанский лайнер.Море штормило, поднялся сильный ветер — наше деревянное суденышко валяло по волнам, как бутылку. Мотор пыхтел и стонал; временами казалось, что мы едва движемся. Коварное встречное течение волновало и пенило воду. Яхта скрылась за мысом. Я подумал, что мы ее потеряли.— Может, пойдем назад, босс? — крикнул Димитри, отворачиваясь от ветра.— Черт!.. Нет, — сказал я. — Мы обогнем мыс — а если ее там нет, тогда вернемся.Нос каика прорезал гигантскую волну, и вода окатила палубу. Димитри крайне позабавило то, что Юджин промок. Грек был рожден для этой жизни и наслаждался ею; на море он чувствовал себя в своей тарелке — точь-в-точь как дельфин, несущийся по волнам.С каждой волной мой желудок как будто подступал к горлу. Мы обогнули мыс и вошли в укромный пролив между Миконосом и Делосом. Здесь было тише.— Вон она! — гаркнул Юджин, заметив яхту. — Она идет с попутным ветром, прямо на Делос. За ней!Каик набрал скорость, когда мы вошли в спокойные воды. Димитри знал каждую отмель и с легкостью маневрировал в проливе. Огромная яхта остановилась и бросила якорь. Прежде чем каик приблизился, мы с Юджином нырнули в трюм, Скрывшись от любопытных глаз.Димитри стоял у штурвала старого каика, словно на капитанском мостике океанского лайнера. Он подбирался все ближе и ближе, с выражением злобной радости на лице, так что, в конце концов, мы смогли разглядеть стоящих на палубе людей. Майснера, в его белой фуражке и льняном пиджаке, было легко узнать. Рядом с ним стоял высокий, бородатый темноволосый мужчина в солнечных очках, просто одетый в джинсы и шерстяной свитер. Был там и третий, смутно мне знакомый, — в шортах, смуглый, с обнаженной грудью. Его светлые волосы развевались на ветру, точно львиная грива. Я быстро вспомнил его имя. Эрик.В это мгновение раздался выстрел, а потом свист пули и удар. Боковой иллюминатор разлетелся. Мы рухнули на пол.— Сваливаем отсюда к чертовой матери! — крикнул Юджин.Послышались еще два выстрела. На яхте включили мотор, и она двинулась прочь. Нас захватил поток, отбрасываемый ее винтами; Димитри отчаянно пытался развернуть каик и уйти под защиту скал.— Какого хрена это было? — спросил я. — И какие у Эрика дела с Майснером?Юджин испуганно рассматривал разбитый иллюминатор.— Не знаю. Но мы, черт возьми, это выясним.

Глава 21Наша лодка стояла на якоре в тихой маленькой бухте, пока мы не убедились, что яхта Майснера ушла. Мы старались не показывать виду, но всех трясло после случившегося. Даже показная бравада Юджина испарилась без следа, когда до него дошло, что нас могли убить.Вернувшись в гавань Миконоса за полдень, Димитри пришвартовал каик, и мы, точно усталые солдаты после боя, двинулись, чтобы подкрепиться в кафе.Ян Холл сидел за столиком с полупустой бутылкой бренди. Я с благодарностью принял у него стакан и надеялся успокоить нервы выпивкой.— А ты чем-то расстроен, приятель, — сказал Ян. — Что-то случилось?— Ничего, — ответил я, делая огромный глоток бренди. — Небольшие проблемы с лодкой.— Наверное, ты слышал, что дело об убийстве закрыто?Отхлебнув бренди, я взглянул на него.— Дело об убийстве Ричарда Брайана. Убийцу нашли.Бармен наполнил мой стакан.— И кого они обвиняют?— Обвиняют? В общем, уже никого, старик. Дело закрыто потому, что главный подозреваемый мертв. Говорят, самоубийство. Тело выбросило на скалы. Полиция все еще не знает, что именно послужило причиной смерти — сломанная шея или утопление. Должно быть, парень бросился с утеса. — Ян грустно пощелкал языком. — Жаль, честное слово. Такой молодой и талантливый.Я потерял дар речи. Гиацинт мертв? Но Ян меня абсолютно не убедил; переодетый человек, которого я видел, совершенно точно не был Гиацинтом. Я допил бренди, извинился и отправился к себе. События развивались слишком быстро и в неожиданном для меня направлении.Я принялся размышлять, не следует ли мне использовать свою часть денег от продажи амфор для того, чтобы откупиться от Рика Андерсена и отменить сделку. Но потом я задумался, не окажется ли Андерсен столь же опасен, как Майснер? Если учесть, что в его сумке был пистолет… Андерсен не тот человек, который позволит себя дурачить. Он владеет оружием и обладает стальной волей, так что придется смириться. Я оказался инструментом в его руках, и каковы бы ни были мотивы, по которым он хотел получить копию иконы, мне не следовало задавать вопросов. Меня наняли, заплатили, и я должен был работать.Преисполнившись решимости, я сказал себе, что настало время ехать за некоторыми принадлежностями, необходимыми для работы над иконой. Что касается Линды, то я могу увидеться с ней в Афинах во время показа мод. Самолеты летают с Миконоса в Афины каждые два часа, и если я постараюсь, то вернусь в отель «Хилтон» к обеду целым и невредимым.Нужно было собрать кое-какие вещи и составить список покупок, необходимых для успешного завершения работы. Я решил провести вечер в Афинах, чтобы воспрянуть духом, — а если повезет, возможно, пригласить Линду на романтический ужин в одном из ресторанчиков в Плаке.

Глава 22Яркое горячее солнце накалило афинский асфальт. Печально знаменитый nefos — смог, состоящий из автомобильных выхлопов и прочих газов, — висел серым облаком над городом.Я пробирался по забитым улицам, проклиная все причины, заставившие меня покинуть Миконос. Мое нетерпение достигло апогея, когда наконец перед кофейным магазином «Зонар» я обнаружил столик в тени. Я заказал кофе со льдом и устроился поудобнее, размышляя о том, что если я возьмусь за дело с толком, то проведу в этом безумном городе всего лишь один день. Потом я смогу вернуться на Миконос, овеваемый с моря прохладными чистыми ветрами.Я просмотрел экземпляр «Интернэшнл геральд трибюн». Обычные новости: споры по поводу общеевропейского рынка, Запад и Восток обмениваются политической похвальбой и смутными угрозами; джихад; загрязнение окружающей среды; СПИД; глобальное потепление и экологические катастрофы.Мое внимание привлекла статья на второй полосе. Репортеры утверждали, что Ватикан причастен к таинственному исчезновению Эссенского свитка трехтысячелетней давности, привезенного крестоносцами из Святой земли. В статье говорилось, что «коллекционер и специалист по истории Средневековья Ганс Майснер также обвиняет израильскую сторону в сговоре с Ватиканом с целью скрыть содержание древних манускриптов. Представители Ватикана отказались от комментариев».Я был удивлен и заинтригован. Майснер казался вездесущим. Он бросил вызов сильным мира сего, обвинив Ватикан и Израиль в совместном заговоре?В следующем абзаце речь шла о том, что историки жалуются на ограниченный доступ к древним свиткам и документам Ватикана. Несмотря на все это, тем не менее я не думал, что Майснер способен творить добрые дела. Встреча с ним не создала у меня впечатления, что передо мной филантроп, противостоящий заговорщикам.Я решил повидаться с Майснером, надеясь, что он уже вернулся в город.Такси остановилось перед особняком Майснера, и шофер согласился подождать. Железные ворота оказались запертыми; судя по всему, дом уже какое-то время пустовал. На прилегающей территории я не видел никаких живых существ, даже птицы как будто покинули сад. Вилла определенно была безлюдна. Латунная табличка исчезла со столба.Я приказал таксисту вернуться в «Хилтон» и позвонил на Миконос, в «Дублинер».Мне повезло. Юджин только что пришел.— Где ты, Гарт, черт возьми? Мог бы по крайней мере оставить мне записку.— Слушай, старик. Приезжай в Афины, как только сможешь. Нужна твоя помощь.Я рассказал ему о статье в газете и о том, что особняк Майснера закрыт.— Ух! Он бросил вызов Ватикану? Ну и тип. Кстати, ни за что не угадаешь, о чем теперь сплетничает весь Миконос. А ты говоришь — детективы… Да этот остров ими кишит. Похоже, Рэндольф Фредерикс арестован.— Фредерикс? — Я не верил своим ушам. — А как насчет того парня, который покончил с собой?— Слушай меня. Фредерикса обвинили в незаконном владении антиквариатом. Если быть точным — у него нашли амфору примерно пятого века до нашей эры. Он говорит, что выложил за нее «неизвестному» пятнадцать тысяч. Твердит, что его подставили. Копы больше ничего из него не выжали, но прошел слух, что они с Брайаном занимались мошенничеством в международных масштабах… Эй, ты меня слушаешь?— Что? — недоверчиво переспросил я.— Вот так, приятель. Разразился скандал. Полагаю, нам лучше залечь на дно.Я старался сохранять спокойствие.— Когда ты приедешь?Он пропустил мой вопрос мимо ушей и возбужденно тараторил:— Это еще не все. Сегодня утром тебе пришло письмо. Твой шеф, Рик, требует, чтобы ты немедленно предъявил ему результаты своей работы. Что скажешь?Я почувствовал себя как человек, оказавшийся на пути лавины, и попытался собраться с мыслями.Юджин подождал, а потом заявил:— Мне, пожалуй, лучше скрыться… Гарт, ты меня слышишь?— Юджин, приезжай сюда как можно скорее.Он, должно быть, понял, что дело серьезное, и заверил:— Ладно. Примчусь в понедельник утром.Я повесил трубку и попробовал привести мысли в порядок.Линда сказала, что у нее съемки в «Интерконтинентале». Я поспешил в отель и справился в регистратуре, числится ли она среди клиентов.Дежурный был краток и деловит:— Да, сэр, мисс Линда Геллер живет в номере двести пять, но сейчас ее нет. Желаете оставить сообщение?Я хотел уточнить насчет показа мод, и меня направили в справочную. Девушка за столиком очаровательно улыбнулась.— Простите, мисс. Я правильно понял, что здесь проходит показ мод?— Показ мод? Нет. — Она покачала головой. Ее обаяние тут же сменилось холодной деловитостью, когда она принялась возиться с бумагами. У нее зазвонил телефон.— Не подскажете, показ перенесли? — спросил я, вклиниваясь в разговор.Девушка тупо уставилась на меня, пожала плечами и прикусила губу, что у греков недвусмысленно означает следующее: она понятия не имеет, и вообще — может быть, я позволю ей заниматься своими делами?В другой части города, в гараже на полутемной афинской улице, высокий и стройный темноволосый мужчина в черном мотоциклетном костюме и шлеме заводил мотор грязно-красной «ямахи». Прежде чем открыть дверь гаража, он полез в сумку на багажнике и переложил в нагрудный карман маленький металлический предмет…

Глава 23Я поднялся на лифте в бар, расположенный на крыше отеля «Хилтон». Огромные окна открывали потрясающий вид на Акрополь. Я заказал выпивку и огляделся. За одним из столиков в одиночестве сидела женщина — спиной ко мне, но я немедленно узнал эти длинные, черные волосы и манеру держать сигарету.— Линда?Она быстро обернулась. Я удивился и слегка испугался. Я был абсолютно уверен, что это Линда, и теперь с открытым ртом глазел на стюардессу, с которой познакомился на Миконосе.— Вы уже забыли мое имя? — сухо спросила она. — Мария. Вспомнили?Я глупо ухмыльнулся и беспомощно кивнул.— У меня всегда была плохая память на имена.— Ничего, — ответила она любезно, но кратко. — Присоединяйтесь. Что вы делаете в Афинах?— У меня здесь дела. А у вас?— Я продлила отгул, чтобы пожить в свое удовольствие. — Она улыбнулась. В ее голосе больше не звучал сарказм. — Немного отдыха не повредит, если у тебя постоянный сбой биоритма. Я улетаю в понедельник. Может быть, какое-то время у меня не будет рейсов в Грецию. Я немного устала от греков. В Афинах сущий бардак: такси нет, телефон не работает, ну и так далее. — Она негромко рассмеялась, надеясь на мое понимание.Мария потягивала коктейль через соломинку, невинно глядя на меня широко раскрытыми глазами. Мне стало ее жаль, у нее был одинокий и печальный вид, который сводит с ума большинство мужчин.— Не возражаете, если я составлю вам компанию в баре? Надеюсь, вы не ждете парня?— Нет, нет. Ради Бога. Я не против. — Она кивнула официанту и заказала выпивку. — Так приятно снова встретить вас, Грант.— Гарт. Мы квиты. — Я улыбнулся. Она тоже. — Вы одна в Афинах?Мария кивнула.— Если не считать членов экипажа. Все мои друзья в Америке.— У вас есть парень? — осторожно спросил я. Она выглядела достаточно невинно, но каждая женщина, когда мужчина спрашивает, нет ли у нее возлюбленного, понимает, что это наводящий вопрос. Я рассматривал ее хорошенькое личико и смутно припоминал, какое у нее красивое и соблазнительное тело. Было бы странно, если бы такая привлекательная девушка не имела серьезного романа.Мария грустно улыбнулась:— Был один. Грек. Говорил, что живет с матерью и сестрой. Конечно, он забыл упомянуть о жене и двух детях. — Она яростно ткнула окурок в пепельницу и отхлебнула спиртного.Я мог бы ей посочувствовать. Обман — часть жизни в Греции. Ни в чем нельзя быть уверенным. Цвета и звуки этой прекрасной страны доводят людей буквально до эйфории. Но в пахнущем вином воздухе витает нечто, что временами сводит тебя с ума. Это нечто вроде иллюзии, какого-то волшебства, сотворенного богами. Даже сами греки не знают в точности, где правда. Старая пословица, дошедшая до нас со времен Троянской войны, — «Бойся данайцев, дары приносящих» — попадает в самую точку.— Так и о чем вы беспокоитесь? Вы милая девушка, и вдобавок независимая. Забудьте об этой сволочи.Она смотрела в сторону.— Но я ведь любила его.Я потянулся к ней и взял за руку. Это был непроизвольный жест, но когда наши руки встретились, Мария посветлела, и я поймал себя на том, что улыбаюсь в знак полного взаимопонимания.— Вы не откажетесь поужинать со мной сегодня?Выражение грусти исчезло с ее лица. Я подумал о Линде и о ее сверхъестественной способности скрывать свои эмоции. Мария была непосредственной и искренней. Невзирая на цинизм в адрес греков, она каким-то образом умудрялась сохранять подлинные чувства.— С удовольствием, — ласково прошептала она.Мне передалась ее радость по поводу того, что ей больше не грозит унылый вечер в одиночестве. Собственные проблемы также показались мне менее серьезными.— Встретимся в Плаке в девять? Под большим деревом? Там на углу есть кафе под названием «Сикинос». Знаете?Мария покачала головой.— Вы его найдете очень легко, — уверил я.Она довольно сдержанно подала мне руку на прощание, что удивило меня. Когда мы встретились на Миконосе, Мария была сильно пьяна и мало походила на ту серьезную юную леди, какой представлялась теперь. Я всегда относился с недоверием к людям-хамелеонам; возможно, ее улыбка и взгляд блестящих зеленых глаз напомнили мне о Линде. Я подумал, что если Линда не собирается проводить со мной время, то, быть может, Мария не прочь. Зачем прекрасному вечеру пропадать зря?Но меня по-прежнему мучила мысль о том, зачем Линда солгала насчет показа мод в «Интерконтинентале».

Глава 24Мы поужинали в таверне с видом на Парфенон. За графином красного вина и салатом обсудили две серьезные темы: внешнюю политику и наши судьбы. Искренность Марии обезоруживала, она совершенно расслабилась и беззаботно болтала, как будто мы были старыми друзьями. Я удивился, обнаружив, сколько у нас общего — любовь к искусству, страсть к путешествиям и одинаковые политические убеждения.Она рассказала о своем детстве. Мария была младшим ребенком и единственной дочерью в огромной небогатой семье из Орегона. Ее отец работал лесорубом, а мать когда-то преподавала в школе.— Мои братья арендовали мельницу, когда папа ушел на пенсию. Неподалеку от океана. Я всегда любила Тихий океан. В нем есть что-то пугающее и грандиозное. Я хотела бы туда вернуться. — В голосе Марии звучала грусть, но она явно не раскаивалась, что ушла из дома ради того, чтобы повидать мир. Она продолжала: — Я скучаю по опилкам и песку. Смешно, да? Наверное, ты начинаешь ценить простые вещи, лишь когда они исчезают из твоей жизни.— Отчего вы уехали? — спросил я, когда трио бродячих гитаристов затянуло рядом с нами серенаду.— Неимоверная жажда романтики и приключений. У вас, полагаю, было то же самое. Знаете, как это происходит в детстве: ты мечтаешь о путешествиях по всему свету. Хочешь повидать Рим и Париж. Познакомиться с интересными людьми.— И вас занесло в Грецию. Это входило в ваши планы?Какое-то время она сидела молча, задумавшись. Как будто я коснулся больного места.— Когда я окончила школу, то отправилась в Портленд. Так все и началось. Я получила должность стюардессы — летала на внутренних авиалиниях.— А потом расправили крылья?Мария быстро улыбнулась и тут же стала серьезной.— Сейчас я знаю каждую посадочную полосу на всем западном побережье. Но со временем — Господи! — мне это так надоело. Я из тех людей, которые всегда хотят знать, что находится по ту сторону гор. И потому я поехала в Нью-Йорк и поступила на работу в международную компанию. Первое путешествие в Европу было по-настоящему захватывающим. А теперь… — Выражение ее лица стало отчужденным. Она отпила еще вина. — Не знаю. Похоже, я просто устала от жизни.На протяжении нашего разговора мы выпили несколько графинов вина, и легкое головокружение, которое я ощущал, явилось следствием не только приятного общества Марии. Я намекнул, что пора идти, но она поколебалась. Настроение у нее по-прежнему было довольно мрачное.Внезапно она спросила:— Вы верите в чудеса? Я хочу сказать — в предсказания и все такое?Я надолго задумался.— Полагаю, следует прислушиваться к интуиции. А что?— Меня не покидает такое ощущение, как будто со мной что-то должно случиться. — Она сделала паузу и заговорила медленно, с легким смущением в голосе. — Мне кажется, это будет мой последний рейс.Я попытался ее приободрить.— Бросьте, — сказал я тоном старшего брата, который поддразнивает маленькую сестренку. — Вы просто перегрелись на солнце, только и всего. И видимо, слишком много летали. Почему бы вам не взять отпуск? Поезжайте домой.— Нет, дело не в этом, — настаивала Мария. — В детстве у меня постоянно возникали такие ощущения. Братья прозвали меня Гадалкой. Это стало моей школьной кличкой. Я часто гадала одноклассникам на «говорящей доске». Потом научилась обращаться с картами Таро. — Она помолчала. — Мои предсказания, возможно, были жутковатыми, но иногда они сбывались.— Виновато полнолуние. — Я не оставлял легкомысленного тона. — Это оно, конечно, на вас действует. — Я быстро подозвал официанта и попросил счет. — Во всяком случае, посмотрите, какая большая, красивая полная луна. Зачем упускать такой случай, сидя здесь? Что скажете?Яркий, чистый лунный свет заливал Акрополь; увенчивающие его колонны казались платиновыми. Мы с Марией, держась за руки, шли к северной оконечности древнего храма. Воздух, напоенный ароматами хвои и жасмина, был свеж и прохладен. Звуки города слышались далеко внизу, мы чувствовали себя изолированными от мира. Если не считать нескольких припозднившихся туристов, мы были одни.— Вы когда-нибудь занимались любовью в Акрополе? — смело спросил я и вдруг услышал, что воздух наполнен треском сверчков. Мария обняла меня за шею и нежно поцеловала.— Разве не об этом мечтает каждая девушка? Наверное, каждая туристка, которая впервые едет в Грецию, должна проделать это хотя бы раз. Я права?На этот вопрос она не ждала ответа. Я поцеловал ее, и мы стояли, просто сжимая друг друга в объятиях.— Я хочу тебя. Сейчас, — тихо прошептал я. Мой язык коснулся ее шелковистой мочки уха, и я почувствовал, как Мария уступает.— Разреши мне что-нибудь для тебя сделать, — сказала она, поглаживая мой затвердевший член.— А ничего, что кругом люди?Она приняла мой вызов, и я на секунду растерялся; Мария захватила меня врасплох.— Боишься? Такой большой мальчик… — поддразнила она.Я страстно поцеловал ее в губы и торопливо увлек в кусты, в сторону от тропинки. Мы слышали, как неподалеку проходят гуляющие.Ее рука скользнула ниже, расстегивая молнию; потом она опустилась на колени и извлекла мой пенис — набухший и твердый — на свет Божий. Ее теплый и влажный язык нежно коснулся головки. Мария расстегнула мою рубашку, ее губы скользили вверх и вниз, она все сильнее прижималась ко мне. Я тихо застонал, чувствуя себя пылающим осколком, несущимся сквозь космос. Я поднял Марию на ноги и принялся неудержимо целовать, пальцами нащупывая ее трусики. Я пытался заглушить ее стоны поцелуями. Стянув с нее шелковое белье, я бережно положил девушку наземь и медленно двинулся вниз — поцеловал твердые алые соски, потом живот, затем добрался до волос на лобке. Мария застонала пугающе громко и вдруг притянула меня к себе — умоляя, побуждая.— Я хочу тебя, — задыхаясь, произнесла она. — Немедленно.Я подмял Марию под себя и вошел в нее, медленно двигая бедрами. Спустя какое-то время она испытала оргазм и издала громкий вопль наслаждения. Мы лежали мокрые от пота и медленно приходили в себя. В кустах раздался шорох, а затем мы услышали смех. Двое греческих ребятишек торопливо спускались по пыльной тропинке. Мария спокойно натянула платье, а я вскочил, застегивая брюки.— Вот черт. Думаешь, они видели? — встревоженно спросил я.— Не знаю. — Она рассмеялась. — Но надеюсь, что они чему-нибудь научились.

Глава 25На следующее утро я заглянул в отель «Хилтон». Портье недовольно посмотрел на меня поверх очков в серебристой оправе. Это был мужчина средних лет, полноватый и казавшийся донельзя чопорным и суровым в своем аккуратно выглаженном темно-красном пиджаке. Я объяснил, что хочу забронировать номер для Юджина.— Мистер Юджин О'Коннор? Вы хотите забронировать номер? — Имя Юджина он произнес с явным презрением.— Да. На завтра. А другой номер — для себя, на сегодня.Он пристально, с пренебрежением, меня рассматривал, отчего я почувствовал себя маленьким школьником, которого застукали со шпаргалкой. Передо мной стоял строгий директор, а я был злостным нарушителем порядка.— Я помощник менеджера, мистер Хенсон, и вашего друга мистера О'Коннора хорошо помню. — Его голос звучал дружески и покровительственно. — Вы и сами могли бы вспомнить, что во время последнего визита в наш отель мистер О'Коннор купался в фонтане перед главным входом обнаженным. Пришлось вызвать полицию. Администрация «Хилтона» не потерпит такого поведения от своих клиентов. У нас есть определенная репутация… — Он был воплощенное негодование, но я вдруг увидел лучик надежды.Я изобразил сочувственную улыбку и заверил портье, что больше такого не повторится. И произнес хвалебную речь по поводу великолепного сервиса отеля, и прочее, и прочее, и прочее.— Я ручаюсь за мистера О'Коннора, — пообещал я и, чтобы скрепить сделку, протянул регистратору пятьдесят долларов. Тот едва заметно кивнул. Я продолжал: — Будьте так любезны и скажите, у себя ли мисс Линда Геллер? Номер двести пять.Портье сунул деньги в карман, развернулся и взглянул на шкафчик с ключами.— Здесь записка для вас, мистер Хенсон. Полагаю, от мисс Геллер.— Вы уверены? — Я быстро выхватил у него записку.Он удивленно вытаращился.— Абсолютно. Мисс Геллер уехала рано утром с доктором Кристофисом. — Он запнулся, вспомнив, что сотрудникам отеля запрещено сообщать конфиденциальную информацию о постояльцах; на щеках у него появился румянец.— Послушайте, — сурово заявил я. — Я агент мисс Геллер и пытаюсь с ней связаться. Эта записка пролежала у вас шесть часов. Почему ее не отослали в мой номер раньше? Кто здесь дежурил?Портье покраснел. Я понял, что он у меня на крючке.— Я, сэр, — слегка испуганно ответил он.Я сжал кулаки, как будто портье совершил непоправимую ошибку.— Тогда, быть может, вы мне расскажете, куда они отправились? В записке говорится о том, что Линда покинула Афины.Вряд ли я его убедил, но портье побоялся, что я могу обратиться к менеджеру. И он сообщил мне всю необходимую информацию.— Она поехала в аэропорт. Доктор Кристофис сказал, что им нужно успеть на двенадцатичасовой рейс.— Куда? — настойчиво спросил я, мысленно скрестив пальцы.Портье снова обрел обычный высокомерный вид.— Боюсь, что не могу больше ничего добавить, сэр.Я отвернулся, не желая, чтобы он заметил, насколько сильно я удивлен и шокирован. Какого черта делает Линда с лечащим врачом Джона Ролстона? Давно ли они знакомы или их встреча — случайность? Возможно, она отправилась к нему, надеясь еще что-нибудь узнать о Ролстоне. Но тогда почему они летят вместе? Я не знал ответов на эти вопросы, но в животе у меня неприятно заныло. Судя по всему, меня окружала ложь.Я ошеломленно побрел прочь, не сразу осознав, что портье кричит вдогонку (я забыл ключ от номера).Мы с Марией договорились встретиться возле бассейна. Она лежала в шезлонге и потягивала лимонад. На ней было крошечное черное бикини. Я вспомнил предыдущую ночь, когда мы занимались любовью при лунном свете вблизи Акрополя, но сейчас было не время поддаваться эмоциям.Яркое палящее солнце отражалось в бирюзовой воде бассейна. Мария протянула руку и заставила меня сесть рядом.— А почему ты не в плавках? Здесь черт знает как жарко. — Она начала расстегивать на мне рубашку, касаясь холодными пальцами моей груди. Она наклонила меня к себе и поцеловала, но я был слишком занят мыслями о Линде и Михаиле Кристофисе.Она почувствовала, что я думаю о другом, и нахмурилась.— Эй! — Мария подошла к краю бассейна. — Давай поплаваем, нам обоим это не повредит.Она нырнула, и меня окатило водопадом брызг. Я наблюдал, как она плывет на ту сторону и обратно, гибкая и грациозная, словно дельфин.Я зашел в кабинку, переоделся и присоединился к ней.— Спорим, я быстрее доплыву до того края, — сказала она смеясь. Мрачное настроение вчерашнего вечера покинуло ее.Я нырнул в прохладную воду и поплыл рядом с ней. Мы обнялись и поцеловались.— Знаешь… — выдохнула она. — Ты сделал мой последний день в Афинах таким прекрасным…Позже мы сидели в тускло освещенном холле. Играла негромкая, успокаивающая музыка. Мария мило болтала.— Ты даже не представляешь себе, как мне хорошо с тобой, Гарт. — Она положила ладонь поверх моей; наши пальцы переплелись. Потом она застенчиво опустила глаза. — Если честно, я мало с кем спала. Я из породы однолюбок. Ты мне веришь? — Она убрала руку и принялась рассматривать золотое кольцо на пальце.Я внимательно посмотрел на красивое колечко с маленьким бриллиантом. Она сняла его и зажала в кулаке, а потом тихо продолжала:— Я думала, это мое обручальное кольцо. — В ее глазах стояли слезы. Мария глубоко вздохнула и успокоилась. — Он подарил мне его.— Тот грек?— Да. Никос. — Она впервые назвала его по имени. Видимо, ее охватила ностальгия, и Мария хотела выговориться. В голосе девушки больше не звучала горечь; ее место занял оттенок грусти.— Я встретила его, когда впервые прилетела в Грецию. Это была любовь с первого взгляда. Лунный свет, цветы, великолепное море, романтика островов… Я никогда ничего подобного не видела. Мне он казался Адонисом — красивый, без малейшего изъяна, как античная статуя. Настоящий рыцарь. Ни один мужчина не сводил меня с ума так, как Никос.Я поднес зажигалку к ее сигарете; слушая Марию и разглядывая ее хорошенькое личико, я испытывал к ней что-то вроде теплой братской любви.— С тех пор у меня был только Никос. Каждый раз, когда я прилетала, мы все время проводили вместе. Это кольцо он подарил мне на прошлое Рождество. — Она разжала пальцы и поднесла кольцо к свету. Бриллиант сверкнул. Мария поспешно сжала кулак. — Он обещал, что мы поженимся, но всегда появлялась какая-нибудь отговорка. Сначала ему нужно было дождаться, когда выйдет замуж его сестра. Потом у него заболела мать. Он никогда не приводил меня к себе домой, чтобы познакомить с родными… Никос говорил, что слишком занят. — Мария помолчала, мысленно уносясь к тем событиям, о которых она рассказывала. — Когда я приехала сюда в последний раз, он меня не ждал. Я подумала, что сделаю ему сюрприз своим приездом, и поехала к нему домой. Дверь открыла женщина. Я изо всех сил надеялась, что это его сестра. Но это была его жена. Жена! Представляешь, что я чувствовала? Чуть не умерла на месте. Страшно разозлилась.— Такое случается, — негромко отозвался я, подытоживая этой краткой фразой все, что мне было известно о сюрпризах, предлагаемых жизнью. — Даже с мужчинами.Она взглянула на меня.— Ты хочешь сказать, что и с тобой?— Я не исключение из рода человеческого, — ответил я. Мне хотелось рассказать ей о своем неудачном браке, но я решил, что это бессмысленно. Многое в жизни — всего лишь иллюзия; а то, что произошло со мной за последнее время, по большей части казалось мне нереальным.Мария спрятала кольцо в сумочку и улыбнулась:— Ты поднял мне настроение, Гарт. Спасибо.Я почувствовал, что готов растрогаться.— Ты хороший человек, Мария, и удивительная женщина. Я тебя не забуду. — Я наклонился через стол и поцеловал ее.Лицо Марии стало решительным.— Это моя последняя ночь в Греции, так что я собираюсь окончательно с ней попрощаться и намерена вернуть кольцо Никосу.— Ты действительно хочешь это сделать?Она кивнула.— Не хочу увозить с собой в Штаты неприятные воспоминания. Ничего, если я позвоню тебе попозже и расскажу, как все прошло? Мы сможем выпить на прощание.У меня было другое предложение:— А почему бы не сделать это прямо сейчас? Давай поднимемся к тебе и закажем в номер бутылку шампанского.Мне не хотелось, чтобы она уходила. Я хотел удержать ее здесь, каким-то образом защитить и последовал за ней в вестибюль. Когда она повернулась, чтобы попрощаться со мной, то выглядела счастливой.— Знаешь, ты классный парень, Гарт. Увидимся.Мы поцеловались, как друзья. Я следил за тем, как она выходит из вращающихся стеклянных дверей и спускается на улицу по мраморным ступенькам.Порыв. Интуиция. Не знаю что — но что-то заставила меня пойти за ней.— Мария, подожди. Я поеду с тобой! — крикнул я.Она остановилась.— Лучше, если я буду одна, Гарт.— Давай хотя бы я вызову тебе такси.— Он живет всего в нескольких кварталах отсюда, в Колонаки. Я должна сделать это сама. Пойми меня.Я наблюдал, как она уходит, и снова ощутил странное необъяснимое, интуитивное предчувствие.Только настал вечер, широкая улица уже была забита медленно двигающимся транспортом. Редкие пешеходы наслаждались прогулкой в прохладных сумерках. Неподалеку от «Хилтона» остановился мотоциклист, но я не обратил на него особого внимания, хотя и заметил черную кожаную куртку и шлем с затененным щитком, опущенным на лицо. Когда Мария переходила улицу, он завел мотор и съехал с подъездной дорожки отеля, сделав разворот возле тротуара.Я услышал заглушенный ревом мотора звук, похожий на разрыв хлопушки. Потом увидел, как Марию отбросило назад и она упала на тротуар. Мотоциклист помчался прочь и тут же затерялся среди машин.Моей первой мыслью было, что она оказалась на пути у мотоцикла. Однако, судя по странному звуку, случилось что-то другое.Когда я подбежал к ней, вокруг уже собралась толпа; машины, скрипя тормозами, останавливались, возбужденные голоса кричали по-гречески. Пожилая женщина истошно вопила, стоя на коленях на тротуаре; она призывала всех святых и размахивала скрюченными пальцами, чертя в воздухе крест.Мария лежала навзничь, с широко раскрытыми и устремленными в вечернее небо глазами. Ее лицо было испачкано кровью, на груди расплывалось огромное алое пятно. Я пробился через толпу и опустился на колени рядом с ней. Мария посмотрела на меня, пытаясь что-то сказать, но ее зрачки уже остекленели. Она умирала. Сквозь прорехи ее блузки текла кровь.Кто-то позади меня завопил по-английски:— Вызовите полицию! В нее стреляли!— Вызовите «скорую»! — крикнул я.Я взял ее за руку; она была холодной и вялой. Мария отчаянно пыталась заговорить, но издавала только булькающие звуки. Ее тело вздрогнуло в последний раз и обмякло. Она умерла. Я застыл. В моем потрясенном сознании не было ни чувств, ни эмоций. Чья-то рука сжала мое плечо и заставила подняться с колен.— Вы знаете эту женщину? — Голос был твердым и отчетливым.Я тупо взглянул в лицо полисмена. Следом приехали другие; они обменялись несколькими словами, которых я не понял.— Вы поедете с нами, — сказал полисмен, посовещавшись с коллегами.Я последовал за ним в патрульную машину, начиная понемногу приходить в себя.— Что случилось? — умоляюще спросил я. — Кто ее убил?Полисмен озадаченно взглянул на меня, но ничего не ответил. Я услышал доносящуюся издалека сирену «скорой помощи».

Глава 26— Кто мог желать ей смерти?— Возможно, вы сами сумеете ответить на этот вопрос, мистер Хенсон.Инспектор Коста Хараламбопулос, перебирая четки, беспокойно мерил шагами комнату. Временами он останавливался, чтобы затянуться турецкой сигаретой или отхлебнуть воды из стакана, стоящего на столе. У меня пересохло во рту и давно закончилось курево. Он неумолимо и сурово продолжал допрос:— Скажите… как давно вы были знакомы с покойной?Я в сотый раз повторил всю историю с самого начала. Я понял, что он пытается найти в ней изъян, заставить меня выложить правду. Инспектор был исполнен решимости и упрямо искал зацепки. Он кружил по комнате и смотрел на меня прищурившись, как лев смотрит на добычу. Я восхищался его упорством. Инспектор был человек средних лет, с густыми седыми усами — некий компромисс между боксером в среднем весе и высоким, поджарым атлетом, любителем активного отдыха.— Что вам было от нее нужно? — спросил он в сотый раз.Я чувствовал себя неловко и немного глупо. Мы с Марией провели много времени вместе, но я не смог назвать полицейским ее фамилию. Неужели мое существование настолько пусто и эгоистично, что я даже не удосужился спросить ее полное имя?Хараламбопулос разбирал содержимое сумочки Марии, сваленное на столе. Он вытащил ее паспорт и пролистал.— Мария Уоррен. Двадцать пять лет, место рождения — Куз-Бэй, Орегон, США. — Он слегка запнулся, произнося «Куз-Бэй», и сам улыбнулся своей неловкости. Инспектор говорил низким и гулким голосом, с греческим акцентом, хотя и бегло владел английским. — Ее постоянное место жительства?..— Она говорила, что Нью-Йорк.Он провел рукой по курчавым седеющим волосам и прикрыл глаза, как будто пытаясь сосредоточиться.— Да, Нью-Йорк. Я три года прожил в Астории, штат Нью-Йорк. В шестидесятых. Работал поваром в кафетерии, — сказал он, пристально глядя на меня и, возможно, припоминая что-то из своего прошлого. Улыбка озарила его суровое лицо. — Все про вас, американцев, знаю. Скажите… что вы делаете в Греции?— Развлекаюсь, — устало произнес я. — Я художник, приехал сюда рисовать и наслаждаться солнцем.— Конечно. Ваш паспорт, пожалуйста. — Видимо, он забыл, что паспорт уже лежит перед ним на столе. Инспектор методично полистал его, затем поднял трубку, набрал номер и что-то быстро сказал по-гречески. — Мы все выясним, приятель. А теперь я хочу знать — у мисс Уоррен были враги? Человек, о котором вам что-нибудь известно?Он выудил маленькое золотое колечко и поиграл им. Если бы не кольцо и не решение Марии вернуть его Никосу, она бы не покинула отель.— У нее был парень, из местных, — сказал я. — Он был женат, и она, конечно, из-за этого переживала, но я не вижу никаких причин, почему бы ему ее убивать.— А как насчет ваших с ней отношений, мистер Хенсон?— Я уже говорил вам. Мы друзья.— Друзья, говорите? Бармен сказал мне, что вы с ней спали. Разве не так? Вы занимались сексом с этой девушкой — сколько раз? И при этом вы даже не знали ее фамилии. А сейчас утверждаете, что вы всего лишь друзья.Мне стало стыдно и неловко. Мой роман с Марией разглядывали под увеличительным стеклом с точки зрения закона, и каждая деталь казалась значительнее, чем на самом деле. В процессе расследования я приобрел облик подлеца, тогда как в действительно был глубоко тронут Марией. Хараламбопулос был не в состоянии этого понять. Всего лишь греческий полицейский, который намерен побыстрее закрыть дело.Вошел мрачный сержант, положил на стол несколько папок, глядя на меня так, как будто меня уже признали виновным, и удалился.Зазвонил телефон. Инспектор взял трубку, внимательно послушал и пробормотал:— Хорошо.Он закурил и, улыбаясь, протянул сигарету и мне.Должно быть, на моем лице застыло выражение удивления, потому что он немедленно меня просветил:— Криминалисты уверяют, что здесь поработал профессионал. Оружие нашли в мусорном контейнере на Синтагма-сквер.Я облегченно вздохнул. По крайней мере я больше не подозреваемый. Но мысли о Марии по-прежнему не выходили у меня из головы.— Киллер?— Киллер, наемный убийца, асассин — называйте как хотите.— Но зачем? — спросил я.Инспектор пожал плечами:— Может быть, неудачное стечение обстоятельств. Что бы там ни было — похоже, девушка стала невинной жертвой, если только в деле не замешана политика. — Он снова пожал плечами. — Подобные убийства постоянно случаются в Афинах. Обычно это дело рук албанцев. В вашей стране ведь тоже такое бывает?Инспектор отдал мне паспорт.— В любом случае можете идти.Я был изумлен всем случившимся. Полисмен проводил меня по людным коридорам на улицу.

Глава 27Один из людей Хараламбопулоса отвез меня обратно в отель, когда первые фиолетовые лучи рассвета окрасили небо. Я взглянул на часы. Пять утра. Все тело ныло от усталости, но я знал, что не смогу заснуть.Портье с укором посмотрел на меня, когда я попросил ключ. Войдя в номер, я понял, что кто-то здесь был.Полицейские произвели доскональный обыск. Тщательно осмотрели даже сумку с художественными принадлежностями. Небольшим утешением служил лишь факт, что краску не выдавили из тюбиков.Я встал под горячий душ, позволив воде падать на мои усталые плечи. Все это, на мой взгляд, было слишком странно, слишком необычно. В течение одной недели я стал свидетелем двух убийств, хотя они казались абсолютно не связанными между собой. Я увяз по уши. Во что я вляпался помимо своей воли? Мучимый этой мыслью, я уснул.Было уже за полдень, когда я вышел из номера. Едва я спустился вниз, как кто-то меня окликнул. Возле столика портье стоял Юджин; помощник менеджера нервно потирал руки.Что здесь творится? Ходят слухи, тебя арестовали. — Старый добрый Юджин был склонен упрощать любую сложность.— Kali mera! Доброе утро, мистер Хенсон. — Портье выглядел так, будто всю ночь не смыкал глаз. Он извиняющимся жестом вскинул руку. — Мне жаль, сэр, если вам в результате этого злополучного инцидента были причинены какие-то неудобства. Просто ужас. Ужас!Юджин слегка коснулся моего локтя.— Какого хрена здесь происходит? Я приехал на вечеринку, а попал на похороны.У меня не было желания выслушивать его шутки. Поэтому я отвел Юджина в сторонку и тихонько объяснил, что мне пришлось пережить.— Я мог бы спасти Марию, если бы провел с ней еще несколько минут.Юджин похлопал меня по спине.— Это не твоя вина, дружище. Просто успокойся. Все образуется само собой.Юджин предложил мне свое излюбленное средство для успокоения нервов — еду и выпивку.— Послушай своего хорошего друга. Вот что мы сейчас сделаем — мы пойдем завтракать. Закажем бифштекс с яичницей и ирландский кофе. Как тебе мое предложение?За завтраком я все еще пребывал в состоянии шока. И тогда Юджин решил, что лучше, наверное, выложить все плохие новости сразу. Выяснилось, что Миконос кишит детективами и частными сыщиками. Пошли слухи, что за дело взялся Интерпол. Судебно-медицинская экспертиза выяснила, что Гиацинт, предполагаемый убийца Ричарда Брайана, умер до того, как его тело оказалось в воде. Хотя оно получило несметное количество повреждений, ударяясь о скалы у подножия утеса, коронер сообщил, что причиной смерти послужил сильный удар в основание черепа. Гиацинт был мертв уже как минимум час, когда его сбросили в море. То, что считали суицидом, теперь официально получило статус убийства.— Все летит к чертям — а, Гарт? Что стряслось на спокойном маленьком Миконосе?Разговор на серьезную тему всегда действовал отрезвляюще на Юджина. Мой друг утратил свою обычную жизнерадостность. Его завтрак оставался нетронутым. Юджин в таком состоянии меня беспокоил. Именно тогда ему в голову приходили радикальные идеи. Разумеется, не прошло и минуты, как его осенило.Он предложил:— Давай загоним остальные амфоры и быстро смоемся.— Ты хочешь сказать — уедем с Миконоса?— Ну да. Оставим Димитри с его каиком.Я сохранял спокойствие.— Куда? Есть варианты?Он пристально посмотрел на меня.— Давай махнем в Гоа, старик. Жизнь там дешевая. Маленькие рыбачьи деревушки. Черноглазые красотки.Мы выпили за эту мысль крепкого ирландского кофе. Учитывая мое нынешнее настроение, план Юджина казался вполне приемлемым. В отличие от его прежних безумных идей эта вполне могла сработать. Для самого Юджина переезд в Индию был исполнен здравого смысла.Но мне пришлось вернуть его на грешную землю — по крайней мере временно.— Сначала нам нужно сделать еще кое-что, коллега, — сказал я. — Неоконченные дела. Загадка, которую нужно разгадать.— Майснер?— Линда, доктор Кристофис и Майснер, — поправил я. — Куда они делись?Юджин хихикнул. На его лице вновь появилась лукавое заговорщицкое выражение. Но меня мало интересовало, о чем думает этот испорченный тип.— Полагаешь, они каким-то образом связаны? Ну же, признавайся.— Как бы то ни было, я собираюсь все выяснить.— Похоже, это пустая трата времени, приятель. Но, если хочешь, давай все разведаем, прежде чем смыться.— Ты принят на службу, — улыбнулся я. — Наведаешься в маленькую художественную галерею в Кифизии, а я нанесу визит доктору Кристофису.

Глава 28Бодрый голос ответил на мой звонок и сообщил, что доктор Кристофис вернется через час. Да, я могу прийти, но мне придется подождать, пока он закончит прием.Полуденная жара, превращавшая асфальт в раскаленную плиту, еще не покинула город. Я решился пешком дойти до Колонаки и остановился на площади, чтобы освежиться, выпив кофе со льдом. В приемную Кристофиса я вошел в назначенное время.В приемной ожидали всего несколько пациентов. Я листал старые номера газет и просматривал традиционные обзоры мировых новостей: статью о том, что распространение атомного оружия становится угрозой для всего человечества; еще одну заметку об осужденном проповеднике, который, освободившись из тюрьмы, немедленно приступил к выполнению своих обязанностей, для начала промотав деньги своих приверженцев; мусульмане и иудеи продолжали, как положено, убивать друг друга, а в Северной Ирландии снова взялись за свое католики и протестанты. Этого было достаточно, чтобы отвратить любого от догматической религии.Мои мысли вернулись к событиям минувшего вечера — к Марии, погибшей на улице от пули наемного убийцы. Какая бессмысленная смерть! Я отложил журнал, чувствуя себя слегка подавленным.Приемная была маленькая, свежего воздуха в ней явно недоставало. Цветы на подоконнике, рядом со столиком регистратора, несколько сглаживали атмосферу. Повсюду висели репродукции картин Моне. Нежные пастельные тона. Очень мило. Также на стене над столом я увидел многочисленные дипломы в рамочках. На этот раз я повнимательнее присмотрелся и заметил, что один диплом был выдан Кембриджским университетом, а второй — Медицинской академией в Афинах. Сертификат гласил, что доктор Кристофис является специалистом по заболеваниям внутренних органов.— Войдите, пожалуйста, — раздался приятный голос молоденькой регистраторши в тот момент, когда я изучал дипломы.Я вошел и сел на один из стульев. Девушка любезно улыбнулась. Она выглядела такой изящной и аккуратной в своей накрахмаленной униформе сестры милосердия. Сестра показала мне, куда повесить одежду, и начала приводить в порядок инструменты на столике.— Я пришел не на осмотр, — объяснил я. — Только на консультацию.Сестра слегка смутилась.— Тогда подождите, пожалуйста, если вы не против. Вот журналы.— Обойдусь, — улыбнулся я.Хватит с меня журналов.Я сидел, как подсудимый, ожидающий произнесения приговора. Через минуту сестра вернулась.— Доктор Кристофис сейчас вас примет. Зайдите в кабинет, пожалуйста.Ее манеры располагали к непринужденности.Кабинет примыкал к смотровой. Он был уютным и хорошо освещенным; на окнах, выходящих в патио, висели жалюзи.Доктор Кристофис пожал мне руку и предложил сесть.— Мистер Хенсон? Мы ведь уже встречались?Я напомнил ему свой предыдущий визит.— Ах да. Друг мистера Ролстона. Боюсь, не могу сообщить вам дополнительной информации по этому поводу.— Я пришел не из-за Ролстона, — кратко сказал я. Он озадаченно посмотрел на меня, в его взгляде читалось удивление. Потом, как будто для того, чтобы разрядить накаленную атмосферу, предложил мне чашечку кофе.— Чем могу помочь, мистер Хенсон?— Я пришел к вам не по медицинскому вопросу. Я разыскиваю знакомую. И думаю, что вы можете мне помочь. Ее зовут Линда Геллер.Он скрестил руки на груди и откинулся на спинку кресла в позе, выражающей крайнее неодобрение. На красивом смуглом лице, в уголках глаз и около рта, стали заметны морщинки. У Кристофиса было серьезное лицо, обнаруживающее сильную, но склонную к сопереживанию личность. Врач до мозга костей. Я решил не выдавать себя ни за частного сыщика, ни за отвергнутого поклонника. Также я понял, что он не поверит истории о модельном агенте.— Я улетел с Миконоса вчера вечером, надеясь застать мисс Геллер в «Хилтоне». Я художник. Мы обсуждали с ней, не сможет ли она мне попозировать. — Помолчав, я добавил, — для портрета.Он слегка прищурился.— А с чего вы взяли, будто я знаю, где находится мисс Геллер? — Кристофис был осторожен, но небольшая заминка его выдала. Он что-то скрывал и играл со мной. Нужно было его перехитрить.— Вы ведь знаете мисс Геллер, не так ли? — Тон вопроса не ставил этот факт под сомнение.Он улыбнулся:— Представьте себе, да. Она заинтересовалась некоторыми исследованиями, которые я провожу. Случилось так, что мы на прошлой неделе встретились на семинаре в «Хилтоне». Мисс Геллер — это та красивая израильтянка, если я не ошибаюсь?Теперь настала моя очередь удивляться. Израильтянка? Линда никогда не упоминала об Израиле. Мне нужно узнать поподробнее.— Вам известно, что она также была знакома с Ролстоном? С покойным…Выражение его лица внезапно стало серьезным.— Должен предупредить, я не считаю возможным дальше обсуждать эту тему. Во всяком случае, я понятия не имею об их личной жизни. Могу сказать вам лишь то, что Линда Геллер — женщина, которую лично я нахожу привлекательной и умной. Но, если честно, я не располагаю никакими сведениями насчет нее или кого бы то ни было.Он чуть наклонился вперед и посмотрел на меня решительными синими глазами.— А теперь, извините, мне нужно вернуться к работе. До свидания.В знак того, что разговор окончен, он убрал кофейные чашечки.Я не сумел сдержать легкого сарказма:— Благодарю. Может быть, я узнаю что-нибудь от мисс Геллер, когда увижу ее.— Возможно… — ответил Кристофис и попросил сестру проводить меня.

Глава 29Юджин ждал в баре отеля «Хилтон». Он уже допивал вторую порцию джина с тоником.— Ну и как дела? — спросил я. — Ты что-нибудь выяснил?Юджин казался усталым и измученным, как будто жара полностью лишила его сил.— Ничего, — вяло отозвался он. — Все закрыто. Я перелез через ворота и обнаружил старика, работавшего в саду, — сторожа или садовника. Я с трудом разобрал, что он там бормочет на своем диалекте, а вдобавок он был почти глухой, так что поначалу я немного растерялся.Я нетерпеливо взглянул на него.Юджин быстро продолжал:— Из того, что я понял, Майснер собрал манатки пару недель назад. Видимо, вывез из дома все. Понятия не имею, можно ли теперь положиться на этого старого козла. Может быть, его спугнул переполох из-за амфор. Хотя кое-что я все-таки узнал.Юджин помолчал для пущего эффекта. Он любил драматизм, пусть даже умеренный.— Я покрутился возле старого сарая на заднем дворе и обнаружил мотоцикл, накрытый брезентом. Конечно, я расспросил о нем сторожа. Мне показалось, что это странно: забрать все, но оставить мотоцикл.— Какой мотоцикл? — Я оживился.Он развел руками.— Не знаю. Вроде «ямаха».— Какого цвета?— Красный. — Лицо Юджина обгорело на солнце, и сам он казался смертельно уставшим. Он отхлебнул джина и начал грызть кубик льда. — Старый пень сказал, что мотоцикл принадлежит сыну Майснера. Возможно, они забыли его захватить — а может быть, мальчику просто надоела игрушка.Я беспокойно взглянул на него.— Похоже на мотоцикл убийцы — того, кто застрелил Марию.— Знаешь, сколько в Греции красных «ямах»? Ты настоящий параноик. Мы теряем след. Ты же не знаешь наверняка, что это именно тот мотоцикл, ведь так? Так чего ж делать из мухи слона? Плюнь и забудь, иначе по нашим следам пойдет еще больше копов.— Ты прав, — согласился я.Юджин ухватил самую суть.— Теперь, Гарт, займемся другими делами. Ты завершил работу над чертовой копией или нет?Юджин снова попал в точку. Я опять сбился с пути.— Мне придется это сделать. Я все еще не расплатился с долгами в Саусалито. И если мы собираемся рвануть отсюда и начать свое дело в Гоа, нам понадобится начальный капитал. Правильно?— Вот именно, — ответил Юджин и помахал официанту, чтобы тот принес еще выпивки.— А если я не предъявлю Андерсену икону, то мне придется до конца своих дней вздрагивать от каждого шороха. Рик — тот еще бандюга, — завершил я.— Так заканчивай эту проклятую икону и развяжись с Риком! Мне осточертели все эти убийства. Я хочу выбраться отсюда. Сейчас возвращаюсь на Миконос. Ты едешь?Он не дождался ответа. Его внимание привлекла роскошная блондинка, стоявшая возле бара. Я допил свой джин и решил подняться в номер.Внизу дежурила новая девушка. Она была англичанкой и, видимо, знала свое дело. Когда я попросил ее посмотреть, что за лекцию недавно читал в «Интерконтинентале» доктор Кристофис, она с радостью согласилась помочь. Она быстро провела по списку ноготком с идеальным маникюром и взглянула на меня с прелестной улыбкой.— Да, в прошлые выходные здесь проходил семинар доктора Михаила Кристофиса. Однако он был закрыт для широкой публики.— О чем шла речь? Я имею в виду тему.— «Религиозные артефакты и христианство».— Спасибо, — сказал я. — А вы не ошиблись? Кристофис — врач, а не теолог или историк.Я был благодарен ей за то, что она тратит на меня время. Девушка мгновенно нашла нужную информацию.— Тут написано, что Кристофис — специалист по заболеваниям внутренних органов. Окончил медицинский факультет в Кембридже в 1973 году. Также здесь говорится, что он археолог-любитель.— Археолог? — переспросил я.— Да. У врачей часто бывает хобби, — сказала она.Я согласился с этим. Но зачем Линда посетила археологический семинар доктора Кристофиса? Во всяком случае, пора было возвращаться на Миконос с тем, что есть. Возможно, Линда расскажет мне поподробнее о своих так называемых отношениях с Кристофисом.

Глава 30Возвращение на овеваемый ветрами Миконос из раскаленных Афин всегда приятно. Я лежал на пляже, и жаркое солнце пробуждало во мне самые позитивные мысли. Дело, которое привело меня сюда, — копия иконы — было почти окончено, и я наконец узнал, что случилось с Джоном. Только тайна, окружавшая Линду, продолжала меня беспокоить; я неизменно оставался в неведении, что бы ни делал. Единственным утешением служила бесконечная вереница красоток в бикини, дефилирующих по пляжу.Яркий, в желто-оранжевую полоску, каик Димитри причалил к берегу — окончился еще один «круиз». Я решил искупаться, нырнул в чистую прохладную воду и поплыл навстречу, пока они становились на якорь.— Я слышал, что ты вернулся! — крикнул Юджин, стоя на носу. — Есть новости?Я проплыл вдоль борта и вскарабкался на палубу.— Помнишь врача Джона? Он, видимо, зачем-то встречался с Линдой в Афинах. Судя по всему, у них с Майснером общие дела. В частности, любовь к археологии. И оба интересуются религиозными артефактами.— Черт возьми, ты шутишь?Я покачал головой.— Все это становится очень странным…— И не говори, дружище. В любом случае я предупредил, что слышать об этом не желаю. Все это чересчур в духе Кафки. Плюнь на них обоих и на эту безумную Линду. Мы квиты, и больше я с ней ничего иметь не собираюсь.Я был удивлен подобным отношением.— Непохоже на тебя — так легко сдаваться, Юдж.— Заткнись. Это дохлый номер. В буквальном смысле слова. Я возвращаюсь в город. Кстати, твоя хозяйка просила передать, что у нее для тебя посылка. Ты с нами или как?— Да, с вами, только возьму одежду.Я снова поплыл к берегу, чтобы забрать вещи и полотенце.Миконос оживал, когда мы вошли в прохладную гавань. Торговцы раскладывали товар, а хозяйки вытряхивали одеяла через балконные перила. Несколько ранних туристов брели из порта, нагруженные багажом, с фотокамерами наготове, и таращились на пеликана Петроса — местную знаменитость. Всем нравилась эта птица, которая расхаживала где вздумается.Мы поднялись в свою квартиру, и хозяйка вышла во внутренний дворик, чтобы поздороваться с нами. Ее улыбка сияла, когда она протянула мне огромный пакет, завернутый в коричневую бумагу. Я вежливо поблагодарил ее. Она была доброй женщиной, очень снисходительной и разумной. К тому же относилась к нам с любопытством и уважением, а также щедрой долей истинно греческой материнской любви. Она дружелюбно болтала, намекая на то, что мы можем позавтракать вместе с ней. Мы учтиво отказались.Юджин успел уже наполовину вылезти из своего «городского» костюма, едва добравшись до дверей. Он направился прямо к холодильнику, чтобы проверить наш обычный запас пива. Холодильник был пуст. Юджин захлопнул дверцу и, ворча, натянул шорты. Он сказал, что пойдет за пивом на пристань.Разглядывая сверток, он помолчал.— Эй, что там у тебя? Бомба?В свете недавних событий я не торопился открывать посылку. Юджин подозрительно и с любопытством наблюдал за мной, пока я осторожно разворачивал коричневую бумагу и аккуратно приподнимал крышку коробки.— Черт возьми!.. Кто-то ограбил королевскую сокровищницу!Я был удивлен не меньше. У Юджина глаза полезли на лоб. В коробке, переливаясь, лежали драгоценности — несомненно, муляжи, но тем не менее превосходные копии настоящих. Там были нити жемчуга и бриллиантовые запонки, изумруды и рубины; целый ассортимент сверкающих брошей и заготовок, представляющих собой греческие надписи. Внизу, бережно обернутая тонкой бумагой, лежала искусной работы золотая рамка с изображениями свитков, выгравированных с тем же мастерством, что и на окладе тиносской иконы. Рамку венчал крест, поддерживаемый с обеих сторон ангелами, с лентами из накладного золота и гравировкой на греческом. Здесь постарался опытный ювелир. Андерсен, должно быть, заплатил целое состояние за такую работу.На лестнице послышались мягкие, приглушенные шаги хозяйки. Я закрыл крышку в ту секунду, когда она появилась на пороге.— Мистер Гарт, — сказала она, протягивая мне конверт. — Я забыла еще вот это.— Кто принес посылку, kyria?[40]— Ах, Матерь Божья… Он хорошо мне заплатил, чтобы я сберегла ее для вас. — Ее черные глаза любопытно сверкнули, когда она взглянула на коробку.— Кто вам заплатил?— Мужчина. Не грек. Но по-гречески хорошо говорит. Может, американец. Высокий. Mavro…Она ждала, что я предложу ей заглянуть в коробку.— Мавр? Черный? Чернокожий мужчина? — уточнил я.Она слегка откинула голову и пощелкала языком.— Нет. Не черный. Черные волосы и moustaki… — Она жестом изобразила усы и бороду.Под описание не подходил ни один человек из тех, кого я знал.Я поблагодарил ее.— Все в порядке, kyria. Это всего лишь необходимые мне для работы вещи, которые я заказал в Афинах. — Я выпроводил ее за дверь прежде, чем греческое любопытство взяло над старухой верх. Чтобы почтенная женщина не чувствовала себя разочарованной, я польстил ей, похвалив красоту маленького садика. Пухлые щеки хозяйки стали алыми, как розы. Цветы были ее гордостью и счастьем.— Вы хороший парень, мистер Гарт. — Она погрозила мне пальцем. — Вы хороший парень, но плохо живете. Пьете слишком много узо. Мало едите. Мистер Гарт, я от вас прямо с ума схожу. Идемте, я дам вам pastitso[41] и свежего хлеба.Хозяйка была настроена очень решительно, но я вежливо и твердо отказался, пообещав заглянуть к ней вечером на ужин и стаканчик домашнего вина.Юджин собирался уходить. Шествуя мимо, он игриво ткнул меня под ребра.— Ах, мистер Гарт, — передразнил он. — Вы пользуетесь определенным успехом у зрелых женщин.На конверте не было марки: вероятно, письмо вручили вместе с посылкой. Я открыл его так осторожно, как будто внутри лежала бомба. Текст послания был отпечатан, подписи под ним не стояло. Он имел форму криптограммы.Когда начнется паломничество,Будьте в «Посейдоне».Ждите благословения.Ясно, что «паломничество» — это 15 августа, когда люди со всей Греции едут на Тинос, чтобы причаститься благодати святой иконы. «Посейдон» — отель, расположенный неподалеку от порта. Я сунул письмо в коробку с драгоценностями и спрятал ее под кровать. У меня было желание еще кое-что сделать, прежде чем присоединиться к Юджину в баре.В зарослях бугенвиллей пели птицы. На улицах царила тишина и прохлада. Я не спеша шел в тени нависающих над улицей балконов, разыскивая нужный дом.Вот он. Номер девять. Я поднялся по знакомой кривой лесенке на террасу. Старуха, подметавшая гальку, положила метлу и подошла к воротам. На ее загорелом, обветренном лице появилась беззубая улыбка.— Мисс Геллер дома? — спросил я.Она нахмурилась, ее блестящие маленькие глазки с подозрением рассматривали меня.— Линда Геллер, — уточнил я. — Американская kyria. Она здесь?Выражение ее лица изменилось. Старуха взяла метлу и зашагала прочь, удостоив меня лишь пожатием плеч.— Линда Геллер — она что, уехала? — Я был настойчив.Старуха что-то кратко ответила хриплым голосом. Я разобрал слово «efieghe», что означало: Линды здесь нет, она уехала.Я умоляюще сложил ладони.— Куда? Pou?Старуха снова равнодушно пожала плечами; на ее лице появилось выражение безразличия. Она упрямо поджала губы, как будто обладала каким-то тайным знанием, и принялась подметать.Озадаченный, я спустился по ступенькам и подумал, что Линда по крайней мере могла бы оказать мне любезность и написать на прощание пару слов.К черту Линду. Пора приниматься за работу. Дома я установил мольберт с фотографией тиносской иконы, взял другую старую икону, купленную в Афинах, и положил ее на рабочий стол.Сначала я смазал поверхность иконы растворителем, а потом начал соскребать изображение святого Иоанна. Затем я сунул доску в духовку, чтобы она побыстрее высохла, и покрыл ее подцвеченным гипсом, чтобы можно было работать темперой, после чего снова подсушил.Я взял стеклянную палитру, достал разнообразные баночки с сухой гуашью, купленной в Афинах, и все их открыл. Тщательно выстроив их короткими аккуратными рядами, в порядке возможных цветовых сочетаний, достал из холодильника яйцо, разбил его и вылил в чашку, осторожно отделил желток от белка и перелил в отдельную посудинку.Поставив на стол рядом с собой бутылку с дистиллированной водой, я взял специальный нож, выскреб из баночки немного сухого пигмента и перенес его на стеклянную палитру. В середине кучки сделал небольшое углубление и добавил туда несколько капель воды. Затем начал смешивать пигмент с водой с помощью ножа, и время от времени используя днище стакана, чтобы размолоть гранулы. Потом я положил пигмент в маленькую кофейную чашечку и принялся проделывать то же самое с оставшимися красками.Далее я взял желток и опрокинул его на бумажную салфетку, держа этот импровизированный мешочек над пустым стеклянным кувшином. Я осторожно проколол желток кончиком кисти и вылил его в сосуд, после чего вернулся к плите, вынул загипсованную заготовку, поставил ее на другой мольберт и начал угольным карандашом набрасывать изображение Богородицы с младенцем. Закончив, я взял перо и смахнул почти весь уголь, оставив едва заметный абрис. Маленькой кисточкой, обмакнутой в светло-коричневую тушь, я обвел контур, подчеркнув тени на лице Пресвятой Девы и складки ее пышного одеяния.Первая стадия заняла у меня минут десять, потом я снова занялся желтком — обмакнул в него кисть и смешал со свежемолотым пигментом. Я начал понемногу наносить темперу, чтобы копия стала неотличимой от оригинала.В конце такого утомительного процесса я опять убрал копию в духовку, чтобы она покрылась патиной и потемнела — «состарилась». Окончив работу, я закурил сигару. Ощущение было такое, словно я только что занимался любовью. Я сидел на кушетке, любуясь своим детищем. Оно было великолепно — отличная работа, точное воспроизведение тиносской иконы.На лестнице послышались шаги. Я нервно приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, кто там. Хозяйка.— Да, kyria, в чем дело? — нетерпеливо спросил я.Она протянула мне розу.— Возьмите, мистер Гарт. Вы такой добрый. Я хочу вам подарить.Я улыбнулся, взял розу и поблагодарил ее. Она кивнула и зашагала вниз. Так приятно быть любимым. Я почувствовал себя настоящим жуликом. Хозяйка считала меня таким милым — а я сидел здесь и снимал копию со священной иконы, чтобы Рик и его дружки могли завладеть бесценной национальной святыней.

Глава 31В «Дублинере» мне передали записку от Юджина: «Встретимся на каике, срочно».Юджин взял напрокат джип и уже ждал меня в машине. Димитри сидел на заднем сиденье. Когда мы выехали из порта, Юджин поделился новостями. Полиция, по слухам, вот-вот должна была раскрыть некие международные махинации с произведениями искусства. В связи с убийствами Брайана и Гиацинта был задействован Интерпол; Рэндольфа Фредерикса допрашивали.— А как же амфоры?Димитри ободряюще похлопал меня по плечу и хитро подмигнул.— Не бойся. Они надежно спрятаны. Никто не найдет.Мы ехали по гравиевой дороге, прочь из города, по направлению к мельницам и старой студии Ролстона.Я повернулся к Юджину.— Я думал, вы унесли амфоры из студии.— Димитри так и сделал, — ответил Юджин. — Но когда он там возился, то обнаружил кое-что интересное. Должно быть, это связано с той странной надписью на стене…Я уже успел забыть таинственную эпитафию.— «Panaghia tha se foneisei». Святое убивает, — напомнил Юджин.— По-моему, она всего лишь означает следующее: Джон понял, что умирает, несмотря на все свои призывы к Богородице.— Нет, босс. Там есть нечто очень важное. — Голос Димитри звучал загадочно и мрачно, смуглое лицо было серьезно.Мы выехали к мельнице. Юджин нажал на тормоз, и покрышки заскрежетали по гравию.Мы последовали за Димитри. Он толкнул дверь, и мы вошли. По-прежнему повсюду валялись битые бутылки, мусор, обломки мебели, но что-то было не так. Почему-то я был уверен, что чего-то недостает.— Ты что-нибудь трогал здесь, Димитри?— Oxi![42]— Значит, кто-то сюда наведался.— Может, полиция? — предположил Юджин.Меня вдруг посетило некое навязчивое, леденящее ощущение. Мне здесь не нравилось. Это место буквально излучало отрицательную энергию. Тут было что-то злое и грязное.— Показывай, что ты нашел, и давайте убираться отсюда. У меня мурашки по коже.Димитри указал на обгоревшие куски дерева, которые лежали под исписанной закорючками стеной. После внимательного осмотра мы обнаружили в пепле несколько обугленных распятий.— О Господи, — прошептал я, поднимая одно из них, — с них содрано изображение Христа.— Черная магия, — пробормотал Димитри и трижды перекрестился. — Очень тяжкий грех.Все это казалось совсем уж невероятным, но все нити сходились здесь, и перед нами вырисовывалась отчетливая картина. Димитри указал на обведенную кружочком букву М, написанную на стене чуть выше строчки «Panaghia tha se foneisei».— M… это Майснер, конечно! — воскликнул Юджин.Я был настроен более скептически.— Не исключено — но слишком уж сильно притянуто. Я не представляю себе, чтобы Джон принимал участие в чем-то подобном.— Послушай, мы знаем, что Ролстон выполнял какую-то работу по поручению Майснера, — серьезно заговорил Юджин. — Похоже, старина Джон в своей студии не только писал картины. Знаешь, о чем я думаю? Я думаю, мы имеем дело с сатанистами. А твой Майснер, должно быть, — их первосвященник!Голос Димитри дрожал от волнения:— Мне здесь не нравится. Мы должны уйти. Здесь большое зло. Ella, figie… Уйдем сейчас. Пожалуйста.Юджин хихикнул.— Да расслабься. Ничего нам не угрожает.Я взглянул на Димитри; тот был обеспокоен. Я сказал:— Не знаю, Юджин… Я тоже чувствую себя скверно.Снова подул ветер, с воем прорываясь сквозь оконные щели. Вдруг раздался громкий треск. Серо-белая чайка влетела в окно и упала на пол, истекая кровью и подергиваясь в предсмертной агонии. Димитри рухнул на колени и снова перекрестился.— Святый Боже… Вот видите… я вам говорил. А вы не слушаете.— Погодите, парни. Перестаньте. Вы ведь не верите во всю эту ерунду?Я не был так испуган, как Димитри, но чувствовал, что творится что-то нехорошее.— Не знаю, Юджин, но мне тоже это кажется странным. Джон, потерявший рассудок… предметы культа… все указывает на некий ритуал. Как ты думаешь, что здесь делали? Приносили в жертву младенца?Мы молча вернулись к машине. Я решил, что больше никогда в жизни не переступлю порога этой старой мельницы. По крайней мере пока не узнаю, что к чему.Из-под колес джипа вырвалось облако пыли; мы торопливо поехали прочь. Когда Юджин свернул в городок, за нами поехала какая-то машина. Белый «мерседес», четыре человека в салоне. Юджин посмотрел в зеркальце заднего вида.— Ого! У нас большие неприятности.Он вдавил в пол педаль газа, и мы помчались по направлению к мысу. Белая машина настигала нас. Через лобовое стекло я мог рассмотреть исполненное яростной решимости лицо водителя. Юджин переключил привод на все четыре колеса и пересек поросшую травой лужайку, чтобы выехать на пыльную дорогу, ведущую в холмы.Димитри перекрестился.— Сатанисты хотят нас убить!Колеса коснулись каменистой горной дороги, джип начало трясти. Димитри скорчился на заднем сиденье и закрыл лицо руками.Камни и пыль из-под колес летели прямо в ветровое стекло «мерседеса», следующего вплотную за нами. Юджин свернул на развилке. Это была ошибка. Мы оказались в тупике.Через пару секунд белый автомобиль перекрыл нам дорогу назад. Четверо вышли из салона с пистолетами наготове.— Не двигаться! Стойте где стоите!Говоривший был одет в футболку и синие джинсы. Я немедленно его узнал. Инспектор Хараламбопулос.— А, вот мы и снова встретились. — Он язвительно усмехнулся. — Так вам нравится старая мельница? Оттуда, наверное, замечательный вид?— Что вам от меня надо, инспектор? — Я не выдержал. — Что вы делаете на Миконосе?Коренастый мужчина в темно-синем костюме взял Юджина за грудки и выволок из джипа.— Ты кто такой? — заорал тот.— Шеф полиции острова Сирос, — сквозь зубы, угрожающим тоном проговорил коренастый. Юджин перестал вырываться. Полиция острова Сирос патрулировала все Кикладские острова, включая Миконос и Тинос. Спорить не имело смысла.Мы молча подчинились; Хараламбопулос, шеф полиции и детективы окружили нас и загнали на заднее сиденье своего «мерседеса». Я протянул ключи от джипа шефу полиции, который отдал быстрые распоряжения двум одетым в штатское копам. Сам он, лысый и грузный, втиснулся в «мерседес», заняв половину переднего сиденья. Хараламбопулос притулился рядом с ним и угрюмо взглянул на нас. Его лицо было суровым и абсолютно невыразительным.— Мы собираемся задать вам и вашим сомнительным друзьям несколько серьезных вопросов, — твердо заявил он. — Речь идет о краденых предметах старины и убийстве мистера Ричарда Брайана.Мы с Юджином удивленно посмотрели друг на друга. Нам грозили большие неприятности. Юджин в отчаянии склонил голову. Нам предстояло ответить с предельной откровенностью на многие вопросы.

Глава 32Инспектор Хараламбопулос сидел за большим дубовым столом и пристально смотрел на меня, скрестив руки на груди. Он сразу же взял быка за рога:— В ночь убийства Ричарда Брайана вас видели в клубе «Петрос». Так? Я хочу услышать правдивый ответ, или же вы немедленно отправитесь за решетку.Не было нужды спрашивать, откуда он узнал. Очевидно, инспектор был хорошо информирован. Я осторожно начал излагать ему всю историю, отбирая только самые значимые детали и факты и стараясь по возможности не оговаривать себя. Я подробно рассказал о том, как преследовал убийцу Брайана и потерял его в лабиринте улиц.— Почему вы раньше не обратились к нам? Уж наверное, вы понимали важность данного свидетельства.— Я испугался, — пробормотал я, подумав, что любое мое оправдание в его глазах будет выглядеть крайне неуклюжим. — Я подумал, что мои слова не откроют вам ничего нового.— Вы знакомы с этим парнем?Он положил на стол передо мной фотографию Гиацинта — обнаженного, в венке. Я кивнул.— А с этим?Я снова кивнул. Это был Эрик. Должно быть, снимок достали из полицейского архива, но с тем же успехом его могли извлечь и из паспортного досье. Я объяснил, что иногда видел обоих.— Миконос — маленький остров. Вы ведь понимаете — невозможно избежать встреч с людьми, которые здесь живут.— А как насчет Джона Ролстона? Объясните, что вас связывало?— Ролстон был моим коллегой. Нас объединял интерес к искусству, вот и все.Инспектор тяжело вздохнул.— Мистер Хенсон, у вас большие проблемы. Скажите, какой интерес объединял вашу компанию, когда вы вломились в студию мистера Ролстона?— Вломились? Мы не вламывались. Мы просто бродили поблизости — ну вспоминали о Джоне. Его смерть всех нас огорчила. Я был очень расстроен, когда узнал, что талантливый художник и мой друг умер.Хараламбопулос не спешил выражать мне соболезнования.— Бросьте свои увертки! — резко сказал он. — Мы, по счастью, узнали, что этот тип, Ролстон, был связан с Брайаном и Фредериксом. Сейчас мистер Фредерикс ожидает суда по обвинению в мошенничестве и скупке краденых предметов старины. В Греции к таким делам относятся очень серьезно.Он взял лежавшую на шкафу дубинку, обтянутую кожей, и начал постукивать ею по ладони. Я задумался, сколько голов пробила эта мерзкая штуковина.— У вашего друга О'Коннора есть каик?Он пытался захватить меня врасплох, но я был настороже.— Да. Юджин возит туристов. И у него есть официальное разрешение. Его партнер — грек. Вам должно быть известно, что документы у них в порядке.— А в программу круиза включена рыбалка?Инспектор был хитер, но я понял, к чему он клонит.Я изо всех сил сохранял выражение оскорбления на лице и успешно скрывал назойливую пульсирующую боль в висках, вызванную учащенным сердцебиением.Я спокойно ответил:— Димитри часто ездит на рыбалку.— На Делос?У меня пересохло во рту.— А почему бы и нет? — невозмутимо спросил я. — Разве на Делосе нет рыбы? — Я не стал дожидаться ответа. — В греческих водах полно рыбы. Рыбаки идут туда, где можно рассчитывать на улов. На Делос, Рению, Тинос. Даже в такую даль, как Андрос, если они этим живут.Видимо, он остался удовлетворен моим ответом. Я обрел некую уверенность и решил, что буду и впредь ему дерзить, если он вздумает спрашивать еще.Наступила неловкая пауза. Наконец я сказал:— Итак, в чем меня обвиняют?Теперь удивился инспектор:— Обвиняют? Вас ни в чем не обвиняют. — Он помолчал. — Полагаю, вы не откажетесь уплатить небольшой… штраф, чтобы избежать проблем с визой. — Он хитро улыбнулся.Я поджал губы. Мне следовало помнить, что я в Греции.Он заговорщицки подмигнул мне.— Во всяком случае, мистер Хенсон, вы прожили в Греции уже достаточно долго для того, чтобы знать правила. В следующий раз вы так легко не отделаетесь.Он извлек из кармана своего пиджака мой бумажник и вынул оттуда все деньги.— Я советую вам держаться подальше от собственности Джона Ролстона, или вас арестуют за нарушение границ чужого владения.Инспектор звучно хлопнул себя дубинкой по ладони.— И учтите, Хенсон, — здесь за воровство и перепродажу предметов старины вы получите лет десять, — добавил он, засовывая мои восемь купюр достоинством в сто и пятьдесят евро в карман. Затем Хараламбопулос указал мне на дверь.

Глава 33В тот день, когда мы покинули Миконос, с юга дул сильный ветер. Я убедил Димитри и Юджина отправиться на каике на Тинос. До начала «паломничества» оставались сутки, и билеты на паромы наверняка были скуплены греками, направляющимися к святыне. Кроме того, я вез ценный груз и полагал, что будет безопаснее прибыть на остров в сопровождении надежных друзей.Копию я закончил два дня назад. Выглядела она отлично. Изображение Пресвятой Девы и младенца было инкрустировано россыпью искусно обработанных камней — никто бы не определил, что это подделка. Даже стеклянное покрытие было специально поцарапано и запачкано, чтобы придать иконе облик подлинности.Мы были в хорошем настроении, поскольку знали, что близится развязка. Скоро я встречусь со своим «агентом» на Тиносе, отдам икону и получу наличные.— Что ты будешь делать со всеми этими деньжищами? — поинтересовался Юджин. — Можно накупить лотерейных билетов на всю сумму. Знаешь, какой будет выигрыш? Невероятный!Юджин был преисполнен безумными идеями. Я не собирался тратить деньги на лотерейные билеты, но сделал вид, что принимаю этот вариант к сведению.— Заманчиво звучит, Юджин. Очень заманчиво.Предложение было и впрямь заманчивое, хоть и рискованное. Но у меня имелись другие задачи. Я планировал сохранить дом и галерею. Если я потрачу деньги на пустяки, то не достигну целей, которые заставили меня заняться подобным делом. Принимая предложение Андерсена, я рисковал слишком многим — возможно, даже жизнью. Я стал непосредственным свидетелем двух смертей и не желал, чтобы меня постигла та же участь.— Нет, старина, эти деньги отправятся в Саусалито. И возможно, в местечко под названием Куз-Бэй. Там живет семья, с которой я бы хотел повидаться. — Я подумал о Марии Уоррен. Ее дух жаждал покоя. Она погибла, потому что (по крайней мере я так считал) оказалась нечаянно связанной со мной.Впереди возникла береговая линия Тиноса, с ее белыми домиками, расположенными ярусами на склонах горы. Когда мы подошли ближе, я увидел церковный шпиль. Часть города лежала в тени, отбрасываемой скалой, но на колокольне церкви Пресвятой Девы (цвета слоновой кости), видимо, всегда играло солнце, так что это здание как будто господствовало надо всем городом. В порту не было точки, откуда церковь не была бы видна, — она величественно возвышалась над крышами домов в конце широкой улицы, которая вела от причала к железным воротам храма.Гавань была сплошь забита лодками. Димитри не мог найти место, чтобы пришвартоваться, так что мы бросили якорь прямо в одной из бухт, а потом пешком побрели в город. Я договорился встретиться с друзьями в баре неподалеку от «Посейдона», когда закончу дела. Мы расстались на пристани, и я увидел, как старый каик выходит из бухты, направляясь в открытое море и с трудом пробираясь среди огромного количества прочих судов, заполонивших гавань.Икона была надежно спрятана в рюкзаке. Я надел поношенные синие джинсы и старую футболку с эмблемой колледжа Беркли и теперь не выделялся в толпе туристов, пришедших поглазеть на захватывающее действо.Портье слегка удивила моя двухдневная щетина, когда я вошел в «Посейдон». Он действительно зарезервировал номер для мистера Гарта Хенсона, но теперь гадал, не будет ли у него неприятностей из-за моей неряшливой внешности. Он смотрел на меня в упор, как будто не мог поверить, что этот потрепанный тип в состоянии позволить себе номер в «Посейдоне».Рик Андерсен не скупился на расходы. Комната, хотя и не роскошная, была уютно обставлена и выходила окнами на порт. Я открыл огромные двери балкона, сбросил сандалии и откинулся на спинку мягкого кресла. Я подумал, что могу с чистой совестью расслабиться в ожидании своего загадочного «агента».Наверное, я задремал. Меня разбудил телефонный звонок.— Слушаю, — сказал я по-гречески в трубку, слегка удивленный и сбитый с толку; после сна мои чувства немного притупились.— Хенсон? — Говоривший был явно не грек. Я напряг память, пытаясь представить себе его лицо. — Завтра вечером. В парке напротив церкви. Передадите ее священнику.И не американец. Голос с легким акцентом, почти юношеский, но я никак не мог его вспомнить.Я повторил только что услышанное, чтобы потянуть время в надежде на то, что звонивший назовется. Видимо, он был мне незнаком. Сколько же людей вовлечено в эту схему? Скольких соблазнили и сделали сообщниками в нелегальном бизнесе?Вдруг меня охватила паранойя. Может быть, и гостиничный персонал принимает в этом участие?— Хенсон, мы за вами следим. Учтите.С этими словами незнакомец положил трубку. Связь оборвалась; замигал огонек, указывая на то, что позвонивший отключился окончательно. Ладони у меня вспотели, я почувствовал, как подступает головная боль.Кто эти психи? Что бы там ни было, я решил просто забрать деньги и смыться — и к черту остальное.

Глава 34Шествие паломников началось рано утром. Я проснулся от криков за окном. Гавань были запружена шумной толпой, которая постепенно заполняла и улицу. С балкона я наблюдал за тем, как с лодок и из машин извлекали носилки и инвалидные кресла; люди с костылями и палками прокладывали себе дорогу к церкви Панагии Евангелистрии.Я вышел на улицу и начал протискиваться сквозь плотную толпу. Порой некуда было поставить ногу. Богомольцы отчаянно проталкивались по направлению к возвышавшейся над городом церкви. Лучики солнца дробились в драгоценных камнях, украшавших икону, которую несли во главе торжественной процессии. Алмазы сверкали на свету, как искры огня.Это было удивительное зрелище. Когда священники приблизились, люди начали плакать и молиться, распевать молитвы Пресвятой Деве и воздевать руки, умоляя о милости. В течение ста лет это паломничество было символом их веры в Богородицу. Бесценную икону окружало столько народу, столько священников, секьюрити и служителей церкви, что я удивился, каким образом Андерсен и его дружки сумеют успешно и без особых затруднений провернуть свою схему.«Не задавайте вопросов», — предостерег меня Рик. Именно так я и собирался поступить. Узнать больше, чем я знал сейчас, — значило притянуть неприятности, с которыми мне не справиться. Я был просто пешкой в игре Андерсена, его орудием. Теперь моя работа была завершена — или почти завершена. Сегодня вечером, под покровом полночной темноты, я отдам фальшивую икону, и все будет кончено. Дело сделано. После этого я наконец снова начну жить нормальной жизнью. Еще несколько часов — и я свободен.В этой процессии было что-то мистическое: епископы, столь блистательные в своих белых облачениях и золотых митрах, священники в черных и темно-синих одеяниях, торжественно раскачивающие благоухающие кадила; икона на подставке из филигранного серебра, которую нес почетный караул, состоящий из одетых в белое моряков и солдат в шлемах; толпа смиренных верующих, приехавших на Тинос, чтобы поклониться святыне и получить утешение от Пресвятой Девы.Я испытывал благоговейный страх, убеждаясь в том, какой невероятной властью обладает икона равно над служителями церкви и паствой. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал, когда обучался в семинарии.

Глава 35После роскошных дневных празднеств наступил почти сверхъестественный покой. Главная улица, в течение дня заполненная паломниками, с наступлением вечера опустела. Тинос спал, озаренный полной луной, окна были закрыты ставнями и темны, входы в магазинчики загорожены проволочными сетками. Только бродячие коты крались по безлюдным улицам, ища объедки в грудах мусора.Светлая колокольня Панагии Евангелистрии возвышалась над городом, словно исполинский часовой, на фоне черных склонов горы. Нигде не было ни огонька, не считая уличных фонарей. Белые здания семинарии окружали церковь наподобие крепостной стены. Тяжелые железные ворота с серебряными фигурами святых были заперты.Я ждал под огромным старым деревом в маленьком парке, через дорогу от церкви. Мне были видны часы на колокольне; стрелки приближались к полуночи. Неподалеку, среди сосен, ухнула сова. На отдаленной ферме залаяла собака. На детской площадке, по ту сторону парка, ночной ветер играл с качелями.Послышались торопливые шаги по гравиевой дорожке.— Хенсон? — негромко спросил голос.Я обернулся.Передо мной стояла высокая фигура в просторной черной рясе греческого священника. У него была традиционная борода и волосы, собранные в хвост на затылке, под головным убором, похожим на дымовую трубу.Мы не обменялись больше ни единым словом. Я протянул ему сверток с иконой. Он подал мне конверт и подождал, пока я открою его и удостоверюсь, что внутри лежит обещанная сумма денег. Я быстро, дрожащими пальцами, пересчитал их. Шестьдесят пять тысяч долларов крупными купюрами. Полный расчет.Он осмотрел копию иконы и сказал:— Великолепно.Я уловил американский акцент.Одеяние священника избавило меня от необходимости угадывать его национальность, но я попытался разглядеть в сумраке лицо этого человека. Я сделал шажок вперед, чтобы присмотреться, но он отвернулся и торопливой походкой пошел к выходу из парка по направлению к семинарии.Я сунул толстый конверт в карман куртки. Для меня все закончилось. Со мной расплатились. Но я ощущал какую-то пустоту, неразрешенное противоречие, недоговоренность. Я снова и снова пытался убедить себя. Я получил то, что хотел; но, по иронии судьбы, моя уверенность в том, что я достиг цели, внушила мне следующую мысль: теперь, возможно, и следует рискнуть — ведь терять нечего.Исполненный сомнений и дурных предчувствий, пусть даже в сочетании с помыслами о выполненной миссии, я решил последовать за незнакомцем. Полная луна выглянула из-за облаков. Моя романтическая натура сочла это знамением.Я осторожно приблизился к семинарии, по-прежнему не упуская из виду священника и держась от него не более чем в пятидесяти шагах. Он решительно поднимался по ступенькам, ведущим в церковь.Улочка на вершине холма и церковный двор были безлюдны. Стояла прохладная, ветреная ночь, оглашаемая лишь воем собак на луну. Ветви эвкалиптов качались на ветру. Я укрылся в их тени и принялся наблюдать.Священник подошел к пожилому охраннику, стоявшему на верхней ступеньке, и остановился, чтобы вручить ему какую-то записку. Но как только охранник опустил глаза, чтобы прочитать ее, священник оказался у него за спиной. Я увидел быстрое движение руки. В следующую секунду раздался негромкий удар. Старик рухнул на колени. Оглушен, решил я.Священник быстро перевел взгляд на восточный угол ограды. Двое мужчин в черных десантных комбинезонах взбирались наверх по веревкам. Я не понимал, что за действие разворачивается перед моими глазами. Первой мыслью было: террористы. Если так, то я в большей беде, нежели полагаю.«Коммандос» двигались быстро и бесшумно, как кошки. Они забрали у сторожа ключи, открыли гигантские железные ворота и втащили тело внутрь. Я подобрался поближе. Сквозь грязное оконное стекло пробивался слабый лучик света. Священник шел впереди с маленьким фонариком. Люди в черном на мгновение остановились; один из них достал и надел защитные очки. Священник протянул ему копию иконы; мужчина двинулся вперед в одиночку, аккуратно избегая инфракрасных лазерных лучей, защищавших святыню.Внезапно убранство церкви озарилась яркими мерцающими пятнами света — огонек фонарика отразился от украшенного драгоценностями оклада иконы. По помещению заплясали лучики. Мужчина вынул долото и загнал его между иконой и деревянной подставкой. Драгоценные камни посыпались на пол, когда икона начала высвобождаться. Священник раскрыл сверток и быстро заменил настоящую икону копией. Он подобрал с белого мраморного пола упавшие бриллианты, рубины и изумруды. Когда все было кончено, они осторожно вышли из церкви. Я заторопился назад, под деревья, чтобы понаблюдать за ними из укрытия. Сердце бешено колотилось. Во что меня втянули?Они спустили икону через ограду на веревке. «Коммандос» торопливо поспешили вниз и растворились в ночи. Священник как ни в чем не бывало начал спускаться тем же путем, которым пришел.Им это удалось.Я стоял неподвижно, удивленный и взволнованный всем тем, что увидел. Что я могу — и что мне следует — сделать? Быстро ответить на этот вопрос я был не в силах и знал лишь, что надо найти Юджина. Он сидел в таверне — из тех, что открыты после одиннадцати. У него тоже были новости.— Твою мать!.. Знаешь, что мы обнаружили? — возбужденно начал он. — Майснер здесь, на Тиносе. Яхта стоит на якоре буквально в двух шагах отсюда.Я почувствовал, как вдоль хребта у меня бежит холодок. Вот оно — недостающее звено.Юджин продолжал:— Я взял напрокат джип. Можем ехать немедленно. Посмотрим поближе.— Двинулись! — бросил я.

Глава 36Береговая линия Тиноса славится десятками маленьких бухт; в прошлом в них прятались пираты и во время бури искали укрытие корабли. Яхта Майснера стояла в одной из этих бухт, возле древнего каменного причала. Скалистый берег представлял надежную защиту.Присев за бочонками, сваленными возле пристани, мы разобрали надпись: «Эвелин. Пирей. Греция».На мачте развевались греческий и немецкий флаги. Повсюду горели фонарики, освещавшие палубу, и сквозь иллюминаторы каюты можно было увидеть Майснера и одного из членов команды. Майснер курил и беспокойно мерил каюту шагами. Он казался сильно взволнованным и нетерпеливым, как будто чего-то ждал.Юджин схватил меня за руку.— Смотри…В устье бухты, выйдя из-за мыса, показался маленький каик. Мы слышали, как пыхтит его маломощный мотор, и видели мерцание ходовых огней.— Рыбаки? — шепнул я.Мы находились достаточно близко от яхты, и команда могла расслышать любой подозрительный звук. Луч от фонаря на носу каика скользнул по поверхности воды. Лодка шла по направлению к яхте. На борту находились двое мужчин, один из них стоял у румпеля. Каик был широкий и открытый — такие обычно используют для рыбалки неподалеку от берегов.Но эти двое не были рыбаками. Один, помоложе, был одет в черную рубашку и брюки защитного цвета. Несмотря на усы и коротко остриженные светлые волосы, я узнал Эрика — «слугу» с виллы Брайана.Его спутником оказался священник. Тот самый, который подходил ко мне в парке. Он держал в руках трость в форме скипетра и коричневый сверток, похожий на тот, в котором я принес ему фальшивую икону.Повеял легкий северный ветер; я ощутил его холодное дуновение у себя на затылке, когда каик проплывал мимо. Яркая луна, отражаясь в темной воде, была великолепной декорацией для происходящего. Мы видели, как мужчины привязали каик и поднялись на яхту. Послышался обмен приветствиями и смех. Настроение Майснера внезапно улучшилось. Он провел Эрика и священника в столовую на главной палубе.— Значит, за всем этим стоит Майснер, — прошептал я.— Да, парень. Похоже на то.Ветер усилился. Я сменил позу, потому что ноги уже онемели. Какой-то камушек покатился и со всплеском упал в воду. Матрос на борту услышал звук и начал подозрительно вглядываться в темноту. Я затаил дыхание. Видимо, решив, что это плеснула волна, он прошел на камбуз.Сквозь окно салона мы наблюдали за священником, распаковывавшим сверток. Сияние драгоценностей было подобно блеску звезд, которые зажглись, чтобы представить бесценную икону в самом выгодном свете.Майснер выхватил реликвию из рук священника.Ветер с каждой минутой становился все сильнее. Видимо, вскоре мы должны были оказаться в самом сердце надвигавшегося meltemi.Молодой человек бросился к Майснеру. Они начали переругиваться резкими, злыми голосами. Священник, с выражением страха на лице, отступил.— Икона принадлежит мне. Отдайте, Vater.Я знал, что «Vater» по-немецки — отец. Мне захотелось надавать самому себе пинков. Почему я раньше об этом не подумал? Уже в первый визит к Майснеру мне следовало заметить очевидное семейное сходство.Фрагменты головоломки наконец сложились.В каюте продолжалась ужасающая ссора. Майснер орал на юношу; Эрик бросился на отца, ударил его по лицу и разбил нос.Священник вмешался и удержал молодого человека.— Прекратите, идиоты, иначе сюда примчится полиция. Заткнитесь! — решительно сказал он.Майснер вышел на палубу, крепко держа икону. Он что-то срывал с ее обратной стороны. Странную картину представлял собой этот человек, лихорадочно возившийся с иконой, в то время как набиравший силу ветер гудел среди снастей.Я увидел, что на палубе появился Эрик. Майснер был слишком занят, чтобы его заметить. Эрик показал ему пистолет. Револьвер тридцать восьмого калибра.Майснер пригнулся, продолжая расправляться с иконой; Эрик стоял над ним.— Если мне придется тебя убить, старик, я это сделаю.Не думаю, что Майснеру до сих пор приходилось кого-нибудь упрашивать, но теперь он умолял Эрика.— Нет, — попросил он, — документ не должен попасть в плохие руки. Страшно подумать, что может случиться.— Ты думал, что я буду с тобой заодно? — язвительно спросил Эрик. — Неужели ты действительно так думал? Ну же, давай ее сюда.Майснер был поражен. Его предали.— После всего, чему я тебя научил? Мы можем сказочно разбогатеть!Эрик говорил медленно, чтобы каждое его слово дошло до Майснера.— Деньги — не главное, — объяснил он. — Главное — власть. Давай мне свиток.— Нет, Эрик, нет, — молил Майснер. — Пострадает половина западного мира. Я не могу отдать его тебе!Послышались два выстрела. Одна из пуль вошла Майснеру между глаз, окрасив его кровью стену салона. Он неуклюже упал и ударился головой о палубу, как марионетка, у которой оборвались веревочки. Эрик наклонился и выдернул пергамент из рук Майснера. Когда он развернул свиток, на его лице возникло безумное выражение.Священник осторожно приблизился к Эрику, потрясенный зрелищем мертвого тела.— Господи, Эрик! Ты с ума сошел? Он был нам нужен! Мы ведь собирались тебе заплатить. Что ты наделал?Эрик быстро обернулся к нему.— Засуньте свои деньги знаете куда?.. У меня другие планы.Мы только что стали свидетелями убийства и похищения священной реликвии. Все это напоминало сцену из исторического романа или второсортного фильма, в котором пираты убивают друг друга над зарытым сокровищем.Эрик со священником стояли лицом к лицу.— Вы, Андерсен, тоже хотите умереть?У меня отвисла челюсть, когда я услышал эти слова.Юджин сильно толкнул меня.— Да ведь это твой знакомый!Я глубоко вздохнул, пытаясь справиться с изумлением. Я был уверен, что здесь кроется нечто большее.— Что это за чушь насчет падения западной цивилизации?Юджин тоже был растерян.— Какого хрена вообще здесь творится?— Не знаю. Но мне это тоже начинает надоедать.Снизу на палубу поднялись несколько членов команды и оттащили тело Майснера, в то время как Эрик по-прежнему держал Андерсена на прицеле.Рик недоверчиво покачал головой..— Ты все это спланировал, да, Эрик?— Какой ты наблюдательный! — прорычал тот. В его голосе прозвучала насмешка. — Теперь люди узнают, что вся их история — ложь. Маркс был прав, религия — опиум для народа.Я попытался придвинуться ближе. Что это за пергамент? Какая реликвия имела для Эрика столь высокую цену, что ради нее он убил собственного отца?Нам пришлось подобраться вплотную, чтобы взглянуть на жуткую тайну, которую держал в руках Эрик. Мы с Юджином обогнули яхту с кормы и поднялись по боковому трапу, а потом выглянули из-под брезента.Эрик держал пергамент в левой руке; свиток был едва различим, но я заметил, что на нем что-то написано на иврите.Юджин снова меня толкнул. Я раздраженно обернулся к нему и шепнул:— Какого черта тебе теперь надо, а?На его лице застыла идиотская ухмылка. Он указывал на двух мужчин в потрепанной одежде, стоящих внизу лестницы. Они наводили на нас пистолеты.— А ну слезайте! — отрывисто приказал один из них, прицеливаясь из револьвера двенадцатого калибра мне в голову.

Глава 37Нас быстро вытолкнули на палубу, по-прежнему под дулами пистолетов.— Хенсон? — Священник сердито взглянул на меня серо-голубыми глазами. — Ты кретин!Фальшивая борода и краска для волос сделали свое дело, но не на все сто. Я узнал его и, не удержавшись, изумленно воскликнул:— Рик? Что это за шутки?Он был удивлен еще сильнее, чем я.— Ты ведь получил свое, идиот! Тебе следовало смыться, когда у тебя была такая возможность. Теперь, боюсь, уже слишком поздно. Ты со своим дружком представляете для нас большую проблему.Верзила, направлявший пистолет мне в лоб, стиснул пальцы на моем плече.— Хотите, чтоб мы о них позаботились?В общем, мы мало что могли предложить, но я пробовал торговаться:— Брось, Рик. Ты ведь не хочешь, чтобы на тебе висело убийство, тем более что все это дело затеял Эрик. Кроме того, потом он скорее всего пристрелит тебя. Ты только взгляни на его лицо.Эрику не понравилось мое замечание; он посмотрел на меня ледяным взглядом, а потом взвел курок и приставил револьвер к моему виску.— У тебя на редкость длинный язык, мистер Надежный Парень. Ну-ка разинь рот пошире, ублюдок!Он принялся просовывать холодное дуло между моих губ, вынуждая меня открыть рот, а потом засмеялся, придвинулся ближе и коленом двинул мне в пах.Я рухнул на палубу.— Теперь ты хотя бы ненадолго заткнешься.Эрик жестом подозвал двух матросов.— Осмотрите дорогу. Может быть, там еще кто-нибудь прячется.Юджин наблюдал, как я корчусь от боли на палубе. Это зрелище явно ему не понравилось; Юджин сообразил, что вот-вот погибнет, если не сумеет быстро что-либо предпринять.Он повернулся к Рику.— Гарт прав, Андерсен. Этот тип втирает тебе очки. Он всадит в тебя пулю, как только ему представится такая возможность. Что толку в деньгах, когда ты труп?Он завладел вниманием Рика. Мы заронили в него зерно сомнения.Эрик, должно быть, это понял. Он быстро шагнул к Юджину и, профессионально развернувшись на одной ноге, мощно врезал правым каблуком Юджину в горло. Тот повалился наземь, хватая воздух ртом и тщетно пытаясь вздохнуть.Эрик посмотрел на него сверху вниз.— Заткни пасть, ирландская свинья!Потом он обернулся к Андерсену.— Убей их. Убей обоих. Покажи, на чьей ты стороне.Сердце у меня учащенно забилось. Я понял, что это конец.Рик повернулся ко мне.— Простите, парни, но у меня нет иного выбора.Он вытащил из складок рясы маленький пистолет, привинтил глушитель и прицелился Юджину в голову.Казалось, тишина длится целую вечность. Как будто вся Вселенная застыла. Мне хотелось закрыть глаза, но вместо этого я не мог отвести от Юджина взгляда.Потом раздался тихий выстрел. Я немедленно зажмурился, не желая наблюдать за кровавой развязкой.Послышался громкий стон. Эрик внезапно рухнул на колени и озадаченно уставился на кровь, сочившуюся сквозь отверстие у него на груди. Он засмеялся.— Твою мать… — произнес он, разглядывая рану и истекая кровью. Револьвер выпал из его обессилевшей руки.Эрик в замешательстве посмотрел на Андерсена. Его предали.— Ты в меня выстрелил, — запинаясь, проговорил он.— Да, идиот, — холодно отозвался Рик и усмехнулся. — Ты слишком много болтаешь. Теперь свиток мой.Он не успел договорить, как по палубе хлестнула мощная автоматная очередь. Маленькие кусочки тикового дерева полетели во все стороны.Я упал ничком и потянулся за пистолетом Эрика, но Рик пинком отбросил его через всю палубу, подальше от меня. Я перекатился на спину — а когда взглянул вверх, Рик стоял надо мной с револьвером, нацеленным мне прямо в лицо.Послышались торопливые шаги на темном берегу. Рик взглянул в сторону пляжа. Еще одна очередь полоснула по палубе, перебив иллюминаторы в каюте. Шальная пуля вышибла пистолет из руки Рика. Рик увернулся и бегом бросился в каюту в поисках укрытия, по-прежнему сжимая в левой руке скипетрообразную трость. Я вскочил на ноги и последовал за ним, уворачиваясь от смертоносных пуль, свистевших вокруг.Рик увидел, что я бегу следом, запустил в меня стулом, но промахнулся. Тогда он остановился, принял боевую стойку, вытащил длинное острое лезвие, спрятанное внутри столь безобидной на вид трости, и сделал ловкий выпад, угодив отточенным клинком мне в плечо. Первая кровь.— Начнем, приятель! — вызывающе бросил он. — Давай выясним отношения раз и навсегда… Будет весело!Я перекатился под столом; Рик нырнул следом, но мне удалось выскользнуть с другой стороны. Вовремя вспомнив, что в салоне развешано антикварное оружие, я ухитрился схватить со стены старинный палаш. Рик, кажется, удивился; он покачал головой и приготовился к бою.Мы стояли лицом к лицу, Андерсен отвратительно улыбался:— Хочешь поиграть, а? Готов, Гарт? Сегодня чертовски хороший день, чтобы умереть!Он резко атаковал, отбил мой клинок и поранил мое ухо кончиком острого, как бритва, лезвия — по шее потекла струйка крови.— Ты меня подставил, сукин сын! — заорал я. — Ты хотел, чтобы я оказался крайним в твоей афере. Сейчас ты у меня получишь, ублюдок. Защищайся!Мы набрасывались друг на друга с неудержимой яростью, переворачивали столы, сшибали стулья; с полок сыпались книги. Рик дрался как зверь, как демон. После нескольких выпадов ему удалось выбить у меня палаш и располосовать предплечье. Я потянулся за лежащим на полу клинком; быстрым движением он колол меня в кисть каждый раз, когда я пытался вновь поднять оружие. Рик смеялся. Схватив за край коврик, на котором он стоял, я сильно дернул — Андерсен потерял равновесие. Я с размаху пнул его в колено, и Рик завопил от боли. В ответ я поднял палаш.Он быстро пришел в себя, и поединок продолжился с удвоенной жестокостью и бешенством. В пылу боя мы перебрались из каюты на палубу, зная, что проигравший заплатит дорогой ценой. Жизнью.У меня было сильное кровотечение, рубашка приобрела алый оттенок, и мои силы были на исходе. Рик догадался о моей слабости, а я сообразил, как мне следует действовать. Сосредоточиться на резной гарде Андерсенова клинка — или умереть беспощадной смертью.Сменив тактику, я начал парировать удары, не давая ему атаковать и в то же время напряженно наблюдая за его оружием. Я прыгнул, сменил позицию и развернулся в воздухе на сто восемьдесят градусов — мой клинок прошел над головой Рика, но он был готов к этому маневру и быстро отбил палаш.— Отличная попытка. Но я предвидел твой трюк, — усмехнулся он, отбрасывая меня к стене.Мы сражались, казалось, целую вечность. Я с трудом держался на ногах. — Рик как будто выпил из меня всю энергию, а стало быть, настало время действовать четко и обдуманно.Собрав остаток сил, я снова прыгнул, сменил позицию и сделал в полете полный разворот — целых триста шестьдесят градусов, — и на этот раз палаш, мелькнув над головой Андерсена, глубоко вошел в его правое плечо, между шеей и ключицей. Туше!Рик остановился, озадаченно глядя на клинок, засевший в лопатке, и издал жуткий предсмертный вопль.— Невозможно, человек не развернется на триста шестьдесят градусов! Черт возьми, посмотри, что ты наделал! Ты все испортил!Внезапно из темноты на берегу донесся знакомый женский голос:— Брось, Андерсен. Игра окончена.Рик заорал в ответ:— А я думал, что мы тебя убили, любопытная сучка!Корчась в агонии, он достал из пиджака свиток, негромко засмеялся, подержал его на свету и подбросил в воздух.Раздался выстрел. Пуля попала ему в голову. Рик повалился на палубу, и я немедленно бросился за пергаментом. Свиток летел, то опускаясь, то поднимаясь, ветер вольно гнал его по длинной палубе. Юджин подскочил, но промахнулся на какой-то дюйм.— Не упусти его! — нетерпеливо крикнул я.Юджин снова прыгнул, и тут сильный порыв ветра прижал пергамент к перилам рядом со мной. Я потянулся к нему, уверенный, что на этот раз его достану; мои пальцы коснулись свитка, но ветер дунул опять, и пергамент, перелетев через ограждение, скрылся в мрачных водах залива.Мы с Юджином смотрели друг на друга в изумлении. Вне всякого сомнения, мы упустили бесценную вещь, не имевшую себе аналогов.На сходнях послышались приглушенные голоса и шаги. Драться смысла не было, и мы подняли руки в надежде, что эти люди — на нашей стороне.— Лечь на палубу! — крикнула женщина. На ней была мужская форма цвета хаки, длинные волосы туго стянуты в пучок, на бледном лице никакого макияжа. Кожа плотно обтягивала скулы, так что при искусственном освещении ее лицо напоминало череп. Она была ничуть не похожа на ту красивую женщину, которую я знал и с которой однажды занимался любовью; ее движения были властными и четкими, как у робота, а на плече висел автомат. — Где он? — нетерпеливо спросила она.Я указал на воду.— Где-то там.— Да вы шутите?! — тревожно сказала она.Двое парней в камуфляже подошли к ней. Она велела им перелезть через борт и поискать пергамент.Все, что я мог сейчас делать, — так это смотреть на нее и гадать, кто, черт побери, она такая и что за игру со мной вела. В моем мозгу крутилось слишком много вопросов, и потому я начал с того, что Мне казалось самым главным.— А я думал, что у нас с тобой настоящий роман, Линда. Почему сейчас я встречаю столь холодный прием?В ее голосе прозвучало равнодушие:— Между нами действительно что-то было, но я предупредила тебя, что не могу отдаваться чувствам. Ты был моим заданием. Чувства не должны нам мешать.Она отдала еще один приказ. Нас с Юджином ухватили за волосы и потащили следом за ней по трапу.— Я был твоим заданием?! И больше ты ничего не хочешь сказать по поводу нашей связи? — сердито заорал я. Она раздосадованно отвернулась. — Полагаю, ты обманула меня не единожды — а, Линда?— Я должна была сохранить все в тайне, — равнодушно произнесла она.Я вдруг начал понимать, что она сделала и каким образом манипулировала мной.— Вся эта история о бедном Джоне была уловкой, чтобы вытянуть у меня информацию о том, чем занят Майснер, ведь так? Ты знала, что он охотится за манускриптом!Линда без малейшего чувства сожаления пожала плечами. Я больше не хотел с ней разговаривать, но у меня по-прежнему оставался без ответа один вопрос:— Этот клочок бумаги… эта штука, за которой вы все гоняетесь… свиток?.. — Я замолчал, рассчитывая сыграть на ее тщеславии и вынудить сказать правду.Линда изобразила полнейшее равнодушие, за которым, как я знал, скрывались истинные чувства, — а может быть, она была настолько уверена в дальнейшем ходе событий, что подумала: почему бы и нет?— Наверное, такую услугу я могу тебе оказать. Этот клочок бумаги, как ты выражаешься, священен… — Она сделала паузу.— Продолжай. Не молчи.— Это утраченный свиток Мертвого моря, — продолжила объяснение Линда. — Он был написан две с половиной тысячи лет назад. В нем говорится, что…Она собиралась еще что-то добавить, но один из мужчин прервал ее, указывая на блестящий черный «мерседес», остановившийся неподалеку от яхты.— Слушай, я ничего не уполномочена тебе рассказывать. Постараюсь сделать для тебя все, что смогу, — шепнула Линда, потом обернулась к своим людям и велела свести нас по трапу. — Вперед! Посадите их в машину и увезите отсюда немедленно. Остальные, приберитесь здесь и избавьтесь от трупов.Я пребывал в полном замешательстве. Утерянный свиток Мертвого моря? Как Линда оказалась замешана в это безумие? На кого она работает и с какой целью?Нас бросили на заднее сиденье машины. Один из наших конвоиров держал пистолет нацеленным на нас, а второй завел мотор.Я внимательно рассматривал их; оба, судя по всему, не были ни греками, ни американцами, хотя в темноте трудно было разглядеть их лица. Смуглые парни, крайне необщительные и сдержанные.После десятиминутной поездки машина резко остановилась. Человек с пистолетом приказал нам выйти, и я заметил, что мы находимся на краю утеса. Внизу, в темной бездне, волны шумно разбивались о скалы.Юджин громко выругался по-ирландски. Он попробовал броситься наутек, но его неловкая попытка закончилась неудачей. Нас загнали на самый край обрыва, под которым зияла пустота. Я стоял там, казалось, целую вечность. Меня охватила паника, руки вспотели. Холодное дуло пистолета коснулось моего затылка, когда меня подтолкнули к краю. Интересно, что менее мучительно — получить пулю в голову или размозжить череп о камни? Одно утешало — все произойдет быстро.Я глубоко вздохнул и тут же почувствовал, как в мою шею вонзилась острая игла. По всему телу расплылось одуряющее тепло.— Это чтобы вы уж наверняка вышли из игры, — проворчал коренастый здоровяк.Мне стало холодно, голова закружилась; все чувства отказали, как будто я уже умер.Сильный удар в затылок бросил меня вперед. Я потерял равновесие и почувствовал, что падаю, падаю… падаю в мрачную бездну.Обрывки воспоминаний пронеслись в моем мозгу наподобие калейдоскопа. Образы теснились и перекрывали друг друга: прекрасный лик Богоматери, женщина в белом, старая церковь, сверкающие бриллианты… икона!

Глава 38В глаза мне бил благословенный яркий свет. Я вообразил, что нахожусь в легендарном туннеле, который предшествует царству мертвых. Я попытался подняться, но мягкие, сильные руки уложили меня обратно. В ушах отдавались удары пульса; ощущение было такое, словно меня ударили по голове двадцатифунтовой кувалдой. Свет слепил. Я боялся открыть глаза. Я вспомнил свое падение: головокружительный акробатический полет и обрывки мыслей. Церковь, насмешливый женский голос, говорящий нараспев: «Свиток… они не должны увидеть свиток… свиток… свиток…»Мое сознание было затуманено тяжелым наркотическим дурманом. Я помнил драгоценности, кровавую надпись на стене, скорченные тела. Что это: пресловутый отходняк после пребывания на волосок от смерти или всего лишь скверный сон?Я заметался; до меня смутно доносились жутковатые звуки, вырывавшиеся из моего пересохшего горла.— Хенсон, просыпайтесь.Мне стоило огромных усилий открыть глаза. Инспектор Хараламбопулос смотрел на меня и качал головой. За его спиной медсестра в белом чепце тревожно наблюдала за мной.— Все хорошо. Вы спасены, с вами все в порядке.Я попытался сесть. Голова была тяжелая, как камень. Я застонал от боли.— Не беспокойтесь, Хенсон, вы невредимы, вы поправитесь. Вас всего лишь сильно оглушило.— Как я сюда попал?Инспектор придвинул стул и сел рядом с кроватью, сцепив руки.— Вы родились под счастливой звездой — и потому до сих пор живы. К счастью, приятель, мы успели вас выудить. Никаких серьезных повреждений. К сожалению, ваш друг, мистер О'Коннор… — Он замолчал.— Юджин? О Господи, нет! — Я испугался худшего.Инспектор Хараламбопулос ободряюще улыбнулся и успокоил меня:— Мистер О'Коннор жив и здоров. Немного помят, но жив.Я издал вздох облегчения, но в голове у меня крутился другой вопрос:— Что случилось, инспектор? Что вообще происходит?Хараламбопулос закурил. Вид у него был крайне самодовольный.— Все из-за иконы, разумеется. Слава Богу, мы оказались на месте как раз вовремя и спасли вам жизнь. Преступники хотели сделать так, чтобы ваша гибель выглядела как несчастный случай. Ваш джип столкнули со скалы, а потом вкололи вам обоим морфий. Как будто вы утонули, упав с машиной в море. К счастью, все это время мы за вами следили… а теперь я готов выслушать вас.— Меня? — нервно переспросил я, отчаянно пытаясь сесть. — Я хочу поговорить с американским консулом.Инспектор расплылся в улыбке.— Расслабьтесь, молодой человек. Вас ни в чем не обвиняют. Нам всего лишь нужно официальное заявление, чтобы мы могли закрыть дело. Но конечно, если вы не согласитесь, нам придется подержать вас здесь.Я успокоился и попытался расслабиться, хотя у меня ныло все тело. Инспектор что-то сказал сестре, и она вышла из комнаты. Несколько секунд он сидел молча рядом с кроватью, собираясь с мыслями и разглядывая меня сквозь голубоватый сигаретный дым, клубившийся вокруг его худого лица.— Давайте начнем с самого начала, — предложил он улыбаясь, но в его голосе слышались властные нотки. — Пункт первый: Рик Андерсен. Он поручил вам снять копию с тиносской иконы. Правильно?Он ожидал реакции, но я не собирался себя выдавать.Инспектор продолжал свой монолог:— Андерсен и герр Майснер вместе занимались контрабандой; оба этих мошенника собирались выкрасть с Тиноса нашу священную реликвию. К сожалению, их старым партнерам, Брайану и Фредериксу, пришла в голову такая же идея. И тогда Майснер подсунул им своего сына Эрика, которого они никогда не видели. По глупости они влюбились в хорошенького немецкого юношу, так что в итоге он убил обоих, а затем и Марию Уоррен — случайно, приняв ее за Линду Геллер, потому что она тоже охотилась за иконой.Бедная Мария, подумал я, что она сделала, в чем была ее вина? Так уж получилось, что она оказалась похожа на Линду и жестоко поплатилась за это.Я попытался подложить себе подушку под шею.— Свиток, — прошептал я. — Этот проклятый свиток. Ведь в конечном итоге им нужна была не икона, я прав?— Как раз об этом и речь, если позволите мне закончить, — сказал инспектор, осторожно придавая подушке нужное положение.Он встал, подошел к окну и тоскливо взглянул на византийскую церковь на другой стороне улицы. Лучи света, пробиваясь сквозь жалюзи, отбрасывали неровные полосы тени на его лицо. Затем он негромко произнес:— Осознаете ли вы могущество веры, мистер Хенсон? — Хараламбопулос трижды перекрестился, не отрывая глаз от церкви. — Вы понимаете, какой невероятной силой сегодня обладает религия на Востоке и на Западе?— О чем вы? — Я был не в том настроении, чтобы слушать лекцию об истории религии.Инспектор с мрачным видом обернулся ко мне.— Я говорю об одном событии, которое случилось во время крестовых походов.Я пытался лечь поудобнее, с любопытством ожидая продолжения.— Говорите, я жду.— Это было невероятное событие. Отрицание самого святого. — Инспектор нервно зашагал по комнате. — Свиток оказался в числе тех, что привезли в Европу, в Зионский монастырь, тамплиеры после Первого крестового похода и осады Иерусалима в 1099 году.Здесь не было ничего для меня нового.— И что? — Я пожал плечами. — В чем тут тайна?Он пристально взглянул на меня.— Друг мой, в этом свитке сказано, что Иисус Христос не был распят на кресте!У меня ушло не более секунды на осознание, даже перехватило дыхание. Иисус Христос не был распят. Инспектор перекрестился, когда сказал это, как будто ища спасения.— Господи Иисусе… Быть не может, — пробормотал я, даже не заметив, что произнес имя Христа.— Видите ли, мистер Хенсон, древние свитки Мертвого моря — это единственные известные нам документы, принадлежащие иудейской секте ессеев,[43] которая существовала в Израиле примерно две тысячи лет назад. Если верить историкам, они были весьма педантичны. Свиток гласит, что Иисус был фанатиком-зилотом.[44] Когда римляне схватили его, то оказались перед выбором…— Каким? — спросил я.— В свитке говорится, что Пилат знал о растущей популярности Иисуса и не намерен был делать из него мученика. Он позволил приверженцам Иисуса снять его с креста и увезти во Францию, в изгнание, вместе с Марией Магдалиной и несколькими последователями. И Магдалина якобы родила от него мальчика.Я не знал, как реагировать на услышанное.— А как же все чудеса?— Ах это… Свитки их констатируют. Чудеса не отрицаются ни в одном из них. Там просто сказано, что Христос не умирал на кресте во искупление человеческих грехов.В этот момент вошла сестра, а с ней — хорошо одетый мужчина в коричневом твидовом пиджаке, с бейджиком на нагрудном кармане. Это был мой старый приятель Ян Холл.— Полагаю, вы знакомы с мистером Холлом? — спросил инспектор. — Он помогал нам расследовать это удивительное дело.Ян придвинул стул и зажег трубку. Я вопросительно взглянул на него.— Ян, ах ты сукин… Почему ты мне не сказал?Он запыхтел трубкой.— Не мог. Я ведь работал под прикрытием. Крайне интересная история, однако. Сплошная интрига. Все мы знали, что Джон — ревностный христианин, что иконопись — его страсть, но когда Майснер объяснил ему истинную причину изготовления копии, несчастный Джон совсем сдал. Он не мог принять ту простую истину, что Иисус не умирал на кресте. Ему становилось все хуже и хуже, он всем рассказывал о проклятой иконе, обладающей некой тайной. Конечно, большинство из нас подумали, что он спятил. Но Майснер не выдержал. Он отправил его в Афины к своему другу — доктору Михаилу Кристофису, который вместо успокаивающих препаратов давал Джону небольшими дозами яд под названием рицин, пока тот не умер. Бедняга.— Что это за штука — рицин?— Вспомните, несколько лет назад агенты КГБ смазывали наконечники зонтов ядом и убивали своих жертв. Это был рицин.— А почему в этот кошмар втянули именно меня?— Все элементарно, дружище. Ты был единственный известный им художник, который мог сделать копию. Майснер все разузнал и велел Рику тебя найти.Наверное, мне следовало радоваться тому, что все встало на свои места, но я не мог избавиться от чувства потери, причиной которой были всеобъемлющее человеческое невежество и жадность.— А Эрик? — спросил я. — Зачем он убил своего отца?— Ганс не знал, что его сын был членом новогерманской радикальной группировки. Он и в самом деле имел свои виды на этот свиток. Эрик хотел разоблачить миф о христианстве перед всем светом, сделав документ достоянием гласности. Именно он убил Гиацинта и Брайана, не желая, чтобы они первыми завладели иконой благодаря копии, сделанной Гиацинтом.Я выбрался из постели и начал одеваться. Меня по-прежнему беспокоил вопрос о Линде.— А Линда? Как она в это замешана?— Твоя прекрасная леди работала на шпионскую группировку, созданную Ватиканом и Израилем. Всю эту братию взяли, но, видимо, вскоре освободят из тюрьмы благодаря их дипломатическим связям.— Вы хотите сказать, что МОССАД и Ватикан работают сообща?Ян кивнул:— Точно. Израильтянам есть что терять, если свиток обнародуют. Люди могут перестать верить в Христа — и если такое случится, приток финансов в Святую землю, точнее в Израиль, иссякнет. Это очень неприятно. Даже наш григорианский календарь окажется ошибочным. Только подумай! Если Иисус не умер на кресте — значит, не было и Воскресения; если Он не вознесся на небо — значит, не было и Пасхи, а ведь это основной тезис христианства, потому что Христос якобы умер за наши прегрешения. Им придется менять всю систему. Ты представляешь себе, какими проблемами это чревато?Я вспомнил кое-что из недавно прочитанного.— Это был бы кошмар, — согласился я. — Теперь я понял, отчего папа Иннокентий уничтожил катаров в 1209 году. Потому что, когда тамплиеры привезли свиток в Европу, катары узнали тайну бегства Христа, и папа римский стер их с лица земли одним ударом.— Возможно, так и есть, — ответил Ян. — Теперь ты сам понимаешь, отчего нам нужно было опередить Майснера и всех остальных.Мне пришел в голову самый очевидный вопрос. Я захотел испытать их на прочность.— А что, если я пожелаю сделать публичное заявление?— Ради Бога, Гарт, — самодовольно произнес Ян. — Думаешь, кто-нибудь тебе поверит? — Он хихикнул. — Люди думают, ты такой же ненормальный, как и Джон.Он был прав.— А тот свиток, который улетел за борт, — где он? — спросил я.Ян был краток:— Скажем так — он теперь в надежных руках.— Вы, ребята, спрятали его?Инспектору Хараламбопулосу явно начало докучать мое любопытство, потому что он внезапно прервал разговор.— Мистер Хенсон, — заявил он, — мы обнаружили у вас пять тысяч долларов.— Как интересно. Когда я их пересчитывал в последний раз, там было шестьдесят тысяч.Я знал, что он прикарманил деньги, но не собирался с ним спорить. Таков греческий бизнес. Инспектор неодобрительно посмотрел на меня и продолжил:— Если хотите новых неприятностей, дружище, то мы, несомненно, можем их вам устроить. Или же вы забираете свои пять тысяч и покупаете обратный билет. В один конец. Вы меня поняли?Я взглянул на Яна в поисках поддержки, но тот смотрел в сторону. Он не собирался вмешиваться.— Сколько времени у меня есть?— Три дня. Возьмете деньги из больничного сейфа.Инспектор похлопал Яна по плечу. Они направились к двери.— Ты мне очень помог, Ян. Однажды я тебя отблагодарю.Ян сжал трубку в руке.— Мне позвонила Линда. И если бы я не поспешил к тебе на помощь, ты бы уже был мертв. Отблагодаришь в другой раз.Он лукаво подмигнул, и они зашагали по людному коридору. Я подошел к окну и посмотрел на старую византийскую церковь. Мысли о последствиях, которые могло вызвать обнародование свитка, не выходили из головы. Какая разница, если Христа и не распяли? Он был удивительной личностью, и свиток подтверждал все совершенные Им чудеса. Он действительно был способен исцелить всех этих людей — так не все ли равно? По крайней мере Он принес немного любви и добра в этот безумный мир.

ЭпилогЯ должен был вылететь из Международного аэропорта Афин на час раньше Юджина, которому предстояло отправиться в Дублин. Юджин сидел в инвалидном кресле; мы с ним опрокидывали последний стаканчик в баре аэропорта, когда Димитри пришел нас проводить. Было в этом что-то грустное — трое друзей прощаются на неопределенный срок.— Что ж, я опять на мели, — грустно сказал я, вспомнив о том, какая ничтожная сумма осталась у меня после покупки билета на самолет. Юджин хихикнул, заметив мое беспокойство, и сообщил:— В общем, нет.Он украдкой открыл свою сумку. Заглянув внутрь, я заметил три пачки, завернутые в светло-коричневую бумагу.Я посмотрел на Юджина, ожидая объяснений.Он медленно расплывался в улыбке, чтобы подольше подержать меня в неведении. Наконец, глубоко вздохнув и внимательно за мной наблюдая, Юджин произнес:— Пока ты лежал в больнице, Димитри продал амфоры.— И что? — нетерпеливо спросил я. — Давай рассказывай.— Девяносто тысяч наличными, парень.— Ты шутишь?! — воскликнул я, хоть и знал, что такими вещами Юджин не шутит. Он полез в сумку и протянул мне одну пачку, а другую отдал Димитри, который тут же сунул ее в карман черной кожаной куртки.— Что собираешься с ними делать? — поинтересовался Юджин.— Для разнообразия — потрачу на себя. Буду писать картины. На оригинальные сюжеты. — Я хотел вернуться в Саусалито и приняться за дело. Мне надоело делать копии с чужих картин. Начну с того места, где остановился, и попытаюсь стать настоящим художником. Знаю, что мне это под силу.Объявили мой вылет. Димитри крепко пожал мне руку; ладонь у него была грубая и мозолистая.— Счастливого пути, босс. — Глаза у него влажно блестели.— Что бы мы делали без тебя? — благодарно сказал я, хлопая его по плечу.Димитри раскинул руки в традиционном греческом жесте, который можно перевести как «не стоит благодарности, все отлично». Он расцеловался с нами, улыбнулся и ушел. Я повернулся к Юджину. Он выглядел довольно забавно и странно, сидя в кресле на колесах и читая «Инглиш ньюс».— Послушай, приятель, — вдруг оторвался он от газеты. — Фамилия этого чертова копа Хараламбопулос или как?Я кивнул.— А что такое?— Похоже, вчера его арестовали в собственном департаменте за взятки и вымогательство. Деньги, которые он украл у тебя, были помечены. — Юджин засмеялся.Я тоже. Старина Хараламбопулос наконец получил по заслугам.Замигал зеленый огонек — посадка началась. Я заметил Линду, которая стояла неподалеку от выхода на посадку и смотрела на меня с неловкой улыбкой. Я обернулся к Юджину.— Интересно, какого черта она тут делает? — пробормотал я, стараясь не выдавать своей радости.— Не знаю, парень. Может быть, ты ей все-таки нравился. Полагаю, что нашим приключениям настал конец, — заявил Юджин. — Как насчет следующего лета? Говорят, в Гоа можно заработать неплохие деньги.Мы понимающе улыбнулись друг другу.— Ни за что. Уймись. Увидимся через год. На том же месте, в то же время.На том и порешили.Когда я проходил на посадку, то услышал, как Юджин подлизывается к скучающему греку за стойкой бара.— Я при деньгах, — сообщил он, помахивая в воздухе пачкой. — Сыграем партию на стаканчик узо?Гэри Ван Хаас

КОРНИ ЗЛА(роман)

Частное расследование древнего тройного убийства, связанного со звездой немого кино Лукрецией фон Вольф, вызывает серию новых леденящих кровь преступлений.Есть тайны, которые лучше оставить в прошлом…

Глава 1Согласитесь, не часто призраки из прошлого вашей семьи приходят, чтобы сорвать обычный рабочий день. Люси Трент не ожидала появления каких-либо призраков. Ничто не свидетельствовало о нависшей опасности. Прошли годы с тех пор, как Люси последний раз думала о призраках.Она приехала в офис рано и большую часть утра провела за подготовкой презентации немых фильмов ужасов 1920-х годов. Компания «Квандам филмс», в которой работала Люси, занималась восстановлением и продажей старых фильмов.Фильмы сначала объединяли по группам, а потом демонстрировали представителям спутниковых телевизионных сетей для продажи. Люси было поручено подготовить презентацию. Она работала в «Квандам» около полугода, и то, что этот проект доверили именно ей, можно было считать большой удачей.Люси была занята написанием рецензии на четырнадцатиминутный фильм 1911 года, который назывался «Соната дьявола». Фильм хранился в архиве «Квандам» уже несколько лет и периодически демонстрировался потенциальным покупателям, но безуспешно. Так что было бы просто замечательно, если бы в этот раз Люси удалось его продать. В тот момент, когда она описывала, как в заброшенном театре обаятельный скрипач соблазнял темноглазую героиню, позвонили из приемной и сообщили, что ее хотят видеть. Посетительница представилась как Трикси Смит и не назвала цель своего визита. Однако утверждала, что только Люси может ей помочь.В маленькой комнате для собеседования невзрачная женщина с блестящими карими глазами, не отрывая от Люси заинтересованного взгляда, решительно пожала ее руку. На посетительнице был заурядный плащ и туфли без каблука. Ее волосы, подстриженные «под горшок», только начали седеть — обычно такие называют «соль с перцем». Люси показалось, что эта женщина могла бы заниматься организацией кружков народного творчества или вечеров старинных игр. Скорее всего, она неглупа, но становится занудой, если речь заходит о ее профессии (какой бы эта профессия ни была). Наверное, эта Трикси Смит принесла на просмотр старую пленку, на которую заснят отпуск чьего-то дедушки или дяди, и Люси придется тактично объяснять ей, что «Квандам» эта пленка не нужна.Но в «Квандам филмс» никогда не игнорировали возможность новых приобретений. Так что Люси спросила, чем она может помочь.Трикси Смит сказала:— Прежде чем мы продолжим, могу ли я удостовериться, что вы именно та, кто мне нужен? Вы внучка Лукреции фон Вольф, не так ли?Люси подумала: «Вот проклятие, опять что-то связанное с бабушкой. Еще один чудак хочет написать статью или даже книгу о бабушке». И она сдержанно подтвердила, что она и есть внучка Лукреции.— Отлично! — воскликнула мисс Смит. — Наконец-то я нашла ту самую Люси Трент. Несмотря на то что я не очень-то доверяю справочникам. Слишком часто в них допускают ошибки. Дело в том, мисс Трент, что я учусь в аспирантуре. — Она назвала небольшой университет в северной части Лондона. — Вы знаете, преподавателю полезно иметь степень доктора наук. Платят больше денег.— Так вы преподаватель?Это объясняло энтузиазм посетительницы.— Да, я лингвист, занимаюсь современными языками, — подтвердила Трикси. — Но тема моей диссертации — «Психология убийства в возрасте от девятнадцати до пятидесяти лет».— Ого, — сказала Люси, — вы собираетесь сделать Ашвудское убийство главной темой вашей диссертации.— Да, — несколько язвительно ответила Трикси. — Думаю, вы не будете возражать?— Ничуть. Половина тропических лесов Южной Америки, должно быть, вырублена на производство бумаги для книг о Лукреции. Порой мне кажется, она стала знаменитостью еще до сотворения слова. И Ашвудское дело было одним из самых громких. — Люси остановилась, а затем произнесла: — Хотя послушайте, мисс Смит…— Ради бога, зовите меня Трикси. Жизнь так коротка для соблюдения формальностей.— Послушайте, Трикси, если бы у вас были какие-нибудь новые версии ашвудских событий, то вы бы знали, что эту загадку не так-то просто разгадать. В двадцатые-тридцатые годы моя бабушка была первой знойной искусительницей в немом кино. Мужчины обожали ее, а женщины осуждали. У нее было множество любовников. Она была центральной фигурой многочисленных скандалов. Во время Второй мировой войны Лукрецию завербовали в шпионки, а это, по общему мнению, не делало ей чести. Позже она пыталась вернуться в мир кино.— А как же студия «Ашвуд»? — спросила Трикси Смит, кивая. — Лукреция снималась в фильме на студии «Ашвуд», не так ли? В съемках также участвовали двое мужчин, и каждый из них думал, что он ее возлюбленный. Между ними возник ревнивый спор. Это вызвало вспышку гнева у Лукреции, и она убила обоих, а затем убила себя: то ли из-за угрызений совести, то ли из-за панических мыслей о смертной казни.— Два убийства и самоубийство, — сказала Люси коротко. — Вы уже выяснили большую часть фактов. Не думаю, что смогу сообщить вам что-то новое.— Неужели вас не волнует, что вашу бабушку до сих пор считают двойной убийцей?О, эта женщина была на удивление назойлива. Люси ответила:— Я не уверена, что меня это сильно волнует. Конечно, я никогда не хотела, чтобы моя бабушка была убийцей, и меня не очень-то радует заявление, что она была еще и шпионкой. Но все это случилось так давно, задолго до моего рождения. Не думаю, что кто-нибудь из нашей семьи особенно обеспокоен этим сейчас. Я — точно нет! Я даже никогда не знала Лукрецию. И кстати, в том случае если вы думали, что меня назвали в ее честь, — это не так. Но я надеюсь, что ваша диссертация будет удачной и вы получите докторскую степень.Люси встала, надеясь, что на этом разговор закончится.Но он не закончился.— Чего бы мне хотелось на самом деле, — сказала Трикси, — так это поговорить с кем-нибудь из вашей семьи, кто помнит Лукрецию. У нее ведь были две дочери, не так ли?— Да, они изменили фамилию после смерти Лукреции, или их опекуны изменили ее, чтобы защитить девочек. Что-то вроде этого. Моя мать была младшей дочерью. — Люси немного поколебалась, а затем добавила: — Она умерла, когда мне было восемь лет. Вторая дочь Лукреции — это моя тетя Дебора Фэйн.— Знаете, во всех книгах говорится о Деборе, но я никак не могла узнать ее фамилию, — и Трикси старательно записала все, что сказала Люси.Люси прикусила губу от досады: «Черт! Я не хотела выдавать семейный секрет».— Ваша тетя все еще жива, да? — спросила мисс Смит с надеждой. — Дебора Фэйн? Сколько ей лет? Как вы думаете, она согласится увидеться со мной?— В свои семьдесят она хорошо выглядит, ее беспокоят только некоторые проблемы с сердцем — последствия ангины. Но она довольно энергична. Она могла бы поговорить с вами.Именно тетя Деб рассказала Люси большую часть историй о Лукреции. И надо сказать, Деборе они очень нравились, а Люси любила их слушать, хотя аи не собиралась признавать это перед незнакомой. Остальные члены семьи стыдилась Лукреции. А что касается Эдмунда… Люси подавила злобную ухмылку при мысли о том, как ее двоюродный брат схватится за сердце, если он узнает, что история Лукреции снова в центре внимания. Люси осторожно сказала:— Я могла бы поинтересоваться у тети Деб, захочет ли она принять вас. Но я ничего не могу обещать. Оставьте мне номер своего телефона, и я перезвоню вам вечером. Скажите, вы хотите поговорить с тетей, чтобы подобрать вспомогательный материал для своей диссертации?— В общем-то, да. Хотя есть еще кое-что.— Да? — Люси по неясной причине стало как-то не по себе.— Я хочу разузнать об Альрауне, — заявила Трикси Смит.Альрауне…Это имя прогремело как гром среди ясного неба. Из создавшейся ситуации было несколько выходов. Можно было сказать с легкой непринужденностью: «Мы бы все хотели узнать об Альрауне, дорогая» — и затем выпроводить мисс Смит как можно быстрее. После чего забыть об этой беседе, оставить Лукрецию с каиновой печатью на ее мраморном лбу и запереть Альрауне вместе с остальными призраками в мире воспоминаний.Можно было притвориться скучающей и отреагировать так, будто в разговоре была допущена оплошность («О, мисс Смит, в нашей семье не принято обсуждать эту тему с посторонними»).Худшее, что можно было бы сделать, — это резко заявить, что Альрауне никогда не существовала, что все это было рекламным трюком, искусно придуманным журналистами.Люси произнесла:— Вы должны, конечно, понимать, что Альрауне никогда не существовала. Все это было рекламным трюком, выдуманным журналистами.Но, казалось, Трикси Смит ожидала услышать именно такие слова. Она спросила:— Вы в этом уверены?По пути домой Люси почти не замечала духоты переполненного метро и толкающихся в час пик людей.Она добралась до своей квартиры, повесила пальто в шкаф и прошла на кухню. Люси жила на верхнем этаже жутковатого дома, построенного в середине викторианской эпохи. Здание находилось на краю парка Бэлсайз. Оно не было таким большим, чтобы его можно было назвать особняком, но и под описание простого жилого дома оно тоже не подходило. Внутреннее убранство было почти роскошным. У Люси была огромная гостиная, которая первоначально являлась спальней владельца дома. Из гостиной можно было попасть в крошечную спальню, переделанную из гардеробной. Кухня и ванная располагались на одной стороне дома, а комнаты — на другой. Это было удобно, хотя разделяющая стена между двумя ванными была немного тоньше, чем полагалось.Тетя Деб всегда считала этот дом ветхим, а Эдмунд никогда не понимал, почему Люси живет в нем. Но Люси он нравился. Ей казалось, что когда-то в нем царило счастье. Ей нравилось думать, что стены дома хранят веселые воспоминания о семьях, живших здесь, что добрые духи населяют его. Воспоминания и призраки…Люси достала бутылку сухого вина из холодильника и расположилась у распахнутого окна. На улице было темно: окна блестели от дождя, и длинная вереница автомобильных фар тянулась от проспекта Финчлей, на которой всегда были автомобильные пробки независимо от времени суток и дня недели.Альрауне. Прошли годы с того момента, когда Люси последний раз слышала это имя. Ее мать всегда настаивала на том, что история Альрауне была простым рекламным трюком. Дитя-призрак — это всего лишь продукт воображения репортеров. Зачатие и рождение этого ребенка нарочно окутано тайной. Все слухи об Альрауне были раздуты специально для того, чтобы газеты продавались, а люди толпами ходили на просмотр одноименного фильма. У Лукреции всегда был хороший нюх на интересные истории, и она никогда не пыталась установить, что было правдой в этих историях, а что вымыслом. Но легенда об Альрауне была исключением. Судя по имени, можно было понять, что это лишь фантазия[45]. Mandragora allrarun. Корень мандрагоры. «Не смешите меня! — заявила мать Люси, которая вела беззаботный образ жизни со своим мужем и маленькой дочерью. — Да разве назвала бы Лукреция своего ребенка Корнем мандрагоры!»— Но это был фильм! — заявила Люси тете Деб годы спустя. — «Альрауне». Так назывался первый фильм Лукреции! Неужели мама никогда не понимала этого?Тетя Деб ответила:— Конечно, это имя было взято из фильма. В свое время это был выдающийся фильм.Больше она никогда не говорила об Альрауне, хотя однажды заметила, что даже если бы десятая часть этих историй была правдой, то это был бы рассказ о столь глубоко трагичном и причудливом детстве, что не стоит его рассказывать посторонним. Так жива ли Альрауне или мертва? Скорее всего, мертва. В любом случае, лучше оставить ее в покое.Люси нахмурилась, взяла телефон, чтобы позвонить тете Деб и рассказать ей о Трикси Смит. Тетя, вероятно, все расскажет Эдмунду — она почти все рассказывала ему. А он точно не одобрит эти новости. Но это уже от Люси не зависело.После разговора с тетей она приготовила бы себе ужин и выпила еще один бокал вина. В принципе, она могла бы выпить всю бутылку. Почему бы и нет? То, что спустя столько лет имя Альрауне зазвучало вновь, оправдывало ее желание.Эдмунд не знал проблем, связанных со столпотворением в метро в час пик. Он жил в двух милях от офиса и добирался до него на машине.Своей жизнью он был доволен. Через пару месяцев ему должно было исполниться сорок, а эта дата многим казалась опасной. Обычно после сорока начинали говорить о юбилеях, планировать слегка истеричные вечеринки по поводу празднования дней рождения или утомительные занятия физкультурой, которые они, разумеется, не смогут регулярно посещать. Эдмунд не собирался вести себя подобным образом. Он хотел встретить свое сорокалетие со спокойной уверенностью и с чувством полного удовлетворения собственной жизнью.С материальной точки зрения, у него все было в порядке. У Эдмунда был свой дом, не очень большой, но зато построенный двести лет назад. Эдмунду не хватало времени, чтобы идеально вести хозяйство, но его жилище было со вкусом обставлено. Никто и представить себе не мог, как ему льстило, когда хвалили его владения.Он занимался юридической практикой, которую организовал в небольшом процветающем торговом городке без чьей-либо помощи. «Мистер Фэйн, — говорили люди, — один из ведущих юристов города».И это тоже очень ему льстило.Люди любили его, и Эдмунд знал это. Когда он был подростком, о нем говорили: «Что за чудесный мальчик! Такой ответственный, такой умный. Какие прекрасные манеры». Когда Эдмунд поступил в Бристольский университет, люди говорили тете Деборе, что она должна очень гордиться племянником. «Его ждет блестящее будущее!» — твердили окружающие. Все очень удивились, когда Эдмунд предпочел вернуться домой и организовать собственную юридическую практику. А, вы ожидали, что Эдмунд Фэйн с его познаниями в юриспруденции будет более амбициозен? Довольно странно, что человек такого ума собирался похоронить себя в маленьком провинциальном городке. Но, возможно, он захотел остаться с Деборой Фэйн, которая была добра к нему, как мать. Да, скорее всего это и есть главная причина.Однако в личной жизни Эдмунда все было не так хорошо. И Эдмунд признавал, что, если бы вы уж придирались к мелочам, вы могли бы сказать, что единственный недостаток в его жизни — это отсутствие жены. Но он создал легенду, будто все эти годы был влюблен в одну женщину. И эта выдумка отлично работала. (Бедный мистер Фэйн, он такой ранимый. Это правда, что он никак не может оправиться от безответной любви?.. Любви всей своей жизни?)Тетя Деб не раз задавалась вопросом, почему Люси и Эдмунд не могли быть вместе. Они же так дружили в детстве. Как было бы чудесно, если бы они были вместе. Но Эдмунд знал, что это было бы совсем не чудесно. Люси свела бы его с ума за две недели.Пока Люси наслаждалась вином и думала об Альрауне, а Эдмунд с чувством полного удовлетворения анализировал свою жизнь, один человек мучился от воспоминаний о страхе, пережитом им в детстве.Этот страх вырывался наружу, хотя прошло уже много лет и был достигнут определенный уровень благосостояния. Даже сейчас этот страх, который владел душой ребенка и многие ночи окутывал дом, не исчез окончательно.Дом находился в Педлар-ярде — районе, который когда-то был частью рынка в восточном районе Лондона. Рынок прекратил свое существование еще полтора века назад, и от него осталась лишь старая мощенная булыжником мостовая. Дом № 16 был зажат между двумя большими зданиями, так что внутри всегда было темно и казалось очень тесно.Иногда по ночам в этом доме необходимо было прятаться, хотя было непонятно почему. Однако с годами все разъяснилось. Нужно было постоянно находить новые убежища, перебегать из одного в другое, порой возвращаться в старые. И все потому, что, если так и не удавалось спрятаться в заполненных страхом комнатах в те ночи, когда он проносился по Дому, могло произойти нечто ужасное.Об этом никому нельзя было рассказывать — один из первых уроков, которые нужно было усвоить. «Только попробуй рассказать хоть одной живой душе, что я тут делаю, и я переломаю тебе все пальцы, один за другим. Злое с тонкими чертами лицо приближалось, и тогда еле слышно раздавались угрозы: «Если ты расскажешь кому-нибудь — я узнаю! Запомни это! Если ты расскажешь — я узнаю!»В эти ночи ни мои просьбы, ни мамины непуганое рыдания — ничто не могло остановить его. Мама прятала свои синяки и ссадины под одеждой и никогда не рассказывала об остальных ранах, которые он приносил ей в их постели. Я тоже никогда не говорил об этом. Она искала спасения в рассказах о прошлом, которые хранились в ее памяти. Это было ее броней. Это стало и моей броней, так как она увлекала меня этими историями, которые однажды меня спасли.Безопасность.Был ли я когда-нибудь в безопасности с тех пор? В безопасности ли я сейчас?

Глава 2Люси полагала, что в конце концов она услышит о результатах исследований Трикси Смит. Возможно, тетя Дебора позвонит, и это было бы неплохо, потому что она хорошая рассказчица. Милая старушка Деб. Люси всегда нравилось слушать, как тетя делилась с ней своими бережно сохраненными воспоминаниями. (Вдруг всплывет что-нибудь об Альрауне?)Но в данный момент Люси не думала ни об Альрауне, ни о дурной репутации своей бабушки. Она была на работе и полностью сосредоточилась на подготовке презентации немых фильмов ужасов для «Квандам».Они собирались объединить в пакет для продажи три фильма: «Сонату дьявола», экранизацию романа Дю Морье «Трилби» (эту пленку компания приобрела совсем недавно) и раннюю версию «Колоколов», снятую в 1913 году.Люси закончила описывать сюжет «Сонаты дьявола» и теперь была поглощена написанием рецензии на «Колокола». Хотя в фильме и не играл Генри Ирвинг, это была великолепная история об убийце, которого постоянно посещали призраки его жертв. На самом деле все три фильма наводили страх. Сразу было видно, что это классика: каждый фильм был уникален. Люси, однако, больше нравились фильмы ужасов, где присутствовали мрачные дома, в которых убийцы бродили по лестницам. Ей нравилось, как такие истории усиливали ее чувство защищенности.Люси перечитала то, что написала до сих пор, подумала, что все это неплохо, но нуждается в какой-то искре, в некоем блеске, который сделал бы эту презентацию особенной. Например? Ну, скажем, устроить всю презентацию на фоне какой-нибудь страшной готической декорации. Сработает ли это? В «Квандам» не хотели использовать в рекламном видеоролике фрагменты из продаваемых фильмов. Они надеялись продать товар по старому принципу викторианских проституток: если не собираешься платить за товар — нечего пялиться на него, дорогой.Люси подумала еще немного. Декораций должно быть минимум. Аудитория, полная телевизионных менеджеров, может потерять терпение, если будет слишком много беготни с проводами, или если постоянно будут подпирать шатающиеся стенды и проекционные экраны, или если по ошибке слайд покажут вверх ногами. Так что все должно быть спланировано очень хорошо. Люси все больше казалось, что в первую очередь необходимо создать соответствующую атмосферу, но только не перегнуть палку. Может быть, декорацией послужит плакат с затянутым паутиной замком, а соответствующие звуковые эффекты: — скрип дверей, несколько глухих шагов — создадут нужную атмосферу. Ироничная манера поведения. Всем известно: если хочешь завладеть вниманием людей — вначале рассмеши их.Люси допечатала рецензию и отправила ее по электронной почте в технический отдел. Она хотела узнать, есть ли в архиве компании записи звуков скрипящих дверей и зловещих шагов, и уже потом подумать об основной музыкальной теме. Поставить какую-нибудь музыку в качестве вступления к «Сонате дьявола» было замечательной идеей. И, кажется, есть одна музыкальная вещица, которая на самом деле была вдохновлена дьяволом. Люси достала музыкальные словари. Точно, вот оно: «Трель дьявола» Джузеппе Тартини, соната для виолончели. Эта музыка якобы приснилась композитору, и он во сне продал душу дьяволу за нее. Тартини проснулся, помня мелодию, и записал ее. Правда это или всего лишь выдумка, но «Трель дьявола» была поистине зловещим произведением. Люси задалась целью найти эту пластинку.Только Люси вернулась к своему столу, как зазвонил телефон. Это был Эдмунд.— Люси? Слава богу, ты на месте.Эдмунд никогда не позвонил бы ей в офис, если бы не произошло что-нибудь очень серьезное. Люси затаила дыхание:— Что случилось?— Очень плохие новости, — сказал Эдмунд мрачным голосом, — боюсь, что Дебора…— О нет!— Вчера вечером я нашел ее в кресле. — Эдмунд замолчал.«Она умерла», — в панике подумала Люси. К несчастью, именно это собирался сказать Эдмунд. Но нет, конечно же, нет, тетя Деб не могла умереть. Люди не умирают так неожиданно. И Люси уже будто слышала, как Эдмунд говорил, что, разумеется, с тетей Деборой все в порядке, что она не умерла.Но Эдмунд сказал:— Да, боюсь, она умерла. Такое горе! Врачи думают, это сердечный приступ. По-видимому, это была мгновенная смерть.Значит, милая, слегка чокнутая тетушка Деб действительно умерла, и Люси должна будет это выдержать. И наступит момент, когда Эдмунд скажет, что это гуманно, что она умерла быстро, а Люси почувствует ненависть к нему за эти слова. Деб вообще не должна была умирать. Она так любила жизнь, всегда была добра и приветлива. Ей так нравилось, когда Люси приезжала провести часть школьных каникул в ее большом доме… Дебора всегда была готова выслушать Люси, ободрить ее, когда работа становилась тяжелее, помочь, когда личная жизнь не ладилась…Тяжелое ощущение одиночества охватило Люси, и ей пришлось приложить все силы, чтобы не расплакаться от нахлынувших воспоминаний. Но это смутило бы и вывело Эдмунда из себя. Поэтому через мгновение Люси смогла вымолвить дрожащим голосом:— О, Эдмунд! Как это ужасно!— Это огромный удар, — ответил Эдмунд машинально. — Я буду по ней сильно скучать. Позже я поеду в ее дом — там есть много вещей, с которыми нужно разобраться.— Да, конечно. — Люси пыталась отвечать так же спокойно, как Эдмунд. — Могу ли я помочь тебе с этим? Мне подъехать?— О нет, — тут же возразил Эдмунд, — я справлюсь сам. Я хотел бы побыть там день или два. Попрощаться, понимаешь.Казалось, он немного смущен.— Эдмунд, ты уверен, что тебе не нужна помощь? Я имею в виду… Ты ведь нашел ее мертвой…Эдмунд не жил вместе с тетушкой Деб. Но он проводил с ней все праздники и уже долгое время жил недалеко от нее. Люси сказала:— Ты, должно быть, совершенно обезумел от горя.— Я безумно расстроен, — вежливо ответил Эдмунд.Безусловно, Эдмунд был расстроен, но он не обезумел от горя, как казалось Люси. Он никогда не позволял себе проявлять слишком много эмоций. Что же он чувствовал? Он был глубоко опечален из-за смерти Деборы Фэйн, хотя не так глубоко, чтобы не суметь сосредоточиться на делах.Он, безусловно, был человеком, способным взять на себя ответственность. Эдмунд был любимым племянником Деборы Фэйн и жил в соседнем городке, всего в пяти милях от тетушки. Его подчиненные сказали, что, конечно, они справятся без него в течение дня. В любом случае была пятница, а это обычно спокойный день. Секретарша воспользуется его отсутствием, чтобы разложить накопившиеся бумаги по папкам. И, конечно же, она удостоверится, что контора надежно заперта и автоответчик включен.Эдмунд подъехал к дому тети и припарковал машину. Было смешно, что вид пустых темных окон вызывал у него чувство беспокойства. Но ведь он не привык к тому, чтобы дом пустовал. Тем не менее все вокруг выглядело достаточно прилично, особенно если учитывать то, что в течение долгих лет тетушка Дебора жила одна. Эдмунд попытался вспомнить, сколько прошло времени со смерти Уильяма Фэйна. Двадцать лет? Да, по крайней мере двадцать. Он оставил Дебору обеспеченной женщиной. Не очень богатой, но достаточно обеспеченной.Дом был комфортабельным, но не роскошным. Впрочем, он мог бы выглядеть лучше, если бы за ним должным образом смотрели. Эдмунд уже подумывал о ремонте, однако в сумерках ноябрьского вечера все выглядело неплохо. Краска сходила здесь и там, кухня и ванная были оформлены в старомодном стиле, но в целом это был прекрасный дом для семьи, и в этой части страны его, безусловно, можно было продать за хорошие деньги.Эдмунд позволил себе улыбнуться. Хотя тетя Дебора не доверила ему составить завещание: эксцентричная милая старушка — она была далеко не глупой женщиной, и наверняка завещание в каком-нибудь виде существовало. И, конечно, Эдмунд был ее главным наследником, хотя Люси тоже что-нибудь полагалось. Вопрос заключался лишь в том, чтобы найти завещание. Люди всегда снисходительно говорили о том, что, с тех пор как умер Уильям Фэйн, Дебора жила в постоянном беспорядке, но ведь это был такой счастливый беспорядок. Конечно, так говорили те, кому не нужно было приводить в порядок этот хаос сейчас, когда Дебора умерла.Эдмунд отпер парадную входную дверь. Дверь отворилась с тихим шепотом. Это был столь знакомый шепот. В прошлом Эдмунду казалось, что дверь приветливо шепчет: «Добро пожаловать…» Шепчет ли она это и сейчас? Не могло ли это приветствие стать предостережением… Предостережением… Да, с этого момента Эдмунду стоило остерегаться. Но, в принципе, любой имел право почувствовать себя не в своей тарелке, открывая пустой дом, в котором кто-то умер.Эдмунд распахнул дверь и вошел.Воспоминания нахлынули, сразу же поглотили его. Воспоминания…Он и Люси вместе проводили здесь каникулы… Люси — его младшая кузина, однако она не отставала от него во всех его начинаниях. Долгие летние месяцы, Рождество с ароматом поленьев и бронзовая осень… Пикники и прогулки на велосипедах… Гроздья ягод на деревьях, и луга с разбрызганными по ним васильками, и колокольчики, как облачка в рощах… Как-то раз они с Люси устроили пожар, стряпая заварные пирожные. Тети Деборы в тот день не было дома. И Эдмунду пришлось вызывать пожарных и красить кухню, после того как пламя погасили. Люси была совершенно бесполезна, так как все время хохотала.Эдмунд поставил на пол свой небольшой дипломат и вернулся к машине за продуктами, которые купил по дороге. Он собирался провести в доме тети большую часть выходных, разбирая хлам, собранный за длинную и насыщенную жизнь пожилой леди. Ездить в закусочные, чтобы поесть, было бессмысленно (даже в «Белом олене» цены были сильно завышены), так что Эдмунд собирался питаться дома.Он принес продукты на кухню, оформленную в старомодном стиле, вывалил их на вычищенный стол и подошел к выключателю. Ничего. Черт, проклятие! Эдмунд не предвидел, что электричество может быть отключено. Он обшарил все в поисках свечей и спичек. И то и другое нашлось в кухонном ящике. Эдмунд поставил несколько свечек в блюдцах по периметру кухни и еще парочку, чтобы осветить коридор. Огромные тени сразу же воспрянули ото сна. Это слегка встревожило Эдмунда. Тишина в доме тоже действовала на него угнетающе.Было время, когда он, лежа в комнате наверху, размышлял и прислушивался к звукам этого дома. Вот ветка старого дерева слегка ударила в окно спальни тетушки Деборы, вот пролетели ласточки, которые гнездились под карнизом. Но звуки дома больше не были знакомыми и успокаивающими. Эдмунд решил выпить чашку чаю, чтобы прогнать призраков. Так или иначе, он всегда пил чай в это время суток. Незачем изменять этой привычке.На кухне было холодно, но газ для плиты был включен. Эдмунд поставил чайник, и вдруг его осенило: а что если электричества не было просто из-за того, что сетевой рубильник был выключен? Эдмунд взял свечи, намереваясь проверить щиток с предохранителями. Он шел по холлу, и пляшущие тени от его свечи следовали за ним. Вдруг Эдмунд отчетливо услышал, как кто-то прошел по гравиевой дорожке около дома. Он замер, его сердце учащенно забилось. Шаги были медленные и осторожные. Кто-то прошел мимо фасада дома, а затем шаги стихли. Казалось, будто стареющая, но все еще проворная леди гуляет около дома, обрывая увядшие листья растений и подрезая ветви глицинии, которая росла рядом с парадной дверью. (Тетя Дебора возвращается в свой дом, в котором жила много лет? Боже мой, конечно, нет! Эдмунд отогнал от себя эти мысли.)Однако он все же тревожно взглянул в узкие окна по обе стороны парадной двери. Тень мелькнула в одном из них, лицо подплыло к стеклу и стало вглядываться внутрь дома! Эдмунд всегда гордился своим спокойствием, но страх сковал все его мышцы. За дверью кто-то был!Тень отступила от окна, и опять послышался хруст шагов, а затем раздался громкий стук в парадную дверь.В конце концов, было всего пять часов вечера, и, кроме того, у призраков нет привычки вежливо стучаться в дверь. Возможно, кто-то пришел под совершенно невинным предлогом. Возможно, это сосед, который видел, что Эдмунд приехал, и хотел принести соболезнования.Но Эдмунд дрожал всем телом, и ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и открыть дверь. На пороге стояла женщина, одетая консервативно и просто.— Мистер Фэйн? — спросила посетительница. Ее голос соответствовал ее внешности — Мистер Эдмунд Фэйн, — она протянула руку, — я Трикси Смит. Я разговаривала с вашей тетей по телефону несколько дней назад. Мне очень жаль, что она умерла. Примите мои соболезнования.— Спасибо, — ответил Эдмунд. — Но…— И я надеюсь, вы не будете возражать против моего прихода и против того, что я выспрашиваю все подобным образом. Но миссис Фэйн обещала мне отдать некоторые заметки о своей матери. Они очень важны для моего исследования. Поэтому я подумала, что будет лучше приехать сюда и забрать их, прежде чем они будут уничтожены в процессе уборки!Эдмунд с трудом мог поверить в то, что все происходит на самом деле. Он еле выдержал нахальный напор этой властной женщины, которая приехала, даже не позвонив.— Я была у вас в офисе, — сказала мисс Смит. — Думала, что это будет «более по-деловому». Но там мне сказали, что вас нет. А поскольку дом миссис Фэйн находится неподалеку, я решила попробовать разобраться с этим делом за один раз. Но прошу вас, скажите: если сейчас неподходящее время — я уйду. Я предпочитаю говорить начистоту. Я могу приехать в другой раз, или вы можете отправить материал мне по почте.Было ясно, что эта Трикси Смит не собирается уходить и что она будет продолжать свой допрос. Эдмунд поступил следующим образом.— Нет, — сказал он, стараясь быть вежливым, — сейчас не то чтобы очень неподходящее время. — Он сделал акцент на словах «не то чтобы очень». — Хотя сейчас в доме нет электричества, и это усложнит поиск.Потом Эдмунд добавил, что, к сожалению, он не сможет помочь. Тетушка, разумеется, говорила ему о приходе мисс Смит, но он не знал ни о каких заметках о жизни Лукреции. На самом деле, сказал Эдмунд, он сомневается, что у его тети было время сделать какие-либо заметки, ведь она умерла так внезапно.— Я действительно сожалею о ее смерти, — повторила Трикси Смит. — Я была бы рада познакомиться с ней. Мы подружились по телефону. И она очень заинтересовалась моей диссертацией.— Преступление в возрасте от девятнадцати до пятидесяти лет?— О, она вам рассказала?! Да, я надеюсь использовать личность Лукреции фон Вольф в качестве центральной фигуры моей диссертации. Замечательная была женщина, не правда ли?— Я так никогда не считал, — коротко ответил Эдмунд. — Я всегда считал, что Лукреция была очень жадной и что ей доставляло удовольствие манипулировать людьми.— Да? — Трикси сделала глоток (Эдмунд был вынужден предложить ей чашку чаю). — Ну, какой бы она ни была, мне хотелось бы выяснить, что заставило ее прийти в тот день на Ашвудскую студию. В психологическом отношении это очень интересное дело. Стоит заметить, что один из убитых мужчин — Конрад Кляйн — был любовником вашей бабушки.— Она не была моей бабушкой, — отрезал Эдмунд. — Дебора Фэйн вышла замуж за Уильяма Фэйна — брата моего отца. Так что Дебора стала моей тетей только после замужества.— О, ясно. Но вы же знаете семейные истории?Эдмунд согласился, что кое-что ему известно. Но его тон подразумевал, что ему не нравилось то, что он знал.— Как насчет Альрауне? Вы знаете что-нибудь о ней?Альрауне… От этого имени, казалось, воздух содрогнулся на мгновение. Эдмунд, нахмурившись, спросил:— Вы имеете в виду фильм?— Нет, человека.— Такого человека никогда не существовало. Альрауне — это всего лишь легенда. Все сошлись на этом.— Вы уверены? В полицейских отчетах указано, что ребенок, внесенный в список просто как «Алли», был на студии «Ашвуд» в тот день и…Обычно Эдмунд не перебивал людей, но в этот раз он не сдержался.— Боюсь, вы увлеклись своей теорией, мисс Смит, — сказал он. — Искажение фактов во имя того, чтобы все сошлось. Это могло быть упоминание о ком угодно.— И я разговаривала с вашей кузиной Люси Трент об Альрауне.О боже! Эта женщина успела обойти все семейство! Эдмунд поинтересовался:— И что же рассказала вам Люси?— Она сказала, что миф об Альрауне был создан журналистами для рекламы. Только мне кажется, что она не так уж и верит этому. Я всегда замечаю подобные вещи, — заметила мисс Смит. — Однажды кто-то сказал мне, что я немного экстрасенс. Чепуха, конечно, но все же. Я приходила в офис вашей кузины. «Квандам филмс» — интересное место. На самом деле…Эдмунд прервал ее во второй раз:— Мисс Смит, простите ли вы меня, если я прекращу нашу дискуссию? У меня очень много дел. А я здесь всего на два дня.— Вы хотите, чтобы я ушла. Вполне понятно. — Она допила чай и встала. — Но если вы наткнетесь на что-нибудь, что я смогу использовать в своей диссертации, и если вы пришлете мне это по почте, я буду вам очень признательна. Я дам вам мой адрес и номер телефона. — Трикси быстро написала на обратной стороне конверта свои координаты. — Вы не забудете? Я имею в виду, если будет что-нибудь о Лукреции… Хоть что-нибудь…— Я не забуду, — вежливо ответил Эдмунд.* * *Увидев, что Трикси Смит села в свою машину, Эдмунд вернулся на кухню и стал готовить ужин из тех продуктов, что принес.В уме он снова и снова проигрывал разговор с Трикси. И уже не раз успел задать себе вопрос: что бы делал Криспин?Криспин.Мысли о Криспине помогли Эдмунду почувствовать себя лучше. Он сразу понял, что Криспин дал бы только один совет, как справиться с этой назойливой женщиной. «Раньше ты уже брал на себя ответственность за это, милый мой мальчик, — сказал бы Криспин. — Поступи так снова. Ты ведь знаешь, что необходимо сделать».Криспин был неисправимым игроком. И Эдмунд знал это. Но если в жизни и бывали времена, когда нужно было идти на риск, то это, похоже, был именно такой момент. К тому же сам факт того, что необходимо было рискнуть (и Эдмунд не признался бы в этом даже Криспину), был возбуждающе сладок.Он не переставал размышлять об этом все время, пока готовил ужин.* * *В Педлар-ярде мама всегда рассказывала свои истории по вечерам, потому что именно в это время его не было дома. Нити основы маминых рассказов со временем протерлись и истрепались, но они по-прежнему оставались тем материалом, из которого ткали мечты. Они были той парчой, которая украшала стены несчастливого детства.Когда-то давным-давно…Эта фраза, обещавшая нечто чудесное, никогда не теряла своего очарования. Когда-то давным-давно в старом городе, полном романтики и музыки, жила семья. Она жила в сказочном доме среди деревьев, туда на балы съезжались принцы и леди, и все было великолепным.— Город назывался Веной. Он находится в Австрии, и его можно назвать самым романтическим городом в мире. Твоя бабушка жила в том сказочном доме. Она была горничной мисс Нины. Это была очень важная должность. И твоя бабушка видела всех великих людей, которые приезжали в тот чудесный дом на обеды, балы и концерты.— Эта семья была очень богатой?— Да. Ты ведь любишь дорогие вещи, правда?— Да, так же, как и ты.— О да. Раньше я думала, что стану богатой. Возможно, я еще когда-нибудь стану. И тогда ты тоже будешь богат.— Это будет так здорово. Ну, расскажи, что случилось с этой семьей в Вене.— Что ж, когда твоей бабушке было семнадцать лет, в доме появился красивый молодой человек. Он увидел ее и влюбился. Но ему не позволили на ней жениться. Твоя бабушка ведь была прислугой, а он — важной персоной, возможно лордом или герцогом… Должно быть, он был членом королевской семьи.— Они должны были расстаться? Это было так грустно и так романтично.— Да! Ты всегда задаешь этот вопрос, когда мы доходим до этой части рассказа.— Ты должна всегда рассказывать все точно так же, как в прошлый раз. Это можно сравнить с… резьбой по дереву или с рисованием. Если ты изменишь хоть что-нибудь, то в следующий раз, когда будешь рассказывать, где-нибудь допустишь ошибку.— Ты сейчас похож на взволнованного эльфа. На эльфа-оборванца. Ты расчесывал сегодня волосы?— Сейчас причешусь. Почему мы не ездим к бабушке? Ребята в школе часто говорят о том, что собираются навестить бабушку. Это всегда так замечательно звучит.— Ну, знаешь, семья — странная штука. Если ты женишься на ком-то, кто не нравится твоей семье, то…— О-о, да, я понял.— Интересно, что если ты поступишь подобным образом? — тихо произнесла мама, обращаясь скорее к самой себе. — Но он мог быть таким обаятельным, когда был моложе. Он мог быть таким обаятельным… Только это было много лет назад, а теперь ты боишься его, — но этого, разумеется, не стоило говорить. И стало намного легче, когда мама своим обычным голосом, который всегда разгонял страх, сказала:— Когда-нибудь мы поедем к бабушке, только ты и я. — При этих словах она с опаской посмотрела на дверь. — Однажды мы сделаем это. Когда я буду больше не в силах выносить это зверство, мы убежим, ты и я…— А где живет бабушка? Ты знаешь ее точный адрес? Она очень-очень далеко живет от нас?Мама замолчала, как будто решала, стоит ли отвечать на этот вопрос. Затем она улыбнулась и сказала:— Да, я знаю. Это место называется Момбрей-Фэн. Это в графстве Линкольншир. Нужно пройти через лес Рокингем, вдоль Торни и Витчфорд, до тех пор, пока не дойдешь до указателя на Викен-Фэн.Названия деревень и леса были едва слышно повторены. Это было похоже на заклинание, которое могло унести тебя на золотую дорогу, как Дороти в страну Оз, или как детей, которые прошли через платяной шкаф в волшебную страну.— Там повсюду болота со странными огоньками, которые время от времени движутся. Местные жители называют их блуждающими огоньками. Они говорят, что если сможешь поймать один из них, то он исполнит твое заветное желание.— Что за заветное желание?— У каждого оно свое. Но однажды ты пройдешь по всем этим местам, — очень тихо сказала мама. — Ты приедешь в крошечную деревню под названием Момбрей-Фэн. Там будет стоять дом, который называют «дом священника». Он был построен во времена, когда человека могли убить, если он придерживался неправильной религии. Существует легенда, что в этом доме прятались священники, прежде чем сбежать из Англии в Голландию. Утром мы найдем это место в твоем школьном атласе.Названия деревень звучали словно молитва. Торни и Витчфорд, лес Рокингем. В округе Рутланд-Уотер было местечко Эдит-Вестон, похожее на имя старой леди, которая вязала носки и свитера и пахла лавандой. Еще там были Виссендайн и Тистлетон.— Эти места похожи на названия из той книги, что нам читали в школе, — про хоббитов.Книги можно было читать лишь в школе, так как в Педлар-ярде не было книг. Но в школе была небольшая библиотека. В ней можно было сидеть в обеденное время или с половины четвертого до четырех часов, когда учителя уходили домой и школа закрывалась. В библиотеке было тихо и приятно пахло книгами, а по понедельникам царил запах средства для полировки.— Это ты — хоббит, — улыбнулась мама.Однажды мы действительно убежали бы. Скорее всего, в полночь. Ведь именно в полночь люди обычно сбегают. Мы отправились бы в дом, где танцуют блуждающие огоньки и живет леди из маминых историй…Это были прекрасные мечты; мечты, которые придавали силы, когда он прокрадывался в спальню и напоминал снова и снова, что если я проболтаюсь кому-нибудь — он сломает мне пальцы один за другим или будет держать мою руку над раскаленной плитой. Так что я никогда не рассказывал о том, что происходило у меня дома. Даже когда я болел и меня тошнило, я делал это в кровать, потому что боялся привлечь его внимание, идя в ванную.Когда он совершал эти вещи, единственное, что я мог делать, — это лежать с плотно закрытыми глазами и притворяться, будто я не знаю, что происходит в другой спальне. Утешала мысль о том, что есть дом, вокруг которого танцуют блуждающие огоньки, и что однажды я найду этот дом.

Глава 3То, что на похоронах светило солнце, казалось Люси нелепым. По ее мнению, должен был идти проливной дождь, чтобы создалось впечатление, будто природа сопереживает людям. Но, разумеется, не было никакого смысла объяснять эти ощущения Эдмунду.По крайней мере на поминках он принимал гостей, можно сказать, радушно, хотя, будь его воля, вероятно, мерил бы херес наперстком. Он сказал Люси по телефону, что все еще ищет документ, подтверждающий право собственности на дом, и завещание.— А есть завещание? — спросила Люси траурным голосом, которым всегда говорили сестры ее бабушки. Они, как все истинные представители викторианской эпохи, обожали все, что связано с похоронами и с деньгами, и задавали этот вопрос всенепременно, когда кто-либо умирал. Но Эдмунд не видел в этой ситуации ничего абсурдного. Он просто сказал, что завещание, безусловно, существует и что в конце концов оно будет найдено. Он сказал также, что им стоит встретиться в двенадцать часов и поехать в церковь вместе. Люси пришло в голову, что к тому времени, когда она приедет к Эдмунду, он уже обязательно отыщет завещание и купчие, а все остальное аккуратно подошьет в папку, составит каталог и прикрепит цветные закладки.Она взяла стихотворение Дженни Джозеф «Предостережение» в надежде, что прочитает отрывок из него на поминках. «Когда я буду старухой, я буду носить фиолетовое и красную шляпу, которая мне не идет…» Казалось, будто это сказали о тетушке Деборе, и Люси подумала, что ей понравились бы эти слова. Люси собиралась посоветоваться с Эдмундом, когда приедет в церковь. Она думала, что, скорее всего, именно она и прочтет отрывок из поэмы. Ведь если не она — то кто? И даже если бы она залилась слезами в середине чтения, Деб не заметила бы этого.Эдмунд, разумеется, и не думал позволять Люси или кому бы то ни было читать подобную современную чушь в такой день. Под музыку Баха будут произнесены соответствующие псалмы и отрывки из Нового Завета. Всю церемонию проведет приходский священник. И именно так — скромно и со вкусом — похороны должны были быть организованы.— О, разумеется, — откликнулась Люси. Эдмунд резко взглянул на нее, так как в ее словах прозвучал сарказм. По крайней мере оделась она более-менее прилично. Прошлой ночью Эдмунду несколько раз становилось плохо при мысли о том, как Люси могла бы одеться сегодня. Но все было хорошо — она надела шелковый костюм-двойку, который был отлично скроен и выглядел дорогим. Он был не черного, а насыщенного темно-коричневого цвета — цвета старого красного дерева. На фоне костюма волосы Люси выглядели рыжеватыми. И с полным основанием можно было утверждать, что костюм подчеркивал ее привлекательную фигуру. Не то чтобы Эдмунд обращал внимание на такие вещи в день похорон Деборы, но, вновь посмотрев на Люси, он подумал, что она зря добавила к своему костюму шарф черепахового цвета.Многие считали Люси привлекательной. Говорили, что Люси Трент — потрясающая красавица. Эти волосы, эти глаза — очень сексуальны. Хотелось бы надеяться, что никто сегодня такого не подумал, поскольку вряд ли позволительно выглядеть сексуально на похоронах. С другой стороны, нужно признать, что Люси заколола свои роскошные волосы в скромную прическу.После церемонии похорон все были приглашены в дом. Поэтому Эдмунд нанял людей, чтобы дом подмели, вычистили и отполировали мебель. Все должно было быть безупречно. Местный поставщик продуктов доставил бутерброды, булочки, телятину и пирог с ветчиной.Перед уходом Эдмунд в последний раз проверил дом, чтобы убедиться, все ли в порядке. Да, комнаты были чисты и светлы, и приятно пахло средством для полировки мебели. Свежие полотенца и мыло были и в ванной на втором этаже, и в маленькой туалетной комнате на первом. Еда была аккуратно разложена на блюдах, стол был застелен скатертью, и на его краю стопкой стояли приготовленные тарелки. Поставщик также доставил два больших термоса — один с чаем, другой с кофе. Для тех, кто предпочитает алкоголь, были херес и мадера. Все было цивилизованно и правильно. Люди будут говорить друг другу, что Эдмунд Фэйн всегда все делает подобающим образом. Пожилые тетушки будут его целовать — бедный, милый Эдмунд, он был так предан Деборе! — а мужчины — небрежно пожимать руку.На отдельном столике Эдмунд выложил драгоценности тети Деб. Он собирался предложить родственницам выбрать себе подарок на память («Как это чутко», — с благодарностью скажут тетушки). Там были одни прелестные янтарные бусы, которые понравились бы Люси, — янтарь сейчас дорог и из моды не выходит. Эдмунд вдруг представил эти бусы на Люси, с ее волосами, спадающими на обнаженные плечи… и свет камина, освещающий ее тело… Он отогнал эти мысли и аккуратно поправил украшения.Криспин, разумеется, тоже придет сегодня в дом Деборы. И, безусловно, он будет обаятелен, ведь он всегда знает, как вести себя в разных ситуациях. Он будет почтителен с пожилыми леди: с тетушками и друзьями тети Деборы, все они его так любят. И будет свободен в общении с молодыми людьми и особенно вежлив с молоденькими девушками. Все будет достойно. Большая часть собравшихся были членами семьи или близкими друзьями. И не должно было быть никаких сюрпризов.Но сюрприз был, и он появился сразу после похорон. Люди расходились с кладбища. Царила слегка суетливая, доброжелательная атмосфера. Тетушки рассказывали друг другу, какие хорошие были похороны, но в то же время охали: «О, милая, бедная Дебора. Кто бы мог подумать — в ее годы. Ведь она была не так уж стара…» Было несколько мужчин, которые надеялись, что их угостят приличной выпивкой. Эдмунд Фэйн был скуповат… Честно говоря, он был ужасно скуп. Вряд ли людям понравится, если кто-нибудь рванет в кабак «Белый олень», не так ли? Ну и ладно…Начался дождь, и все направились к припаркованным машинам, ища в суматохе зонты и шарфы. Пожилым дамам помогли пройти по сырой тропинке и рассесться по различным транспортным средствам. Было много разговоров о том, как будет здорово оказаться в теплом доме.Люси, которая кинулась назад за чьими-то забытыми перчатками, видела, как Эдмунд помогал людям рассаживаться по машинам. Она видела, как он обернулся и посмотрел на нее, сделав знак, что вернется за ней через пятнадцать минут. Люси махнула ему, пытаясь сказать, чтобы он не утруждался, ведь было достаточно машин, которые могли подвезти ее до дома. Она доставила забытые перчатки их владение ею была двоюродная бабушка, а затем помогла ей сесть в машину.— Мы увидим тебя в доме, да, Люси? — спросила одна из тетушек, осторожно усаживаясь в последнюю оставшуюся и уже переполненную машину.— Да, разумеется.— Скажи мне, милочка, — спросила тетушка, понижая голос, — есть ли завещание?— По-моему, нет, — серьезно ответила Люси.— Нет? Как это ужасно!Машина отъехала, а тетушка начала весело болтать с другими о потерянном завещании. И только после того, как эта последняя машина отъехала, Люси осознала, что осталась одна. Она пробормотала какое-то ругательство, совершенно неподходящее в данном случае, и стремглав помчалась под крытый проход на кладбище, где обшарила свою сумку в поисках мобильного телефона. Или она забыла его в своей машине, припаркованной у дома тети Деборы? Черт, проклятие! Так и есть — забыла.Однако на поминках поймут, что случилось, и обязательно кто-нибудь вернется за ней к церкви. Но потребуется время, чтобы ее хватились, а между тем дождь превратился в ливень. Люси размышляла, смогла бы она добежать до церкви и попросить у приходского священника разрешения воспользоваться его телефоном. В это время она увидела мужчину, идущего со стороны церкви. Воротник его плаща был поднят. Он остановился, увидев Люси, поколебался, а затем направился к ней:— Вы без машины?— Похоже на то. Я была на похоронах, кажется, вышла путаница с машинами.— Похороны Деборы Фэйн? Я могу подвезти вас до дома.У незнакомца были каштановые волосы, выразительные глаза и тонкие черты лица.— Вас это не затруднит? Я имею в виду, вы едете в ту сторону?— Вообще-то я не собирался, но могу вас подбросить. Я знаю, где ее дом. Моя машина припаркована рядом, в переулке.Люси понятия не имела, кем был этот мужчина, но у него был приятный голос. Возможно, он из местных. Например, учитель или один из деревенских врачей.— На похоронах всем очень тяжело, не правда ли? — спросил незнакомец, пока они ехали. — Даже старикам, особенно если они заводят речь о воскрешении из мертвых и о том, что умереть — значит всего лишь выйти в другую комнату и ждать там друзей.Все эти мысли очень импонировали Люси, и она сказала без раздумий:— И самое главное утешение от всех бед, которое они всегда всем предлагают, — что покойники не мертвы, а всего лишь спят. Если принимать эти слова буквально, то это весьма отвратительно. Да, кстати, я Люси Трент. Дебора Фэйн была моей тетей.— Вы когда-нибудь читали Эдгара По, мисс Трент?Люси непроизвольно улыбнулась:— Сегодня я хотела прочитать современную поэму об очаровательной рехнувшейся пожилой дамочке, которая наслаждалась тем, что она старая и рехнувшаяся.— Называется, случайно, не «Предостережение»?— Да, именно! Тетя Дебора была бы в восторге от этого, но мой кузен Эдмунд счел это неподходящим.— Я встречался с вашей тетей несколько раз, — сказал незнакомец, — и мне кажется, вы правы: ей бы понравилась поэма. О, я — Майкл Соллис. Я из благотворительного общества ЧАРТ. Мы занимаемся реабилитацией бездомных подростков. Мы подбираем их с улиц, моем, обучаем основным социальным навыкам, а затем вновь выпускаем. Продолжая молиться за них. Иногда это помогает, а иногда и нет.— Тетушка Деб принимала участие в работе вашей организации? Я знаю, что она давала деньги нескольким благотворительным фондам. Она много где работала в качестве волонтера.— Я ничего не знаю о ее волонтерской работе, — сказал Майкл Соллис, — но она оставила нам свой дом. Вот почему я пришел на ее похороны. В знак признательности. — Он ясно ощутил, что Люси Трент испытала шок, и внимательно посмотрел на нее: — Вы не знали о доме? Я думал, вы знаете.— Я не знала, — сказала Люси, глядя Майклу прямо в глаза, — и мне кажется, что мой кузен Эдмунд тоже ничего не знал.Конечно же, Эдмунд ничего не знал. И ему очень хотелось расспросить этого незнакомца, спокойного, словно сытый кот, этого Майкла Соллиса, возникшего неизвестно откуда и, как казалось, считающего себя главным наследником Деборы Фэйн. Ну хорошо, не именно себя, но свою компанию, благотворительное общество, или как там они себя называли.Но люди не поступают так беспечно и не отдают всю свою собственность мелким благотворительным обществам, игнорируя собственную семью. И Дебора Фэйн, конечно же, не могла так поступить. ЧАРТ! Ради всего святого! Это самое чудовищное название для благотворительного общества, которое когда-либо слышал Эдмунд. Зарегистрировано ли оно должным образом? Он, Эдмунд, никогда не слышал о нем, и не удивится, если окажется, что этот Майкл Соллис — обыкновенный авантюрист. Для авантюриста в порядке вещей столь неуместное появление, когда родные и близкие переживают потерю. Все это требует тщательной проверки.Но все же нужно было соблюдать приличия. Эдмунд подавил в себе злость и прошел с Соллисом в маленький кабинет внизу. Приглушенные звуки поминок все еще доносились из зала. Эдмунда бесила мысль о том, что сейчас он должен быть там, раздавать напитки гостям, вежливо беседовать с ними, с достоинством принимать соболезнования. Все восхищались его самообладанием и способностью быть столь полезным в такое время.— Я глубоко соболезную о смерти вашей тети Деборы Фэйн, — сказал Майкл Соллис. — Я мало знал ее, но она мне очень нравилась. Буквально несколько Дней назад я говорил с ней по телефону.— О бездомных подростках?Майкл Соллис не понял иронии, скрытой в вопросе, и ответил серьезно:— Да, она интересовалась работой ЧАРТ. Я присутствовал сегодня на погребении. Ваша кузина Люси осталась без машины, так что я подвез ее сюда, а она пригласила меня выпить.— Похоже на Люси! После пяти минут знакомства, — холодно сказал Эдмунд. — Я полагаю, завещание в порядке?Холодные серые глаза Майкла Соллиса встретились с голубыми глазами Эдмунда.— О да, — ответил он, — в полном порядке. Но сейчас не самое подходящее время для обсуждения документов, не так ли?И вот теперь этот человек указывает Эдмунду, что тот не прав. В его, Эдмунда, доме! Какая наглость!— Да, конечно, — ответил Эдмунд и добавил небрежно, что не видит ничего страшного в том, что подарил несколько украшений из коллекции своей тети тетушкам и кузинам. Ведь это всего лишь безделушки.— По-моему, суд должен заверить список завещанных вещей, и только после этого что-либо из имущества миссис Фэйн можно раздавать, — сказал Майкл Соллис. — Но это ваша территория, а не моя. Я знаю, что нам завещан только дом.Что ж, конечно, Эдмунд знал, что должно быть официальное заверение списка завещанных вещей, но он не потрудился его составить, так как считал, что все перейдет ему. Однако он этого не сказал и лишь сухо добавил, что, если Соллис оставит свою визитку, они могут созвониться на следующей неделе, после того как документ будет получен.— Да, разумеется. Я дам вам прямой номер нашего юридического отдела.Значит, это не такая уж мелкая организация. Это разозлило Эдмунда еще больше, и он подумал, что совершенно не ожидал этого от тети. Вообще-то общеизвестно, что пожилые вдовы проявляют подобный энтузиазм…Соллис внимательно посмотрел на Эдмунда и сказал:— Миссис Фэйн задавала много вопросов о нашей работе. О том, как мы будем использовать ее дом, если она решит оставить его нам. Все было тщательно согласовано. — Майкл замолчал, а затем добавил: — Мне жаль, что я не успел узнать ее получше. Она была замечательной женщиной. Должно быть, для вас такой удар, что она скончалась так внезапно.Эдмунд произнес так сдержанно и вежливо, как только смог:— Да-да. Это огромное потрясение. Но все мы когда-то умрем.Все мы когда-то умрем.Хотя Дебора не была легкой добычей в свои семьдесят с лишним лет. Эдмунд был очень рад, что не провалил и не испортил все дело. Это была быстрая, безболезненная смерть. Было бы невежливо с его стороны, если бы случилось иначе.«Ну конечно, ты не провалил дело, — сказал, когда все кончилось, Криспин. — Ты же джентльмен», — добавил он, растянув губы в той резкой улыбке, которая всегда завораживала Эдмунда. Он надеялся, что никто, кроме него, не удостаивался этой улыбки.Никто не заподозрил, какова была истинная причина смерти Деборы. И даже если бы кто-то что-то заподозрил, то вряд ли этот «кто-то» осмелился бы подумать, что уважаемый мистер Фэйн… Продолжай, скажи это. Мог совершить убийство.Убийство. Это слово с большим прошлым. Оно запятнало много страниц человеческой истории.Вскрытие Деборы Фэйн было проведено через пару дней — что было одним из преимуществ таких маленьких городков. Конечно, заключение гласило: инфаркт миокарда. Внезапный и роковой сердечный приступ. Возможно, семейный врач Деборы был в недоумении, поскольку он сказал Эдмунду, что, если не считать сердечной недостаточности, которую они неплохо сдерживали с помощью лекарств, — о да, и еще легкого артрита, — миссис Фэйн была в довольно хорошем состоянии. Но затем он добавил:— Что ж, никто не может предсказать, когда сердце перестанет работать. Это огромная потеря для всех, кто знал ее.— Это огромная потеря для меня, — сказал Эдмунд печально. — Я буду очень по ней скучать.

Глава 4За исключением редких бытовых неурядиц — «Потолок спальни весь залит, Эдмунд, а водопроводчик не сможет прийти раньше четверга!» — тетя Дебора никогда звонила Эдмунду в офис.— Эдмунд, дорогой, я не приемлю, когда люди бесцеремонно вмешиваются в работу других, — всегда говорила она. — Это очень важно — уважать рабочее время. Ты должен общаться с клиентами.Поэтому услышать ее голос в 9.15 утра было неожиданностью. Эдмунд с головой ушел в сложности дела о переносе границ фермы. Он только что сделал себе кофе. Эдмунд любил выпить чашечку кофе, пока просматривал утреннюю почту и планировал свой день. Приличный кофе, разумеется. Он не переносил растворимого. Эдмунд купил и установил кофейный аппарат для офиса и платил за отличный молотый кофе и ароматный чай «Earl Grey». Внимательный мистер Фэйн, такой щедрый работодатель. Хотя он и не думал поить штат своих сотрудников чем попало, но двух чашек кофе с утра и двух чая — днем было достаточно для всех, по его мнению. Если работники хотели больше — они могли приносить с собой.Эдмунд сказал в трубку:— Доброе утро, тетя Дебора.— Я пыталась дозвониться до тебя вчера вечером, — сказала тетя Деб вместо приветствия.— Я был на обеде в Ассоциации юристов.— О, теперь понятно. Послушай, Люси звонила мне на выходных.— Как она поживает?— Прекрасно, если не считать скверного соседа, который постоянно поет в своей ванной. Я так не хочу, чтоб она жила в этом сумасшедшем доме. Но я позвонила рассказать не об этом, Эдмунд. К Люси приходила некая женщина, которая назвалась Трикси Смит.— Да? — Эдмунд отвечал несколько рассеянно. Его внимание все еще было сосредоточено на словах фермера о том, что ни одна живая душа якобы не проходила по этой земле последние семь лет.— Эта Трикси Смит… Ты слушаешь, Эдмунд? Ты очень рассеян, надеюсь, у тебя не похмелье? Твой отец всегда любил выпить, ты же не хочешь пойти по его стопам? Короче говоря, эта Трикси Смит где-то в северной части Лондона. Сейчас она пишет докторскую диссертацию, и в качестве главной темы исследования она выбрала убийства в Ашвуде.Тихий, так хорошо организованный офис исчез на мгновение, и Эдмунд сделал глубокий вдох, прежде чем ответить:— О нет! Опять! Как только отмечается годовщина убийств или кто-нибудь решает вновь пустить в прокат один из фильмов Лукреции, так они начинают вылезать из своих норок. Ты же не собираешься способствовать этому, правда?— Собираюсь, — сказала Дебора. — Вообще-то я уже позвонила мисс Смит.— Позвонила?— Да. Довольно странная женщина. Резкая. Я сказала, что не знаю, насколько смогу помочь ей. Но ты знаешь, Эдмунд, мне было четырнадцать лет, когда все это случилось. Я имею в виду, когда произошли эти убийства в студии «Ашвуд», так что я достаточно много помню о тех событиях. Мисс Смит — всем им сейчас так нравится, когда их называют «мисс», да? — сказала, что с удовольствием поговорила бы со мной о Лукреции.Дебора никогда не воспринимала Лукрецию как свою мать. Возможно, Лукреция сама была виновата в этом, подумал Эдмунд.— Да она просто ищет сенсации, вот и все! — Эдмунд был возмущен.— Не думаю, что ты прав, — сказала тетя Деб. — Она хотела побеседовать обо всех, кто был вовлечен в ашвудское дело, не только о Лукреции. Я была там, в тот день, так что…На этот раз комната не просто расплылась, но вдобавок накренилась, и Эдмунд схватился за край стола, чтобы не упасть. Вырываясь из плена головокружения, он услышал свой собственный голос:— Я не знал, что ты была в студии тогда — в день, когда все случилось. Ты никогда мне этого не говорила.— Неужели не говорила? Но ты же знал, что я часто посещала студию вместе с Лукрецией.— Да! Но… Ты не думаешь, — тут же спохватился Эдмунд, — что рассказ об этом может тебя расстроить? Я имею в виду смерть Лукреции и все… Не будет ли для тебя это жутко болезненно?— О нет! Прошло уже очень много времени, — сказала Дебора. — Кажется, что все это как будто бы и не со мной произошло. Ты поймешь это, Эдмунд, когда станешь старше.Сердце Эдмунда тяжело застучало. Его сокрушительные удары отбивали ритм, сводящий с ума. Она была в студии «Ашвуд» в тот самый день, она была в студии… — билось в мозгу. Она была там, когда это случилось, она была ТАМ…Эдмунд сделал несколько глубоких вдохов. Но сердце не стало биться спокойнее. Что она видела? — говорили эти удары. Что она видела в тот день в Ашвуде… В Ашвуде?— Ничего из этого не будет опубликовано, не будет превращено в бестселлер, — говорила Дебора. — Мисс Смит собирается написать научную работу. Она, главным образом, будет работать с психологическими аспектами.— Как современно!— Не будь саркастичным, Эдмунд, это тебе не идет. Думаю, ты съел слишком много деликатесов на светском приеме прошлым вечером, и теперь у тебя несварение желудка. У тебя всегда несварение после подобных обедов.— Нет у меня никакого несварения.— Хорошая порция нюхательных солей, тех, которыми пользовался Эндрю, — вот что тебе нужно. Если у тебя их нет, то постарайся сегодня же купить по дороге домой. Так, теперь что касается нашего разговора. Я почти уверена, что Трикси Смит искренна, но, я думаю, было бы лучше, если бы ты позвонил и договорился с ней о встрече. Ты же не будешь возражать? Она согласилась приехать на выходных, и я могу устроить ланч. Но на всякий случай, если у нее есть — как вы это называете — скрытые намерения, я думаю, что звонок от юриста даст ей понять, что я далеко не слабоумная старушка.— Никто никогда не считал тебя слабоумной, — автоматически парировал Эдмунд, и вдруг его сердце перестало биться. Он погрузился в бесконечную тишину и неожиданно четко осознал, что должен делать. Нарушая эту всеобъемлющую тишину, его голос прозвучал очень спокойно:— Ну что ж, раз ты упомянула об этом, я думаю, это отличная идея, чтобы я ей позвонил. Дай номер ее телефона, и я позвоню прямо сейчас. Или нет, подожди минутку: я должен встретиться с клиентом по пути домой сегодня вечером, а он живет недалеко от тебя. Как насчет того, чтобы я позвонил от тебя? Я предпочел бы сделать именно так. Здесь все так любят посплетничать, и если кто-нибудь подслушает…Дебора сказала, что, конечно, не хотела бы, чтобы кто-нибудь из работников Эдмунда слышал подобную беседу, даже эта милая секретарша, которая заслуживает доверия, или тот симпатичный юноша, который отвечает за составление документов. Она сказала, что если вечером Эдмунду больше никуда не нужно, то он мог бы остаться на ужин.— От этого предложения я не могу отказаться, — сказал Эдмунд и повесил трубку.Нужно быть совершенно спокойным и не нервничать, хотя, подумал Эдмунд, в подобной ситуации это простительно. Ведь он совершенно не был готов к опасному воскрешению семейных призраков. И он, конечно, не ожидал, что эти призраки появятся в комплекте, если можно так выразиться, с полезными советами о несварении желудка и с небрежным упоминанием о печально известном месте преступления.(Она была там… — эта мысль снова начала мучить его. — Дебора была там. Что она видела?)Эдмунд вел машину, лихорадочно размышляя над тем, как не допустить расследования ашвудского дела. Нужно избавиться от всяких любопытных журналистов. Еще не хватало, чтобы какая-то зануда заработала на этом звание магистра искусств. Нельзя допустить, чтобы журналисты, ищущие сенсации, или энтузиасты в дождевиках рылись в их прошлом…Надо сделать так, чтобы не было никаких старух, которые с возрастом становятся болтливыми и рассказывают о своем прошлом всякому, кто готов их слушать.Прошлое…Правда о произошедшем в Ашвуде никогда не должна всплыть на поверхность. Надо решить эту проблему, неважно, какой ценой…Чай и булочки были поданы Эдмунду с неназойливым великодушием, которым всегда отличалось гостеприимство тетушки Деборы.Эдмунд, принимая чашку чаю, сказал:— Я бы лучше сказал этой женщине, что…О, не шевелись, тетя Дебора, — у тебя по шее ползет паук. — Он поставил чашку и подошел к ее креслу.— Фу, какая гадость! Смахни его, Эдмунд! Ты же знаешь, как я ненавижу пауков.Разумеется, никакого паука не было. Было то, что Эдмунд принес в дом в своем кармане, а теперь аккуратно прятал в руке. Это был шприц, который он незаметно стянул из аптечки медсестры несколько лет назад, когда мужу Деборы Фэйн внутривенно кололи гепарин и нитроглицерин из-за его слабеющего сердца. Медсестра приходила для этого каждый день. Эдмунд взял шприц после смерти Уильяма Фэйна и хранил его в сейфе у себя дома. Никогда не знаешь, что может пригодиться. Криспин приучил Эдмунда к этому во время учебы в университете, и это было отличное правило.Также было сохранено и воспоминание о разговоре с медсестрой, которую здесь по старинке называли районной медсестрой.— Будьте осторожны с внутривенными инъекциями, — говорила она. — Шприц должен быть заполнен так, чтобы воздух не попал в вену и не вызвал эмболию — закупорку кровеносных сосудов.— Эмболия?— Это воздушный пузырь в крови, — сказала медсестра, польщенная тем, что привлекательный племянник мистера и миссис Фэйн пришел к ней, чтобы поговорить. Ей было приятно поделиться своими знаниями. — Маленький воздушный пузырь растворится, и ничего не случится, но если вы введете большое количество воздуха в одну из больших вен — в бедренную или яремную, — этот пузырь дойдет до сердца через пару минут, и оно остановится.Медсестра заметила, что этот способ убийства иногда используется сочинителями детективных романов. Наверное, в жизни этот способ убийства не так часто используется, как описывается в книгах, хотя он достаточно надежен. Разве Дороти Л. Сэйерс не описывала это в своей книге?Эдмунд вежливо ответил, что не читает детективов — слишком занят учебой, знаете ли, — и медсестра ушла, думая, что это за очаровательный юноша. Очевидно, что он очень благодарен своим родственникам, которые так добры к нему. Интересно, есть ли у него девушка в университете и не гей ли он. Да, на самом деле, симпатичные ребята часто оказывались гомосексуалистами.Эдмунд читал не детективы, а энциклопедии. И при первой же возможности он посмотрел значение слова «эмболия». Он был совершенно уверен, что найдет это слово.«Эмболия — от греческого 'embolos', что переводится как клин…»Закупорка кровеносного сосуда какой-нибудь плотной частицей, занесенной током крови из одной части тела в другую. Возможны также тканевая и жировая эмболия, воздушная или газовая эмболия, бактериальная эмболия и эмболия инородными телами.Воздушная эмболия. Воздушная пробка в крови, как описывала медсестра. Нечто подобное случается с машиной или системой центрального отопления и приводит к полной остановке машины. Все органы человеческого тела перестают работать? Да, именно так. Если воздух ввести в одну из больших вен, то быстрая, тихая и безболезненная смерть наступит через несколько минут. Интересно. Это тот факт, который стоит сохранить в памяти. В один прекрасный день, возможно, придется выяснить, правда ли это на самом деле.Оказалось, что это правда. Когда Эдмунд надавил на шприц, Дебора Фэйн почувствовала легкое удушье, как бывает при испуге, а затем ее голова упала вперед. Эдмунд пристально посмотрел на тетушку, через мгновение пощупал пульс на ее шее, а затем под ушами. Пульса не было. Но надо убедиться на все сто процентов: это не тот случай, когда можно рисковать и делать предположения. Эдмунд приложил ухо к груди. Сердцебиения не было. Ничего. Тетушка была мертва, эмболия сделала свое дело. И теперь Эдмунд позвонит местному терапевту, слегка охваченный паникой оттого, что пришел и нашел дорогую тетушку Дебору, по-видимому, мертвой в своем кресле.Крошечный след на шее Деборы Фэйн от укола даже не был замечен, потому что никому и в голову не пришло что-либо заметить. Сердечная недостаточность тети Деб — давняя и неизлечимая болезнь — уже заведомо наводила патологоанатома на мысль, что смерть наступила от тяжелого приступа сердечной недостаточности. В действительности это было убийство, но никто этого не понял. Эдмунд и не думал, что кто-нибудь поймет, но все-таки нужно было удостовериться, что он ничего не пропустил и все предусмотрел.Однако оказалось, что предусмотрел он не все. Предвидеть, что дом будет завещан благотворительному обществу Майкла Соллиса, было невозможно. Печально, что тетушка Дебора не рассказала ему об этом. Эдмунд считал, что между ними было больше доверия, — все это лишний раз доказало, что полагаться можно только на себя. Но потеря дома не была столь трагичной. До официального утверждения завещания пройдет несколько недель. Так что у Эдмунда было достаточно времени, чтобы тщательно осмотреть дом. Уж он постарается замести все следы. Бродя по пустым комнатам, после того как присутствующие на похоронах разошлись, он поймал себя на том, что постоянно оглядывается через плечо, будто ожидая, что тетя Дебора появится в дверном проеме. Вот она стоит и смотрит на него. Ее голова слегка наклонена в одну сторону — в ту, куда он вколол шприц…Ясно, нервы ни к черту — вот что это такое.* * *Призраки страха, пережитого в Педлар-ярде, возвращались нечасто. Но если такое случалось, то воспоминания о ночах, проведенных под одеялом, об ужасе, о беспомощности перед страхом и отчаянием вновь начинали меня мучить. Как же я мог так долго все это терпеть?Страх не всегда был частью моей жизни. Хотя бы потому, что если постараться, то можно было держаться подальше от отца, когда он был пьян или сердит. И стараться, чтобы не досталось ремня с пряжкой, которая причиняла особенно сильную боль, если попадала по спине. Того самого ремня, который использовался на матери чаще, чем кто-либо подозревал. Она никогда не жаловалась и никому об этом не рассказывала, потому что рассказывать было некому. В те дни — это было начало семидесятых — ив том обществе еще не было таких вещей, как центры психологической поддержки женщин — жертв насилия со стороны мужей, еще не было доброжелательных работников социальной помощи или «горячих линий» психологической помощи. Да и в любом случае, в Педлар-ярде не было телефона. Зато у мамы было какое-то странное упрямство. Когда вы женитесь, говорила она, вы даете друг другу клятву — а клятвы никогда не должны нарушаться. Твой отец взял меня в жены, когда никто не хотел брать, и я благодарна ему. (И он был очень обаятелен, когда был моложе.)Но мама также дала и другое обещание — обещание, что однажды они сбегут из Педлар-ярда, только они вдвоем.— Ты ведь не обманываешь, да? Мы действительно когда-нибудь туда уедем? В тот дом, где живет эта леди из историй?— Да, в один прекрасный день мы действительно туда поедем.Но мама заколебалась — она определенно заколебалась, прежде чем ответить, и появилось новое опасение.— Она ведь взаправдашняя, эта леди, да?.. Ну… ты же ее не выдумала?Мама была хорошей рассказчицей. Однажды она сказала, что если бы не вышла замуж, то стала бы писательницей.Но все было в порядке. Она, улыбаясь, сказала:— Нет, я не выдумала ее. Честное слово! Она настоящая и живет именно там, где я тебе и сказала. Смотри, я покажу тебе…— Что? Что? — Эта фотография должна была оказаться самой ценной вещью в мире.Но это была не фотография. Это было письмо, очень короткое письмо, в котором говорилось, что в письмо вложен чек.— Наверху адрес. Видишь? «Дом священника», Момбрей-Фэн. Это настоящий адрес.— Леди послала чек? — Он знал, что банковские чеки — все равно что деньги, но это было его детское представление, вовсе не совпадающее с тем, что имели в виду взрослые.— Да, она часто присылает чеки. Теперь ты веришь в то, что она существует на самом деле?— Наверно, да. Ведь только настоящие люди могут посылать чеки?— Ну конечно.Так что все было отлично. Леди была настоящая, и дом существовал, и однажды они разработают план и сбегут.В ту ночь, когда он ворвался в дом с глазами, горящими от переизбытка алкоголя, они не успели спастись. Его нельзя было назвать крупным мужчиной, хотя он и был высоким. Однако в такие страшные ночи он, казалось, заполнял собой весь дом.У ребенка уже не было шанса добраться до одного из безопасных укрытий — старой прачечной во дворе или даже до чулана под лестницей, — так что оставалось только спрятаться под простыней и тонким одеялом. Иногда ему удавалось мысленно убежать далеко из тусклой обветшалой спальни, далеко из Педлар-ярда, и погрузиться в мир воспоминаний и мечтаний. Пойти по узкой дорожке, которая вилась, подобно ленточке, вдоль деревьев и придорожных кустарников. Мимо маленьких деревень, названия которых так похожи на имена из книг Толкиена про хоббитов. Деревеньки выстроились вдоль дороги подобно бусинкам на ожерелье… Надо было идти далеко-далеко, пока не доберешься до домика среди болот, где танцуют блуждающие огоньки.Но в тот вечер заклинание не сработало. Внизу происходило что-то, что делало сказочную дорогу недостижимой. Что-то происходило в маленькой гостиной в задней части дома. Что-то, что заставляло маму выкрикивать:— Нет, пожалуйста, нет…Послышался тошнотворный звук упавшего тела и затем всхлип боли, который тут же заглох. О боже! Боже! Такими ночами он избивал ее, и соседи говорили друг другу, что однажды этот монстр убьет бедную женщину и что кто-нибудь должен хоть что-то сделать.Однажды ночью он убьет ее. А вдруг сегодня именно такая ночь? Что если мама умерла? Там, в гостиной? Ужас оттого, что подобное было возможно, рос. Кто-то должен что-нибудь сделать… Я не могу. Я не могу. Он убьет меня. Но что, если он убивает ее?До гостиной было всего десять ступенек, и они немного скрипели, но можно было перепрыгнуть третью, а затем седьмую ступеньку так, чтобы они совсем не скрипнули. Сегодня было важно перепрыгнуть через эти ступеньки, важно пройти украдкой маленький коридорчик от передней части дома к задней, не обращая внимания на холодный пол. Было важно открыть дверь очень тихо и заглянуть внутрь. Было важно не быть услышанным. Потому что кто-нибудь должен что-нибудь сделать, а в доме больше никого не было…Комната была слабо освещена, и тени в непонятном ритме двигались на стенах. Это были огромные тени, поэтому потребовалось некоторое время, чтобы различить их, так как при первом взгляде они выглядели как одно чудовищное существо, развалившееся на маленьком столике под окном… В комнате слышалось резкое, учащенное дыхание, будто кто-то очень быстро бежал, или рыдал, или боролся…Тени задвигались снова, и это был не один человек, а два: два человека, скрепленных вместе. Тень, которая была больше, почти проглатывала худенькую, хрупкую…Мама полулежала на диване, ее волосы спадали на лицо — у нее были красивые темные гладкие волосы, — а юбка была задрана выше талии. Ее ноги были обнажены, и он стоял напротив нее, вталкивая свое тело в нее — вставляя, вытаскивая, туда-обратно, туда-обратно, еще и еще. Мышцы на его ягодицах и бедрах сжимались и разжимались, его лицо было искажено от концентрации и дикого наслаждения.Вы не росли в Педлар-ярде и не знаете, что мужчины делают с женщинами в постели, или на задних сиденьях автомобилей, фургонов, или у стен в переулках. Над этим потом хихикали на игровой площадке. Об этом шептались ребята постарше.Никто из них не услышал, как открылась дверь, так что можно было просто отползти назад наверх и остаться неуслышанным. Но мама задыхалась от боли, ее рот распух и кровоточил. А что если это действительно была ночь, когда он убьет ее? Свет освещал жестокие красные ссадины на ее лице. Завтра эти следы станут синими, и она не будет выходить из дома, пока они не исчезнут, чтобы никто ничего не узнал. (Но что если завтра ее уже не будет в живых и ей не придется идти куда бы то ни было?)Теперь он отодвинулся, браня маму, называя ее никуда не годной и говоря, что она даже не может вызвать эрекцию у мужчины. Он не кричал, а говорил холодным ненавидящим тоном. Так же холодны и полны ненависти были и его глаза. Вообще-то в эти ночи он всегда был таким. Он выглядел нелепо со спущенными брюками и болтающейся на бедрах рубашкой.— Это потому, что ты сегодня мертвецки пьян, чтобы трахать что-либо!Голос мамы был полон слез и злости, но еще он был более сильным и резким, чем когда-либо прежде. И было так странно слышать из ее уст такие слова, как «трахать» и «мертвецки пьян», хотя подобные словечки часто использовались в Педлар-ярде. В этот ужасный момент мама была уже совсем не тем тихим и знакомым человеком, который выдумывает истории и рассказывает о дне побега. Она выглядела как воющий зверь с красными страшными глазами. Она была похожа на крысу, нет, на землеройку из школьной постановки. Она царапалась и кричала на отца. Она была отвратительна! Да, отвратительна! Она внезапно стала очень страшной.— Слезь с меня, ты, беспомощный ублюдок! — кричала мама. — Слезь с меня и дай мне уйти из этого места, ради всего святого!Она оттолкнула отца так, что он отшатнулся, и именно тогда он увидел, что дверь приоткрыта. Он пересек комнату и вышел, а мама попыталась проскользнуть в маленькую прихожую. Но он ее остановил. Руки у него были грубыми и мозолистыми из-за его работы — он был грузчиком. Он ненавидел свою работу, да и вообще он был безумно ожесточен из-за того, что ему приходилось работать.Он говорил, что дети, сующие свой нос в чужие дела, должны быть проучены. Их следует научить не совать нос куда не следует — а затем было ощущение его рук — твердых и сильных. Он потянулся за своим ремнем с пряжкой…В это время мама шла по комнате с поднятой над головой рукой, свет превращал цвет ее глаз в красный, как у крысы. Но она не крыса, не крыса… Нет, она крыса, ведь я могу видеть ее когти…У нее не было когтей, но в руках сверкало суровое и жестокое острие, красневшее в отблесках огня.Ножницы из корзины для шитья, которая стояла у камина.Острие сверкнуло, и отец поднял руки, чтобы защититься, но было слишком поздно — мама действовала молниеносно.Ножницы нанесли удар, и стальные кружки их ручек оказались на месте глаз. Ножницы проткнули его глаза.

Глава 5Невероятно, но это его не убило. Он отступил назад, ревя от боли. Из его лица торчали ножницы. Кровь струилась по его щекам, и плотные темные капли, смешанные с жидкостью, которая сочилась из разорванных глаз, стекали вниз по лицу. Вид всего этого вызывал приступы тошноты.Он пытался вытащить ножницы. Нащупал их одной рукой, потом второй и с ужасным животным хрюканьем вытащил их. Послышался влажный хлюпающий звук — ужасно! Затем раздался крик боли. Лезвия вышли, и большое количество крови хлынуло и растеклось повсюду.Мама попятилась к стене. На костяшках ее пальцев виднелась кровь. Она уставилась на слепое, измазанное кровью лицо. Невозможно было понять, что она чувствовала. Быть может, она была шокирована или до ужаса напугана.Искалеченная голова поворачивалась из стороны в сторону. Вдруг он все еще может видеть после того что с ним сделали? Нет, конечно, не может. Он шел на звук, на запах, шел инстинктивно. Он знал, что мама все еще была в комнате, и он собирался найти ее по запаху, как это делают собаки. Разве люди так могут? О боже, да, он начал двигаться по комнате, сжимая ножницы в одной руке. Я должен что-нибудь сделать. Я должен что-нибудь сделать…Все происходило как в страшном сне. Невозможно было шевельнуться или произнести хоть слово, словно как в ночном кошмаре, когда ты никак не можешь произнести ни слова, как бы сильно ты ни старался.И вот он настиг мать, схватил ее за руку, замахиваясь над головой ножницами, с которых капала кровь. Из его рта полились проклятия… «Убью тебя, я убью тебя, сука, дрянь — убийца, а потом убью ребенка, я убью вас обоих…»Она вырывалась, царапая ему лицо, — да, ее руки были словно когти! Но у отца была железная хватка. Они оба боролись и боролись, и, когда показалось, что мама вот-вот вырвется, отец занес сверкающие ножницы над головой и вонзил их глубоко ей в шею. Кровь брызнула так, как будто на полную мощность открыли кран, заливая пол и стены. Мама опустилась на колени с выражением удивления на лице.Время, казалось, остановилось… Потом послышался хлюпающий звук, и мама упала. Мертва? Да, конечно, она была мертва. Это было ясно с первого взгляда. Казалось, что вокруг внезапно погас свет. Словно в душе что-то оборвалось.Отец был совершенно спокоен. Невозможно было понять, вернулись ли к нему силы или он боролся с собственной болью. Затем он снова стал прислушиваться. Меня захлестнул ужас. Он крутил головой из стороны в сторону, и ужасающее лицо с двумя влажными, кровоточащими впадинами, казалось, обыскивало комнату. Он все еще держал в руках ножницы! Он вытащил их из маминой шеи. Теперь, убив ее, он искал меня!Осознание этого парализовало. Отец обезумел от боли, но был все так же хитер и жесток, как и всегда. И он ищет меня, ведь я видел, что он сделал. Если он найдет меня — мне не жить! И тогда я не смогу рассказать людям, что он убийца.Конечно, не было ничего проще, чем сбежать от слепого убийцы. Про слепцов ходили разные шутки. Но когда тебе восемь лет и когда обе входные двери дома заперты, побег превращается в игру «кошки-мышки». Все начинается с необходимости передвигаться по комнате очень тихо, пытаясь не издавать ни единого звука. Надо было сдерживать дрожь, когда наступаешь в скользкое пятно крови, а затем постараться бесшумно проскользнуть в небольшой темный коридорчик. Услышал ли он меня? Почувствовал ли он движение — возможно, почувствовал сквозняк от открывающейся двери? Да, так и есть — он преследовал меня: вот он, его жуткий силуэт, вырисовывающийся на стене. Он уже начал ощупывать стены, чтобы пробраться к лестнице. Конечно же, он знал все потайные места. Он знал и о чулане под лестницей, и о небольшом пространстве между кухней и комнатой…Но он больше не мог видеть. У него, наверное, болевой шок, и, конечно, он не сможет искать слишком долго. Так где же будет самое безопасное место для укрытия? Лестница — да, тесный чулан под лестницей. В чулане царил удушающий запах старых вещей… Я могу плотно закрыть дверь и свернуться в клубочек, как будто меня там и нет… Он пройдет мимо двери, ведь он не знает точно, где она, так что там я буду в полной безопасности. Он будет искать путь на кухню, а когда доберется до нее, я смогу по коридору дойти до входной двери, открыть ее и выбраться на улицу…Входная дверь заперта, а ключи лежали наверху, в спальне на комоде — там, где всегда. Значит, я должен пойти наверх и взять их, затем спуститься и открыть дверь. Паника нарастала, так как, конечно, невозможно было сделать это и остаться непойманным.Дверь чулана задергалась, и в открытом дверном проеме появилось слепое лицо. Кровь на его щеках еще не высохла, но оба глаза уже стали покрываться коркой. Все это выглядело как в кошмарном сне — эта голова… она выглядела так ужасно, что хотелось сжаться и кричать, но только крик не должен был вырваться наружу, ведь это выдало бы убежище… Меня тут нет. Меня тут нет…Внезапно, хватая пальцами воздух, в маленькое убежище протянулась рука. Так что пришлось вжаться в стену и затаить дыхание так, чтобы он не услышал… Господи, пожалуйста, не дай ему найти меня… Пожалуйста, не дай ему понять, что я здесь… Плащи зашелестели. Мир сжался до маленького пространства чулана, в котором пахло сыростью. А затем — о спасибо, Господи, спасибо! — голова скрылась, и дверь захлопнулась. Было слышно, как, шаркая, отец спустился по каменным ступенькам, ведущим в кухню.Я должен был сочувствовать ему, но мне не было его жаль! Не было! И если я смогу подняться наверх и схватить ключи, я смогу тогда выйти и убежать. Да, но куда? Куда бежать?И снова приступ паники, а затем появился ответ. Как раскрытие тайны, подобно мягкому шелковому шелесту занавеса, пришел ответ, а с ним и чувство глубокого восторга.«Она живет в месте под названием Момбрей-Фэн, — говорила мама. — Это маленькая деревенька на краю графства Линкольншир. Ты должен пройти лес Рокингем, Торни и Витчфорд. Потом ты увидишь указатель на Викен-Фэн…»Торни и Витчфорд, лес Рокингем. Дом на болотах. Дом, который назывался «дом священника». Хозяева этого дома сотни лет назад помогли священникам сбежать из Англии. Получится ли найти этот дом? Живет ли все еще там леди из историй? Как давно было послано это письмо с чеком? Месяцы назад? Годы?И в восьмилетнем возрасте бывают такие моменты, когда мозг может работать четко и ясно, когда проявляется врожденный инстинкт самосохранения. Он проявляется и у взрослых, и у детей с одинаковой силой. Позже придет тоска по маме, которая не должна была умирать, но сейчас существовала лишь одна мысль: остаться здесь, позвать соседей на помощь или позвонить в службу спасения из телефонной будки на углу улицы будет означать, что появятся доктора и полицейские. Предстоят долгие часы расспросов. Мне могут и не поверить и отдать в приют, или под стражу, или в дом предварительного заключения для малолетних преступников. Дети из Педлар-ярда знают, что значит быть отправленными в приют, и они все знают о доме предварительного заключения для малолетних преступников. Если что-нибудь из этого случится со мной, я никогда не увижу дома на болотах, я никогда не увижу леди из историй…Решение было принято — на самом деле и принимать-то было нечего. Сейчас отец бродил по кухне, и если и был момент попытаться, то только этот. В коридор, по лестнице. Нужно помнить, что две ступеньки скрипят, их надо перешагнуть… Хорошо. Теперь — в спальню, забрать ключи. Опять хорошо. Что насчет денег? Чтобы путешествовать, необходимы деньги. Будет ли считаться кражей, если открыть оловянную шкатулку, которая стояла на комоде, и взять то, что лежало внутри? Но я ничего не могу поделать, даже если это кража. Он все еще ходил внизу, так что время было. В шкатулке было тридцать фунтов. Хватит ли этого для путешествия? Должно хватить. Теперь — школьный рюкзак, чтобы можно было нести вещи, теплое пальто и шерстяные перчатки. Зубная щетка и расческа из ванной, но взять их нужно тихо. Это он поднимается по лестнице? Нет — я по-прежнему в безопасности. Что-нибудь еще? Шкатулка все еще была открыта и стояла на комоде, внутри шкатулки лежал коричневый конверт, в котором мама хранила важные вещи. Документы. Свидетельство о рождении? Иногда просят показать свидетельство о рождении. Лучше его взять.Свидетельство о рождении было в конверте. Было достаточно аккуратно свернуть его и засунуть в один из карманов рюкзака. Что-нибудь еще из конверта? Письмо с адресом «дома священника»? Мне следует взять его, если оно здесь. Тогда я смогу доказать ей — леди, — что я именно тот, за кого себя выдаю.Письмо было там, сложено и немного смято, но адрес можно было прочитать. А еще там была фотография — маленький снимок мамы и папы вместе, оба улыбаются прямо в камеру. Но сейчас было совсем другое время — я не хочу когда-либо еще видеть его снова! Но в то же мгновение пришла и другая мысль: взять эту фотографию с собой — это словно взять с собой кусочек мамы. Она выглядит счастливой — я мог бы смотреть на нее и думать о том времени, когда она была счастлива. Фотография отправилась в рюкзак вместе со свидетельством о рождении. Что ж, теперь я готов.Входную дверь нужно было открыть очень тихо, ключ повернулся беззвучно, и я мягко прошептал: «Ты на свободе!»В это время суток на улице никого не было, так что было просто добежать до телефонной будки. В Й отвратительно пахло, но, по крайней мере, она Н была разрушена, как большинство телефонных будок в наше время. Набрать 999 и спросить «скорую помощь». И не стоит волноваться, что голос дробит, — они ожидают услышать панику в голосе ребенка.На звонок сразу же ответили:— Служба спасения — какая служба вам нужна?— «Скорую помощь», пожалуйста.Четыре удара сердца, а затем другой голос сказал:— Служба «скорой помощи».— Пожалуйста, кто-то ужасно ранил… моего отца… ему нанесли удар чем-то острым Я не знаю, что делать…— Как ваше имя? Назовите адрес? Притвориться, что не слышал первого вопроса.Немного поплакать. Тебе же позволено быть напуганным и смущенным, помнишь?— Вот мой адрес. — Это прозвучало четко. — Пожалуйста, приезжайте скорее.И повесил трубку. Достаточно? Да, они не посмеют проигнорировать мой звонок. «Скорая помощь» не игнорирует вызовы, даже те, которые, скорее всего, являются ложными. Все так говорят. И, кажется, человек на другом конце провода поверил во все, что я сказал.Что ж, теперь я готов, теперь я сделал все, теперь я покидаю Педлар-ярд — ужасное, ненавистное место — навсегда. Я оставляю все плохие воспоминания. Позже я буду тосковать по маме, но сейчас пока я не могу об этом думать.Тридцать фунтов. Интересно, этого достаточно для путешествия на поезде? Продадут ли на вокзале билет ребенку? Почему нет? И если поезд не идет до Момбрей-Фэн, тогда придется последние мили ехать на автобусе. Билеты на автобус обычно стоят очень дешево. И начиная с этого момента, мне нечего делать в Педлар-ярде и в северной части Лондона. Я один из тех, у кого нормальная жизнь и нормальная семья, и я собираюсь навестить свою бабушку.Будущее было и пугающим, и захватывающим одновременно. Все было похоже на приключения, которые описываются в книжках. Например, на приключения четверых детей, пробравшихся через платяной шкаф в волшебную страну Нарнию. Кажется, они ели яблоки, чтобы выжить в своих странствиях. Я куплю яблоки и буду их есть, как ели они. Или куплю гамбургеры и чипсы. Никто не обратит внимания на ребенка, покупающего чипсы и апельсиновый сок.Конечно, я выдержу путешествие. И в конце пути, когда позади останутся все эти деревеньки со старинными английскими именами, будет стоять дом, окруженный блуждающими огоньками, которые могут исполнять заветное желание.И леди из волшебных историй будет там.* * *— Я не знаю, поможет ли вам это как-нибудь, — сказал Эдмунд в трубку, — но мне кажется, что смогу достать для вас разрешение, позволяющее пройти на студию «Ашвуд».Голос Трикси Смит звучал так же отрывисто, как и в тот раз, когда она говорила с Эдмундом с глазу на глаз.— Очень мило с вашей стороны, — сказала она. — У вас так много хлопот, особенно после смерти вашей тети. После смерти нужно многое сделать, я знаю это. Как вам удалось достать это разрешение? Я собиралась разыскать владельцев, но не знала, как это сделать.— Я вообще-то не разыскивал владельцев, а связался с поверенным, у которого хранятся ключи, — сказал Эдмунд. Он сделал это очень просто, ознакомившись с картой местности, а затем позвонил в соответствующий местный муниципалитет. — В некотором роде он является местным представителем. Только что он позвонил мне и сказал, что вы можете провести на студии пару часов.— Когда?— Дело в том, — медленно произнес Эдмунд, — что поверенный хочет, чтобы я был там вместе с вами. Думаю, как своего рода ваш поручитель.— На тот случай, если я ищу сенсации или собираюсь устроить спиритический сеанс дождливым днем, или на тот случай, если я поджигатель, имеющий зуб на киностудию?— Это ваши слова, мисс Смит, не мои. — Эдмунд сделал вид, будто сверяется с ежедневником. — Думаю, что мог бы устроить все это в понедельник днем, — сказал он равнодушно. — Я мог бы подъехать туда к четырем. Мне кажется, что это в паре часов езды отсюда. Вы сказали, что живете в северной части Лондона, так что вам достаточно близко до студии. Вы сможете подъехать в понедельник?Трикси грубовато сказала, что понедельник подходит ей превосходно.— Должна признаться, что не ожидала услышать вас, мистер Фэйн, — сказала она, — на самом деле я думала, что вы дали мне от ворот поворот в тот день, в доме вашей тети.— Что вы, разумеется, нет, — вежливо ответил Эдмунд.— Я обязательно возмещу вам ваше время. Я никогда не остаюсь в долгу — это мой принцип.— О, да все в порядке, — сказал Эдмунд. — Мне будет очень интересно посетить это место, хотя оно было заброшено многие годы, и я не знаю, что интересного вы можете там найти.— Атмосферу, — сразу ответила Трикси. — Детали обстановки. И никогда не знаешь, может, я даже смогу найти что-нибудь, что пропустила полиция.— Более чем через пятьдесят лет? О, неужели?— А почему нет? История учит нас смотреть на события в перспективе. Разве не было бы здорово доказать, что баронесса не была убийцей?— Она не была баронессой. Титул был еще одним рекламным трюком.— Даже так.— Да, — сказал Эдмунд вежливо. — Ну что же, поедем посмотрим.В следующий понедельник Эдмунд взял полдня отгула, раздал указания своим сотрудникам относительно того, как вести дела, кто появится или позвонит, и отправился в путь. Было почти два часа дня, но это был такой серый и дождливый день, что было необходимо ехать с включенными фарами. Он чуть было не проехал мимо указателя «Ашвуд», так как указатель был очень маленьким и его плохо было видно с дороги. Но Эдмунд увидел его как раз вовремя и свернул на дорогу «В». Дорога была настолько узкая, что было почти невозможно ехать. Эдмунд морщился, так как машина не притормаживала, и хмурился, потому что кусты царапали двери, а после листьев на лобовом стекле оставались зеленые сочные следы.Мили через две он подъехал к высоким ржавым воротам. Петли ворот провисли, но все еще была различима легендарная надпись: «Студия «Ашвуд»». Эдмунд, пытаясь разглядеть обстановку через запотевшие стекла автомобиля, подумал, что еще никогда не видел столь унылого места. Удивительно было знать при этом, что Лондон всего в двадцати минутах езды отсюда.Справа от ворот стояла маленькая сторожевая будка, а с другой стороны, по всей видимости, были заброшенные летные поля, усыпанные одноэтажными зданиями с рифлеными крышами. Эдмунд сидел в машине, мотор его автомобиля все еще работал, а он разглядывал это запустение. Значит, это и была студия «Ашвуд». Это было место, где когда-то прялись серебряные нити иллюзий и создавались легендарные фильмы.Трикси Смит ждала его в своей машине. Эдмунд взял зонтик, заглушил машину и закутался посильнее в свою стеганую непромокаемую куртку, прежде чем выйти из машины и подойти к Трикси. На ней был длинный плащ-макинтош, который в этой влажности слегка пах собаками.— Я не думал, что все будет столь разрушено, — сказал Эдмунд, всматриваясь в серый занавес дождя.— Мне кажется, это место выглядит так, как будто ему предрешено погибнуть, — заметила мисс Смит, пока они плелись по хлюпающей грязи.— Скорбное место, — согласился человек, облокотившийся на стенку сторожевой будки и явно ожидавший их. — Можно сказать, конец света. Я бы и не стал тратить бензин впустую, чтобы приехать сюда. Тем не менее это ваше право. Я принес вам ключи от студии. — Он отошел от будки и представился Лайамом Дэвлином. Он был темноволосым и выглядел неопрятно. Казалось, будто он переживает горе всего мира или, в крайнем случае, одет во вчерашнюю одежду, которую не утруждался снять, когда вчера ложился спать.— Я думал, — сказал Эдмунд сурово, — что ваша фирма является представителем этого участка.— Это верно. Но если, — сказал мистер Дэвлин, — вы сможете найти надежного подрядчика, который не будет возражать против призраков, приведет это место в порядок и будет поддерживать его в чистоте, вы сделаете больше, чем я смог за все это время.— Призраки? — спросил Эдмунд.— Лукреция фон Вольф. Кого, по-вашему, я еще мог иметь в виду?— О, ясно. Значит, вы знаете историю «Ашвуда»?— Все на западе знают историю «Ашвуда», мистер Фэйн. Это место, где баронесса убила двух человек, а затем покончила жизнь самоубийством.— Она не была баронессой, — отрезал Эдмунд. Он уже устал всем это повторять.— Вы верите в официальную версию? — спросила Трикси Лайама.— Разве это не то, во что верит большинство?— Не знаю. Я провела некоторые исследования, — сказала Трикси. — И я все больше и больше убеждаюсь в невиновности Лукреции.— Это фантазия или теория, мисс Смит? — Казалось, Дэвлин был счастлив начать дискуссию посреди поля под проливным дождем.— Это не фантазия и не теория. Существуют факты, сообщения об Альрауне связаны хронологически. Этот ребенок родился во время Второй мировой войны, исчез в Швейцарии после войны. К тому же, — сказала Трикси, — я уже привыкла, что люди насмехаются над моей версией, мистер Дэвлин, так что не стоит поднимать брови подобным образом. И, как правило, это бывают некомпетентные мужчины, — добавила мисс Смит колко.— Что ж, один — ноль в вашу пользу.— Давайте пройдем в здание. Если мы простоим под этим дождем еще немного, то заработаем воспаление легких, — сказал Эдмунд сердито. — Далеко идти до студии номер двенадцать? Мисс Смит хочет ее осмотреть.Лайам покосился на кожаные ботинки Эдмунда и произнес:— Ну, это не слишком хорошая идея. До студии номер двенадцать идти далеко.— Мы можем проехать туда?— Можете попробовать. Но не пройдет и десяти секунд, как вы увязнете в этой трясине, — и вновь слегка ехидно покосился на то место, где Эдмунд припарковался, будто находил тщательно отполированную машину забавной. — Пойдемте через ворота и осмотрим территорию. Сейчас они не заперты. Да и нет смысла их запирать, поскольку, как вы видите, петли давно уже проржавели и отвалились. Поэтому и шутят, что эти ворота открыты для всех.Он посмотрел на дождь и поднял воротник пальто:— У нас достаточно зонтов? Хорошо. Кстати, мистер Фэйн, вы верите в призраков?— Конечно, нет.— А вы верите? — спросила Трикси.— Ни на йоту, — ответил Лайам весело.Студия № 12 была длинным невысоким зданием. Оно ничем не отличалось от других строений: такое же полуразрушенное и без окон. Когда-то на этих узких окнах стояли ставни и были жалюзи, но сейчас они были наглухо забиты досками.Эдмунд ничуть не удивился, когда возникли проблемы с тем, чтобы открыть дверь. Он еще никогда не видел такой заброшенной хибары.— Дверь отсырела, — сказал Лайам. — На ней стоит новый замок. На всех зданиях теперь стоят новые замки, после того как тинейджеры пробрались сюда в прошлом году и устроили спиритический сеанс в годовщину убийства. Подождите, попробую еще раз.На этот раз дверь поддалась, и им в нос ударил затхлый сырой воздух. Они осторожно ступили в тусклое пространство первого помещения. Пол был усыпан полусгнившими листьями и покрыт птичьим пометом. Затем они прошли через вторую дверь.— Здесь так темно… — начала Трикси. — Мы ничего не сможем разглядеть.— Не думаю, что здесь есть электричество, — откликнулся Эдмунд.Но Лайам нашел электрический щит с выключателями непосредственно за дверью и начал ими щелкать. Несколько первых щелчков вызвали лишь слабое гудение перегоревших электроламп, но одна одинокая лампочка у стены, по-видимому, сделанная из материала покрепче, чем остальные, зажглась.— Боже Всемогущий, — произнес Эдмунд.— Здесь так уныло, не правда ли? Но это — то, что вы хотели увидеть, — сказал Лайам. — Это то самое место, где умерла легенда и началась небылица. Отличный материал для диссертации, мисс Смит, не правда ли?— Я говорила, что хочу почувствовать атмосферу этого места, — слегка подавленно отозвалась Трикси. — Но, должна сказать, я несколько разочарована.— Жизнь полна разочарований.Студия № 12 производила впечатление товарного склада. В длину она была семьдесят или восемьдесят футов. Стены были затянуты паутиной, которая дрожала на сквозняке. Эдмунд раздраженно смахнул паутину в сторону, прежде чем пройти вглубь. Пол, хоть и скрипел под ногами, казался достаточно прочным. Пыль лежала на всем толстым слоем, но, возможно, было только к лучшему, что она надежно скрывала то, что томилось в углах и в темной пустоте за балками над их головами. К тому же в темноте маячили огромные тени, и потребовалось время, чтобы понять, что это всего лишь мусор, который не выбрасывался годами: части сценического оборудования, декорации и громоздкое киносъемочное оборудование. Большая часть хлама была покрыта брезентом, что заставляло помещение выглядеть жутким. Будто кто-то специально задался целью заставить помещение выглядеть заброшенным.— Что там? — внезапно спросил Эдмунд.— Двери в гримерку, так стоит понимать.Шаги Лайама отдавались жутким эхом: он расхаживал по помещению, пробираясь через покрытый пылью хлам и обходя груды мебели.Через мгновение послышался его голос:— Да, думаю, это гримерки. Их здесь четыре, нет — пять. Две довольно маленькие — гримерки звезд — и три побольше — возможно, общие. Между ними туалет и ванная. О, а еще здесь комната, похожая на заброшенную костюмерную. Но я бы не советовал заходить в нее, если не хотите, чтобы вас стошнило, — запах ужасающий.— Наверное, мыши и сырость, — оживленно отозвалась Трикси. — Особенно если там все еще хранится одежда.— Думаю, вы правы, — сказал Лайам, возвращаясь. — На этом я вас покину, если вы не против. У вас есть адрес моего офиса, на случай если я вам вдруг понадоблюсь. Он в двух милях отсюда.— Я привезу ключи обратно, — сказал Эдмунд.— В этом нет нужды. Здесь американский автоматический замок, так что вы сможете просто захлопнуть дверь, когда будете уходить.— А, вы так уверены в нашей благонадежности! Возможно, у нас предусмотрительно припаркован другой фургон недалеко. В него мы загрузим все содержимое студии и продадим в комиссионный магазин, — пошутил Эдмунд.— Я и не думал об этом. А что, у вас есть контакты с комиссионными магазинами? — вежливо спросил Лайам.Это замечание Эдмунд предпочел пропустить мимо ушей.— Как долго мы сможем побыть здесь? — спросила Трикси.— Вы можете оставаться здесь до последнего луча солнца. Это единственное, что меня заботит. Но смеркаться начнет около четырех, и вы мало что сможете разглядеть. — Он направился к двери, но потом повернулся и добавил: — У меня есть надежная информация из достоверных источников о том, что с населением темноты здесь появятся призраки.

Глава 6Трикси Смит обрадовалась, когда этот необщительный «айсберг» Эдмунд Фэйн посмотрел на часы, пару раз вздохнул и наконец сказал, что если она хочет задержаться в студии еще на какое-то время, то он вынужден оставить ее одну. Эдмунду нужно было возвращаться домой. Разве была какая-то причина, по которой Трикси не смогла бы подергать дверь перед уходом, чтобы убедиться в том, что замок защелкнулся?Разумеется, таких причин не было. Трикси было гораздо удобнее осмотреть и обыскать все вокруг без надзора этого мистера «рыбьи глаза». Поэтому она ответила, что справится и надежно закроет дверь.— Вам не будет не по себе оттого, что будете находиться здесь в одиночестве? Здесь мрачновато.Эдмунд осмотрелся, и Трикси даже показалось, что он подавил легкую дрожь. Ха! Наконец-то проблеск человечности. Но она весело ответила, что темным ноябрьским днем будет мрачновато где угодно.— Не думаю, что столкнусь с какими-либо затаившимися призраками, если вы об этом.— О нет. Конечно, нет. Что ж, в таком случае, — сказал Эдмунд, — я покину вас. До свидания. Удачи в написании диссертации.— Спасибо. И еще спасибо, что устроили все это.— Мне это было в удовольствие, — ответил он.И это было самым колоссальным враньем, которое Трикси когда-либо слышала, Эдмунд не получил никакого удовольствия, устраивая эту поездку на студию «Ашвуд». Возможно, он хотел продемонстрировать, что изменил свою точку зрения. Но Эдмунд Фэйн не произвел на Трикси впечатление человека, который сделает какое-либо одолжение, не продумав сначала, какую выгоду он сможет извлечь из этого.Она проводила Фэйна взглядом, услышала, как за ним закрылась входная дверь, а затем занялась изучением планировки студии № 12. В диссертацию необходимо было включить план места преступления. Этот план должен быть четким и аккуратным. Значит, Конрад Кляйн был убит в костюмерной, а Лео Драйер — в гримерной Лукреции. Лучше осмотреть оба места. Начнем с костюмерной. Лайам Дэвлин был прав, во всяком случае, насчет одной вещи — в этой комнатке воняло гнилью. Несмотря на это, Трикси остановилась на мгновение, осматривая интерьер и вспоминая, что именно здесь Конрад лежал, умирая, и что на одной из стен были кровавые отпечатки его руки. Он, как предполагалось, полз к стене, отделявшей эту комнату от гримерки баронессы. Он слабо стучал по стене в надежде, что кто-нибудь услышит его и придет к нему на помощь. Но никто не пришел, так как все носились в панике, пытаясь вызвать карету «скорой помощи» и полицию.Лео Драйер финансировал фильм, над которым тогда работали в Ашвуде. У Трикси, когда она читала отчеты, создалось впечатление, что Лео Драйер был человеком расчетливым, наверняка склонным к заигрыванию с начинающими актрисами. Ему нравилось мурлыкать им на ушко: «Я мог бы так много сделать для тебя, милашка».Ей не очень нравилось поведение мистера Лео Драйера, но в любом случае это не повод, чтобы желать ему смерти.Измерять комнаты в полутьме было трудно. Но план должен быть выдержан в масштабе. Сквозь заколоченные окна проглядывал лишь слабый лучик солнца, но даже в яркий полдень эти щели не обеспечат достаточно освещения. Трикси принесла рулетку, но не фонарик. В машине у нее был фонарик, но все еще лил дождь, и ей не улыбалось топать назад к машине через размытую грязь. Придется ей обойтись тем светом, который имеется.Она вернулась в главную студию и осмотрелась. Это было по-настоящему жуткое и пустынное место. Перед тем как Трикси отправилась сюда, Франческа Холланд, которая сейчас жила в ее доме, спросила:— Стоит ли ехать в этот Ашвуд в подобное время — в середине ноября, в ливень? Даже если преступление было таким cause cellelbre[46]…»Трикси сразу же сказала: «Боже, Фран, ну и акцент!» На что Фран обижено заявила, что Трикси с ее образованием легко рассуждать, а вот что делать людям, которые посещали только школу для малоимущих на Бриск-стрит?! Она бывала обидчива, эта Фран. Но глубоко-глубоко в душе она была романтиком.Вот печально известная гримерка баронессы, рядом с ней — дверь в гардероб. Здесь было не так темно, но Трикси пришлось на ощупь искать дверную ручку, и даже когда она нашла ее и открыла дверь, то почти ничего не могла увидеть. Она медленно, почти на ощупь, продвигалась по комнате, держа в руках рулетку.Одна из версий заключалась в том, что Конрад Кляйн застал Лео Драейра и Лукрецию, занимающихся любовью, что, с точки зрения Трикси, было безумием: заниматься любовью, когда снаружи повсюду толкутся люди и кто угодно может войти. Но, возможно, Лукреции нравилось чувство опасности. Трикси не сомневалась, что некоторые люди получают удовольствие от подобных вещей.В конце концов полиция решила, что ашвудские убийства были совершены из-за вечной проблемы «любовного треугольника». Официальная история была такова: между главными героями произошла ссора, один обвинил другого в распутстве. Лео Драйер называл Конрада Кляйна позорным развратником, от которого не была защищена ни одна женщина. А нахальный Кляйн и не возражал. Еще Лео добавил, что музыка Кляйна — дрянь, а это замечание Конрад принял очень близко к сердцу и парировал, что он, по крайней мере, встречается с совершеннолетними женщинами.После этого Лукреция, которая была деятельной натурой, впала в один из своих приступов ярости и схватила что-то из театрального реквизита, который валялся под ногами. К сожалению, этой вещью оказался стилет или кинжал, который отдел декораций еще не успел затупить, как полагается по правилам. Она бросилась за Кляйном, который хлопнул дверью и ушел в костюмерную, где собирался сидеть и дуться. Там она его и зарезала, затем вернулась к Драйеру и заколола его. Потом она перерезала себе вены на обоих запястьях — то ли в приступе нахлынувшего раскаяния, то ли ради того, чтобы избежать виселицы. В любом случае, никто не мог отрицать того, что Лукреция была стильной женщиной. Пусть даже это был стиль ярмарочной трагедии. Какой бы ни была истина, эта история прекрасно подходила на роль примера из учебника по психологии или криминалистики. Трикси села на пол прямо под единственным лучиком света и аккуратно отметила основные точки на своей карте событий. Одно тело здесь, другое — там. Камеры и техника, возможно, стояли где-то здесь, предположила она. А затем Лукреция покончила жизнь самоубийством в этом месте. Она изящно лежала на полу своей гримерной. Конечно же, даже после такой кровавой смерти баронесса лежала очень изящно, подумала Трикси и сделала пометку о необходимости разобраться в следующем вопросе: что двигало личностью, которая беспокоилась о том, как ее бренное тело выглядит после смерти.Трикси вернулась на то место, которое освещала одинокая лампочка, и присела, чтобы сделать некоторые пометки о студии. Пол был холодный и отвратительно пыльный, но сидеть на нем было предпочтительнее, чем копаться в груде мебели в поисках стула. Она старалась не замечать эти бледные тени под брезентом и пылью и старалась не обращать внимания на растущее ощущение, что она была здесь не одна. Нелепо, конечно, хотя было бы немного смешно, если бы она в итоге все-таки оказалась экстрасенсом! Трикси живо представила себе, как отреагировал бы мистер Эдмунд Фэйн, если бы она в красках описала ему убийства.Но здесь кто-то есть, я чувствую, что кто-то тут есть. Кто это? Лукреция фон Вольф? Темноглазая баронесса, все еще привязанная к месту преступления, обиженная на вторгшихся? Самоубийцы не находят покоя. По крайней мере большинство считает именно так.Но и убитые не находят покоя. Выли ли это жертвы Лукреции? Их ли присутствие она ощущала так сильно? Эти рассказы о привидениях — чушь, но все же…Все же она что-то слышала. Слабый хруст и шорох. Мыши? Или даже крысы? Или это был умирающий Конрад Кляйн, избитый и искалеченный, оставленный умирать в темноте, но стучащий по стене в надежде на помощь?..Тук-тук… Помоги мне… Тук-тук… Помоги…Последний образ был столь яркий, что Трикси почти поверила, что может его слышать.Тук-тук… Я умираю…Кто на самом деле убил Драйера и кто на самом деле убил Конрада Кляйна? Вопрос звучал несколько абсурдно, подобно старому стишку о петухе Робине. Как звучал тот стишок?Все птицы в небесах собрались.Напевая и рыдая,Когда они узнали,Что бедного петуха Робина постигла кончина злая…И все же, кто убил Лео Драйера? Не я, сказала баронесса со стилетом. И все призраки Ашвуда собрались, напевая и рыдая, когда узнали, что бедного Лео Драйера постигла кончина злая…Только вот призраки не рыдали и не существовали. И не было никаких сожалений о бедном Лео Драйере. На самом деле Трикси подозревала, что никто особенно не вздыхал и не рыдал о его смерти. Но способ, которым его убили, был поистине ужасен. Зато множество людей, наверное, вздыхали и рыдали о Конраде Кляйне.Дождь все еще стучал по крыше, как будто над головой у Трикси кто-то бросал булавки на металлический поднос.Трикси услышала звук, доносившийся из-за двери. Кто-то был в вестибюле? Или, возможно, Эдмунд Фэйн не закрыл плотно входную дверь, и это был лишь ветер. Нет, она же сама слышала, как захлопнулась дверь. Но он или Лайам Дэвлин могли вернуться из-за какой-нибудь мелочи. Например, из-за того, как была припаркована машина. Но они бы не стали так подкрадываться, они бы зашли и позвали ее.Звук вновь повторился, на этот раз явственнее, чем прежде. Сердцебиение Трикси участилось. Что если там кто-то есть — кто-то, кто наблюдал за ней, как она измеряла место убийства и делала свои заметки, иногда бормоча себе под нос, как обычно делают люди, когда уверены, что совершенно одни?Кто-то, кто прокрался сюда после ухода Эдмунда Фэйна, или же кто-то, кто был здесь уже давно. Она посмотрела на дверь, ведущую в вестибюль. Она шевельнулась? Будто кто-то приоткрывал ее осторожно, пытаясь быть не услышанным?Трикси отложила в сторону блокнот и ручку и медленно встала. Она начала отступать назад, так как, находясь в освещенном месте, была так же уязвима, как если бы стояла на сцене под огнями рампы. Дверь определенно кто-то открывал — она могла видеть это.Прежде чем Трикси сделала несколько шагов в тень, дверь открылась сильнее, и на секунду в проеме появилась темная фигура. Затем человек, кем бы он ни был, мягко прикрыл дверь и вошел в темноту. Черт возьми! Видел ли он ее? Да, однозначно видел.Трикси спряталась поглубже в тень, но прежде чем она смогла решить, что делать дальше, около двери послышался шорох, а затем тихий щелчок. Дружелюбное освещение отключилось, и вся студия погрузилась в темноту.Это, конечно, был не призрак. Ради бога! Призраки не выключают свет. Она могла слышать шелест одежды о стены, будто он — это мог быть «он»! — начал двигаться по направлению к ней. Трикси слышали скрип старых просевших половиц, слышала, как он наступал на них. Казалось, будто кто-то хриплым голосом говорил: «Я крадусь к тебе, моя дорогая, крадусь, чтобы схватить тебя».Ее сердце бешено колотилось, и подмышки стали мокрыми от пота. Трикси начала пятиться назад, держась поближе к стене, потому что если бы она смогла пройти по кругу до конца студии, то добралась бы до двери. И если ей удастся это сделать до того, как его глаза привыкнут к темноте…При этой последней мысли Трикси опустилась на четвереньки, чтобы не оказаться в поле его зрения. Ха! Этот человек будет искать ее на уровне своих глаз, это его одурачит! Она тряслась от страха. Но если она справится с волнением, то сможет добраться до двери и выбраться наружу прежде, чем незваный гость поймет это. А затем пробежит через пустынную площадку, не обращая внимания на хлюпанье грязи, и сядет в машину, все еще припаркованную около старых ворот. Трикси поползла по направлению к двери… Но она не преодолела и пары метров, как расплывчатое лицо неожиданно возникло перед ней. Его глаза — огромные темные впадины, а волосы покрыты паутиной!Трикси ахнула и отшатнулась назад, от страха живот свела судорога, но она уже поняла, что это было лишь ее собственное отражение в старом зеркале, прислоненном к груде мебели. Черты ее лица были искажены в зеленой поверхности зеркала. Теперь он узнает, где ты, дурочка! Надо же было совершить такую глупость… Но было слишком поздно сожалеть. Трикси уже почувствовала, как сильно этот человек обрадовался ее промашке.Ладно, больше не нужно ползти на четвереньках, как кошка. Она встала и громко выкрикнула: «Кто здесь? Что тебе нужно?» Но вероятность того, что ее просто кто-то разыграл, была ничтожна мала: кто-то тихо смеется над ней и говорит: «Я поиздеваюсь над этой глупой Трикси Смит…» Кто это? Один из ее собственных студентов? Один из студентов, который узнал о ее диссертации и последовал за ней сюда? Да, она легко могла представить парочку возможных соперников. Она обрадовалась тому, что немного разозлилась, и когда уловила скрытое движение справа от себя, то глубоко вдохнула и сделала выпад в ту сторону. Если это на самом деле какой-то злобный шутник — он нашел не того, над кем стоило бы шутить.Трикси прошла уже почти половину комнаты, когда фигура человека, чье лицо, казалось, было затуманено, выступила из тени. Трикси застыла от ужаса. Все-таки призраки?Прежде чем она смогла оправиться, незваный гость шевельнулся позади, схватил ее руки и скрутил их за спиной. Боль пронзила тело, и она вскрикнула. Трикси начала биться в остервенении, так как всегда становилась бешеной, когда какой-нибудь извращенец пытался взять над ней верх. Но этот человек схватил ее запястья и стал заламывать руки еще круче. Его руки были словно железные оковы, и ее плечи пронизывала боль. Но Трикси все еще бушевала, и ей удалось пару раз ударить его ногой. Кажется, в голень. Это было очень хорошо! Но куда бы ни приходились ее удары, ее противник только ойкал от боли, как будто он не ожидал сопротивления от нее. Так тебе и надо, ублюдок!Но затем он притянул ее к себе — она чувствовала его жаркое, сильное возбуждение, когда он прижимал ее тело к своему. Боже, это было так грязно! Одной рукой он схватил ее за горло, перекрывая доступ воздуха. Трикси задыхалась, но продолжала бить напавшего. А его мертвая хватка по-прежнему сдавливала ее горло. Но прежде чем она сумела вырваться из его рук, что-то тяжелое сильно ударило ее по черепу. Из глаз посыпались искры, и Трикси погрузилась во всеобъемлющую тьму.Эдмунд намеренно громко открыл и закрыл входную дверь, чтобы Трикси Смит подумала, будто он ушел, хотя на самом деле он остался в студии. Он тихо стоял в тени вестибюля, его сердце бешено колотилось, мускулы напряглись от нервного напряжения.Но он представлял, что Криспин стоит рядом с ним. Ах, если бы он только мог защитить себя щитом обаяния Криспина. Он почувствовал бы себя намного сильнее. Это было, как если бы он произнес заклинание храбрости. («Как лестно, — сказал удивленный Криспин, когда Эдмунд однажды попытался объяснить ему это свое ощущение. — Никогда еще меня не сравнивали с магическим заклинанием.»)Первоначальный план был таков: использовать пустой шприц, так же, как он сделал с тетушкой Деборой. Быстро и просто, к тому же относительно безболезненно, и диагноз будет «остановка сердца» — точно так же, как и в случае с тетушкой Деб. Это будет благородный способ совершения убийства. Следователь мог решить, что мисс Смит была слишком молода, чтобы умереть от сердечного приступа. Но ведь подобное иногда случалось. Конечно, очень печально, что Трикси Смит оказалась совсем одна в такой сложной ситуации и никто не смог оказать ей первую медицинскую помощь, но так уж сложилась ее судьба.Однако Криспин логично и убедительно объяснил Эдмунду, в чем тот ошибся. «Да, мой дорогой мальчик, — сказал он, — это хороший план. Действительно, это очень удобно, когда жертва умирает после «сердечного приступа». Но только вот что, Эдмунд: не вызовет ли подобный диагноз у людей вопрос: «Почему молодая здоровая женщина умерла от сердечного приступа?» В подобном месте? А что если бульварные газетенки прицепятся к этой теме и начнут муссировать ее?. Что же Трикси увидела в студии «Ашвуд»? Что же ее так напугало?»» И целые ряды заголовков замелькали перед глазами Эдмунда. «Смерть в легендарной студии…», «Ашвуд требует новую жертву…», возможно, даже «Была ли преподавательница напугана до смерти…»И Эдмунд сразу же понял, что о подобной смерти, безусловно, написали бы в газетах. Это могло означать, что вся ашвудская история снова окажется в центре внимания, привлечет новых людей, и имя Лукреции снова появится во всех газетах и журналах. Люди заинтересуются, или, еще того хуже, в них проснется любопытство.Эдмунд злился на себя потому, что не увидел этого промаха в своем плане. А ведь он был так методичен! Как же он упустил из виду столь значительный изъян!«Не переживай, — утешал его Криспин. — Это неважно, ведь я увидел твой промах вместо тебя». — «Да, но что мне делать? Что я могу сделать вместо того, чтобы воткнуть шприц в эту проклятую женщину?»В ответ раздалось знакомое фырканье Криспина, которого рассмешил этот вопрос. Ему нравилось, когда сдержанный Эдмунд отпускал сальную шутку. Но все же он сказал весьма спокойно: «Ну ради бога, Эдмунд: ты можешь инсценировать, что эта тетка Смит подверглась нападению бродяги или наркомана. Ударить ее по голове пустой бутылкой из-под виски и оставить бутылку для полиции, чтобы подсказать детективам «правильную версию» событий. И вот тогда ты сможешь воткнуть в нее столько иголок, сколько тебе захочется».Эдмунд задумался на мгновение. Он взвесил этот план. Оба плана?«Разумеется, удар по голове — непредсказуемая вещь, — сказал Криспин. — Но таким образом ты убедишься, что все в порядке. Заключение медэксперта может быть таким: остановка сердца по причине тяжелого удара по голове. Устрой это, мой дорогой мальчик».Устроить это. Эдмунд снял дождевик. Затем достал из вместительных карманов пустую бутылку из-под виски и шприц. Он уже был в перчатках — было очень важно не оставить отпечатков пальцев на бутылке. Затем достал вязаную шапочку из внутреннего кармана куртки. Эта последняя деталь была уж слишком театральной, но никогда нельзя быть ни в чем уверенным, правильно?!Эдмунд оставил огромный дождевик на полу. Когда он направился назад в главную студию, заклинание Криспина уже работало, и ощущение присутствия Криспина было столь сильным, что на мгновение ему показалось, что он заметил очертание стройного молодого тела Криспина и ярко-рыжие волосы, спадающие ему на лоб.Выключатели находились слева от двери — он заметил это еще раньше. Эдмунд сделал два шага… Молниеносное движение и легкий щелчок — единственный свет над головой потух.Как только помещение погрузилось во тьму, Эдмунда охватило сильное возбуждение. В потемках его чувства обострились, и он обнаружил у себя новую способность, которой не обладал раньше: способность чувствовать жертву, как на охоте… Эдмунд не Мог ни видеть Трикси Смит, ни слышать ее, но он точно знал, где она. Он знал, что она отошла влево к стене и опустилась на четвереньки в надежде обойти его.Конечно же, она не обошла его. Выскочив из темноты, Эдмунд почувствовал ее страх. Он наслаждался своим стопроцентным успехом, ведь до последнего момента Трикси не знала, что он был так близко. Силы его возрастали — его собственные и силы Криспина. Эдмунд чувствовал в себе достаточно уверенности и сил убить не одну, а двадцать любопытных преподавательниц.Он заломил ей руки за спиной; стерва пнула его достаточно сильно, но он схватил ее за горло. Затем высоко поднял бутылку из-под виски и разбил ее о голову Трикси.

Глава 7В тот момент, когда Трикси резко упала на землю, все прошлое «Ашвуда», казалось, набросилось прямо на Эдмунда. Призраки зашевелились и заскользили в темноте, беспорядочное эхо налетело и окружило его.Призраки.В глубине кружащегося эха он мог лишь различить мягкий шепчущий голос.Сначала несколько неясный, но он становился все более отчетливым.«Отлично сработано, Эдмунд… — послышался этот шепчущий голос. — О да, отлично сработано… А теперь ты собираешься ее убить, не так ли?»Это был очень юный голос — почти детский. И Эдмунд знал, что никогда в жизни не слышал его. Был ли это голос ребенка, умершего рано?Фэйн стоял совершенно неподвижно, сосредоточившись на этом легком детском голоске. Постепенно он понял, что голос спрашивал его, почему он придумал такой странный план, будто убийцей был либо пьяница, либо бродяга. Почему не использовал ашвудскую легенду в своем плане?..Ашвудская легенда. Эти слова неожиданно оглушили Эдмунда, и он чуть было не потерял сознание. Но, конечно же, он не мог использовать легенду. Чересчур опасно. Люди вспомнили бы прошлое.«Пугливый кот… — произнес голос с издевкой (да, это был голос ребенка). — Эдмунд, неужели бы ты не справился, даже если бы люди все вспомнили?..»Волнение пронизывало каждую клеточку тела Эдмунда. Темнота, казалось, пульсировала и наполнялась страхом, который все еще висел в воздухе с того момента, как он настиг Трикси Смит. Страх был черно-красный, как запекшаяся кровь. Эдмунд ощущал страх в воздухе, почти видел его.Легенда Ашвуда. Осмелится ли он использовать ее? Эдмунд заволновался, мысли, подобно атомам, замелькали у него в голове, и какое-то сладостное предвкушение охватило его. Ашвудская легенда… Но сможет ли он справиться, когда о ней заговорят снова?«О конечно, ты сможешь… — раздался шепот. — Неужели ты думаешь, что кто-либо когда-нибудь забывал, что случилось здесь однажды? Эта история в любом случае снова вырвется наружу, когда найдут тело Трикси Смит… Эта студия всегда была Студией-Убийцей, Эдмунд, давай не будем забывать об этом». Слова шуршали и шелестели, как будто в темноте кто-то играл с шелковым платком. Мне все это кажется, подумал Эдмунд. На самом деле я ничего не слышу. Это всего лишь дождь за окном. Да, но «ребенок, записанный в отчете просто под именем «Алли», был в те дни в Ашвуде…» Мог этот ребенок быть Альрауне? Неужели Альрауне и сейчас здесь? Но Альрауне никогда не существовала на самом деле…«Неужели, Эдмунд?.. Ты так в этом уверен?» Шепот был едва уловим, нематериален — как высохшая шелуха от мух в сети паука. Неужели это действительно призрак Альрауне, ее голос?— Я не верю в тебя, — сказал Эдмунд. Его голос прозвучал и сердито, и вместе с тем жалобно. — Я не смею верить в тебя.«Тебе и не нужно верить в меня… Единственное, во что тебе нужно верить, — это в промысел смерти… Помни это, Эдмунд…»Смерть, убийство. Эдмунд все еще не верил в Альрауне, но он не мог перестать думать, что призрак где-то рядом. Внезапно он понял, что пересек комнату и теперь стоял возле выключателей. Эдмунд протянул руку, чтобы снова включить единственную лампочку. Трикси Смит неуклюже лежала там, где упала. Все еще без сознания? Да! Но она дышит. Он направился в сторону гримерной и костюмерной.«Ты собираешься сделать это, Эдмунд, не так ли?» — внезапно раздался взрыв смеха.«Собираюсь ли я?» — подумал Эдмунд.В костюмерной, когда он открыл дверь, было темно и плохо пахло. Лайам Дэвлин был прав. Комната была меньше, чем ожидал Эдмунд. Большая часть одежды все еще висела на месте, хотя кое-где на полу валялись платья и костюмы, которые упали вместе с державшими их вешалками. Несмотря на это, было совсем не сложно представить ряды и ряды костюмов, шляп, обуви, которые хранились здесь. Лукреция, должно быть, отлично знала это место. Она, наверное, властно проплывала мимо стоек с одеждой. Она требовала дорогие наряды и отказывалась надевать то, что не подходило под ее требования. «Эгоцентричная стерва», — подумал Эдмунд.Но в этом было нечто, что совпадало с легендой, и он начал понимать, что Альрауне была права насчет использования легенды. Он даже не мог понять, почему ранее так опасался этой идеи. Он сможет взять ее за рога — эту легенду. Схватить за шиворот историю, связанную с этим местом, и использовать, когда он убьет эту сующую повсюду свой нос Трикси Смит. Он научит ее не тревожить его спокойствие, его хорошо устроенную жизнь. Это будет предупреждением для тех, кто решит пойти по ее стопам.Он все еще был начеку, ведь Трикси могла прийти в себя. Но почти все его внимание было сосредоточено на том, что он мог найти. Пытаясь не дышать слишком глубоко из-за отвратительной вони, Эдмунд приоткрыл дверь, чтобы из главной студии шел свет. Он стал открывать провисшие дверцы старых шкафов и ящики изъеденных червями комодов. И был бесконечно рад, что предусмотрительно надел кожаные перчатки. Ничего. «Я не собираюсь находить то, что не хочу», — думал Эдмунд.«Собираешься…» — опять послышался этот коварный голос.И вдруг Эдмунд нашел этот предмет. Все было точно так, как он надеялся, и точно так, как предсказывала Альрауне. Предмет лежал в задней части ящика. Возможно, его туда положила какая-нибудь давно забытая хозяйка костюмерной или визажистка. Это было черное тонкое острие, которое все еще отбрасывало свою зловещую тень.Кинжал, вертел, бурав? Стилет… тот самый, который применили так много лет назад? Скорее всего, нет, но он выглядел почти как оригинал.Эдмунд медленно вышел из костюмерной. Тонкий, острый инструмент был в его руках.«Останься со мной, Альрауне».«О да, Эдмунд. Я останусь с тобой… И, Эдмунд…» «Да?»«Помни о глазах, — раздался голос Альрауне. — Помни о ГЛАЗАХ, Эдмунд…»Трикси вынырнула из темноты. Какое-то время она не могла понять, где находится. Но затем память болезненно вернулась: она в старой студии «Ашвуд», какой-то маньяк ударил ее по голове, и это, должно быть, оглушило ее.Она чувствовала чудовищную головную боль, но также она ощущала и сильную ярость, что так просто подверглась нападению — это она-то, которая так часто хвасталась, что для нее будет пустяком отбиться от насильника или грабителя. Стремительный удар между ног, и практически любой мужчина будет искалечен. Она всегда это говорила!Она осторожно села, понимая, что свет снова включили. Значит ли это, что он ушел? Смеет ли она надеяться, что он оглушил ее за то, что она сильно пнула его, и теперь он просто скрылся в ночи? Способна ли она уйти отсюда? Она еще не пришла до конца в себя от удара и чувствовала головную боль на три таблетки аспирина, не меньше. Но это не имело значения, если бы она смогла вернуться в свою машину. Где ключи от машины? Ах да, в сумке. Сумка лежала на полу, всего в четырех футах от нее. Она только добралась до нее, когда несколько простыней, которыми была накрыта мебель, слегка шевельнулись, как если бы кто-то только что прошел мимо них.В этот раз она не услышала его шагов, но он уже стоял в кругу света, который отбрасывала одинокая лампочка. Первое, что увидела Трикси: он был в вязаной шапочке. Члены Ирландской республиканской армии носят такие шапочки. Его глаза сверкали сквозь прорези — было совершенно жутко видеть лишь чьи-то глаза. Знает ли она его? Было ли в нем что-нибудь знакомое?Но затем она перестала думать, кто бы это мог быть, так как увидела, что в одной руке он держал что-то блестящее. Вещь вызвала вновь нарастающую панику. Нож? Нет, что-то более тонкое, чем нож. Трикси попыталась встать на ноги, но ее голова все еще кружилась, и тело не слушалось. А когда она уже почти поднялась, он склонился над ней, и рука в перчатке обвилась вокруг ее горла, силой возвращая ее на пол. От пола исходил запах плесени и грязи. Он поднял свободную руку над головой, и что бы ни было в его руке, это зловеще сверкнуло в тусклом свете.На долю секунды Эдмунда охватило сомнение…Но детский шепот тут же раздался вновь: «Продолжай, Эдмунд! Это правильно! Это то, что ты должен сделать! Так что сделай это, Эдмунд! Сделай прямо сейчас! И я помогу тебе».Невероятно, но было ощущение, что маленькая настойчивая рука обхватила стилет, что рука Альрауне направляет сверкающее острие вниз.Ниже, и ниже, и ниже… «Да, — думал Эдмунд, учащенно дыша, как если бы он пробежал много миль. — Я могу это сделать, и я это сделаю! Я гигант, я титан, я непобедим!»Когда Трикси начала визжать и бороться, человек, которого большинство его знакомых знало как вежливого педантичного мистера Фэйна, казалось, уменьшился до крохотной пылинки, а другой Эдмунд — тайный, тот, которого знал только Криспин, — возвысился и занял главное место. Когда острие стилета проткнуло глаз Трикси, этот Эдмунд не почувствовал никакого отвращения. И когда вязкая жидкость из глаз брызнула на его перчатки, его лишь охватило растущее чувство превосходства.Наконец он выпрямился, смотря на Трикси сверху вниз. Она больше не визжала, но все еще шевелилась, чего он не ожидал. Можно ли выжить, если голова проткнута стальным острием? В таких вещах никогда нельзя быть уверенным.Но, мертва она или нет, с ней было что-то не так. В чем же он ошибся? Эдмунд осторожно присмотрелся. Правая сторона ее лица выглядела нелепо: она была залита кровью и бесцветной жидкостью, а вместо глаза была впадина — влажная темная рана. Но левая сторона… Ах да, ну конечно, вот в чем было дело. Левая сторона лица была нетронута, не запачкана кровью. Не хватало симметрии, это его и беспокоило. Он не выносил, когда что-нибудь было кривым или неровным.Эдмунд снова поднял руку, и в этот раз стилет опустился с большей силой и уверенностью. Он почувствовал глубокую судорогу, которая прошла по телу этого любопытного, всюду сующего свой нос создания. Эдмунд увидел, как ее тело содрогнулось, а затем она замерла. О, значит, она умерла только сейчас. Он выпрямился во второй раз. Да, так гораздо лучше. Оба глаза были выколоты. Теперь, моя дорогая, ты действительно ничего не увидишь. Ничего, что может быть опасным.В конце концов тело, конечно же, найдут. Кто-нибудь хватится ее, подаст заявление об исчезновении и догадается отследить ее путешествие сюда. Ее машина, все еще припаркованная у входа в «Ашвуд», будет обнаружена. Так что все было в порядке, и не имело значения, кто найдет ее, имело значение лишь одно — не оставил ли Эдмунд следов, которые могли бы его выдать, но он был уверен, что не оставил улик. Отпечатки пальцев или волосы он мог оставить еще во время своего первого визита. А во второй раз он был в перчатках. Стилет все еще торчал в левом глазу Трикси. Но острие так глубоко вошло в глаз, что он не смог его вытащить. Перчатки, которые Эдмунд не осмелился снять, скользили по гладкой стальной поверхности, и, хотя он сделал несколько попыток, стилет не поддался ему. Важно ли это на самом деле? Вещь все время находилась в студии и не было никаких признаков того, что убийца мог купить ее где-то и принести с собой. Так что было совершенно нормально оставить стилет в этом месте.Силы постепенно оставляли Эдмунда, и он начал чувствовать тупую боль в висках и ощущать, что руки дрожат. Неважно, он преодолеет эту слабость, чтобы доехать до дому. Но он все еще не шевелился. Эдмунд застыл на месте, смотря вниз на слепое создание, которым была Трикси Смит. Что-то все еще было не так. Нужно было что-то доделать.Внезапно Эдмунд понял, что не устраивало его. В тот день когда умерла Лукреция фон Вольф, люди, которые взломали дверь и вошли в ее гримерную, были шокированы открывшимся им зрелищем. Это было похоже на сцену из фильма ужасов. Если Эдмунд хочет вновь воспроизвести тот день убийств, он должен воспроизвести эту сцену максимально точно.Он еще раз осторожно обошел студию, приподнимая покрытые пылью простыни. Около сцены он нашел большое кресло с высокой спинкой, покрытое резьбой. Атласная или бархатная обшивка давно износилась, но вещь все еще выглядела солидно. Очистив кресло и поставив его в центре студии, Эдмунд улыбнулся. Это было совершенно правильно. Вполне возможно, что именно это кресло использовала в тот день Лукреция. Ваше кресло, мадам фон Вольф. Ваш стилет. Кто бы мог подумать?Эдмунд развернул кресло лицом к главной двери, а затем усадил на него Трикси Смит так, чтобы ее руки лежали на деревянных резных ручках, а голова была слегка повернута к двери, как если бы она наблюдала за теми, кто войдет в помещение. Все это заняло больше времени, чем ожидал Эдмунд, потому что Трикси была тяжелее, чем он предполагал. Когда все было сделано, он отступил назад. Осмотрелся. Да, действительно, очень хорошо.Теперь нужна была лишь одна завершающая деталь. Все должно выглядеть так, будто убийца незаконно проник в студию. В полиции работали не дураки, и, если не будет признаков взлома, детективы немедленно начнут подозревать кого-нибудь, кто знал, где хранятся ключи. Это указало бы на Лайама Дэвлина и, возможно, на его сотрудников, если таковые имелись: Дэвлин мог нанимать людей для работы в офисе. Эдмунд не потерял бы спокойного сна, если бы Дэвлин попал под подозрение, но он не собирался рисковать, попадая под подозрение сам.Было совершенно невозможно взломать дверь или отломать замок, но как насчет заколоченных окон? Эдмунд прошелся вдоль них, чтобы осмотреть. Они оказались прочнее, чем он думал. Он смог отогнуть угол одной доски и увидел, что снаружи был прибит еще один ряд досок. Плохо, но не непреодолимо, хотя ему потребуется что-нибудь в качестве лома. Эдмунд снова обыскал все вокруг и нашел кусок железной трубы, которая, похоже, осталась от какой-то конструкции. Он идеально подходила для его целей.Он вышел в коридор, аккуратно подперев входную дверь, чтобы она не закрылась, и зашел за угол здания. Первое окно располагалось высоко, но Эдмунд был рослым. С помощью рычага, которым послужила труба, ему удалось оторвать всю секцию досок. Они были ломкими от влажности и отлетели без особых сложностей. Было достаточно просто забраться на окно и спрыгнуть на пол с другой стороны. Эдмунд, разумеется, не собирался поступать подобным образом. Он не собирался так рисковать. Ведь если он оставит волокна своей одежды или следы обуви на раме окна, это все обязательно будет найдено полицией и идентифицировано как принадлежащее ему. Эдмунд мог оставить волокна и волосы в студии, но если бы подобные вещи были найдены на высоком подоконнике снаружи — это выглядело бы сомнительно.Он вернулся в помещение, оторвал доски от окна, прикрепленные изнутри, и отошел на шаг, чтобы рассмотреть результат получше. Да, это выглядело как надо: будто кто-то залез внутрь, а затем попытался поставить фанеру на место, чтобы замести следы.Один последний взгляд на тусклую студию, чтобы удостовериться, что ничего не упущено и не забыто. «Да, — думал он, — все было как нужно». Он взглянул на существо в старом необычном кресле, чье лицо наполовину скрывала тень. Затем выключил свет и вышел, не забыв захлопнуть главную дверь, чтобы сработал замок.Путь домой был долгим. Дождь по-прежнему лил, но Эдмунд ничего не замечал. Машин на шоссе было мало. Он отлично знал дорогу, не сомневался и не сворачивал в неправильных местах. И с каждой милей он все дальше и дальше удалялся от Ашвуда. К середине вечера Эдмунд добрался до дома, принял горячую ванну и кинул вещи в стиральную машину. Толстый дождевик и перчатки нужно сжечь. Он положил их под навес для завтрашнего костра. Затем приготовил себе на ужин омлет с тертым сыром. А перед тем как идти спать, выпил виски с содовой и проглотил пару таблеток аспирина. В юности, особенно после смерти отца, он страдал от жутких кошмаров. Оставалось надеяться, что этой ночью он будет спать спокойно.Засыпая, он не мог не вспомнить тот последний мимолетный взгляд, который бросил на Трикси Смит, на ее изувеченные глаза и кровь, превращающуюся в темную корку на ее лице.

Глава 8Было важно не думать об этих ужасных кровавых ямах вместо глаз во время путешествия в Момбрей-Фэн. «Скорая помощь» наверняка уже добралась до Педлар-ярда, и если еще можно было что-то сделать для внушающего страх слепого существа, рыскающего по темному дому, то помощь уже точно была оказана. Остались лишь неприятные воспоминания о последних минутах, проведенных в доме: о том, как я сидел, свернувшись в клубочек в темном чулане под лестницей, не смея дышать, когда окровавленная голова появилась в дверном проеме. Это было воспоминание, которое останется в памяти надолго, возможно, на долгие-долгие годы. Но подобные мысли были недопустимы на пути из Лондона в Момбрей-Фэн.И хотя было страшно в совершенном одиночестве уходить в неизвестность, это было не так страшно, как спать в доме в Педлар-ярде, пытаясь не слышать спотыкающиеся шаги на лестнице. Что ж, я сумею побороть страх и буду думать лишь о поиске того дома на болоте с блуждающими огоньками.Не так давно ребенок, путешествующий в одиночестве, привлек бы всеобщее внимание: «А где твоя мама?», «Неужели с тобой не поехал никто из взрослых?» Но это было время так называемых свободных семидесятых: дети ходили там, где им нравилось, и делали то, что им хотелось, уважать старших было «не клёво», скучно и старомодно. «Какое вам дело, мистер, куда я иду!»Мама всегда говорила, что употреблять подобные слова — дурной тон. Но это означало, что никто не обратит внимания на ребенка, путешествующего в одиночестве. Было просто проскользнуть на большую железнодорожную станцию и прятаться в уборных, пока не наступит утро и не будет достаточно людей, снующих вокруг, которые и не взглянут дважды на ребенка. Также было нетрудно тщательно изучить расположенные под стеклом карты на железнодорожной станции, а затем купить билеты на поезд до Питерборо, который, кажется, был ближайшим большим городом к Момбрей-Фэн, хотя я настолько нервничал, сидя и ожидая поезда, что сердце колотилось в груди. Что если полиция в поисках меня появится раньше, чем прибудет поезд? Что я тогда буду делать?Но поезд прибыл, и, когда он отъехал прочь от станции, я почувствовал себя почти в безопасности.Я уезжаю из Педлар-ярда. Чем дальше я еду, тем меньше опасностей мне угрожает, и нечего мне больше делать в северной части Лондона. Я — человек, отправившийся в путешествие в графство Линкольншир, и я собираюсь навестить свою бабушку. Слова приносили чувство глубокого удовлетворения. Так же как раньше, названия деревень и городов, рассказанные мамой, были молитвой, защищающей от жестокости, так теперь и фраза «Собираюсь навестить бабушку» была заклинанием, которое могло служить ответом любопытным взрослым. Я еду навестить свою бабушку, которая живет в Момбрей-Фэн. Колеса поезда выстукивали названия мест из маминых историй. Торни и Витчфорд, лес Рокингем — я еду к бабушке.В Питерборо поезд прибыл после ланча. Оттуда нужно было ехать на автобусе, что также оказалось легко. У людей на автобусной станции можно было вежливо спросить о направлениях. Хотя, как только тучная властная женщина резко спросила: «Разве ты не должен быть в школе?» — у меня перехватило дыхание. Но было очень просто указать на хорошо одетую женщину на другой стороне площади и сказать, что это моя мама и что сегодня днем у меня назначен прием к дантисту.Указатель с надписью «Вы въезжаете в графство Линкольншир» сильно меня обрадовал. Линкольншир. Робин Гуд и Шервудский лес. Педлар-ярд остался далеко позади, и я понял, что денег на путешествие хватит, а это означало, что одной огромной заботой стало меньше. Теперь можно было найти себе занятие, например — читать заголовки газет. «Космическая гонка — Америка и Россия посылают «Аполлоны», «Союзы» и исследовательские корабли на Марс». Были истории о возмутительном мюзикле «Иисус Христос — суперзвезда» и о поистине непристойных фильмах, таких как «Последнее танго в Париже» и «Глубокая глотка». В школе хихикали, когда говорили о «Глубокой глотке», но кино и мюзиклы не играли никакой роли в жизни Педлар-ярда. Потому что на это не было денег или потому, что было непонимание того, что могут быть изумительные вещи, подобные этому? Да, но однажды я вырасту, и тогда я узнаю о фильмах, музыке и книгах.Затем наконец автобус покинул Грантам, загрохотал по дороге и повез меня через все места со сказочными названиями. Торни и Витчфорд. Колливестон… Казалось, будто я все глубже и глубже погружался в мамины истории.И вот Момбрей-Фэн — самая крошечная деревня на краю Линкольнширских пустошей — была всего в нескольких милях отсюда, а это означало, что дом на болотах тоже был всего в нескольких милях. И добравшись туда, я на самом деле сбегу от прошлого и шагну в новую жизнь.Нужно ли мне изменить свое имя для другого мира? Стоит ли разорвать свидетельство о рождении и назваться совершенно по-новому? Было ли безопаснее сделать так, чтобы никто и никогда не узнал о Педлар-ярде? Как бы мне назваться?Я ни на секунду не усомнился в правдивости историй, нашептанных мамой. Дом на болоте должен существовать. Я так долго мечтал о встрече с леди из маминых историй, что она не могла быть просто сказочной феей.Однако, после того как я сошел с тряского загородного автобуса и начал искать указатель на Момбрей-Фэн, меня охватила новая волна паники. А что если такого указателя нет? Что если вся эта идея окажется такой же ускользающей, как поиск конца радуги, нашедшему который полагается горшок с золотом? Что если письмо, показанное мамой, было старым и леди уже больше не жила в том доме на болотах? Что если я запомнил все неправильно и приеду не туда, куда должен?Но вскоре я успокоился, ведь это была страна тыкв с вырезанными рожицами и со свечками внутри, как на Хэллоуин. Это была страна блуждающих огоньков. Все вокруг было окутано чистым светом, которой не шел ни в какое сравнение с грязным небом Лондона. И если блуждающие огоньки танцевали когда-либо в Англии, то они бы, безусловно, танцевали здесь под волшебную музыку, двигаясь по раскинувшимся болотам, прячась и появляясь из-за густой бахромы кустов и тростника. Я продолжал искать. Дорога была где-то поблизости.Конечно же, я нашел ее. Будто сказочные существа указали мне ее. Я увидел указатель: «До Момбрей-Фэн 4 мили».Момбрей-Фэн — конец путешествия. Я уже почти там.Момбрей-Фэн, когда я наконец добрался туда, оказалась деревней с маленькими беспорядочными улочками и большой площадью, в дальнем конце которой стоял каменный крест. Площадь окружали магазины с маленькими окошечками и дома из камня, которые редко встречались в Педлар-ярде.Но Педлар-ярд никогда не должен снова появиться, и нет нужды говорить об этом или даже вспоминать. Здесь можно было в это поверить.Сразу за главной улицей была церковь с невысоким шпилем. Из приоткрытой двери струилась музыка — прекрасная музыка, ни на что не похожая. Музыка была частью этого места. Я почувствовал, что мне больше ничего не угрожает.За церковью позади кустов я нашел маленький указатель. Он был настолько потрепан непогодой, что надпись на нем было почти невозможно разобрать. Но для подготовленного ума все было совершенно ясно. «Дом священника» — гласил знак. Воспоминания вновь воскресли.«Там будет стоять дом, который называют «дом священника», — говорила мама. — Он был построен во времена, когда человека могли убить, если он придерживался неправильной религии. Существует легенда, что в этом доме прятались священники, прежде чем сбежать из Англии в Голландию».Дом находился в конце дорожки, посыпанной гравием. На самом деле дом находился уже за пределами деревни — миля или две от нее. Он был гораздо больше, чем его описывала мама. В маминых историях это место выглядело волшебным: маленький симпатичный домик, стены которого покрыты розами и плющом, и солнечный свет, постоянно сверкающий в окнах. Но дом был совсем не таким. Он был из такого же серого камня, как магазины в деревне. На крыше была труба, а вокруг разбит сад. Белые ворота открывались вовнутрь, и хрустящая дорожка вела к двери. Над дверью висела небольшая лампочка — она излучала янтарный свет, который пробуждал чувство тепла и надежды. В одном из окон на первом этаже горела лампа. И, несомненно, леди из маминых историй все еще жила здесь. Для меня это место было подобно маяку. Я не мог проделать весь этот путь и узнать, что леди переехала или умерла.Самой большой трудностью было дотянуться до тяжелого дверного молоточка, но я справился. Молоточек ловко стукнул по двери, и весь мир замер на мгновение: фиолетовый сумрак, и ароматы сада, и необычная тишина. После того как прошло немного времени (хотя мне показалось, что минуло несколько световых лет и родились и умерли целые миры), мне начало казаться, что ход событий остановился навсегда.А затем дверь открылась. Она стояла в дверях. В ее взгляде читался вопрос, но она не была особенно взволнована неожиданным стуком в дверь. Ей лишь хотелось узнать, что произошло. Из комнат доносился звук радио или телевизора. Слабо пахло чем-то вкусным. Чувствовался слабый аромат средства для полировки мебели и чистоты.— Да?Леди была не совсем такой, как рассказывала мама. С одной стороны, она не выглядела старой, хотя вокруг глаз и в уголках губ у нее были морщины, а волосы были седыми. Но когда она улыбалась, у нее была самая прекрасная улыбка в мире, и становилось неважно, сколько ей лет: семьдесят или только шестьдесят, девяносто или уже сто. В Педлар-ярде люди не особенно беспокоились о том, как звучали их голоса. Но с того момента я навсегда запомнил, что звучание голоса очень важно. Не шикарный акцент или что-нибудь в этом духе, а сам голос, который может быть таким же прекрасным, как полуночное время, или как бархат.Глубокий вдох, и затем сказать, что ты запланировал. Сказать это должным образом и вежливо.— Я ищу свою бабушку. Но я не знаю, верный ли это адрес.Леди с голосом, похожим на ночное небо, и самой прекрасный в мире улыбкой, сказала:— Возможно, это верный адрес. Как зовут твою бабушку?— Алиса Уилсон.Она замолчала на мгновение, а затем спросила:— Откуда ты приехал?— Из Лондона. Из места под названием Педлар-ярд.— О, — произнесла она, и вдруг показалось, что что-то вспыхнуло в ее глазах. Она ощутила странное чувство, которое нахлынуло из ниоткуда. И каким бы чувством это ни было, оно было настолько сильным, что она не удивилась бы, если бы оно выпрыгнуло из ее тела и возникло перед ней во плоти в этом саду, освещенном лучами заходящего солнца. Затем она сказала:— Значит, это правильный дом. Я Алиса Уилсон. Я знаю о Педлар-ярде. Но я не знала, что у меня есть внук, хотя я очень рада познакомиться с тобой. Думаю, будет лучше войти в дом.Войти в дом… Слова, произносимые всеми волшебниками в сказках… Заходи внутрь, мой дорогой… А порой «внутрь» было зловещим и опасным, а иногда это было замечательным и волшебным. И до тех пор пока ты не ступишь внутрь, не было совершенно никакого способа узнать, какими станут эти слова.Но сделать что-нибудь другое, нежели шаг в дом, — было совершенно немыслимым.Первые дни в «доме священника» были наполнены изумительными, новыми впечатлениями. Впечатлений было так много, что даже боль после потери матери — боль, которая терзала меня на всем пути сюда, — стала почти терпимой.По какой-то необъяснимой причине было невозможно не рассказать историю о Педлар-ярде со всей правдивостью. Алиса («Тебе следует лучше называть меня так — я не думаю, что смогу справиться с тем, чтобы быть твоей «бабушкой.») слушала не прерывая. А один раз ее губы задрожали, и она так сильно сжала свои руки, что костяшки пальцев побелели. Но самое любопытное было то, что ее больше расстроил мой рассказ не о том, как умерла мама, а о том, как она воткнула ножницы в глаза мужчины, который много лет жестоко с ней обращался и запугивал ее. Затем она сказала:— Как ужасно, что ты все это видел. Но со временем воспоминания сотрутся, и ты перестанешь грустить. Ты построишь мост, ведущий от этих воспоминаний, и пройдешь по этому мосту в то будущее, которое теперь перед тобой открылось.— Я перейду по этому мосту?— Да, именно так происходит в жизни. Мы не можем постоянно грустить. Я подозреваю, что тебе нужно было бы рассказать полиции о том, что случилось. Не смотри так испуганно, как маленькая сова. Мы не собираемся ничего рассказывать полиции.— Не собираемся?— Нет. Твой старый дом в Педлар-ярде очень далеко отсюда. А ты принес мое последнее письмо, да? Я знаю, что ты принес.— Я думал, что вам стоит увидеть его, чтобы убедиться в том, что я — это действительно я.Алиса улыбнулась.— Я вижу, что ты — это действительно ты, и без письма, — сказала она. — Даже без фотографии, что ты принес сюда. Я вижу это, но… — пауза, — я рада, что ты принес ее.— Я хотел запомнить маму счастливой. Она ведь счастлива на фото?— Да. — Алиса долго смотрела на мамину фотографию, иногда очерчивая пальцем ее лицо. Потом она сказала: — Ты больше похож на мать, чем на отца.— Я знаю.— Были ли в доме другие бумаги? Что-нибудь, что могло бы привести людей из Педлар-ярда сюда? Еще какие-нибудь фотографии?— Нет. Такие вещи невозможно было хранить в доме. Я знал о вас только из историй. Моя мама любила рассказывать мне истории. Она была хорошей рассказчицей, она была способна заставить меня видеть людей и места. Она говорила, что когда-нибудь стала бы писательницей. Я имею в виду, настоящим писателем.— И ты помнишь, чтобы она выглядела счастливой хоть иногда? Такой, как на этой фотографии?— О да. Она однажды сказала, что он — мой отец — мог быть очень обаятельным.Когда она рассказывала об обаятельном молодом мужчине, за которого вышла замуж и который когда-то очень любил ее, ее лицо становилось живым — наполовину грустным, наполовину счастливым…— Обаятельный, — задумчиво произнесла Алиса, — Да, я уверена, что это правда.И вновь на меня нахлынули воспоминания. На этот раз о маминых словах, что иногда в семьях происходят странные вещи. Что если ты выходишь замуж за того, кто не нравится твоей семье…Но вдруг Алиса произнесла:— Ну, похоже, что в том доме ничего не связывает твоего отца со мной или с тобой, так что, я думаю, мы можем чувствовать себя в безопасности.Это надо было хорошо обдумать. А потом спросить, поскольку всегда надо уточнять все детали:— Ты имеешь в виду, что мы никому ничего не скажем?Алиса задумалась, прежде чем ответить.— Конечно, мы никому не скажем, — сказала она наконец. — Мы сохраним эту тайну. Я рада, что мама говорила тебе обо мне. — Она замолчала, а потом грустно добавила: — Значит, после всех лет ненависти и насилия я нашла тебя. — Поскольку твоя мама скончалась, мы должны сделать так, чтобы о ней сохранились только хорошие воспоминания. Храни эту фотографию в секрете, ладно?— Да, конечно. То есть мы будем хранить молчание о том, что она сделала? На случай, если люди будут считать ее убийцей. — Мне с трудом далось это слово, но Алиса, похоже, не заметила этого.Она сказала:— Да, это именно то, что я имела в виду. Люди любят сплетничать, и они не всегда бывают добрыми.Нам надо молчать, иначе за твоей спиной всегда будут шептаться. — Алиса снова замолчала, будто обдумывая, что сказать дальше. — Правда заключается в том, что твоя мать защищала себя и тебя. Матери во все времена защищали своих детей, защищали неистово. — В ее голосе смешались гнев и отчаяние.— Да, я понимаю.— И еще, — сказала Алиса, — дорого внимание, а не подарок, запомни это. Я была воспитана достаточно религиозно — большинство людей в то время так воспитывались, — и я знаю, что по-настоящему имеют значение только твои мысли и то, что происходит у тебя в душе. Это то, что Бог видит и слышит. Я не верю, что твоя мать собиралась убить твоего отца.Мы посмотрели друг на друга. Точно не известно, но никогда нельзя быть в чем-то уверенным на сто процентов, верно?Если Алиса и уловила эту мысль, то не подала виду. Она сказала:— Все будет хорошо. Никто не найдет тебя здесь. И никто здесь никогда не обнаружит твою связь с Педлар-ярдом. — Это было сказано с абсолютной уверенностью. — Я живу в этой деревне многие годы, и обо мне здесь все очень хорошего мнения. — Алиса остановилась. — Но я думаю, мы должны будем немного солгать. По-моему, будет неправильно говорить, что ты мой внук. Люди ведь очень любопытны. Они станут расспрашивать: «Боже мой, Алиса, внук? Мы даже не знали, что у тебя есть дети». Так что я думаю, ты будешь просто моим родственником. — На ее губах показалась прекрасная улыбка, которую хочется видеть постоянно. — Но что бы мы ни сказали, здесь ты будешь в безопасности. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — я обещаю!— Хорошо. Спасибо.— Отлично. — Она встала. — Что ж, теперь ты здесь. Тебе нужно поужинать, ведь так? Если ты весь день был в дороге, значит, толком ничего не ел. Я хочу услышать все о твоем путешествии, хочу услышать все о тебе. И после того как ты поешь, мы что-нибудь придумаем с постелью для тебя. Наверху есть пара прекрасных комнат для гостей. Где бы ты хотел жить: в задней части дома — там ты сможешь любоваться деревьями — или в той части дома, где ты сможешь видеть дорожку?

Глава 9Невероятно, но так все и было — без суеты и по-простому. На ужин в первый вечер был замечательный запеченный цыпленок и свежие фрукты на десерт. И один из первых уроков, который был усвоен: есть и готовить еду в этом доме было гораздо приятнее и интереснее, чем в Педлар-ярде.Вечерняя еда называлась ужином, а еда в полдень — ланчем. Вскоре Алиса сказала:— Мы устроим тебя в хорошую школу. Здесь в деревне есть одна замечательная школа. Во время уроков ты будешь обедать там. Но когда ты целый день будешь дома — в выходные и на каникулах, — я не хочу постоянно отрываться от своих дел, чтобы готовить тебе еду. Меня может не быть дома — мне нравится принимать участие в жизни нашей церкви и заниматься благотворительностью. Иногда я встречаюсь с друзьями, или друзья приходят ко мне на ланч. И мы не захотим, чтобы вокруг нас крутился ребенок, пока мы сплетничаем. Да и в любом случае тебе будет скучно. Я эгоистичная женщина, не думаю, что смогу измениться когда-либо. Так что составим несколько правил. Хорошо?— Да. — Мысль о том, что есть правила, которых надо придерживаться, была неожиданно ободряющей. Это позволяло знать, что можно делать, а что — нет.— Одно из правил, — сказала Алиса, — будет заключаться в том, что, если в половине первого или в час дня меня не будет дома, ты должен поесть сам. На плите всегда будет суп, который ты сможешь разогреть, сыр и фрукты в холодильнике. Возьмешь то, что захочешь, и вымоешь за собой посуду. Ты справишься?— Конечно, да.Ужинали мы обычно в комнате с видом на сад. Алиса готовила восхитительные блюда: курицу или рыбу.— Мне очень нравится готовить, — сказала она как-то раз. — Я научилась готовить много лет назад, когда была горничной. Твоя мама ведь рассказывала тебе об этом? О том, когда я была прислугой?— Да.— Мисс Нина — молодая леди, которой я прислуживала, — любила, когда я готовила для нее, если ее родных не было дома.Это было еще одной удивительной историей из жизни Алисы. В Педлар-ярде считалось, что место женщины — на кухне. Мужчины полагали, что жены обязаны их обслуживать. И было странно думать, что существовала женщина, которая не умела готовить и считала, что обслуживать должны ее.— А что, она не могла готовить себе сама, эта Нина?— В наши дни это — нонсенс, — сказала Алиса. — Но тогда было совсем другое время — двадцатые годы, — и они были очень богатой семьей. Мисс Нине никогда не пришло бы в голову приготовить что-нибудь более значительное, чем заварить чай. И никто никогда не подумал бы, что она делает даже это.Было удивительно слушать, как Алиса рассказывает мамины истории, и знать, что она сама из этих историй. Она сама была историей. Она была той семнадцатилетней девушкой, в которую был влюблен красивый молодой мужчина, но из-за того, что она была прислугой, они не могли быть вместе.— Ты жила в Вене?— Да, это великолепный город. Однажды ты поедешь туда. И ты обязательно полюбишь его.— Поеду?— Нет никаких препятствий, которые могли бы помешать.Вечера в «доме священника» были такими: после ужина все должно было быть убрано, и посуда должна была быть вымыта. Часто они смотрели телевизор, но иногда Алиса включала пластинки — восхитительную музыку Баха, и Шуберта, и Моцарта. «Я люблю музыку», — говорила она. Когда приходила настоящая зима и заморозки окутывали болота, занавески закрывались, и в камине разгорался огонь — наступало время, когда рассказывались другие истории.— Расскажи мне о том, как жених мисс Нины пришел в дом и увидел тебя.— Рассказывать как обычно — слово в слово? Мы так шутили.— Истории всегда нужно рассказывать слово в слово.— Или окажется, что они изменились.— Да-да.Это было одной из лучших черт Алисы. Она понимала, как и мама, что истории должны оставаться неизменными.— Ты — маленький и суетливый дятел. Что ж, слушай. — Она откинулась на спинку кресла-качалки и начала говорить.И даже несмотря на то, что это был совершенно неведомый мне мир, Алиса сделала его настолько реальным, что порой создавалось ощущение, будто ее слова ткались сами собой в магический ковер и что они могут унести меня в эти далекие дни. Пятьдесят лет назад Вену наполняла музыка, веселье, яркие цвета и ослепительные дворцы… Ах, как были освещены поместья, когда давались большие балы. Лампы висели даже на деревьях, вдоль аллей, ведущих к дому, по которым проезжали кареты… Ах, бравурные звуки оркестра, играющего вальсы и польки, или одного музыканта, рассыпающего каскады музыки из фортепьяно или виолончели… Дворцы и кафе… Шелест шелковых платьев и шлейф дорогих духов, вкус венского шоколада и венского торта «Захер» — шоколадного торта с абрикосами.— Родители мисс Нины были очень влиятельными и состоятельными людьми, — рассказывала Алиса. Казалось, ее взгляд был устремлен внутрь себя. — У мисс Нины было много beaux.Для меня это было новое слово.— Бо…— Кавалеров. Это французское слово. — Алиса записала его в единственном и множественном числе. — В те дни оно означало «поклонники». Парни. Молодые люди хотели жениться на ней — должно быть, большинство из них привлекали деньги. Хотя она была очень хорошенькой. Хозяин устраивал для нее великое множество приемов, обедов и музыкальных вечеров. В те дни в Вене всегда было много музыки. Знаменитые певцы и музыканты приезжали в наш дом дать концерт или сольные выступления.— Но вечер, когда пришел он… Это ведь был не музыкальный вечер? Ведь той ночью был грандиозный бал, да?— Это действительно был особенный вечер. Бал должен был начаться в десять, но я помогла одеться мисс Нине немного раньше. На ней было белое, сверкающее сотнями крошечных звездочек, платье, на плечах лежал газовый палантин…— Роскошно.— Да, я понимаю, тебе кажется это роскошным, но в те дни молодые леди именно так и одевались, и это было очень красиво. Мисс Нина выглядела восхитительно — по крайней мере, в начале вечера. Она была немного пухленькой, но у нее была тонкая талия и роскошные пушистые волосы. Я помню, мы вплели в ее прическу тоненькие серебряные нити с крошечными жемчужинами. Разумеется, это был настоящий жемчуг.И, когда она была готова, я вышла с ней на лестницу, чтобы посмотреть, как она спустится вниз, чтобы встречать гостей. Ты можешь себе это представить? Там были огромные широкие ступеньки с золочеными перилами по обе стороны, и букеты цветов в огромных вазах повсюду, и над головой люстра, все сверкало и блестело. В бальный зал вели большие двойные двери. Музыканты уже были там, и они что-то играли — играли Штрауса. В Вене всегда играли Штрауса, — Алиса улыбнулась, будто сказала что-то смешное, — и мне было всего семнадцать лет, я никогда не видела ничего подобного. Мне казалось, что я попала в сказочную страну.На мгновение стареющая седовласая леди с морщинами в уголках глаз и рта превратилась в молодую восторженную девушку, смотрящую на мир широко открытыми глазами.— Мисс Нина спустилась вниз, так как гости уже прибывали, — продолжала Алиса. — Она специально опаздывала — это было ее капризом. Вообще как дочь она должна была вовремя встречать гостей вместе с родителями, чтобы поприветствовать каждого. Но она любила выкидывать подобные штучки, чтобы привлечь всеобщее внимание.— И ты видела всех, кто прибывал на бал?— Да, я видела их всех. Шикарно одетых леди и мужчин, в настоящих вечерних костюмах, и даже некоторых офицеров армии. Немцы были очень умные и вежливые. — Она остановилась, и на секунду что-то закралось в ее мягкий голос — он изменился. — Члены рейхстага тоже были на этом балу, так как отец мисс Нины имел важные правительственные связи.«Рейхстаг» — это слово было незнакомым, но каким-то неловким. Казалось, оно принесло в теплую уютную гостиную внезапный страх. Так бывает, когда в животе все сжимается, и ты знаешь, что тебя вырвет. Или когда твоя кожа покрывается мурашками из-за того, что в комнате находится что-то неприятное — семенящий паучок, которого ты боялся прогнать… (Или когда ты лежишь под простыней, притворяясь, что тебя там нет, молясь о том, чтобы не слышать злые голоса внизу или угрожающие шаги по лестнице?)Но это слово — этот рейхстаг — было чем-то большим и более значимым, чем это. Оно каким-то образом казалось связанным с обрывками старых телевизионных новостей. С чем-то, что случилось еще до моего рождения…Алиса лишь сказала:— Рейхстаг в Германии был чем-то вроде английского парламента. — Но в ее голосе все еще слышался какой-то надрыв. — Еще среди гостей в тот вечер был молодой мужчина с темными волосами и золотисто-карими глазами. — Ее голос снова стал мягким, поэтому можно было расслабиться. — На нем был белый галстук и фрак — в те дни все мужчины так одевались. Думаю, что могу найти фотографию, чтоб показать тебе этот костюм. Он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. Я думала, что он, наверное, принц, ну или герцог как минимум.Алиса замолчала, и было понятно, что ее ни о чем нельзя спрашивать в этот момент. Я понял, что это был тот молодой человек, о котором рассказывала мама: молодой человек, которому не позволили жениться на Алисе. Интересно, обнимались ли они крепко, рыдали ли, как люди в фильмах? Клялись ли друг другу в том, что однажды найдут выход, чтобы им быть вместе? Но, наверное, они не давали подобных клятв, ведь Алиса жила одна.Алиса продолжила:— Лакей взял у него пальто, и он уже собирался войти в бальный зал вместе с друзьями. Но затем он вдруг повернулся и посмотрел на лестницу. Мисс Нина спускалась вниз, и сначала я подумала, что он смотрит на нее.— Но он ведь смотрел не на нее? Он смотрел на тебя?Слегка хитрая улыбка незаметно появилась на ее губах.— Да, он смотрел на меня.Это было невозможно объяснить — даже этому тонко чувствующему ребенку, который стал ей таким родным, — что она чувствовала в тот момент, невозможно описать возбуждение, и радость, и триумф, потому что неизвестный молодой мужчина даже не обратил внимания на богатую и прекрасную Нину. Он смотрел прямо на маленькую девушку из прислуги, на скучно причесанного и скучно одетого маленького воробья, который тихо и скромно стоял в тени. Алиса была скромной в те дни, так как ее заставляли быть такой.Но молодой человек с золотисто-карими глазами, как то топазное ожерелье, которое мисс Нина кинула Алисе («Мне оно больше не нравится, можешь взять его себе, Алиса»), казалось, даже не заметил Нину.Алиса закрыла глаза, ее мысли вернулись в ту восхитительную ночь…— Он был известным музыкантом, этот молодой мужчина, хотя я никогда о нем не слышала. Его прочили в мужья мисс Нине — этого я также не знала, — но позже я узнала, что именно в ту ночь собирались объявить об их помолвке. В то время люди в высшем свете делали именно так. После ужина отец мисс Нины сделал бы объявление, и все бы зааплодировали, и прислуга принесла бы шампанское для гостей, чтобы они выпили за счастливое будущее молодых.Но ничего не произошло, потому что юноша с золотисто-карими глазами покинул бал через десять минут после приезда: он проигнорировал предостережения своей будущей невесты и ее родителей и вступил в комнату прислуги как дерзкий и надменный пират.Он наглел Алису, которая, к счастью, была одна, и пригласил ее на ужин в одно из небольших кафе в центре Вены. Да, он имел в виду сегодня, вообще-то он имел в виду сейчас. Он не мог больше оставаться в доме — он и так уже слишком долго притворялся. Он не считал нужным и дальше соблюдать формальности, особенно после того, как увидел Алису.Никогда в своей жизни Алиса не встречала никого похожего на него. И она пошла с ним, даже не спросив разрешения, просто надев свое теплое шерстяное пальто и выйдя из дома через маленькую калитку в саду.Они пришли в ресторан около собора Святого Стефана, под названием «Три гусара». Алисе он показался огромным и заполненным хорошо одетыми дамами и джентльменами. Она понятия не имела, что ела, так как очень скоро мужчина привел ее в высокий старый дом в свою комнату. Дом находился в старинной части города, которая казалась зловещей и где улицы почти пели о своем темном прошлом. На этих улицах могло случиться все что угодно…Что угодно могло случиться…Он играл для нее музыку на гладком черном фортепьяно, которое стояло возле окна. Хотя Алиса не знала эту музыку и не знала, кто ее написал, ей казалось, что, пока он играл, вся комната была наполнена дрожью. Вдруг совершенно неожиданно он встал и подошел туда, где сидела Алиса, — к бархатному дивану. И он стал целовать ее с такой безудержной страстью и с таким желанием, что было невозможно сопротивляться ему.Алиса не сопротивлялась. Она знала, как знали все хорошие девушки, что нельзя позволять молодым мужчинам целовать себя подобным образом и что также нельзя позволять им дергать с нетерпением застежки твоего платья так, чтобы потом они могли запустить в вырез свои руки. Некоторое время назад брат мисс Нины два или три раза зажимал ее в углу между столовой и комнатой прислуги и зачем-то начал расстегивать воротничок ее платья. А однажды он впихнул ее в комнату для белья и прижимался к ней всем телом. Он сказал, что было смешно и претенциозно для служанки-потаскушки притворяться девственницей. Алиса смутилась, почувствовав твердую мужскую выпуклость у своих бедер. Она оттолкнула его и поспешно убежала в свою часть дома, обдумывая, что если бы это случилось, какие были бы ощущения. Но было лучше остаться хорошей девушкой и сохранить девственность для возможного мужа.Но никто ей никогда не говорил, что мужские прикосновения могут быть такими нежными, и такими невинными, и такими возбуждающими, что вызывают головокружение; и никто не говорил ей, что чувствуешь, когда лежишь на мягкой широкой кровати, когда с улицы доносятся звуки ночного города, и ощущаешь, как в тебе растет и растет возбуждение. Возбуждение, которое уносит далеко, и ты уже не в силах оттолкнуть его и думаешь, что если он не продолжит — ты умрешь…И хотя она знала, ну что-то знала о том, что происходит в первую брачную ночь, она не знала, что это лишает тебя всякого сопротивления или что эти ощущения столь сильны, глубоки и сладки, что хочется плакать от истинного счастья…— Прости меня, — сказал он, наконец поднимая голову с подушки. Он не был австрийцем, Алиса не знала тогда, какой он был национальности. Но он хорошо говорил по-английски. — Мой бедный маленький английский воробушек, — шептал он, — я и не подумал, что могу быть у тебя первым.— Я рада. Я рада, что ты был первым.Алиса хотела сказать: «Ты будешь и последним», — но не посмела.— Сейчас ты должна вернуться домой. Я отведу тебя. Но скоро мы снова сможем быть вместе, если ты этого хочешь.— Да-да. Я очень этого хочу.— Очень хорошо. А сейчас нам пора. Тебе нужно будет обойти дом со стороны проезжей части и войти в сад через калитку. Ты сможешь так сделать? Ты не против?Алиса не сказала, что с готовностью прошла бы через самые темные пещеры ада и обратно, пролезла бы в дом через сточную трубу или дымоход, если бы он попросил ее об этом. Она просто ответила:— Да, я могу это сделать. Думаю, это будет очень просто.Но жизнь редко бывает простой, и сложно что-либо предсказать.Когда Алиса вернулась, в доме было шумно. Большинство гостей уже разошлось, хотя несколько, более любопытных, чем остальные, — или, возможно, менее чувствительных — остались. Они говорили друг другу: «Бедная маленькая Нина, бедный ребенок, брошенный в день помолвки. И ее предала собственная служанка, потаскушка-интриганка. Презренная». И где теперь было это хитрое создание — вот то, что все они хотели бы знать! Все надеялись, что с этой шлюхой поступят должным образом, когда она вернется домой. Если она осмелится вернуться домой!В центре этой сцены рыдала сама Нина, лежа в кресле, всхлипывая и слабо отталкивая все стаканы с валерьянкой или бромом. Она лежала со спутанными волосами, тонкие перчатки и шелковые туфли были капризно сброшены на пол. Ее мать сидела у нее в ногах, заламывая руки и беспомощно повторяя, что никто не мог утешить Нину, когда у нее наступал нервический припадок… Перед камином, понизив голос, беседовали отец Нины и ее брат.Алиса надеялась незаметно проскользнуть в свою комнату, но на нее набросились, притащили в гостиную и представили собравшейся компании для должного наказания. Осмотревшись вокруг, Алиса в первую очередь подумала о том, что, будь она на месте Нины, у нее хватило бы сил на большее, чем просто биться в истерике у всех на виду, как избалованное дитя.Как только гости увидели Алису, они сразу замолчали. Даже мисс Нина села прямо и перестала плакать. Слова «бесстыдница» и «уличная девка» зазвучали в комнате. К этому времени Алиса уже немного выучила немецкий — на самом деле она выучила больше, чем просто «немного», — и прекрасно могла понять все, о чем говорили.В конце концов брат мисс Нины приказал вышвырнуть горничную из дома. Его глаза встретились с глазами Алисы. В них светился триумф. Лео говорил чопорным голосом, который показался Алисе абсурдным в этой ситуации. Он сказал, что она должна убраться отсюда немедленно, так как они не могут находиться с ней под одной крышей. Но затем, возможно, вспомнив о том, что нужно выглядеть деликатным перед гостями, несмотря на обстоятельства, он поправился и сказал, что она должна убраться из дома с первыми лучами солнца. Ей позволят собраться — в их семье не было подлецов, добавил Лео. Но больше они не хотели ее ни видеть, ни слышать. Он взглянул на родителей после этих слов и, по-видимому, получив молчаливое одобрение, добавил в финальной вспышке злости, что надеется однажды увидеть ее униженной, умоляющей о прощении на улицах за то, что она сделала с его сестрой.Алиса громко ответила:— Что ж, это не хуже того, что вы сделали с некоторыми служанками вашей матушки, — и увидела, как его лицо залилось краской.Он посмотрел на окружающих, а Алиса, набравшись смелости, добавила:— Вы пытались сделать это и со мной, но я отбилась от вас.На этот раз лицо Лео запылало от ярости, он сделал шаг по направлению к ней; его кулаки сжались так сильно, что Алиса подумала, что он собирается ударить ее. Но затем Нина — к этому моменту Алиса перестала думать об этой избалованной маленькой гусыне как о «мисс» — раздраженно бросила свои туфли через всю комнату в Алису, и за туфлями последовала бутылочка духов из граненого стекла. Ни один из этих предметов не долетел до Алисы, но бутылочка разбилась, и трагедия могла превратиться в мелодраму, поскольку сильные страсти плохо смотрятся на фоне одуряющего запаха дешевого флакончика духов. Джентльменам даже пришлось деликатно прикрыть носы платками.Алису ничего не волновало. Ее не волновало, что ее выгнали из дома и что брат Нины угрожал ей; она вызывающе заявила, что может уйти сейчас, и это даже лучше, чем ждать до утра.Родители мисс Нины сказали, что она вольна поступать, как ей вздумается. Они остались довольны, поскольку никто не мог обвинить их в том, что они выгнали горничную ночью.Алиса ушла в свою комнату и побросала вещи в чемодан, который привезла с собой из Англии. Держа его в руках, она направилась вниз по широкой аллее к дороге и начала долгий путь через весь город к высокому старому дому возле собора Святого Стефана.Расстояние оказалось гораздо больше, чем она думала. Когда Алиса уже миновала бесконечные пригородные районы с большими домами и парками и вошла в центр, Вена сняла свою зловещую ночную маску и превратилось в место, полное яркого солнечного света. Вокруг бегали служащие, направлявшиеся в свои конторы, проезжали молочные тележки. Дворники подметали улицы, и бродячие кошки рылись в мусорных ямах, чтобы позавтракать после своих ночных приключений. Солнечный свет струился по камням и стенам, ароматы хорошего кофе и свежеиспеченных круассанов доносились из домов и кафе. Сейчас накрывали завтрак для прислуги. Если бы Алиса не ушла, то сидела бы на своем месте за длинным столом. Но что сделано, то сделано, девочка моя, и ты проживешь несколько часов без завтрака. В любом случае он накормит ее завтраком. Она представила дымящийся кофе, который он сварит, и теплые булочки с ветчиной и тоненькими кусочками сыра, или намазанные маслом яйца. И его глаза, рассматривающие ее, пока они завтракают за маленьким столиком, который стоит у окна в комнате с фортепьяно…Ориентируясь на шпиль собора, Алиса вошла в лабиринт маленьких улочек и вымощенных переулков и приступила к поискам высокого старого дома.Прошлой ночью она забылась, охваченная страстным желанием, и поэтому теперь не могла вспомнить названия улицы. Да она и не смотрела на нее. Но она обязательно узнала бы это место снова. Она начала бродить по улицам, с надеждой рассматривая здания, вытягивая шею, чтобы найти знакомый пилон.Солнце поднялось. Начало припекать. Люди возвращались с работы и покупали булочки, паштет и фрукты, чтобы перекусить на маленьких площадях. Алиса начала чувствовать голод и жажду. Ее ноги покрылись мозолями, а руки стали болеть оттого, что она несла тяжелый чемодан. У нее было всего несколько шиллингов, но этого было достаточно, чтобы купить кофе и краюшку ржаного хлеба с сыром. Она съела все это, сидя в тени собора.После этого Алиса возобновила поиски. Позже, к вечеру, тени вернулись, медленно проползая по Вене, и темная сторона Старого города зашевелилась. Фонари зажглись на улицах, и, когда она проходила мимо таверны или винного погребка, хохот и голоса, запах еды приглашали войти. У Алисы кружилась голова от утомления. Сама того не заметив, она каким-то образом забрела в совершенно другой город. И тут она впервые почувствовала страх, впервые столкнулась с возможностью, что может и не найти высокий старый дом.

Глава 10Достигнув подросткового возраста, Люси почти забыла об Альрауне. В жизни были гораздо более интересные вещи, чем вся эта готическая романтическая чушь об ужасном ребенке-призраке. Да и вообще, кого заботят события давно минувших дней? — удивлялась четырнадцатилетняя Люси. Альрауне никогда не существовала. Тем не менее…Тем не менее она никогда не могла полностью избавиться от ощущения, что Альрауне была гораздо ближе, чем казалось. Время от времени Люси просыпалась посреди ночи от тревожных снов — сны были грустные и ужасающие. После этих кошмаров оставалось чувство, что Альрауне была тем, с кем ей никогда не хотелось бы встречаться.А теперь Трикси Смит разбудила эти сны, так что, вернувшись после похорон Деборы за свой рабочий стол и решительно стараясь сосредоточиться на презентации фильмов ужасов для «Квандам», Люси поймала себя на мыслях об Альрауне. В наши дни можно узнать все что угодно, стоит лишь щелкнуть мышью: даты рождений и смертей, свадеб и разводов, списки избирателей и налоговые отчеты домовладельцев — полную перепись населения. Это все так, но будет ли Альрауне в этих списках? Если да, то под каким именем, ведь, вероятно, никто не хотел бы носить такое имя, если была бы хоть малейшая возможность его поменять. Мандрагора. Представьте, каково ребенку с таким именем на перекличке в школе. Представьте, каково это — называть подобное имя, получая водительские права, или записываясь на прием к дантисту, или забирая заказ из химчистки. И даже если Люси найдет верное имя — а она уже приняла решение начать поиски, — то с чего ей начинать? Если бы Деб не умерла так внезапно, рассказала бы она ей об этой Альрауне или нет? Интересно, захотела бы она раскрыть хотя бы одну из семейных тайн? У Люси порой создавалось ощущение, что Деб хотела рассказать ей о семье, но так никогда этого и не сделала. Возможно, потому, что Эдмунд всегда был поблизости?В доме, где Люси провела свое детство, хранились коробки с материалами о Лукреции и ее жизни: перевязанные веревкой сундуки и коробки, забитые газетными статьями, фотографиями, плакатами, — все было убрано на чердак. Мать Люси однажды сказала, что, когда Лукреция умерла, вся ее жизнь была упакована в эти сундуки и коробки. «После ее смерти никто не мог смотреть на это, — говорила она. — Прошлое некоторых должно умирать, никогда не забывай этого».— Марианна, ты все драматизируешь, — колко замечала тетушка Деб. — Ты любишь истории о Лукреции, на самом деле ты наживаешься на них — я слышала, как ты рассказываешь своим друзьям сказки о баронессе, — добавила она.И Люси, которая надеялась услышать историю о загадочной Лукреции, увидела, как выражение лица ее матери немедленно изменилось.— О да, разумеется, я рассказываю, — нервно возразила Марианна. — Это все так забавно. Дорогая Лукреция и все ее любовники и скандалы. Что остается делать, кроме как наживать на ней капитал. Но есть и другие истории, верно? — Она притворилась, что сильно напутана. — Истории о том, что она шпионила для немцев в войну…Тетя Деб начала:— Марианна…Но мама Люси не остановилась, будто не хотела, чтобы тетя Деб возразила, подумала Люси.— Но, разумеется, война закончилась много лет назад, и все мы об этом забыли. В любом случае, Люси еще слишком мала, чтобы понять что-либо из этого, не так ли, мой ягненок?Однако Люси понимала достаточно много. Пока она была маленькой, люди все еще говорили о Лукреции. Иногда они называли ее «эта женщина» и использовали такие словечки, как «бесстыдница» и «безнравственная». Однажды Люси услышала нечаянно, как некая женщина с поджатыми тонкими губами съязвила, что Лукреции повезло, поскольку ее не казнили за предательство. Люси думала, что измена — это такая вещь, за которую людей сажают в Тауэр, а затем сжигают заживо или вырезают все их внутренности. Это было в равной степени противно, и никому не хотелось бы, чтобы такое случилось с его бабушкой.Сундуки и коробки были убраны в дальний угол чердака. Как говорила Марианна, такие затхлые вещи и должны храниться там. Она не хотела, чтобы эти коробки захламляли ее красивые комнаты! Абсурд, но лестница, ведущая на чердак, была не такой уж узкой, просто надо было умудриться протащить коробки через узкую лестничную площадку на второй этаж. Весь этот скарб прекрасно подходил для игр на воображение, которыми развлекались Люси и Эдмунд, запертые в этом доме наедине со старым скучным отцом. Надо будет поискать для детей старые платья и костюмы. Возможно, на это Рождество они организуют игру в шарады.После смерти родителей Люси поклялась никогда не забывать их: не забывать, как они выглядели и как звучали их голоса. Но с годами воспоминания померкли и стали смутными. Она могла вспомнить, как много смеялись ее папа и мама. И еще она помнила ярко одетых людей, потягивающих напитки по вечерам и на выходных. Однако спустя так много лет все это казалось каким-то нереальным: будто все это произошло не в жизни Люси, а на сцене. Была своеобразная ирония в том, что чердачные записи сохранились в ее памяти более ярко, чем лица и голоса ее родителей.Но еще большая ирония заключалась в том, что если бы эти битком набитые сундуки и неподъемные коробки были доступны сейчас, то Люси смогла бы добыть улики об Альрауне. Она нахмурилась и прогнала эти мысли прочь, потому что воспоминание о том, когда и как эти кипы газет были потеряны, было одним из самых опасных. Оно было одним из кусочков прошлого, которое следовало оставить мертвым.Люси подумала, что даже если бы она и смогла что-то найти, то на самом деле не захотела бы делиться этими сведениями с Трикси Смит. Люси показалось, что она захотела бы сохранить секрет Альрауне, Она вновь ощутила острую боль после потери тетушки Деб. Ведь с тетушкой можно было посоветоваться.«Тем не менее, кем бы ты ни была, — мысленно обращалась Люси к Альрауне, — независимо от того, существовала ты на самом деле или нет, ты стала причиной моих ночных кошмаров, так что теперь, когда ты возродилась, мне хочется узнать о тебе побольше. Я почти ничего не знаю, я даже не уверена в том, занимаешь ли ты какое-то место в нашем фамильном генеалогическом древе. И действительно ли тебя родила Лукреция, или у меня просто сложилось такое впечатление, потому что ты была названа в честь ее фильма?»Так какова же была правда об этой химере, Альрауне? Что ж, Альрауне предположительно родилась в начале Второй мировой войны и еще в младенческом возрасте была эвакуирована в Швейцарию. Ходило множество историй о том, как людей вывозили из Германии. Одни истории были правдоподобны, другие казались фантастическими. Были рассказы о том, как люди пересекали границу на машинах без номерных знаков, и о том, как противников нацистского режима перевозили в корзинах с капустой или в гробах, как во времена французской революции. Вот такие сюрреалистические рассказы и делали существование Альрауне не чем иным, как чистой выдумкой. Но, кроме этих легенд, у Люси не было ничего, на чем ее расследование могло бы основываться.Все члены семьи всегда избегали разговоров об Альрауне. Тетушка Деб однажды сказала, что детство Альрауне было глубоко трагично, но также она сказала, что об Альрауне лучше забыть. Но «глубоко трагично» могло что-нибудь значить. Если связывать легенду с событиями Второй мировой войны, то ребенок мог быть в заточении, как та девочка Анна Франк, спрятанная на чердаке, в то время как немецкие штурмовики обыскивали дом, но в более приземленном случае это просто могло значить раннюю смерть от некой неумолимой болезни.Если вы собираетесь искать Альрауне, то с чего нужно начать? Старое правило логики гласит, что невозможно доказать отрицательное утверждение. С чего же тогда начать поиск, если вы не уверены в точности имени и если вы не уверены, что человек, которого вы пытаетесь найти, вообще существовал?Неожиданно ответ появился. Все, что Люси было нужно, — это связаться с той эпохой, и сама Лукреция могла бы обеспечить эту связь. Она была звездой немого кино: она была знаменита, но у нее была и дурная слава, и о ней часто говорили в новостях. Сейчас она считалась бы популярной. Почти все, что она сделала, начиная с конца 1920-х до дня смерти, было записано в той или иной форме. Эту информацию можно было найти в газетах и глянцевых журналах, которые стали модными после войны.Поиск среди журнальных статей отнимет много времени, и любая найденная информация могла быть предвзятой или преувеличенной. Но жизнь Лукреции освещалась не только в печати: многое можно узнать из фильмов. А в «Квандам филмс» была секция, посвященная старой хронике.С самого начала расследование будет состоять из блужданий по неряшливым каталогам или по подвалам, заполненным плохо маркированными ящиками со старыми папками, восхождений на библиотечные лестницы, чтобы достать до верхних полок, и ползания на четвереньках, чтобы узнать, что лежит в самых нижних отделах шкафов. В некотором смысле в этом расследовании был аромат поблекшей романтики, поскольку чувствовалось прикосновение к прошлому, касание кончиками пальцев покрытых паутиной кусочков истории.Но с практической точки зрения гораздо проще было использовать компьютер, обратившись к архивным данным «Квандам». Именно этим и занялась теперь Люси. Она набрала в строчке поиска запрос на кинохронику с 1940 по 1950 год, в которой бы содержалась информация о Лукреции фон Вольф.Люси подождала, пока компьютер просканировал файлы — это заняло некоторое время, так как материала было много. В те годы продюсеры кино и телепрограмм были на подъеме, и во всем мире было так много всего, что они хотели запечатлеть на пленку. В «Квандам» недавно поступили потрясающие пленки с запечатленными на них событиями сражения при Дункирке и высадки в Нормандии, и отдел продаж собирался отсортировать их в хронологическом порядке, с тем чтобы заинтересовать ими какой-нибудь крупный военный музей. После окончания работы над презентацией фильмов ужасов Люси очень хотела заняться именно этим проектом.Ответы на поисковые запросы появились, и Люси с нетерпением последовала по ссылкам. Большинство из них, казалось, были связаны исключительно с возвращением Лукреции на экран после войны. В 1947 и в 1948 годах она снялась в двух фильмах, в одном из них ее партнером был горячий Эрих фон Штрогейм. Их дуэт, очевидно, был очень ярким и считался классикой. Оба фильма имели большой публичный успех, и с самого начала это выглядело, как если бы пленка рассказывала о премьерах Лукреции. Было бы интересно как-нибудь посмотреть все эти фильмы, но сейчас это была не совсем та информация, которую искала Люси. Она прокрутила страничку вниз.Ближе к концу значились три кинохроники, которые, казалось, были посвящены личной жизни Лукреции. Две из них были с сайта «Патэ ньюс», а третья носила имя создателя — то ли на немецком, то ли на голландском языке. Люси запросила просмотр всех трех кинохроник как можно скорее и оправила запрос по электронной почте.После этого она вернулась к работе над «Сонатой дьявола», но уже с меньшим энтузиазмом. На пленке было желтое пятно, которое свидетельствовало о том, что нитроцеллюлоза начала разлагаться, — вероятно, в результате хранения при неправильной температуре. Значит, нужно было сделать несколько копий. Кроме того, был обнаружен огромный брак на второй бобине. Отсутствовало несколько сцен, в которых похотливый скрипач проникал в ателье героини. Как и большинство злодеев тех времен, он был одет в бархатный жакет, плащ и широкополую шляпу.Люси размышляла, были ли какие-нибудь фотоснимки, которыми можно было бы дополнить сюжет, и если так, смог бы технический отдел «Квандам» использовать их, чтобы исправить брак на бобине. Это было успешно проделано с фильмом «Потерянный горизонт» с Франком Капрой. Пока Люси размышляла, звонок оповестил ее о новом входящем письме. В письме говорилось, что она может просмотреть две кинохроники из трех, на которые она посылала запрос. Немецкая кинохроника в настоящее время была предметом спора об авторских правах и потому запрещена для просмотра. Одна была продолжительностью девять минут, а другая — четыре с половиной. Обе пленки были помечены как требующие восстановления, что могло означать что угодно: и мелкие повреждения, которые заметил бы лишь очень придирчивый человек, и почти полное разрушение пленки. Тем не менее механик был готов встретиться с ней в половине четвертого в малой просмотровой комнате, и от Люси требовалось только подтвердить, что время ей подходит.Просмотровая комната, которую иногда называли кинозалом, была очень маленькой и темной. Там царил аромат машинного масла, и еще от киномеханика, у которого была ангина, пахло леденцами для горла со вкусом черной смородины.Люси махнула ему, чтобы он поставил первую бобину, и села. Она понятия не имела, что собиралась смотреть и поможет ли это ей в поисках информации об Альрауне. Скорее всего, не поможет. Будь разумна, Люси. Но ее сердце бешено колотилось, и, когда раздался шум проектора, она сжала кулаки так сильно, что ногти оставили следы на ладонях.На маленьком экране вспыхнул знакомый продолговатый лучик света, и заиграла музыкальная заставка «Патэ». Диктор говорил напыщенно и псевдо-жизнерадостно. Этот тон был обязательным в 40 — 50-е годы. Люди обычно называли это «произношение Би-би-си», иногда саркастически при этом улыбаясь.Первым для показа киномеханик выбрал девятиминутный фильм. Он был посвящен прибытию Лукреции на Ашвудскую студию. Планировалось снять Детектив о расследовании убийства, тот самый фильм, который так и не был закончен из-за настоящих убийств. Люси подумала, что в «Ашвуде» надеялись конкурировать с Альфредом Хичкоком и Дэвидом Лином. Конечно, это было время расцвета черных детективов: темные дождливые улицы, предательство, преследуемые злодеи. Такие фильмы, как «Лицо женщины», «Желай меня», «Гражданин Кейн» или «Третий человек». В каждом фильме, разумеется, была своя знойная умная искусительница: Джоан Кроуфорд, Бет Дэвис, ослепительная Грир Гарсон и Лукреция фон Вольф.В этой кинохронике, однако, было мало кадров, на которых Лукрецию было видно хорошо. Только один раз камера приблизилась к баронессе фон Вольф, когда та выходила из машины. Судя по общим планам, Ашвудская студия была маленькой, гораздо меньше, чем «Пайнвуд». Внимание Люси привлек кадр, где Лео Драйер ходил по студии. Она попыталась разглядеть его черты, но у нее лишь создалось впечатление, что он был высоким человеком. На нем было длинное темное пальто и шляпа.Ролик закончился, и киномеханик начал крутить второй фильм. Скорее всего, он также окажется бесполезным. Тем не менее ни в чем нельзя быть уверенным заранее.Качество этой бобины было плохим, звуковое сопровождение — слабым, на поверхности пленки было большое количество белых зигзагов, свидетельствующих о неправильном хранении. Диктор, скорее всего, был тот же, что и на первой пленке.«А теперь взгляните на чудо современного научно-технического прогресса. Вот один из первых в мире полностью герметичных четырехмоторных самолетов — «Боинг Стратолайнер 307». Это самый знаменитый из них — так называемый «Летающий пентхауз», купленный миллиардером Говардом Хьюзом для полетов по миру. Это воздушное судно позволяет перемещаться по воздуху с комфортом, приобщиться к которому мечтает каждый из нас».Последовала пауза, рассчитанная, вероятно, на то, чтобы публика могла оценить шутку, затем диктор веселым тоном продолжил: «Стратолайнер может развивать ошеломляющую скорость — двести двадцать миль в час, а полностью герметичная кабина позволяет подниматься до высоты в четырнадцать тысяч футов и даже выше. Ему, что называется, «плевать на погодные условия» — теперь у всех есть способ сбежать от английской зимы!»Зазвучала веселая музыка, послушав которую каждый зритель должен был понять, что «Жизнь прекрасна!». Затем показали, как стратолайнер взлетает и садится, а еще как он пролетает над какой-то неизвестной местностью. Казалось, на ней были дорожки тумана, но, может, просто пленка была черно-белая или съемка неудачная, а может, просто в тот день было облачно.И ни слова о Лукреции… Люси засомневалась, а вдруг они там неверно подписали коробку с пленкой, или составитель списков ошибся, но вдруг диктор сказал: «А вот кое-что необычное, даже для «Стратолайнера 307». Мистер Хьюз предоставил свой самолет и своего пилота для перевозки очень ценного и хрупкого груза — баронессы фон Вольф, звезды немого кино».У Люси перехватило дыхание, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Она наклонилась вперед и даже перестала моргать, боясь что-то пропустить.«Потрясающе мягкая посадка для потрясающей женщины, — сказал диктор тоном «уж я-то это знаю», при этом как бы интимно толкнув зрителя локтем в бок в знак дружеского расположения, когда огромный самолет коснулся земли. — Благодаря щедрому жесту мистера Хьюза баронесса отправилась в Швейцарию с привычным и достойным ее комфортом».«Швейцария, — подумала Люси. — Швейцария».Дальше показали, как Лукреция спускается с трапа самолета. В туфлях на десятисантиметровой шпильке она вышагивала мягко и грациозно, как кошка. Ее гипнотический шарм и женственность не мог испортить даже поцарапанный и смазанный кадр. Люси, которая давно не смотрела фильмов с участием Лукреции, успела забыть, насколько ослепительно красива и восхитительно сексуальна была бабушка. Неудивительно, что зрители при виде тебя, бабушка, просто падали с кресел в кинотеатрах.Тем временем диктор игриво заявил: «Информация для наших милых зрительниц: как говорят ведущие программ о моде, на баронессе костюм из коллекции «New Look» Кристиана Диора».Позади Люси киномеханик чихнул и громко высморкался.— Но в руках у нее не модная сумочка, — продолжал диктор. — В эту поездку мадам фон Вольф взяла с собой самое последнее пополнение в семье — десятимесячную Марианну, получившую это имя, как нам намекнули, в честь героини знаменитого готического стихотворения лорда Теннисона.Люси захотелось фыркнуть от презрения, когда она услышала это заявление, потому что имена «Теннисон» (с его готической поэзией) и «Лукреция фон Вольф» слишком неожиданно встретились в одном предложении. Тем не менее Марианна была ее матерью, поэтому смотреть на пухлого младенца, с сомнением уставившегося в камеру, было интересно.Диктор, как и следовало ожидать, отметил, что ребенку в наследство досталась материнская тяга и любовь к камере, а потом добавил: «Кроме того, в это путешествие баронесса, кажется, прихватила с собой еще одного маленького друга».Камера неожиданно повернулась, и в кадр попал ребенок постарше, стоявший рядом с Лукрецией, — ребенок лет восьми-девяти. В этот раз диктор уже не мог наигранно весело говорить о тяге к камере. Глубоко посаженные глаза, расположенные слегка под углом к высоким скулам, с подозрением сверкнули из-под квадратной челки, темные волосы были слишком короткие для девочки и слишком длинные для мальчика. «Это мальчик или девочка?» — думала Люси, не сводя глаз с экрана.Камера задержалась, и стало видно, что на ребенке надето что-то напоминающее колпачок и курточка на пуговицах, потом в кадре опять появилась Лукреция. Диктор сообщил еще какую-то информацию о технических характеристиках самолета, и, хотя он вскользь упомянул о намерении Лукреции в следующем году снять фильм на студии «Ашвуд», было абсолютно понятно, что основной целью ролика было показать эксцентричность Говарда Хьюза, великолепие самолета, а не мало кому известную Лукрецию фон Вольф.Ролик закончился, экран погас, и Люси откинулась на спинку кресла. Ее мысли неслись с бешеной скоростью. Неужели это была Альрауне? А может, это был кто-то другой? Это не могла быть Дебора, поскольку в 1948 году ее было лет тринадцать-четырнадцать, и в любом случае эти густые непослушные темные волосы и глубоко посаженные глаза явно принадлежали не Деборе. До самой смерти у Деб был красивый ровный цвет лица и яркие голубые глаза.По возрасту это должна была быть Альрауне, которая, по слухам, родилась в самом начале войны — где-то в 1939-м или 1940-м. Когда был снят ролик? Кажется, в 1947-м? Да, в октябре 1947-го. В 1947-м Альрауне было лет семь-восемь, а это значит, что все сходится. И путешествие в Швейцарию тоже было, поскольку переселение в эту страну было отдельной главой в легенде об Альрауне.«А вдруг, — подумала Люси, — я сама притягиваю факты за уши, чтобы все сошлось и моя теория получила подтверждение? Это дитя может оказаться кем угодно. Ребенком друга или члена экипажа самолета». Но она продолжала смотреть на погасший экран. Неужели она только что видела того человека из прошлого? Человека, которого, как все утверждали, не существовало в природе?

Глава 11Франческа Холланд подумала, насколько проще живется людям, у которых нет совести. Бессовестный человек, например, не потратит пятницу на то, чтобы вопреки всем и вся добираться от Лондона (на шоссе М25, ведущем из Лондона, опять была огромная пробка!) до дома, находящегося черт знает где.Многие думали, что со стороны Фран было очень глупо отправляться в эту поездку. Скорее всего, Трикси просто отправилась куда-то, чтобы поговорить с кем-то, кто мог бы дать ей какой-то материал для диссертации, говорили они. Она слишком серьезно к ней, этой своей диссертации, относится. В любом случае, Фран совсем не стоит ехать куда-то к черту на кулички.В ответ на все протесты и заверения Франческа возражала: «Да, но собаки! Трикси никогда бы не уехала, оставив собак!» Однако люди, напустив на себя таинственный вид, говорили, что, мол, «кто знает?», и исчезали, потому что никто не хотел брать на себя ответственность.Тогда Франческа поняла, что должна взять ответственность на себя, поскольку Трикси была очень добра к ней после того злополучного дня, когда Фран пришла домой раньше обычного и в собственной спальне застукала Маркуса с блондинкой. Именно Трикси в тот день пришла и сказала, что если Фран хочет, то может пожить у нее в свободной комнате пару недель.«Пока все не утрясется», — сказала она, и Франческа приняла приглашение, поскольку она не знала, кто еще мог бы ее приютить. Уйти от мужа, имея только ту одежду, которая на тебе, и только те деньги, которые у тебя в сумочке, — жест, безусловно, достойный восхищения. Но вместе с тем появились проблемы житейского плана: надо было пробраться в дом, чтобы упаковать чемодан и отыскать свои кредитные карточки. Обнаружив при этом, что твой муж сменил все замки и что та блондинка у него поселилась.Фран старалась не мешать Трикси, которая считала проявление эмоций пустой тратой времени, и взяла на себя часть расходов по хозяйству, а также стала готовить и делать уборку. Она старалась не обращать внимания на запах от мяса, предназначенного для собак, — оно тушилось четыре часа каждые выходные, а дом потом вонял всю неделю; еще она старалась не обращать внимания на привычку Трикси неизменно устраивать шум, поднимаясь каждое утро в шесть часов, чтобы вывести собак порезвиться на пустыре, заросшем вереском. Обычно неприветливая Трикси, тем не менее, была очень добра. Неверность Маркуса полностью сломала Фран, выбила ее из колеи, а Трикси единственная предложила хоть какую-то помощь, особенно после того, как Фран у всех на виду расплакалась на уроке английской литературы в третьем классе.«Полагаю, — сказал заместитель директора, смущенно разговаривая с Франческой, — это был урок, посвященный творчеству Шекспира?» Фран ответила утвердительно, но не стала пускаться в долгие объяснения относительно того, как слова Шекспира (а по большому счету — слова Джона Донна, Роберта Браунинга и его Элизабет, да и всех остальных членов этой «писательской банды») внезапно и очень остро задевают за живое, заставляя разреветься на уроке. Заместитель директора, который преподавал математику и химию, никогда не смог бы этого понять, хотя, возможно, даже некоторые ученики прекрасно все поняли. Это только доказывает, что мы недооцениваем скучающих и вполне искушенных жизнью людей в возрасте от четырнадцати до двадцати пяти лет, для которых презерватив в сумочке — обычное явление и чья философия сводится к вопросу «Трахаться будем у тебя или у меня?».Поэтому, помня о грубоватой доброте Трикси, Франческа просто не могла бездействовать, когда ее подруга пропала. Хорошенько все обдумав, Фран решила в первую очередь разыскать семью Лукреции фон Вольф. Трикси собиралась встретиться с ее дочерью — пожилой леди по имени Дебора Фэйн. Миссис Фэйн умерла прежде, чем интервью состоялось, но Трикси все равно поехала к ней домой — Фран об этом знала, а еще она знала, что адрес Деборы Фэйн был в записной книжке Трикси. Фран чувствовала себя очень неловко, роясь в личных вещах и бумагах Трикси, но нужно же было с чего-то начинать. И она нашла адрес, написанный твердым и четким почерком Трикси.Но там не было телефона, его не было и в телефонной книге городка, поэтому Фран решила поехать туда и попытаться поговорить с родственниками миссис Фэйн. Путешествие казалось простым: это был небольшой торговый город в отдаленной части Ноттингемпшира, рядом с графством Дербеншир. Туда ехать, наверное, часа два? Да, ну, может, чуть дольше. Она туда отправится и будет считать это маленьким приключением.Возможно, родственники все еще в трауре по поводу смерти Деборы Фэйн, и тогда Фран придется убраться восвояси, проявив максимум такта и вежливости. Но, возможно, они вспомнят, что Трикси у них была, или они знают что-то о теме ее диссертации, и, может быть, они смогут помочь ей, предоставив информацию, с которой можно было бы пойти в полицию. Например, подскажут адрес дома, где жила Лукреция фон Вольф и куда, возможно, отправилась Трикси, или даже адрес человека, который лично знал баронессу или работал с ней, или имя человека, к кому следовало бы обратиться за информацией. Фран даст понять этим людям, что она не занимается исследовательской деятельностью в отличие от Трикси, а просто старается разыскать коллегу, пропавшую при загадочных обстоятельствах. Было неприятно, что она не знала имен и многого другого: Трикси просто сказала, что, кроме дочери, там еще есть внучка и мужчина, который был родственником Деборы Фэйн по линии мужа. Кажется, его зовут Эдмунд Фэйн? Фран дождалась пятницы, когда третьему классу разрешалось уйти из школы в два часа, чтобы заняться своими делами, да поможет им Бог. Потом отвела собак в вольеры, побросала все необходимое в сумку, до краев заправила бак бензином и отправилась в путь. Было приятно делать все самостоятельно, без Маркуса, у которого была привычка критиковать, как она водит, и презрительно улыбаться, когда она пропускала нужный поворот или выбирала не тот островок безопасности.Дом Деборы Фэйн, представший перед Франческой, когда она наконец-то заехала на узкую дорожку, оказался большим и старым. Фран, которая не любила вычурных архитектурных деталей, дом показался почти уродливым. Однако в нем чувствовался характер и дух истории. Ей стало интересно, как долго дочь Лукреции жила здесь.Она с облегчением заметила, что в комнатах первого этажа горит свет, потому что дом мог оказаться в принципе нежилым или запертым. Но там определенно кто-то был, даже если это окажутся бомжи, или цыгане, или люди, в чьи обязанности входит опись имущества, проданного за долги. У баронессы была такая странная жизнь, что Фран была готова ко всему.Человек, открывший дверь, не был похож ни на цыгана, ни на судебного пристава. У него было худощавое лицо, и от него веяло чем-то, что Франческа определила для себя как «тишина и спокойствие». Он довольно вежливо и одновременно настороженно осведомился:— Чем могу быть полезен?У Франчески было достаточно времени обдумать, что именно нужно сказать, чтобы ее слова прозвучали более или менее уверенно, но, как в большинстве заранее придуманных и отрепетированных фраз, в них было что-то неестественное.— Простите, что так внезапно свалилась вам на голову. Меня зовут Франческа Холланд, я работаю вместе с Трикси Смит — это та женщина, которая занималась биографией Лукреции фон Вольф. Простите, если это прозвучит чересчур напыщенно, но я беспокоюсь о ее судьбе, поскольку Трикси, кажется, пропала без вести.Ей показалось, что при упоминании Лукреции лицо собеседника изменилось, но это, учитывая, что Лукреция была владелицей дома, было вполне понятно. Однако собеседник, казалось, ждал, что Франческа продолжит свой монолог, поэтому она перешла к следующей заранее заготовленной части:— Я звонила в полицию. — Эта фраза была рассчитана на то, чтобы он понял, что власти в курсе дела. — Но пока они не хотят начинать дело о пропавшем без вести, тем более что речь идет о взрослом человеке. Вот я и приехала сюда из Лондона, чтобы попытаться узнать, что делала Трикси, и найти улики, которые бы убедили полицию поторопиться.— Вы проделали такой путь, — сказал незнакомец. — Но должен заметить, что я здесь не живу и не имею отношения к семье, о которой вы говорите.— Понятно, — разочарованно протянула Франческа, а незнакомец, видимо, осознав, что скупого объяснения недостаточно, продолжил:— Женщина, которая жила здесь, завещала дом благотворительной организации, в которой я работаю. Кстати, меня зовут Майкл Соллис, а благотворительная организация называется ЧАРТ. — Эти слова он произнес как бы между прочим, как будто ожидая, что Франческа в ответ расскажет чуть больше о себе. — У меня тут была встреча со страховым агентом — он только что ушел, и я тоже собирался уходить. Вы, кажется, сказали, что приехали из Лондона? Тогда вам лучше войти в дом и выпить чашечку чаю или чего-нибудь еще. В кухне не наводили порядок, так что, уверен, там найдутся пакетики чая. — Он отступил, придерживая дверь, чтобы она могла войти.Чего никогда не следует делать, так это переступать порог дома, в котором живет одинокий незнакомый мужчина. «Это как войти в логово льва или волка, — подумала Франческа. — Ну и черт с ним, с этими предрассудками! Он кажется вполне нормальным. В любом случае, я пять лет жила с волком, а молния не бьет в одно место дважды, так что на какое-то время Бог меня убережет от встречи с еще одним хищником».Вслух она сказала:— С удовольствием выпью чаю. Спасибо. И переступила порог.Если Майкл Соллис и был волком, то волком хорошо воспитанным и галантным. В старой кладовке не нашлось молока, поэтому он приготовил черный кофе, извинившись за то, что кофе растворимый, а потом долго рылся в буфете в поисках чистых чашек.— Мы можем, как цивилизованные люди, выпить кофе в гостиной, если хотите, но отопление работает только в кухне.— Мне нравятся кухни. — Фран с благодарностью взяла предложенный кофе, и Майкл присел напротив нее за видавший виды стол.— Ваша подруга часто исчезает, никого не предупредив? — спросил он.— Нет, она очень обязательный человек. А еще у нее есть три пса, которых она ни за что бы на свете не бросила на произвол судьбы.— Собак вы, как и миссию разыскать подругу, разумеется, тоже взяли на себя?Фран ответила, что отвела их в вольеры, и осторожно добавила, что жила у Трикси после болезненного расставания с супругом.— Мы преподаем в одной школе, так и познакомились.Майкл Соллис пристально посмотрел на нее и спросил:— Историю или литературу Англии?— Что? А… Поняла. Английскую литературу. Иногда грамматику, если мне удается впихнуть ее в головы невежественных зубрил так, чтобы они не заметили. А еще я читаю курс по драматургии. — Она посмотрела на него поверх чашки. — А как вы догадались?— Вы непохожи на учителя математики или химии, — ответил он, и Франческа улыбнулась, вспомнив заместителя директора.— Почему вы думаете, что ваша подруга может быть здесь?— Я не думаю, что она должна быть здесь, — сказала Фран. — Но она была здесь несколько недель назад и, возможно, встречалась с кем-то из членов семьи. Я подумала, что, вероятно, она раздобыла какую-то информацию о Лукреции фон Вольф и отправилась куда-то, а потом попала в неприятности. Проблема в том, что у нее нет семьи: только пожилая тетя где-то на севере страны, поэтому я единственная, кто остался в ее доме…— И задача разыскать ее легла на ваши плечи.— Да. Я подумала, что тетка едва ли сможет этим заняться — ей почти девяносто лет.Майкл допил свой кофе и сказал:— Я тут подумал, что не будет лишним позвонить племяннику Деборы Фэйн. До его дома отсюда всего миль пять, и, возможно, он что-то знает. У меня есть его телефон. Думаете, нам стоит с ним связаться?— Вы говорите про Эдмунда Фэйна? Трикси упоминала это имя. Стоит попробовать поговорить с ним. Большое вам спасибо.— Полагаю, телефон в доме отключен. Если так, то у меня есть сотовый, — сказал Майкл и начал рыться в потрепанном портфеле.— Очень мило с вашей стороны.— Просто классическая ситуация, — со смехом заметил Майкл. — Неожиданно появляется попавшая в беду девушка и просит ей помочь. Разве я могу отказать? Хотя для полноты картины вам следовало бы дождаться снежной бури или, по крайней мере, грозы — вы, кажется, упомянули, что преподаете драматургию: где же ваше чувство сцены, мисс Холланд?Он улыбнулся и внезапно перестал выглядеть тихим и умным — теперь он был озорным. Оказалось, что с ним может быть весело, если заставить его снять маску сдержанности.Телефонный разговор был кратким, но принес плоды.— Ваша подруга действительно разговаривала с Эдмундом Фэйном, — сказал Майкл, положив трубку. — И он устроил ей визит на киностудию «Ашвуд». — Заметив удивление Фран, он продолжил: — И как вам не пришло в голову проверить Ашвуд?! Именно об этом месте все вспоминают, когда слышат имя Лукреции фон Вольф. Вы же живете в северной части Лондона? Значит, быстро до него доедете.Франческа подумала, что студия и правда совсем близко. Ей пришло в голову, что если бы Трикси отправилась именно туда, то на поездку у нее ушло бы меньше дня.— Но она и не надеялась, что сможет достать пропуск, поэтому и я не подумала об Ашвуде.— Эдмунд Фэйн раздобыл для нее пропуск. Он связался с поверенным, который отвечает за ключи. И, — сказал Майкл, внимательно глядя на нее, — он встретился с вашей подругой в понедельник днем.— В понедельник днем… Тогда все сходится, — сказала Франческа, подсчитывая в уме. — Я хватилась, что Трикси давно нет, вечером во вторник. В понедельник у меня было родительское собрание, а потом мы пошли ужинать. Я вернулась очень поздно и сразу легла спать. Утром я обычно очень спешу, поэтому только вечером во вторник я наконец поняла, что Трикси не вернулась.— Она могла отправиться в Ашвуд, не предупредив вас?— у нее не было причин рассказывать мне об этом. Я же что-то вроде квартирантки. Возможно, Трикси рассказала бы мне обо всем позже, потому что любит поговорить о своей диссертации, и она была бы довольна тем, что ей удалось побывать на киностудии. Да и живем мы между восточным Барнетом и Энфильдом, так что это совсем близко.— Эдмунд Фэйн говорит, что он оставил ее на киностудии примерно в пять, — сказал Майкл. — Она хотела побродить там и зарисовать, что где находится. Фэйн говорит, что ехал быстро и приехал домой примерно в половине восьмого.Почему-то — возможно, причина была в тоне, которым говорил Майкл, — Франческе определенно не понравился этот Эдмунд Фэйн. Она спросила:— А зачем он с ней туда поехал? Разве Трикси не могла добраться самостоятельно?Майкл подумал и ответил:— Да, думаю, она вполне могла бы, но Эдмунд — педант и слегка суетлив. Наверное, ему показалось правильным сопровождать Трикси. Или, возможно, его просили приехать, чтобы засвидетельствовать личность вашей подруги. Как поверенного в делах или что-то в этом роде.— Понятно. Однако эта ниточка нас никуда не привела, не так ли? — печально заключила Франческа. — Если только Трикси не разбилась на машине на обратном пути.— Полагаю, разбитую машину уже обнаружили бы и оповестили полицию.— Но это могло произойти где-то далеко, на дороге, по которой редко ездят…— Сейчас везде ездят.Но перед глазами Франчески появилась очень яркая картинка: мертвая Трикси лежит где-то в канаве, на ее тело льет дождь и по нему ползают куницы, и, поскольку эта картина ей вовсе не нравилась, она твердо сказала:— Наверное, мне нужно связаться с этим ашвудским поверенным.— Хорошо. Фэйн дал мне его номер. Его зовут Лайам Дэвлин. Вы можете позвонить с моего мобильного.Лайам Дэвлин сказал, что будет рад встретиться с мисс (миссис?) Холланд в Ашвуде. Разумеется, он принесет ключи в тот же день, если она хочет, хотя ей стоит одеться так, чтобы чувствовать себя комфортно, если вдруг начнется буря, пожар или наводнение, поскольку весь Ашвуд превращается в болото после нескольких дней дождливой погоды.Франческа пообещала, что оденется соответствующим образом, и вернула трубку Майклу. Она с благодарностью приняла его предложение быстро привести себя в порядок в обставленной старинной мебелью уборной в дальнем конце холла. Она была слегка взъерошена и бледна после долгой дороги, а ее губы казались слишком большими для тонкого лица — они всегда казались большими, когда она уставала или беспокоилась. Она причесалась и вернулась в кухню, чтобы поблагодарить Майкла за помощь. После расставания с Маркусом она коротко постриглась и теперь походила на Жанну д'Арк после ночи, проведенной в военном лагере. Зато по отношению к длинноволосой подружке Маркуса это был эффектный жест, как поднятые вверх два пальца — классический знак победы.Как же Фран разозлилась, когда после всех многократных вежливых расшаркиваний: «Спасибо вам большое», «Приятно было познакомиться!» и «Счастливо вам доехать!» — мотор ее машины просто отказался заводиться, когда она включила зажигание. Абсолютно мертвый мотор. Даже искры зажигания не слышно.Фран выругалась и попыталась снова — на этот раз в салоне появился едва различимый, слегка зловещий запах бензина. Залито бензином, или забито водой, или что-то еще… Бог любит троицу? Она снова повернула ключ зажигания, и на этот раз, в добавление к устрашающей тишине, на приборной доске замигала лампочка, сигнализирующая о перегреве мотора. Черт подери! Теперь не оставалось иного, как пойти обратно в дом и позвонить в местную автомастерскую. Но проблема в том, что уже почти наступил вечер пятницы, и, скорее всего, приехать по ее звонку смогут самое раннее — завтра. А это означает, что ей придется звонить Лайаму Дэвлину и переносить их встречу, а это, в свою очередь, означает, что встретиться они смогут только утром в понедельник — именно к этому времени она сможет добраться до Ашвуда. Проклятый, проклятый двигатель внутреннего сгорания!Она увидела свет, идущий из открытой двери дома, и услышала голос Майкла:— Похоже, вам лучше вернуться в дом, не так ли?— Будь она неладна, эта штука! — зло сказала Фрэн. — Думаю, вы не знаете, как ее починить?— Вы абсолютно правы. В котором часу у вас встреча с Лайамом Дэвлином?— В шесть.Майкл посмотрел на машину, и Франческе внезапно показалось, что он сам с собой спорит. Но он просто сказал:— Вы идеально играете роль девицы, попавшей в беду, не правда ли?— У меня и в мыслях не было попадать в беду, — сказала Франческа и с раздражением заметила, что в ее голосе звучат нотки извинения, которые всегда доводили Маркуса до бешенства.— Сегодня я еду обратно в Лондон, — сказал Майкл, — так что вполне могу подбросить вас до Ашвуда — по крайней мере, мог бы, если бы вы знали дорогу. И мог бы подождать, пока вы там все осмотрите, а потом довезти вас до дому.Так вот по поводу чего он спорил сам с собой! Как мужчина он должен был сделать это предложение — ведь он был галантен, но самому ему делать это вовсе не хотелось, поэтому он раздумывал, как бы повежливее отказать. Все абсолютно понятно. Франческа твердо ответила:— Спасибо большое. Я просто не могу доставить вам так много хлопот. Я легко могу позвонить Лайаму Дэвлину и договориться о встрече в другое время.— Но если ваша подруга отсутствует с понедельника, то, возможно, не стоит все откладывать? Дайте мне десять минут — я закрою дом и буду в вашем распоряжении.Улыбка, которая делала его лицо так неожиданно озорным, снова появилась.— Спишите это на счет галантности и любопытства. В любом случае, приятно иметь попутчика.Вторая вещь, которой никогда не стоит делать: садиться в машину к незнакомому мужчине и отправляться с ним в путешествие непонятно куда.Но в тот момент Франческу больше заботил вопрос, как бы ненавязчиво и тактично компенсировать Майклу Соллису ту пару-тройку лишних миль, которые ему придется проехать, а не о том, повезет ли он ее в логово маньяка-убийцы или в бордель, находящийся где-нибудь в пропитанном запахом любви восточном порту. Она подумала, что, если предложить ему заплатить за бензин, он непременно откажется. Возможно, лучше было бы предложить перекусить где-нибудь по дороге и заплатить самой? Или это будет выглядеть как предложение прыгнуть в постель? После пяти лет брака определенно теряешь навык в таких делах. Может, лучше отправить письмецо с благодарностью в офис ЧАРТ и вложить в него какую-нибудь книжонку в знак признательности или чек на покупку в «Трешер» или что-нибудь в этом роде? «Боже мой!» — раздраженно произнес внутренний голос. Разумеется, ему и в голову не придет считать чашечку кофе и бутерброд в «Поваренке» приглашением к разнузданному сексу!Отбросив все сомнения, она развернула карту, нашла Ашвуд и записала, как туда проехать, на задней обложке своей чековой книжки. Никогда не повредит проявить осведомленность и организованность, даже если ты ни одной из этих черт не обладаешь. Фран тщательно проверила свои записи и, надеясь, что ей удалось опознать названия всех дорог и островков безопасности, сказала:— Расскажите мне о ЧАРТ. Мне кажется, это очень необычная благотворительная организация. Вы действительно будете использовать тот дом в качестве приюта для бездомных подростков?Он отвел глаза от дороги и взглянул на Фран, как будто пытался понять, искренне она спрашивает или просто старается быть вежливой. Франческе пришло в голову что он, вероятно, относится к людям, которые не любят светской болтовни. А еще у него были красивые глаза: ярко-серые, обрамленные черными ресницами.— Все зависит от того, что скажут страховой агент-оценщик и строительная компания, — сказал он — Нам понадобится больше ванных комнат и, возможно, еще одна кухня. Там большой чердак — возможно, мы могли бы использовать и его. Мне хочется надеяться что мы будем использовать дом, а не продадим его, чтобы вложить деньги. Думается, миссис Фэйн понравилась бы эта идея.Он замолчал, словно решал, стоит ли рассказывать дальше, но Франческа, которой было интересно.— Продолжайте. Как бы вы распорядились домом?— Многие из подростков, с которыми нам приходится работать, принадлежат к низшим слоям общества, часто не они виноваты в том, что им негде жить. Некоторые из них родились в трущобах и ночлежках некоторых бросила мать — ей подвернулся очередной мужчина, и она бросила ребенка на произвол судьбы. Некоторые еще в раннем возрасте сбежали из дома из-за плохого отношения родителей; некоторые из них сделали это в невероятно раннем возрасте семи-восьми лет и с тех пор жили на улице.— А читать и писать они умеют?— Кто о чем, а учительница — о грамотности, — сказал Майкл. — Но вы абсолютно правы: многие из них не умеют ни читать, ни считать хотя бы до десяти не умеют пользоваться часами. Мы стараемся записать их на курсы или на занятия по обучению письму и чтению для взрослых, чтобы хоть как-то подготовить к нормальной жизни. Мы не ведем себя агрессивно: не заставляем никого ничего делать силой, но, как ни удивительно, многих молодых людей к нам направляют полицейские, ведущие надзор за преступниками, получившими условный срок, работники органов надзора за детьми и подростками, а также такие организации, как «Сентр-пойнт» и «Самаритяне»[47].— Вы и вправду обеспечиваете обучение?По виду ему больше подошла бы роль профессора в Оксфорде, чем учителя по предмету «Как жить в современном мире» в классе, полном подростков — выходцев из бедных семей.— Мои задачи гораздо более прозаичны. Я делаю все, чтобы они могли изучить настоящие «азы жизни»: то, о чем мы с вами даже не задумываемся, но что для них непонятно, потому что у них никогда этого не было.— Что именно? Я не просто стараюсь быть любезной — мне хочется знать.— Ну, например, если всю жизнь жить в заброшенном доме, где нет ни газа, ни электричества, ни водопровода, то едва ли будешь знать, как готовить еду и о том, что есть надо за столом и пользоваться ножом и вилкой. Они ведь покупают еду навынос, а бобы и суп едят прямо из банки. Поэтому не умеют пользоваться плитой и покупать еду в магазине.Когда он заговорил о своей работе, то вся его сдержанность куда-то испарилась, даже выражение лица изменилось.— Или даже более простые вещи, — сказал он. — К примеру, как заменить перегоревшую лампочку. Поэтому у нас имеются дома, выполняющие функцию «перевалочных пунктов»: мы селим там группу подростков на два-три месяца и стараемся помочь им адаптироваться. Для этой цели лучше всего подходят дома, стоящие на отшибе, поскольку некоторые наши подопечные бывают недисциплинированными. Но если все проходит более или менее гладко, мы снимаем для каждого комнату, если получается найти что-то подходящее, а затем помогаем им получить профессию. Я думаю, из дома Деборы Фэйн получится отличный «перевалочный пункт».— У вас странная работа, — задумчиво произнесла Фран. — А вы занимаетесь теми, кто ищет политического убежища? Некоторые из них ведь очень молоды.— Возможно, со временем нам придется заняться и ими. Пока же с заботой о них справляются правительственные организации.Майкл опять искоса взглянул на нее.— Когда все получается, то от такой работы получаешь массу удовольствия, — промолвил он, и Франческе показалось, что он раздумывал, стоит ли говорить эту фразу, опасаясь таким образом выдать себя.— Наверное, это действительно благодарный труд.— Процент неудач велик — несмотря на наши усилия, некоторые подростки возвращаются к прежней жизни. Спят на улице, торгуют наркотиками.— У нас в школе тоже иногда бывают проблемы, связанные с наркотиками. Хотя, мне кажется, редко какой школе удается этого избежать. И, конечно, у нас есть определенный процент «сложных подростков». Не всегда знаешь, как с ними общаться. Они сразу начинают защищаться.— Все иногда защищаются, — сказал Майкл, и Франческа физически ощутила, как между ними снова выросла стена.

Глава 12Ашвудский офис Лайама Дэвлина находился на первом этаже красивого старого здания, которое в свое время, возможно, было жилищем богатого торговца елизаветинской эпохи. Теперь же его комнаты находились в беспорядке и запустении, но Франческе подумалось, что в таком беспорядке приятно работать. Она посмотрела на Майкла, и ей показалось, что он тоже так думает. Везде были кипы книг и документов, старые карты, выпущенные картографическим управлением, и парочка миленьких эстампов на стенах. Эркер, по-видимому, выходил на главную улицу, но было сложно увидеть сквозь него хоть что-то, потому что огромных размеров черный кот, самоуверенно и вольготно разлегшийся на подоконнике, закрывал обзор.— Но вы же понимаете, — сказал Лайам, впустив их в офис и представившись, — что данная встреча абсолютно нетипична для человека, чья профессия связана с законом. Сейчас шесть часов вечера, и все ушли домой. Вообще-то, по правилам, я должен был бы покинуть офис около трех часов дня и отправиться, к примеру, играть в гольф, или в местный клуб консерваторов, или в постель к любовнице.По его виду нельзя было сказать, что он настолько придерживается правил, что ходит играть в гольф, а политические организации, которые он мог бы поддерживать, должны были бы отстаивать какие-нибудь романтические или бунтарские идеи, например ратовать за воцарение на престоле изгнанного монарха или бороться за права униженных рабов. С другой стороны, Франческа легко могла представить этого Лайама в постели с любовницей. Она сказала:— Как мило с вашей стороны согласиться встретиться с нами в столь поздний час.— Я тоже так думаю. Присядьте, пока я принесу ключи, — стулья чище, чем кажутся.Стулья были идеально чистыми, хотя и пришлось убрать с них кучу папок, прежде чем сесть. На столе был такой же беспорядок, но все равно было видно, что сделан стол не меньше ста лет назад и что вырезавший его мастер был хорош. Фран посмотрела на Майкла, который был погружен в созерцание двух висевших над дверью карикатур с изображением сценок в суде.— Оригиналы кисти Хогарта?[48] — спросил он Лайама, когда тот вернулся с ключами.— Да. А откуда вы знаете?— Качество говорит само за себя.— Предпочитаю владеть оригиналами, — беззаботно сказал Лайам. — А вдруг придется что-то срочно продать, чтобы расплатиться с долгами? Пойдемте. Если хотите, можем поехать на моей машине. Это недалеко, и я единственный знаю дорогу, поэтому…— Отлично.— Так значит, — сказал Лайам, когда они отъехала — мы ищем неуловимую леди по фамилии Смит, верно?— Мы ищем ниточки, которые помогли бы нам обнаружить ее местонахождение, — ответила Франческа с заднего сиденья, заваленного аудиокассетами и папками, среди которых валялись две-три потрепанные книги в бумажных обложках. Кассеты представляли собой смесь грегорианских хоралов, кантат Баха и записей, которые Фран, ежедневно общающаяся с подростками, опознала как очень готический и агрессивный тяжелый рок. Присмотревшись к книгам, Франческа увидела «Мэнсфилд-Парк», «Остатки дня» Кадзуро Исигуро и пятую книгу «Гарри Поттера».— Она, безусловно, была запоминающейся женщиной, — сказал Лайам, проезжая на слишком высокой скорости по главной улице Ашвуда и сворачивая на открытую дорогу, — поэтому, полагаю, несложно будет выйти на ее след. Вы, случайно, не знаете, она раньше исчезала на несколько дней?— Не думаю.— Ничего. Жизнь постоянно преподносит нам сюрпризы — она просто бросается на нас и впивается когтями и зубами, и люди тоже полны сюрпризов.Машина на всей скорости влетела на узкую, покрытую выбоинами тропинку с высокими живыми изгородями по обеим сторонам.— Эта тропинка ведет к главной достопримечательности Ашвуда. Заросла, правда? Но думаю, в один прекрасный день ее купит какой-нибудь богатый концерн, и все тут сровняют с землей. Потом построят аккуратные маленькие коробочки, в которых станут жить люди, и здесь будет нормальная дорога вместо этой «тропы в джунглях», облюбованной мхом и летучими мышами, которая, как кажется, ведет к гробнице Спящей красавицы. И как только это произойдет, — продолжал мистер Лайам, который, как оказалось, в полной мере наделен присущим ирландцам красноречием, — «легендарная фон Вольф» канет в Лету, исчезнет, как паутинка над пламенем свечи. И это будет печально. Вам так не кажется, миссис Холланд?— Кажется. Кстати, зовите меня Франческа или Фран.— Тогда, Франческа, надеюсь, вы надели удобную обувь, потому что, когда мы доедем до ворот и я найду, где припарковаться, нам придется выйти из машины и идти пешком.— А мы сможем хоть что-то увидеть? — спросил Майкл.— Боюсь, очень немного, потому что сейчас темно, как… — Фары машины разрезали темноту, когда Лайам резко повернул автомобиль, чтобы припарковаться, и сравнение, каким бы они ни намечалось, так и осталось недосказанным.Фран вскрикнула:— Что это? Что случилось?— Вон там… Смотрите, — сказал Лайам, чей голос теперь разительно отличался от развязного и фамильярного тона, которым он говорил раньше, отчего Франческа почувствовала страх. Что-то случилось. Она посмотрела туда, куда показывал Лайам, и испугалась еще больше.В нескольких ярдах от них, ярко освещенный фарами машины и мокрый от дождя, стоял фургончик, и не нужно было смотреть на него еще раз, чтобы понять, что стоит он там давно, поскольку колеса наполовину увязли в сырой грязи.Машина Трикси. Видавший виды и не избалованный мытьем автомобиль, который Трикси водила, потому что он был надежен, а сзади можно было возить собак. Его ни с чем не спутаешь.Ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Майкл сказал:— Если я все верно понимаю, это ее машина, не так ли?— Да.— В таком случае, Дэвлин, очень хорошо, что вы прихватили с собой ключи, потому что, по-моему, нам придется осмотреть киностудию внутри. Франческа, пожалуйста, останьтесь в машине.Но Фран вовсе не хотелось оставаться одной в такой недружелюбный вечер, когда все вокруг, казалось, полно теней и шепотов.— Я отправляюсь с вами, — твердо сказала она и вылезла из машины, прежде чем хоть кто-то из них смог ей возразить.Мужчины промолчали. Майкл протянул ей шарф, который она уронила на пол машины, Лайам выключил фары и сказал:— По-моему, где-то на заднем сиденье есть фонарик.Рассеянный свет от фонарика Лайама освещал путь, они осторожно шли вперед, вокруг них, привлеченные светом, метались насекомые.— Как огоньки судьбы, — заметил Лайам.— Ignisfatuits? — мягко переспросил Майкл. — Глупые огоньки. Все-таки удивительно, насколько живучи народные предрассудки.— В Ирландии вам бы рассказали, что огоньки судьбы являются только тем, чья совесть нечиста, — сказал Лайам. Он помолчал и добавил: — Их не видит никто, кроме убийц и тех, кто нечестен по отношению к вдовам и детям. — В этот раз в его голосе звучало нечто, заставившее Франческу обернуться и посмотреть на него.— Думаю, нам и без созданий из древних мифов есть о чем волноваться, — пробормотал Майкл.Но Фран показалось, что, говоря эти слова, он оглянулся назад, как будто подозревал, что за ними могут следить; ее этот жест очень расстроил, и она сказала:— То здание — киностудия?— Да, павильон номер двенадцать. — Лайам снова говорил непринужденно. — Именно его хотела осмотреть ваша подруга. Не стану мучить вас рассказами о привидениях. Думаю, вы оба знаете, что случилось здесь, но это было давно и, как кто-то однажды сказал, в другой стране…— Кроме того, девушка мертва[49], — автоматически закончила цитату Франческа и сразу же пожалела о сказанном.— Вот именно, — довольно сухо сказал Лайам. — Подержите фонарик, чтобы я смог открыть дверь. Спасибо.Невозможно было, живя в одном доме с Трикси, не узнать массу всего об этом месте. Сначала Фран нравилось слушать эти истории, затем они стали ее слегка беспокоить, и она хотела сказать Трикси: «Оставь все это! Неужели ты не понимаешь, что носишься с историей, которая давно в прошлом, а некоторые старые истории не стоит трогать». Желание сказать именно так охватило ее и секунду назад, когда внезапно она поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы Лайам открывал дверь. Но, разумеется, они должны сделать это. Дело было не в привидениях, а в Трикси — нужно было узнать, что с ней все-таки случилось.Пока Лайам открывал дверь, Франческа размышляла о том, что вся это ашвудская история — ссоры и соперничество, ревность и измены — лежит сваленная в кучу прямо там, за дверью, и что, открыв эту дверь, они окажутся погребенными под всей этой грязью. Но когда они прошли через большой холл в центр студии, она увидела, что если не брать во внимание тот факт, что это место давно и прочно заселено привидениями забытых любовных связей и разрывов, то это по сути был навевающий тоску пыльный и грязный склад. Здесь могли водиться тараканы, но опасности не чувствовалось. («Или здесь все же опасно? — спросил ее внутренний голос. — Ты уверена, что нет?»)— Здесь ужасно пахнет сыростью, — сказал Майкл, который все еще стоял в дверях. — Или кошками. Или чем-то еще. Дэвлин, вы уверены, что сюда не проникает дождь?— Нет.— Нам придется все тут осмотреть, да? — спросила Фран и с раздражением заметила, что в ее голосе звучит неуверенность. — Тщательно осмотреть, да?— Боюсь, что да. Но за дверью есть выключатель — нам будет проще, если мы будем видеть, что делаем. Подождите, сейчас я его найду и включу свет…Послышался щелчок, и где-то вверху загорелась одна-единственная лампочка.— Так-то лучше, — сказал Дэвлин. — Франческа, не могли бы вы остаться тут у двери, пока я и Соллис проверим все?— Я пойду с вами.Это огромное помещение, где все было покрыто чехлами от пыли, под которыми могло скрываться все что угодно, нравилось ей не больше, чем зловеще тихие сумерки снаружи. Кроме того, Франческе казалось, что из всех закутков, куда не мог пробиться тусклый свет лампы, за ней неотрывно следят чьи-то глаза. Это, конечно, глупо и смешно. Тем не менее…Тем не менее идти мимо мебели и декораций, чьи формы напоминали могильные холмы, было жутко. Фран не могла отделаться от чувства, что, проходя мимо, они сметают пыль с запретных и запечатанных семью печатями глав ашвудской истории или на цыпочках крадутся мимо невидимых глазу дверей, за которыми могут находиться все эти выдуманные миры, накопившиеся здесь за долгое время. Миры, где города были сделаны из брезента и фанеры, где стены легко рушились, где кипели страсти и легко рушились судьбы влюбленных. Вон стоит искусно сделанный шезлонг, который мог бы украсить дворец Клеопатры, или турецкий караван-сарай, или комнату, где умирала Элизабет Барратт. А каменная плита, прислоненная к шезлонгу, — всего лишь кусок штукатурки, но однажды, возможно, она служила частью зубчатой стены какого-нибудь нормандского замка, или колодца, в который бросают монеты и загадывают желания, или башни, на которой сидят вороны…«Или, — сказал тихий голосок, о существовании которого Фран раньше не подозревала, — крышкой могилы Альрауне, где бы она ни находилась?..»Из всех пришедших ей в голову мыслей эта была самой дурацкой, хотя, находясь в таком месте, невозможно было удержаться от мыслей о привидениях — именно тут отдавали на разграбление города, соблазняли любимых, расправлялись с врагами — и делали все это в течение одного дня! Да, но странно все-таки, что ей подумалось об Альрауне…(«Ребенок-призрак, — сказала однажды Трикси. — Так теперь думают почти все… Имя Альрауне было покрыто тайной и выдумками, но я уверена, что она на самом деле существовала…»)Ребенок существовал… Франческа заставила себя вернуться в настоящее. Лайам шел впереди, светя фонариком по углам, время от времени отпуская замечания типа «О, Боже! Только посмотрите, какое тут царит запустение!», Майкл молчал, и Фран казалось, что ему это все очень не нравится. Она почувствовала себя виноватой за то, что втянула его в историю, которая его совершенно не касалась.Тот, кому поручили зачехлить мебель и декорации, сделал это крайне неаккуратно. Во многих местах из-под покрывал торчали части столов или стульев, а на полу валялись рыболовные крючки и бутафорское деревце. Возможно, когда Ашвуд погружался в тишину и темноту, брошенные кусочки декораций выползали на улицу и выстраивались в сцену «Как все было, когда Ашвуд жил полной жизнью и был наводнен людьми». Как во всех тех сказках, где игрушки оживают и бродят по детской, пока дети спят. Возможно, появление Франчески и двух мужчин застало декорации врасплох, и они не успели заползти под чехлы?Фран поежилась и укутала шарфом плечи, приложив уголок к губам, потому что от царившего здесь запаха ее подташнивало. Сырость, как сказал Майкл. Или кошки.Один из стульев, казалось, полностью сбросил с себя чехол и стоял сам по себе, лишь наполовину освещенный тусклым светом. Как последние кадры фильма про оборотня, когда волк уже наполовину превратился в человека, но именно в этот момент его настигла серебряная пуля. Когда-то этот стул был определенно красив: деревянные ручки украшала резьба, обивку — бусинки.Кто-то набросил на него кусок ткани коричневого цвета — возможно, старую штору, — а рядом со стулом валялись какие-то туфли. Из-за тусклого света ткань выглядела так, как будто бы на ней были полосы, и, если присмотреться, казалось, что это вельветовые брюки.Франческу охватил ужас, от которого кровь застывает в жилах, а слова начинают бешеную пляску в голове: эти слова снова и снова звучали у нее в голове, сводя с ума: «Здесь случилось что-то ужасное — ты ведь это знаешь, правда, Фран?» Это как запах, от которого к горлу подступает тошнота, но только тебя никак не вырвет… никогда не вырвет… Ведь и так понятно, что кто-то сделал что-то ужасное на этом самом месте. И тогда ее внутренний голос сказал ей тихо, что она это знает… конечно, знает… Что-то ужасное…Ее мозг перестал работать, как автомобиль с засорившимся карбюратором и заглохшим мотором, и она не могла выйти из лабиринта этих банальных слов и фраз. «Случилось что-то страшное». «Насилие». Еще мгновение, и она сможет определить, что именно это было, этот акт насилия, то, что было «ужасно», и тогда она поймет, что нужно делать.Она почувствовала, как Майкл взял ее за руку, как будто намереваясь увести подальше от места, где произошло насилие, и откуда-то из глубин сознания пришла мысль о том, что она знает, что это Майкл, и ей даже не нужно поворачивать голову, чтобы убедиться в этом. Однако ее внимание было сосредоточено не на этом — она все еще пыталась вывести свой мозг из состояния «заглохшего мотора».Но теперь она видела, что на красивом стуле с высокой спинкой кто-то сидит. Да, именно это она и видела, и что-то тут было не так, поскольку никто не стал бы сидеть здесь, в такой темноте. И что-то было ужасно не так с головой человека на стуле, хотя у него было хорошо знакомое Фран лицо. Что-то странное с глазами? Казалось, из глаз свисали темные ленты — ленты, которые были прикреплены к щекам.Глаза.Паралич и холод отступили, и Франческа снова обрела способность мыслить. Мысли путались и причиняли боль, но ей удалось припомнить, что Трикси говорила что-то неприятное об Ашвуде и показывала какие-то старые газетные заголовки. Они вспышкой пронеслись в мозгу, словно кадры фильма на порванном экране старого кинотеатра… «Изувеченные и брошенные умирать жертвы фон Вольф…» «Жуткие, несовместимые с жизнью увечья…» «Глаза, ГЛАЗА…».Она глубоко и шумно вдохнула, ее мозг освободился, и она поняла наконец, что именно видит. Лежащая на полу ткань действительно была вельветовыми брюками — именно такие часто носила Трикси, — и туфли, валявшиеся под стулом, тоже принадлежали Трикси. Это были скромные туфли без каблуков с верхом из золотистой кожи: Трикси всегда говорила, что не смогла бы носить модные неустойчивые туфли.Трикси. О боже! Это же Трикси сидит в неестественной позе на стуле, и безжизненные кисти подчеркивают мрачную окаменелость рук. Грубоватая и добрая Трикси, которая заново раздула старый скандал, чтобы иметь возможность наконец-то называть себя магистром гуманитарных наук, что позволило бы ей преподавать не только этим скучным и неинтересным четырнадцати— и пятнадцатилетним подросткам. Трикси, которая упрямо искала людей, которые могли быть полезны для прояснения деталей этой давней печальной истории, — и, наверное, довела парочку из них до белого каления, потому что она часто раздражала людей — милая-милая Трикси… бедняжка.Ее голова с этими ужасающими черными следами под глазами была повернута к двери, как будто бы в ожидании, что кто-нибудь придет и найдет ее. Но она ничего не ждала, потому что была мертва, но даже если бы она была жива, она не могла бы ничего видеть, потому что…Потому что кто-то воссоздал ужасную легенду Ашвуда вплоть до мельчайших деталей. В период между вечером понедельника и сегодняшним днем кто-то вонзил лезвие сначала в правый, а потом в левый глаз Трикси. Франческа это знала, потому что ей было видно, что лезвие, которое использовал убийца Трикси, торчит из ее левого глаза.Студия вдруг заплясала вокруг Фран. Она сделала шаг назад, налетела на какую-то кучу старой одежды, размахивая руками, как будто старалась оттолкнуть от себя образ этого кошмара, сидящего на стуле.— Ради бога! Уведите же ее отсюда! — злобно сказал Лайам, и Фран услышала свой собственный голос, который заверил, что с ней все в порядке и ей просто надо на свежий воздух…И тут, слава богу, она оказалась на улице, ночная прохлада ласкала ей лицо, а Майкл говорил, чтобы она дышала медленно и глубоко; его рука обнимала ее, и Фран действительно было приятно, потому что ей казалось, что она вот-вот упадет.— Мне очень жаль — я не хотела устраивать истерику. Через минуту со мной все будет в порядке…— Да, конечно, сейчас все будет хорошо. Дэвлин уже звонит в полицию и «скорую помощь», скоро я отвезу вас куда-нибудь, где вы сможете выпить немного бренди или чего-нибудь еще. — Он помолчал. — Франческа, мне очень жаль, что вам пришлось все это увидеть.Фран наконец-то смогла выпрямиться и обнаружила, что мир вокруг прекратил бешеную скачку.— Майкл, она… она ведь мертва? Он все сразу понял.— Да, — тихо ответил он, — она умерла.Но никто из них не смел сказать, что они никогда не узнают, была ли Трикси еще жива, когда преступник бросил ее, и как долго ей пришлось умирать в этой темной заброшенной студии.

Глава 13Эдмунд думал, что Трикси Смит скоро хватятся, а за этим последуют розыскные действия. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы выяснить, что она ездила на студию «Ашвуд»? Может, неделя? Да, неделя кажется разумным сроком. Поэтому он настроился на то, что звонить ему начнут ближе к выходным, и подумал, что было бы интересно посмотреть, действуют ли законы психологии и повесят ли это дело на кого-то, для кого эти старые преступления являются идеей фикс.Но, что бы ни решила полиция, как только они обнаружат Трикси, то скорее всего сразу же захотят поговорить с самим Эдмундом. Его отпечатки пальцев, разумеется, найдут на двери двенадцатого павильона, эксперты могут также обнаружить парочку его волосков — теперь столько детективных романов и сериалов про жизнь полицейских, что ловушки, в которые попадают преступники, теперь известны всем! Но то, что они там обнаружат, легко объяснить, ведь он не скрывает, что заходил внутрь. Он еще раз вспомнил все, что делал, и убедился, что не оставил в Ашвуде ни единой улики, которая могла бы послужить основанием для обвинения.Не оставил он улик и в доме Деборы Фэйн, но тут нельзя было полагаться на случай.Дом был большим и старым, он принадлежал семье многие годы, и Эдмунд не был уверен, что там, в каком-нибудь спрятанном от посторонних глаз уголке, не было опасных посланий из прошлого. После похорон он осмотрел содержимое всех шкафов и письменных столов, добросовестно рассортировав все, что нашел. Он обнаружил давно считавшиеся утраченными документы, удостоверяющие титул, и положил их в папку, которую потом поместил в банк.Но, несмотря на все его усилия, в каком-нибудь тайнике у камина, к примеру, вполне могли оказаться неожиданные записки или фотографии, или старые письма могли свернуть и неосторожно использовать для утепления окон, или постелить в ящики кухонного стола или шкафов вырезки из старых газет… Поэтому утром в пятницу он поручил своей секретарше написать парочку длинных отчетов, что должно было занять ее на весь день (эти девицы всегда тайком убегают в парикмахерскую или часами сплетничают по телефону с друзьями), и поехал в дом, чтобы провести окончательную проверку, прежде чем утвердят завещание и ключи навсегда передадут ЧАРТ.Методично осматривая комнату за комнатой, обращая особое внимание на задние стенки выдвижных ящиков и маленькие уютные местечки, которые могут скрывать опасные секреты, он размышлял, продаст ли благотворительная организация Майкла Соллиса дом и вложит деньги в дело, или же они действительно позволят своим подопечным жить здесь? Сказать по правде, Эдмунду было все равно, что именно станет с домом, он сам ни за что не хотел бы тут жить: место вызывало слишком много воспоминаний. Многие сочли бы, что дом стоит на отшибе (в самом конце ухабистой тропинки). Зато это было просторное здание с большим ухоженным садом, и, когда Эдмунд думал о цене, по которой его можно было бы продать, его ни на мгновение не мучило раскаяние за то, что он устранил с дороги Дебору Фэйн.Напоследок Эдмунд оставил главную спальню в передней части дома. Вокруг стояла тишина, в окно пригревало неяркое осеннее солнце, и его лучи освещали не самый новый коврик на полу. На старомодном гардеробе красного дерева были выгоревшие отметины там, где солнце ежедневно светило в него в течение бог знает скольких лет. Одежда, некогда принадлежавшая Деборе Фэйн, была сложена в коробки и несколько чемоданов, готовая к отправке в местную благотворительную организацию, но Эдмунд проверил и их — прощупал карманы и подкладки, проверил закрытые на молнию отделы сумочек. Ничего. Он выпрямился и подошел к эркеру для последней проверки стоявшего около него комода и туалетного столика. И там, на дне маленького неглубокого ящика в центре туалетного столика, ключик к которому, казалось, можно было сломать ногтем, лежал длинный коричневый конверт.Он настолько выцвел, что почти слился по цвету с поверхностью ящика — неудивительно, что Эдмунд не заметил его раньше. Возможно, там внутри ерунда какая-нибудь, но все же…Вытащив конверт, он почувствовал, что по коже пробежали мурашки напряжения. «Там ничего нет, — подумал он. — Это старый конверт, и внутри него непременно окажется древний каталог семян, или забытый отчет из банка, или что-то вроде того». Но руки его дрожали, и он понял — что бы ни находилось внутри, это было действительно важным. Эдмунд несколько раз глубоко вдохнул и чрезвычайно осторожно вытащил содержимое конверта.Тихая спальня закружилась перед его глазами, поплыла, рассыпалась на кусочки от слишком яркого солнечного света. У Эдмунда в глазах почернело, и он оперся о край туалетного столика, чтобы не упасть навзничь среди выделывающего акробатические трюки вихря света и пляшущих пылинок. Он понятия не имел, как долго просидел в этой позе, вцепившись в стол и ожидая, когда комната перестанет кружиться. Казалось, время остановилось, или Эдмунд просто перестал его чувствовать, но когда он наконец смог ослабить хватку, его тело била дрожь, он задыхался, как будто бы слишком быстро бежал, а на лбу выступили капли пота, и ему пришлось вытереть их носовым платком.Он пристально посмотрел на один-единственный листок бумаги в руке, и ему стало холодно и страшно от мысли о том, что он мог такое пропустить. Бумага пожелтела от времени, края обтрепались, и было печально, невыносимо печально смотреть на этот крошечный, хрупкий осколок прошлого… Эдмунд коснулся кончиками пальцев неровной поверхности — время оставило на ней коричневые отметки, а чернила так выцвели, что написанное едва можно было различить.Но не настолько, чтобы он не мог прочитать то, что было написано. Текст был на немецком, но перевести его труда не составило.Свидетельство о рождении — гласила первая строчка, написанный черными витиеватыми буквами. Чуть ниже: Дата рождения: 10 декабря, 1940. Место рождения: Польша. Мать: Лукреция фон Вольф. Отец: неизвестен.Еще ниже: Имя ребенка: Альрауне.Альрауне.«Так, значит, ты действительно существовала, — сказал Эдмунд листу бумаги. — Легенды не лгут, и ты существовала, и Лукреция действительно была твоей матерью». Но он и сам знал с того самого дня, когда оказался в двенадцатом павильоне, что Альрауне существует. Даже если бы Трикси Смит не сказала: «В тот день здесь был ребенок, которого записали как Алли», Эдмунд все равно знал бы, потому что чувствовал присутствие Альрауне в пустой студии, чувствовал, как Альрауне взяла его за руку, и слышал, как она шептала ему:«Ты и не должен в меня верить. Все, во что ты должен верить, так это в промысел смерти…»О том, чтобы вернуться в офис, Эдмунд даже не думал — он все равно не смог бы сосредоточиться на повседневных делах, даже если бы от этого зависела его жизнь.Он спрятал чертов листок бумаги в портфель и поехал домой. Войдя в дом, он пронес портфель и его взрывоопасное содержимое через гостиную, где в камине уже лежали дрова на растопку. Ему нравился огонь в камине по вечерам в это время года, и, хотя многие говорили, что это хлопотно и что загрязняет воздух, Эдмунд считал, что об окружающей среде и без него позаботятся. Уборкой дома занималась домработница, приходившая трижды в неделю из ближайшей деревушки. В ее обязанности входило выгребать золу и складывать поленья так, чтобы можно было легко развести огонь. Эдмунд направлялся в комнату в задней части дома, и, войдя туда, задернул шторы (хотя никто все равно не мог бы заглянуть через окно) и только потом открыл портфель.Он положил свидетельство о рождении на раскрытую ладонь, подошел к камину (похоже на церемонию жертвоприношения? Не будь идиотом!). Эдмунд разместил документ в самом центре очага. Потом зажег спичку и поднес ее к бумаге. Она загорелась сразу же, и языки пламени быстро уничтожили хрупкий листок с похожими от времени на паутинки письменами. Эдмунд наблюдал за тем, как свидетельство скрутилось от пламени и крошечные иссиня-черные хлопья превратились в пепел.Вот теперь тебя нет, Альрауне. Даже если ты когда-то существовала, никто не сможет этого доказать. Я положил тебе конец раз и навсегда.«Ты в этом уверен?» — раздался хитрый скрипучий голос в глубине его подсознания.«Да, я уверен. Я вообще до сих пор сомневаюсь, что ты существовала. Это свидетельство о рождении могло быть поддельным. Просто частью легенды, которую о тебе выдумали».«Эх, Эдмунд, Эдмунд, — с упреком сказала Альрауне. — Мы вместе совершили убийство… Теперь, Эдмунд, нас связывает смерть…»«Мы совершили убийство… Но я вне подозрений, — подумал Эдмунд. — Они никогда на меня не выйдут. И я сжег свидетельство о рождении, оборвав все ниточки, ведущие в прошлое».«Но, — сказала Альрауне, — может ли прошлое, особенно такое прошлое, особенно МОЕ прошлое, умереть навсегда?!»Некоторые вещи из прошлого не умирают никогда, и многие факты из прошлого не перепишешь, но приятно осознавать, что настоящее-то у него, Эдмунда, самое что ни на есть радужное.Рано утром в субботу, когда он медленно и с чувством ел завтрак и просматривал газеты, ему позвонили из Ашвудского полицейского участка, и молодой вежливый голос, попросив прощения за беспокойство, сказал, что на территории заброшенной киностудии «Ашвуд» обнаружено тело мисс Трикси Смит.— Тело? — переспросил Эдмунд удивленным тоном. — Трикси Смит? Вы сказали «тело»?!Он замолчал, и вежливый голос ответил:— Да, она мертва. Тело обнаружили вечером в пятницу.— Боже мой, — сказал Эдмунд. — Что же с ней случилось?Голос ответил, что тело обнаружила коллега мисс Смит — миссис Франческа Холланд. Это, несомненно, убийство, к тому же очень жестокое. Расследование уже начато, но звонят Эдмунду, чтобы договориться о даче показаний. Насколько известно полиции, мистер Фэйн был на киностудии с мисс Смит в начале недели.— Да, верно, — сказал Эдмунд, меняя интонацию с шокированной на озабоченную.Милый, готовый помочь мистер Фэйн, расстроенный всем случившимся, готовый предоставить полиции любую интересующую их информацию.— Разумеется, я дам показания, — сказал он. — Какое несчастье… Современный мир так жесток, вы не находите? Да, я смогу приехать в Ашвуд и ответить на ваши вопросы, если вам так удобнее. Когда именно мне подъехать? В ближайшие двое суток? Так скоро? Но я, конечно, понимаю, что совершено убийство и каждая минута на счету. Хорошо, посмотрим, что я могу сделать.— Мы можем прислать за вами полицейскую машину, если вам не на чем добраться, сэр, — сказал вежливый голос. — А если вас заботят расходы, то мы располагаем небольшими средствами для таких случаев. Если вы предоставите чеки и напишете заявление, мы возместим ваши затраты на бензин или билет на поезд.Но Эдмунд не хотел, чтобы ярко раскрашенная полицейская машина с визгом подъехала к его респектабельному дому и все это видели и сплетничали потом, кроме того, он не желал, чтобы кто-то подумал, что у него нет денег на бензин.Он холодно сказал, что доберется сам, но за предложение спасибо. Сегодня днем будет удобно? Очень хорошо, тогда он приедет к половине четвертого.Он задумчиво повесил трубку. Придется рассказать семье о том, что случилось, возможно, даже лучше, если они первыми услышат именно его версию. Он сделал записи, которые помогли бы ему представить информацию так, как ему хотелось, набросал ответы на возможные вопросы, а затем набрал номер квартиры Люси. Она ответила не сразу, и было слышно, что она слегка запыхалась.— Здравствуйте, с вами говорит Люси Трент, и кто бы вы ни были, прошу прощения, что долго не снимала трубку, но я мыла голову и… А, это ты, Эдмунд, — подожди, я схожу за полотенцем… О'кей, теперь я тебя внимательно слушаю.Эдмунд на мгновение представил Люси, свернувшуюся в глубоком кресле в своей квартире в старом и постоянно шумном доме, — на ней банный халат, мокрые волосы свисают на лицо, от чего она становится похожей на русалку или наяду. Чтобы отогнать этот волнующий образ, он быстро сказал, что звонит сообщить не самые приятные новости. Нет, с ним все в порядке, и, насколько ему известно, все в порядке и с остальными членами семьи. Но произошло нечто… нечто из ряда вон выходящее, и он звонит ей, чтобы рассказать все лично, прежде чем это попадет на страницы «желтой прессы».— Полагаю, это связано с Лукрецией? — спросила Люси.— Вообще-то да, — ответил Эдмунд. — А как ты догадалась?— Слова «желтая пресса» и «не самые приятные новости» помогли, — сказала Люси. — В этой семье, что бы ни случилось, всегда в конечном счете оказывается связанным с именем Лукреции. Что на этот раз?Сверяясь со своими записями, Эдмунд рассказал ей о Трикси Смит и о том, что ее тело обнаружили в двенадцатом павильоне студии «Ашвуд».Даже по телефону чувствовалось, что Люси расстроена:— О нет! Эдмунд, это ужасно! О боже! Бедная женщина. Уже известно, кто это сотворил?— Не думаю, — сказал Эдмунд. — Еще и суток не прошло с тех пор как ее обнаружили.— Понятно. Да, конечно. А кто ее нашел?— По-видимому, женщина, которая у нее жила. Я не знаю подробностей, но сегодня днем мне велено быть в Ашвуде.— Это еще зачем?— Чтобы дать показания. Кажется, я последний, кто видел ее живой.— Если бы мы были героями детективного романа, то это выглядело бы зловеще, — сказала Люси, а Эдмунд холодно заметил, что ирония тут неуместна.— Прости, я не хотела показаться легкомысленной. Просто я нервничаю.— Я все понимаю, — сказал Эдмунд. — Но мне, пожалуй, пора, Люси, — я должен быть в Ашвудском полицейском участке к трем тридцати, так что надо уже оправляться. Туда же ехать часа два.Он намеренно замолчал, а Люси сказала:— Ты мне расскажешь потом, что узнаешь в полиции?— Полагаю, я мог бы заглянуть к тебе в гости, — сказал Эдмунд таким тоном, как будто эта мысль только что пришла ему в голову. — Ехать до тебя недалеко. Если ты, конечно, будешь дома. Ведь вечер-то субботний…— Я буду дома, несмотря на субботний вечер, — сухо ответила Люси. — Я ведь сейчас птица вольная, если помнишь.— О да, теперь вспомнил.Люси не так давно порвала с мужчиной, который, по мнению тетушки Деборы, «ее не стоил», хотя Дебора считала, что никто не может быть достоин Люси, Эдмунд, разумеется, прекрасно это знал, так же как он всегда знал о начале и окончании очередного романа Люси. (Неужели всем этим мужчинам посчастливилось видеть ее с мокрыми волосами и обнаженными плечами?..)— Хотя… я не знаю, когда именно смогу приехать к тебе. Думаю, где-то с шести до семи.— Вот и прекрасно. Ты к этому времени проголодаешься?— Думаю, да, — ответил Эдмунд, который знал, что Люси непременно скажет эту фразу. Семья есть семья — она накладывает определенные обязательства. — А домой вернусь попозже. Передохну немного у тебя и уже не буду таким усталым.— Да, разумеется.— Только не переусердствуй. Я не хочу наедаться — ведь еще нужно ехать домой. Приготовь что-нибудь легкое и питательное.Эдмунд почти услышал мысли Люси: «Ох уж этот сухарь, кузен Эдмунд, с его изнеженным пищеварением, свято верящий в старомодное: «Кушать нужно регулярно»» — и улыбнулся. Но вместо этого она ответила, что что-нибудь приготовит и что пусть он приходит, когда сможет.

Глава 14В полицию Ашвуда Эдмунд приехал, вооруженный своими аккуратно подготовленными записями бесед и телефонных разговоров, а также датами встреч с Трикси Смит. Пунктуальный, педантичный мистер Фэйн, готовый ответить на любые вопросы.Тем не менее его слегка задел тот факт, что допрашивала его женщина — инспектор уголовной полиции Дженни Флетчер. Несомненно, это было старомодно, но Эдмунду казалось, что было бы лучше, если бы таким делом занимался мужчина. Однако он пожал руку инспектору Флетчер и вежливо поприветствовал кивком головы очень молодого сержанта, пришедшего вместе с ней. Эдмунду предложили чашку чаю, и он охотно согласился. Пока чай заваривали, он достал из портфеля свои записи и разложил их так, чтобы можно было без труда в них заглянуть.Он рассказал о том, как Трикси Смит вышла на его тетушку, стараясь придерживаться исключительно фактов, и, когда он закончил, инспектор Флетчер сказала:— Ну, с этим все понятно. А теперь, если не возражаете, о вашем личном участии, мистер Фэйн.— Конечно, — ответил Эдмунд, который и не предполагал, что полиция считает его причастным к этому делу.— Во-первых, зачем вы отправились на студию «Ашвуд» в тот день? Или вы просто устроили себе автомобильную прогулку?В ее голосе прозвучала ирония, которую Эдмунд предпочел не заметить.Он ответил, что отправился туда, чтобы встретить мисс Смит, а причина была в том, что можно назвать чувством долга или элементарной вежливостью.— Моя тетушка умерла прежде, чем смогла предоставить мисс Трикси сведения, которые обещала, — ее смерть была неожиданностью, — и я подумал, что по крайней мере смогу помочь мисс Трикси, если достану ей пропуск на киностудию.— Я сожалею по поводу кончины вашей тети, — сказала Флетчер, следуя правилам хорошего тона. — Вероятно, в тот день вы встретились у здания киностудии с мисс Трикси.— У киностудии я встретился с мисс Трикси и мистером Дэвлином, — поправил ее Эдмунд, которому не хотелось, чтобы этот пользующийся дурной славой Дэвлин оказался неупомянутым.— Ах да, еще там был мистер Дэвлин. Вы, кажется, сказали, что связывались с ним напрямую, без посредников?— Я позвонил в местный департамент недвижимости и спросил, в чьи обязанности входит ведение дел, связанных со студией, — сказал Эдмунд. — И Дэвлин согласился разрешить мисс Трикси войти туда. Возможно, он договорился об этом с владельцами или действовал на свой страх и риск. Я не спрашивал его, кто теперь владеет киностудией, потому что уважаю конфиденциальность. Но мне показалось, что студия теперь принадлежит какому-то застройщику.— Да, мы в курсе. Мистер Дэвлин согласился предоставить нам адрес теперешнего владельца, но, насколько я поняла, за последние годы студия не один раз меняла владельца. Возможно, мелкие строительные фирмы хотели начать застройку этого места, но, столкнувшись с проблемами, старались как можно быстрее сбыть ее с рук.— Полагаю, это были фирмы-однодневки, надеявшиеся получить мгновенную выгоду, — неодобрительным тоном сказал Эдмунд. — Такие обычно скупают землю по дешевке, ошибочно рассчитывая сделать «легкие деньги» от постройки на ней уродливых «кукольных домиков».— Вполне возможно. Однако площадка «Ашвуд» находится близко к парковой зоне, поэтому получить согласие на строительство, должно быть, не так-то просто. — Она задумчиво посмотрела на Эдмунда: — Мисс Смит доставила вам немало хлопот.— Я бы так не сказал. Как я уже говорил, я чувствовал себя обязанным ей из-за тетушки, — сказал Эдмунд и, чтобы не казалось, что он старается оправдаться, развел руками, как бы говоря: «Ну что я мог поделать?!» (излюбленный жест Криспин — очаровательный и открытый). — Мне самому интересно это место, инспектор, — сказал он, — а еще все эти семейные тайны моей тети. Печально знаменитая Лукреция фон Вольф, Конрад Кляйн и многие другие.— Скелеты в шкафу, — без всяких эмоций сказала Флетчер и что-то записала на листке бумаги, лежавшем перед ней. — Так, значит, вы отправились в Аш-вуд в понедельник днем. А в котором часу вы туда приехали?— Около четырех, — ответил Эдмунд, которому все больше и больше не нравился тон Флетчер. — Возможно, я ошибаюсь в отношении времени, но помню, что уже темнело. Мисс Смит приехала раньше меня, и Дэвлин тоже. Возможно, он помнит точное время, если это важно. А он был там, когда обнаружили тело? Полагаю, без него не могли обойтись, потому что нужно было отпереть замки.— Разумеется, мистер Дэвлин был там, — сказала Флетчер. — Но миссис Холланд приехала туда с мистером Майклом Соллисом. — Она подняла глаза и посмотрела на Эдмунда: — Вы знакомы с мистером Соллисом?— Вообще-то да, — коротко ответил Эдмунд, злясь на себя за то, что не смог сдержать эмоции и Флетчер это заметила. — Он работает в благотворительной организации ЧАРТ.Вот теперь его голос звучал уверенно. Майкл Соллис оказался там, где ему положено, а еще это высказывание намекало на то, что Эдмунд тоже занимается благотворительностью.Инспектор Флетчер никак на это не отреагировала и не объяснила, какое отношение ко всему имеет Майкл Соллис. Она просто сказала:— Вы добрались до Ашвуда около четырех часов дня. И вошли в двенадцатый павильон вместе с мисс Трикси.Эдмунд в который раз страдальчески улыбнулся:— Да. Я вам уже сказал: мне было любопытно. Я подумал, что воспользуюсь возможностью посмотреть на то самое место, где завершилась легенда, связанная с именем Лукреции.— Получается, что, воспользовавшись этой возможностью и пообщавшись с легендами и привидениями, вы просто ушли?— Да. Но мисс Смит осталась там, она хотела зарисовать, что где находится, и «подышать этим воздухом, почувствовать атмосферу» — она именно так и сказала. Мы просто договорились, что, уходя, она захлопнет дверь. Там автоматический замок, и по мисс Смит было видно, что она сможет как следует захлопнуть дверь. Я сел в машину и поехал домой; насколько помню, домой я вернулся около половины восьмого.— Так, значит, — сказала инспектор Флетчер, задумчиво глядя на него, — вы лично не видели, как мисс Смит выходила из павильона номер двенадцать?— Нет, — сказал Эдмунд. — Этого я не видел.Эдмунд вышел из здания полицейского участка в шестом часу и снова проехал по главной улице Ашвуда, с интересом рассматривая окрестности. Когда он увидел офис компании Лайама Дэвлина, то притормозил, чтобы рассмотреть его поближе. Казалось, компания занимала большую часть огромного старого здания почти в центре Ашвуда, и Эдмунд отметил, что здание само по себе выглядит привлекательно со всеми этими эркерами и рифлеными стеклами, хотя краска на фасаде там и тут облупилась. Он с гордостью вспомнил свой идеально отреставрированный дом и аккуратное офисное здание, в котором работал.Он без радости заметил, что из здания выходит не кто иной как Лайам Дэвлин, — Эдмунд ни за что не пришел бы в офис в субботу, — он еще больше разозлился, когда Лайам его заметил и помахал рукой в знак приветствия. Уехать теперь было бы верхом невежливости, поэтому Эдмунд опустил стекло и приготовился быть дружелюбным и вежливым.Лайам спросил, не наседали ли на него полицейские с расспросами об убийстве.— Просто задали парочку вопросов о времени и о том, что происходило, — ответил Эдмунд в надежде закрыть тему.— Вот так обычно и поступают, когда речь заходит о правосудии. И, разумеется, они всегда спрашивают: «А есть ли у вас алиби?» Но у нас алиби обычно нет. По крайней мере у меня его точно нет.— Полагаю, вас они тоже вызывали?— Мучили меня несколько часов, — весело согласился Лайам. — Осмелюсь думать, вас тоже. К этому быстро привыкаешь.Эдмунду показалось, что Лайам убежден, что ему — мистеру Фэйну — приходится иметь дело с преступниками и полицией, и твердо сказал, что в его обязанности входит в основном составление нотариальных актов о передаче имущества и утверждение завещаний в случае, если возникают разногласия.— А я часто занимаюсь работой непосредственно с преступниками, — сказал Лайам. — Мне это нравится. Эти злодеи — чертовски приятная компания. Я многим ворам помог вернуться к семье и друзьям. А вы сразу поедете домой, или мы можем пропустить по стаканчику в каком-нибудь баре?Эдмунд не имел ни малейшего намерения пить в каком-то грязном баре, да еще и в компании Лайама Дэвлина, и уж точно не в такое раннее время, поэтому он сказал:— Спасибо, но у меня назначена встреча в Лондоне, — и завел машину.В квартире Люси было тепло и приятно, и, хотя сам Эдмунд обставил бы ее в более классическом стиле, он не мог не признать, что это странное место подходило его кузине.Они ели за столом у окна. Люси даже не затянула шторы, что показалось Эдмунду странным, но Люси сказала, что ей нравится смотреть на ярко освещенные улицы. Ей особенно нравилось, когда они были мокрыми и блестящими после дождя — тогда в лужах отражались фонари и автомобили.Она приготовила для него пышный пирог с рыбой, который Эдмунд нашел вполне съедобным, еще на столе была миска хрустящего салата.— Эдмунд, если ты сейчас же не расскажешь мне, что это все значит — Трикси Смит и ты в Ашвуде и все такое, — я просто лопну от любопытства. Во-первых, что ты вообще делал в Ашвуде?Эдмунд рассказал о встрече с Трикси и о том, как оставил ее на киностудии, чтобы она могла сделать зарисовки.— И кажется, когда она не появилась в течение трех или четырех дней, одна из ее сослуживиц выяснила, что она отправилась в Ашвуд, и приехала, чтобы все проверить. Вот тогда-то они и обнаружили тело. Полицейские связались со мной, потому что я помог ей получить пропуск на киностудию. — Он посмотрел на нее: — Тебя это удивляет?— Да. Я почему-то была уверена, — сказала Люси, осторожно подбирая слова, — что тебе никогда не захочется возвращаться в Ашвуд, и особенно в павильон номер двенадцать.— Почему?Она посмотрела на Эдмунда, и у него появилось дурное предчувствие:«Что она хочет этим сказать? Знает ли она что-то, о чем я даже не подозреваю?»Люси сказала:— Ну, из-за Криспина.Криспин. Они замолчали. «Еще минута, и я найду, что сказать, — подумал Эдмунд. — Что-то банальное, чтобы она не догадалась, как я напуган этим именем». Но у него в мозгу прозвенел тревожный звоночек, потому что Люси упомянула имя Криспина как бы между прочим. Так, как будто бы она все знала. А может, она и вправду знает? Но как много она знает — действительно, по-настоящему знает?Он продолжить есть и непринужденно сказал:— О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Криспин. Ты, кажется, говорила, что приготовила пудинг, Люси?— Что? А, да, прости.Пудинг оказался кусочками теста с начинкой из меда и орехов.— Это греческое лакомство — пахлава, — сказала Люси, когда Эдмунд выразил свое восхищение. — И, прежде чем ты спросишь, сразу хочу сказать, что готовила ее не я: она продается в кондитерской на углу. Я просила у них рецепт, но они ни в какую не соглашаются, потому что это семейная тайна.Семейная тайна. Когда она так сказала, в его голове опять раздался звоночек опасности. Семейные тайны… Некоторые вещи должны оставаться тайной во что бы то ни стало.Слегка поколебавшись, Люси спросила:— Эдмунд, когда ты был там, ты действительно заходил внутрь двенадцатого павильона?— Что? Да, заходил. Ненадолго.Она перестала есть и посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами:— И что там?«Там было полным-полно привидений, которые наблюдали за тем, как происходило убийство, но призраки Ашвуда верят в промысел смерти… И что бы ты обо мне, милая Люси, подумала, если бы я сказал тебе сейчас, что один из этих призраков, по-моему, Альрауне…»Но вместо этого Эдмунд произнес:— Там темно и мрачно, всюду разруха… Вообще-то это просто большое поле, постройки на котором разрушаются от запустения.— Как печально, — мягко сказала Люси. — Жаль, что я тебя об этом спросила. Долгие годы там снимали фильмы, там ходили люди, зарождалась дружба и любовь, происходили ссоры и крепла вражда… В те годы это была мечта, а теперь просто куча кирпичей и грязи.«Ну же! — раздался голос Криспина в голове у Эдмунда. — Вот твой шанс, она же всегда тебе нравилась?»— Люси, — нежно начал Эдмунд, — ты такая романтичная внутри, а по виду этого не скажешь…Смущенная Люси подняла глаза и встретилась взглядом с Эдмундом.— Разве?— Мне всегда так казалось, — намеренно медленно сказал Эдмунд. — Ты не знала об этом?— Нет, — ответила Люси, не отводя взгляда.На мгновение за столом возникла тишина, потом, явно надеясь вернуть разговор в безопасное русло, она сказала:— Но признайся, Эдмунд, Ашвуд ведь очень романтичное место. Оно полно призраками прошлых лет…— Мне не очень-то нравятся привидения, — сказал Эдмунд.— Я знаю.— Мне больше по душе живые люди, чем мертвецы. — Он протянул руку, чтобы коснуться ее руки. «Хорошо! — сказал голос Криспина. — Ну, сделай же это, малыш!» Но как только пальцы Эдмунда коснулись Люси, она вздрогнула и выдернула руку.— Что случилось?— Я могу ошибаться, но на минуту мне показалось, что ты пытаешься взять меня за руку.— Ну, хорошо еще, что ты не придумала чего-нибудь пострашнее, — сказал Эдмунд небрежно. Он доел свой греческий пудинг и посмотрел на часы: — Уже почти девять. Ты, кажется, говорила, что мы будем пить кофе? Я обычно пью его после ужина, но, боюсь, мне нужно поспешить, чтобы не ехать домой слишком поздно.Он прошел за ней в кухню, помог положить грязную посуду в мойку и стоял позади нее, когда она накладывала кофе в кофейник. Когда она повернулась, он обнял ее и прижал к себе. Ее тело было стройным и гибким, от нее пахло чистыми волосами и чистой кожей.В этот раз ее реакция была более явной: она отшатнулась от него, как будто его прикосновения обожгли ее, и вытянула руку, как бы стараясь защититься:— Эдмунд, что, черт возьми, ты делаешь?— У меня был очень тяжелый день, — сказал Эдмунд. — Допрос в полиции и это проклятое убийство Трикси Смит. Бедная женщина, — не забыл добавить он. — И я подумал, что немного человеческого тепла и участия… Ты же сама сказала, что твое сердце свободно. — В его голосе звучали оскорбленные нотки.— Да, но мы же двоюродные брат и сестра! — сказала Люси, делая шаг назад, чтобы быть еще дальше от него. — Я не могу, то есть не могу с тобой. Это же почти инцест! Это гадко!Гадко. Когда-нибудь ей придется дорого заплатить за эти слова… Вот ведь стерва! Эдмунд отвернулся, показывая, что потерял всякий интерес, но ему пришлось подавить в себе огромное желание схватить ее в охапку и насильно прижать к себе. А что потом? Потом — в гостиную, на удобный мягкий диван около камина? Или в ее спальню, где он ни разу не бывал? Образ Люси с разметавшимися по подушке волосами дразнил и манил, но он заставил себя небрежно сказать:— Вообще-то мы очень дальние родственники. Моим дядей был Уильям Фэйн, брат моего отца, а Дебора стала моей тетей, только когда вышла замуж за Уильяма. Так что мы вовсе не родственники, Люси. Но давай обо всем забудем. Это был просто минутный импульс.«Ты не представляешь, как много потеряла», — звучало в его голосе.— Надеюсь, к кофе у тебя найдется обезжиренное молоко. Я сейчас пью только такое.Когда Эдмунд ушел, Люси помыла посуду, но никак не могла навести порядок в мыслях.Какая странная у них получилась встреча. Но, скорее всего, она просто сделала неверные выводы. «Люси, ты такая романтичная внутри, а по виду этого не скажешь», — сказал Эдмунд, и тон у него был, как у человека, который намеренно старается, чтобы слова звучали как ласка. Соблазнительная ласка. А потом, когда в кухне он настойчиво ее обнял…Это было так непохоже на Эдмунда, что казалось Люси каким-то зловещим знаком.Но сам Эдмунд вовсе не был зловещим, в нем не было ничего, что можно было бы назвать «зазывающим в постель». Должно быть, она просто все неправильно поняла. К тому же он провел большую часть дня, стойко отвечая на вопросы полицейских о том, как оказался в Ашвуде с Трикси Смит, — ах да, он же сам сказал что-то о том, что ему хочется немного человеческого тепла и участия после такого тяжелого дня. Ему, наверное, было больно от мысли о том, что все воскресные газеты будут пестреть именем Лукреции в связи с этим убийством; из всех членов семьи Эдмунд меньше всех хотел, чтобы его имя ассоциировалось с именем Лукреции. Бедняга Эдмунд.Но все равно странно, что он так легко поехал в тот день в Ашвуд, чтобы встретиться с Трикси Смит. Странно даже не потому, что это далеко и что эта поездка нарушила его размеренную жизнь… Странно из-за Криспина.Эдмунду было жаль, что Люси отвергла его, но у него еще будет возможность все повторить. По пути из Лондона Эдмунд улыбнулся своему отражению в зеркале заднего вида, когда подумал о такой возможности. И, по крайней мере, его приставания отвлекли ее от разговоров и мыслей о Криспине, как он и рассчитывал. («А правда ли отвлекли? Будь честен, Эдмунд». — «Да, конечно, это сработало!»)Выехав за пределы Лондона, он заметил, что машин стало гораздо меньше, и его мысли вернулись к событиям, предшествовавшим ужину в квартире Люси. Эдмунд заново перебрал в угле все, что происходило в полиции. Ему хотелось верить, что все прошло гладко, и он был абсолютно уверен, что инспектор Флетчер ничего не заподозрила, хотя она позволила себе парочку язвительных замечаний, которые он пропустил мимо ушей. Стерва.На допросе его заинтересовала кое-какая информация, а именно вопрос о том, кто является владельцем студии «Ашвуд». Стоит ли ему этим заняться? Конечно, если студия несколько раз меняла владельцев, то всякие намеки на тайны давно похоронены под грудами документов и договоров. Секретарши, должно быть, без интереса говорят друг другу: «Где бумаги по студии с привидениями?» Но студия продолжает переходить из рук в руки, потому что всегда кто-нибудь может сказать: «Что ж, призраки ведь не влияют на стоимость земли. Кроме того, мы ведь не собирались вкладывать деньги в какие-нибудь крупные проекты в течение ближайших двух лет». А потом какой-нибудь финансовый волшебник неожиданно решает, что покупка студии была бессмысленной тратой денег, и компания без раздумий сбывает «Ашвуд» с рук. Тем не менее никакого вреда ведь не будет, если Эдмунд обратиться в Ведомство по правам собственности на землю, хотя есть вероятность, что студия там не зарегистрирована: все зависит от того, как давно она поменяла владельцев. Но эта мысль не помешает Эдмунду сделать запрос. Он всегда может сказать, что один из его клиентов заинтересовался «Ашвудом». Да, запрос в Ведомство — первое, что он сделает в понедельник.

Глава 15Наконец Алиса добралась до собора Святого Стефана. Но она абсолютно не представляла, что ждет ее впереди.Она была совсем одна, без гроша в кармане. И когда Алиса увидела эти ночные слабо освещенные улицы, они показались ей зловещими и полными опасностей, с которыми Алиса никогда раньше не сталкивалась и о существовании которых даже не подозревала.— Люди говорят о том, как красива Вена, что ее улицы пахнут хорошим кофе и круассанами, что даже ее тротуары окутаны музыкой, — рассказывала Алиса ребенку, сидевшему съежившись в углу у камина. Отблески огня рисовали тени в его темных непослушных волосах. — Конечно, это только одна сторона этого города. Но Вена, в которую я неожиданно попала в ту ночь, когда родители мисс Нины приказали мне покинуть их дом, была холодной и недружелюбной. Бедно одетые прохожие были покрыты грязью. Я шла по узким мощенным булыжником мостовым и переулкам с каменными арками, по неожиданным маленьким пролетам лестниц, ведущим вниз в подвалы… Это тоже была Вена, но она настолько отличалась от той Вены, которую я знала, что мне начало казаться, будто я угодила в совсем другой мир.— О, я понимаю. Ведь…— Что? Что бы ни было, ты можешь сказать это. Ты можешь рассказать мне все что угодно.— Я знаю. Я собирался сказать, что, когда приехал сюда, мне тоже казалось, будто я попал в совсем другой мир. И не только потому, что это место отличается от Педлар-ярда. Оно больше чем отличается. Сначала я думал, что все дело в этом доме, и только теперь, когда я немного пожил в нем, мне кажется, что дело не в нем. По-моему, дело в тебе. Но я не совсем понимаю почему.С тех пор как я приехал сюда, я впервые поделился с ней чем-то очень личным, поэтому неожиданно почувствовал легкую тревогу. Вдруг Алисе не понравится то, что я сказал? Что если она не поймет?Но, конечно же, она поняла. Ведь она всегда понимала. Алиса медленно проговорила:— Мне кажется, у тебя возникло такое ощущение оттого, что весь мир верит в мою смерть. И, — продолжила она, — весь мир должен и дальше в это верить.Удивительно просто было вновь оживлять свои воспоминания для этого необычного ребенка, медленно и тщательно подбирать слова подобно тому, как художник подбирает краски для своей картины. Но не следовало рассказывать этому маленькому слушателю все подряд, что-то надо было исключить. Нужно было ввести цензуру. Последнее слово заставило Алису криво улыбнуться.В ту первую и несколько последующих ночей Алиса спала под одной из мраморных арок в тени собора. Рядом с ней спали и другие люди, бездомные и потерявшие надежду. Они не то чтобы приветствовали ее, но казалось, их всех объединяет дух некоего странного товарищества. Они были отбросами общества, считались отверженными и никому не нужными, но рядом с ними Алиса чувствовала себя поразительно уютно. Потому что я тоже отвержена и никому не нужна, думала она.Но, даже имея поддержку этого братства бездомных, требовалась немалая сила духа, чтобы выжить в те дни. Алиса упорно продолжала искать высокий узкий дом, потому что, несомненно, тот мужчина помог бы ей, несомненно, он не дал бы ей стать одной из потерянных и бездомных, одной из нищих, бедняков и тех музыкантов, которые наводняли собственными мелодиями городские улицы. Однако к концу второго дня Алиса уже знала, что ей не суждено найти этот дом. Вена была очень большой, причудливо спланированной. И ее улицы с неожиданными внутренними дворами образовывали слишком замысловатый лабиринт.К концу недели, когда крохотные сбережения Алисы закончились, она пошла с другими бездомными стоять на паперти у собора в ожидании богатых посетителей, которые пришли посмотреть на достопримечательность города. Попрошайничество. Я унизилась до этого? Это он довел меня до этого, этот мужчина с золотисто-карими глазами? Но к тому времени Алиса уже узнала, что, когда ты болен и голова кружится от голода, когда твой желудок скручивает от голодных спазмов, тебе уже все равно. Ты украдешь, если думаешь, что сможешь удрать. Ты пойдешь не только на воровство…Роскошные туры прошлого века больше не были de rigueur[50] для сыновей богатых родителей, но многие из них все еще путешествовали по Европе. Эти поездки были частью их образования, и очень многие приезжали в Вену. Сперва, когда один или два молодых человека останавливали свои экипажи и подходили к Алисе, чтобы намекнуть на свое предложение, она отрицательно качала головой и отступала назад. Но позже она стала просто пожимать плечами и соглашаться на их предложения. Это означало, что Алиса была смела в определенном смысле. Это означало без страха пройти через богато украшенные холлы гостиниц, выдержать пристальные взгляды горничных и посыльных. Некоторые из них смотрели неодобрительно, другие улыбались, давая понять, что все знают. Однако это также значило, что Алиса могла не голодать несколько дней, и после двух-трех приглашений она научилась напускать на себя презрительный вид и высокомерно проходить по отелям. Принять еще несколько предложений подобного рода значило, что вскоре она сможет снять самую дешевую меблированную комнату.Большинство мужчин были опытными путешественниками-иностранцами, но попадались и умные, энергичные офицеры немецкой армии, которых теперь можно было очень часто увидеть в Вене. Алиса узнала, что почти все мужчины любят говорить о себе: о своей жизни и семье, о своей работе, если у них была какая-то работа. Однако немецкие офицеры были не словоохотливы. Они были достаточно учтивы и в большинстве своем достаточно деликатны, но они никогда не говорили о своих военных обязанностях и полках. Как будто считали себя частью какой-то секретной службы.Но то, кем были эти мужчины или как они выглядели, не имело для Алисы никакого значения. Ее мог взволновать только мужчина с золотисто-карими глазами и быстрой, нетерпеливой манерой речи… Тот, кто мог делать музыку столь красивой, что она полностью размягчала тебя и заставляла плакать, когда прекращалась…— Каким-то образом я выжила, — сказала Алиса, не отрываясь глядя в огонь, уже полностью забыв об удобной гостиной в английском доме и о слушавшем ее ребенке, — каким-то образом я пережила те ужасные дни и после них стала сильнее. То, что случилось с тобой в Педлар-ярде, на самом деле сделает тебя сильнее.Ребенок все еще не мог в это поверить, но где-то в глубине души чувствовал, что когда-нибудь ее слова окажутся правдой. В тот миг важным был рассказ Алисы.— Итак, ты пережила то ужасное время. А потом… Улыбка снова появилась на ее лице.— А потом, — сказала она гораздо более мягким голосом, как будто бы на ее место сел совсем другой человек, — а потом, мой дорогой, пришел день, когда я поняла, что должна оставить позади то бедное разбитое существо, которое любило и испытало боль потери. Я поняла, что должна суметь избавиться от своего темного прошлого. К тому времени я накопила немного денег. Конечно, их было мало, но все же они были.Пауза.— Ты кое о чем умалчиваешь? О том, как добывала деньги?— Да, есть кое-что, о чем я не говорю. И ты прав, я не рассказываю о том, как добывала деньги. Но однажды я расскажу тебе. Когда ты станешь постарше.— Хорошо. Рассказывай дальше.— К тому времени, — продолжила Алиса, — не было ни одного человека, который бы знал, куда я ушла, что я делала, или беспокоился бы об этом. И я поклялась, что стану совершенно другим человеком. — Слабая усмешка снова появилась на губах Алисы. — Еще я поклялась, что если смогу стать другим человеком, то этот человек будет заставлять людей вскакивать с мест и молча слушать его. Этот человек заставит мир волноваться.Волнение в мире. Идея была возбуждающей и пугающей — могу ли я сделать это? Как я могу сделать это? Кем я могу стать?Родители Алисы были так рады, когда она поступила на то, что они называли хорошей службой, хотя они и были немного встревожены, когда позже хозяева попросили Алису поехать с ними в этот заграничный город. Заграница вызывала у родителей беспокойство, хотя отец Алисы был во Франции во время Первой мировой войны — конечно, тогда Алиса была еще ребенком, — и однажды они ездили на день в Остенде, которым, правда, не очень-то интересовались.Но это будет хорошо для нее вот так съездить за границу, потому что она будет с семьей, и семья будет за ней присматривать. Мать Алисы служила горничной в доме титулованного джентльмена, отец был камердинером его светлости. Они поздно поженились, были робкими и скромными, и рождение Алисы через много лет после свадьбы стало для них сюрпризом, ведь они уже перестали надеяться на то, что Господь пошлет им ребенка.В общей сложности они прослужили сорок лет, и очень гордились этим. Они знали, что люди высшего класса заботятся о своих слугах. Когда они состарились, их хозяин назначил им небольшую пенсию. Они не все понимали, но знали, что каждый месяц в течение всей их последующей жизни они будут получать определенную сумму денег. О, это было совсем немного, но плата за их маленький домик была еще ниже, и, если нужно, мать Алисы всегда могла заняться незамысловатым шитьем для дам, которые жили в Парке, а ее отец мог немного подработать плотником. Они были очень благодарны своему хозяину за то, что он заботился о них.Ее родители были добрыми, беспрекословными, неамбициозными и доверчивыми, и Алису всегда мучили противоречивые чувства по отношению к ним: и раздражение, и любовь.Достойная уважения служба. Благородная работа. Что такого благородного было в том, что один человек прислуживает другому? Что такого благородного было в том, чтобы ходить и носить все за аристократами, которые считали себя слишком величественными даже для того, чтобы просто одеться без посторонней помощи? И в конце жизни быть благодарной им за несколько жалких шиллингов в неделю и при этом все равно подрабатывать швеей, потому что иначе не прожить? Все это после того, как на протяжении более сорока лет ты работала каждый день с шести утра до полуночи! Ради бога, разве эти покорность и благодарность не были унесены войной, феминизмом, тем, что женщины получили права на выборах?Что бы я ни делала в будущем, клялась Алиса в те дни в Вене, я никогда не буду снова прислуживать другому человеку, если он не болен или стар, и я никогда не буду ожидать, что другой человек будет прислуживать мне!В маленькой комнатке, которую она снимала в Старом городе, сразу же за булыжным переулком, довольно зловеще названным Blutgasse — Кровавый переулок, — она думала, как тяжело будет избавиться от этого образа горничной, тихони в услужении у богатой дамы, и стать совсем другим человеком. Это было захватывающе и жутко, но если она сделает это, ей больше не придется подчиняться жадным рукам и настойчивым телам всех этих безымянных мужчин в номерах безымянных отелей.Я могу быть тем, кем захочу, думала Алиса, немного дрожа от возбуждения при этой мысли.К чему она была не готова, так это к тому, как весело было изобретать эту совершенно новую личность, которой она должна была стать. Все, что было нужно, — это немного денег и немного решительности. Не больше.Алиса Уилсон, эта милая девушка, всегда отличавшаяся хорошим поведением, выглядела тем, кем она и являлась. Английская прислуга, приличная, аккуратно одетая, с той фигурой, которую дал ей Господь, за исключением легкого мазка пудры на носике в выходной день, потому что только женщины определенного рода — то есть уличные девки или актрисы — красили лицо. Ладно, хорошо, еще яркие молодые штучки, которые танцевали под эстрадный оркестр, красили губы и показывали лодыжки.Алиса размышляла о своей внешности. У нее были ничем не примечательные глаза, что-то среднее между серыми и зелеными, и слегка вьющиеся каштановые волосы. Прелестные волосы, снисходительно говорили люди иногда. Прелестная девушка. Да, но я больше не хочу быть прелестной. Прелесть — это для хороших девушек. Для хорошо воспитанных девушек, которые не станут мечтать пойти в комнаты мужчин и делать с ними то, что не должно делать до замужества… («Ни один мужчина не будет уважать тебя, Алиса, если ты не будешь хранить невинность, — говорила ей мать. — Ни один мужчина не захочет на тебе жениться».)Были и другие вещи, которые хорошие девушки тоже не стали бы делать. Они, например, не стали бы мечтать о том, чтобы покрасить волосы. Но однажды Алиса покрасила волосы, купив все необходимое в маленьком магазинчике, пытаясь не чувствовать себя виноватой. Процесс окраски волос в блестящий цвет воронова крыла был сложным и грязным, но когда он был закончен, ее волосы высохли в теплом солнечном свете, проникавшем через окна комнатки, она расчесала их, так что они упали блестящими крыльями у щек. Потом она поглядела на себя в маленькое вытянутое зеркало, которое висело над изрядно потрепанным столиком.Превращение было потрясающим. Оно превзошло все ее самые смелые ожидания. Она была почти другим человеком. Но было ли «почти» достаточно? Она должна быть неузнаваема для всех, кто когда-либо знал ее. Хорошо, что еще она могла сделать? Как насчет косметики? Осмелев, она попробовала подвести глаза и накрасить ресницы тушью. И тут же бесцветные глаза стали таинственными и притягательными. Хорошо. Теперь губы. Она наложила слой темно-багровой помады, первые два раза у нее все съезжало, и ей приходилось стирать все и начинать заново. Она выглядела ужасно распутно, но при этом очень возбуждающе. С третьего или четвертого раза у нее получилось накрасить губы ровно. В этот раз, когда она рассматривала свое отражение в зеркале, она чувствовала трепет восторга, легкое покалывание страха. Это действительно я? И я осмелюсь выйти на улицу в таком виде? Да, ответил бунтующий голосок внутри, да, ты осмелишься, и да, ты выйдешь. Итак, теперь одежда? Будучи горничной мисс Нины, она носила аккуратное черное платье с хрустящим фартуком — простым днем и украшенным муслиновыми оборками вечером. В свой выходной она надевала добротную темно-синюю саржу с шляпкой зимой, а на лето у нее был коричневый льняной костюм с соломенной шляпкой. Когда она повязывала оранжевую ленту вокруг полей шляпки, дворецкий хозяина говорил: «Алиса, ты выглядишь великолепно», но экономка, которая следила за всей женской прислугой, ворчала, считая украшение чересчур легкомысленным, и говорила, что Алиса не должна надевать это в церковь в воскресенье.Однако женщина, которой собиралась стать Алиса, не станет носить коричневый льняной костюм (даже с оранжевой лентой на шляпке), и она, конечно же, не станет носить темно-синюю саржу. Алиса снова посчитала свои деньги, кивнула сама себе и, связав волосы в пучок под темно-синей шляпкой, чтобы никто не увидел промежуточную стадию ее преображения, пошла в один из подпольных магазинчиков одежды.Она знала о существовании этих магазинов: они покупали и продавали обноски, отданные горничным их богатыми хозяйками, которым надоели эти платья. На самом деле она и сама пару раз заходила в такие магазины, после того как мисс Нина отдала ей свои вечерние платья. «Мне надоело это платье, Алиса, у него ужасный цвет. И это ты тоже можешь забрать». Ей даже не пришло в голову поинтересоваться, куда горничная может надеть шелковое бальное или бархатное платье для чая. В Англии Алиса делала с платьями то же, что делали большинство горничных: она вежливо принимала обноски, а потом продавала их. Теперь же она войдет в такие же магазины в Вене, но на этот раз она будет покупать, а не продавать.Алиса аккуратно тратила свой уменьшающийся запас денег, но ей удалось сделать несколько удачных покупок. Синее, цвета сливы, шелковое платье, которое очень шло ей. Когда Алиса двигалась, юбка мягко скользила вокруг ее бедер. И великолепное вечернее нефритово-зеленое платье. Бирки «Скиапарелли» и «Мадлен Висннет» были чистыми. «Оба платья надевали не больше двух раз», — настаивала хозяйка магазинчика, потом, на миг окинув Алису профессиональным взглядом, шмыгнула в подсобное помещение и вынесла черную бархатную накидку, вышитую и подбитую соболем. Фрейлен стоит также купить и это. И как обидно было бы не купить: накидка идеально подходила к обоим платьям. Хозяйка запросила очень скромную цену. Это будет дополнение, последний штрих. Она ловко положила накидку девушке на плечи и снова подвела ее к зеркалу.Алиса с тоской смотрела на свое отражение. Бархат был мягким и нежным, и черный мех ласкал ее шею, словно руки возлюбленного. В такой накидке Золушке было бы не стыдно отправиться на бал…Нет. Она не могла позволить себе это. Но даже после того как она положила накидку назад на прилавок, она продолжала смотреть на нее, производя быстрый подсчет в уме. Может, покупка все же не разорит ее окончательно? Если она купит накидку, у нее останется денег как раз, чтобы заплатить за комнату до конца недели. А еда? Она может купить ржаного хлеба и несколько кусочков сыра — все это стоило дешево. И она могла себе позволить купить немного баранины, или даже мясо ягненка. Из-за трех костюмов она будет нуждаться почти так же, как из-за двух. Она купила накидку.Алиса Уилсон, эта хорошо воспитанная девушка, никогда в жизни не делала ставок, но теперь она поставила все на один-единственный вечер. Для рождения новой себя она выбрала прославленную Венскую оперу. Покупая билет в маленьком киоске, она была очень застенчива и вежлива, чтобы люди подумали, будто она покупает билет для своей госпожи. Она ни разу в жизни не была в Опере, но семья мисс Нины — нет! семья Нины! — часто покупала места на концерты или оперные представления. А если кто-нибудь из них будет там сегодня? Узнают ли они ее? Как насчет брата, который шарил у нее под юбкой, а она оттолкнула его, и который потом стал причиной того, что ее вышвырнули из дома? Может он быть там?Пока она несла домой свои свертки и билет, ее мозг работал, планируя и высчитывая. Что если ее рискованная затея провалится? Если она не привлечет внимание людей в Опере — если к ней не подойдут мужчины и женщины, которые могут открыть для нее путь в новую жизнь, — тогда она потеряет все ее грязно заработанные деньги и вновь вернется на улицу. Но ее затея не должна провалиться.В тот вечер она накрасила губы вызывающей темно-красной помадой, а глаза подвела черным карандашом. Она расчесала волосы и уложила их в новую гладкую прическу и надела темно-синее платье. Согласно последней моде, оно полностью открывало спину и подчеркивало молочную белизну кожи. Алиса чувствовала себя развратной, потому что выставляла напоказ столько собственного тела, но она также чувствовала себя очень возбужденной.У нее были длинные шелковые перчатки, которые было положено носить с вечерними платьями. Алиса натянула их на обнаженные руки. Перчатки доставали ей до локтей, и если платье поражало и до этого, то теперь контраст темного шелка с обнаженными алебастровыми плечами придавал ее облику еще большую нескромность. И это тоже, думала Алиса, пребывающая где-то между восхищением и паникой, делало ее необычайно сексуальной. Она обдумала это последнее слово, и алые губы изогнулись в улыбку в зеркальном отражении. Она никогда не думала раньше, что может быть сексуальна. Но она была, она была. Если бы только мужчина с золотисто-карими глазами мог видеть ее такой… Нет. Не думай о нем.Она постаралась прогнать боль потери, накинула подбитую соболем накидку на плечи и вышла на плохо освещенные улицы. Дорога была долгой, и, возможно, было довольно опасно идти по этим улицам одетой в вечерний наряд, но она не могла позволить себе сделать что-то другое. В богатой части города, где экипажи с грохотом ездили по широким улицам и где вокруг были ярко освещенные окна ресторанов и кафе, она почувствовала себя в безопасности, хотя у нее желудок сводило от голода, а мысли, казалось, полностью смешались от страха. Я одета экстравагантно, у меня накрашено лицо, и я покрасила волосы. Я выгляжу совсем не так, как выглядела на протяжении последних восемнадцати лет, и я думаю, это именно тот вечер, когда все что угодно, — все что угодно! — может случиться со мной.Пока она поднималась по ступенькам и входила в Оперу, у нее было чувство, будто она пересекала какую-то невидимую черту. Вот оно, думала она. Вот тот миг, когда я собираюсь покинуть один мир и войти в другой. Рубикон и Иордан, и долины решений и судьбы…Она сделала глубокий вдох и вошла.* * *Сначала просторные залы Оперы, духота и бриллианты изумили ее. Ей казалось, что она шла сквозь плотную стену света, шума и движения. Но Алиса заставила себя казаться невозмутимой и отрешенной, и уже через секунду она знала, что несколько человек обернулись посмотреть на нее. С любопытством? С неодобрением? Мне плевать на неодобрение, подумала Алиса. Меня больше волнует, если они не заметили меня.Но люди заметили ее. Мужчины были заинтригованы, а женщины раздражены появлением этой незнакомки, которая привлекла всеобщее внимание. Алиса почувствовала прилив восторга. Я перешла этот невидимый порог; я в новом мире, и нет пути назад.Возвращение в прошлое было последним, что она намеревалась сделать. Она оставалась там, где была, оглядываясь, слушая и наблюдая. Вот тот момент, когда ты должна казаться очень уверенной в себе, говорила она сама себе, когда ты должна смотреть вокруг с пренебрежением, потому что ты привыкла ко всему этому, помни. Ты привыкла к толпам роскошно одетых дам и кавалеров — ты даже находишь их немного скучными и, возможно, нелепыми, — и ты привыкла к пышным комнатам, освещенным сотнями свечей. Больше всего ты привыкла к мягкому благоухающему аромату богатства, потому что ты сама невероятно богата. Чем больше, тем лучше.Но не делай пока что ничего, говорил Алисе ее внутренний голос, и самое важное — не ищи свое место и не гляди с волнением на свой билет. Подожди, пока кто-нибудь подойдет к тебе и проводит тебя туда. Кто-нибудь определенно это сделает — если ты достаточно сильно во что-то веришь, это произойдет.И более того, молись Богу, которого ты когда-то знала в английских церквях, чтобы никто не узнал тебя, чтобы никто не потребовал вышвырнуть тебя…— Но никто не узнал тебя, ведь так? Никто не потребовал, чтобы тебя выгнали?Огонь горел в камине, и тени прокрались в английский садик, но каким-то образом двое в комнате перенеслись в другую страну и в другое время. Они вернулись в ту ночь, в то далеко прошлое, когда темноволосая женщина в шелковом вечернем платье и подбитой соболем накидке вошла в прекрасную Венскую оперу и посмотрела на собравшихся с холодным безразличием.На губах Алисы снова заиграла улыбка.— Нет. Нет, никто не узнал меня. Трое из обслуги подошли ко мне, и двое из них проводили меня до моего места. Там была лестница, по которой нужно было спуститься — я, конечно, понятия не имела, куда мы идем, — но я спускалась по той лестнице так невероятно медленно, что это заставляло всех остальных останавливаться. Люди что-то раздраженно бормотали, но я делала вид, что не слышу. Я не смотрела ни направо, ни налево, но чувствовала, что все смотрят на меня. — Глаза Алисы сузились, когда она вспомнила эту забаву. — Но ты все это знаешь. Ты также знаешь кое-что из того, что произошло в этой истории после.— Да, но все равно расскажи.Ее рассказ был похож на магическое заклинание, при помощи которого можно было открыть двери в тот давно ушедший мир, возродить воспоминания о людях и приключениях. Это заклинание могло оживить ту женщину, которой Алиса была на протяжении всех прошедших лет, — ту таинственную прекрасную даму.И Алиса, поняв желание своего маленького слушателя, медленно произнесла:— Тем поздним вечером тысяча девятьсот двадцать восьмого года молодая английская девушка по имени Алиса Вера Уилсон покинула неубранную комнату в Старом городе…А баронесса Лукреция фон Вольф вошла в знаменитую Венскую оперу и заняла свое место, которое стоило ей ее последних шиллингов.

Глава 16Алиса не придала большого значения тому, что было написано на афише вечернего концерта и на билете, который она купила. Она целиком сконцентрировалась на том, чтобы быть Лукрецией, этой властной, презрительной по отношению ко всем баронессой, которую она с такой тщательностью создавала. Эта леди могла быть какой угодно национальности. Она говорила с южным акцентом, была сексуальна, красива и дорого одета. Алиса наивно полагала, что в программе концерта будет Моцарт или Шуберт — там почти всегда были Моцарт или Шуберт — или, может быть, Штраус, — и она предполагала, что послушает совсем немного, потому что будет ждать антрактов, во время которых сможет смешаться с толпой.Но в программе не было ни Моцарта, ни Шуберта. Это был концерт некоего Конрада Кляйна. И в ту же секунду, как он вышел на сцену и занял свое место за большим блестящим концертным роялем, Алиса узнала его и больше уже не слышала той чудесной музыки, которую он играл для ярко освещенного зала.Конрад Кляйн. Тот самый мужчина с золотисто-карими глазами.Конрад узнал ее почти сразу и после концерта привез к высокому старому дому, который она уже не надеялась снова увидеть.— Ты разрушила плавное течение музыки Чайковского, — сказал он, нежно упрекая ее, — потому что я посмотрел наверх и увидел тебя. После этого я больше не думал ни о ком, кроме тебя.Плавное течение музыки Чайковского, конечно, совсем не было разрушено, и Конрад, несомненно, думал обо всех зрителях, сидящих в зале. Его игра была встречена оглушительным шквалом аплодисментов. И на крики «Бис!» он ответил тем, что снова быстро сел за рояль и сыграл что-то незнакомое Алисе, но эта неизвестная мелодия была возбуждающей, полной переливов красивейших звуков.— «Аппассионата», — сказал он, лежа рядом с Алисой на кровати с шелковыми простынями, — Бетховен. Я играл это только для тебя, потому что ты страстна и красива, хотя похожа на маленького английского воробушка.Даже тогда, когда ее голова кружилась от восторга и любви, когда она была опьянена чарами любви настолько, что они словно плащом окутывали ее, Алиса прекрасно понимала, что он играл Бетховена не только для нее. Он играл Бетховена потому, что зал хотел услышать это, потому что любовь Конрада к его зрителям превосходила все остальное. Алиса подозревала, что он заранее планировал свою игру на бис, позднее она узнала, что была тогда права. Конрад неизменно планировал исполнение на бис и тратил часы на подготовку к этому.— Кажется, я влюблен в тебя.Когда он сказал это, Алиса задумчиво посмотрела на него и спросила:— А Нина?— О, Нина… — Он сделал рукой неопределенный жест, как будто хотел отмахнуться от какого-то мелкого неудобства. — Это был деловой вопрос. Ее отец хотел заключить эту помолвку, а я согласился по рассеянности. И, — сказал Конрад в своем очередном смущающем ее порыве откровенности, — тогда я еще не встретил тебя.Конрад был восхищен тем, что он называл маскарадом Алисы, и придумывал дюжины рассказов о вымышленной баронессе. Большинство были жутко неправдоподобными, и очень многие были весьма скандальными, но один или два были вполне вероятными.Баронесса фон Вольф должна быть венгеркой, говорил Конрад, взвешивая возможность этого и серьезно глядя на Алису. Или, может быть, русская будет лучше. Да — русская. Революции, русалки и таинственные сибирские монахи. Она должна быть мистической и экстравагантной, как раз такой, какой она и была благодаря Алисе. Но вот тут может быть еще намек на что-то шокирующее в ее происхождении — это хорошая идея, да? Идея, которую надо развить, хотя будет необходимо точно продумать детали. Точность — это хорошо, заявил Конрад, который был ярким, экстравагантным, восхищался величественными жестами и никогда в жизни не был точен.Вена двадцатых и тридцатых годов могла быть создана только как обрамление для прекрасной баронессы с интригующе мистическим прошлым. Алиса иногда думала, что Лукреция не могла бы существовать ни в каком другом времени или городе. Это было время la belle epoque. Прекрасная эпоха, когда жизнь была полна возбуждающих и манящих обещаний, веселья и музыки.Музыка. До этого момента она была чем-то, предназначавшимся другим людям. В Лондоне вы могли абсолютно случайно зайти в мюзик-холл, а в комнате для слуг другие горничные могли петь песни тех времен, когда чистили серебро. Песни войны по-прежнему всем нравились — «Типперэри» и «Единственная девочка в мире»; однако американский джаз и то, что называлось блюз, уже завоевывали популярность. «Пока-пока, черный дрозд» и «Чай для двоих» — все были согласны, что эти песни замечательно подходят для разучивания ча-ча-ча, хотя экономка, однажды вечером застукав Алису и другую горничную, повторяющих па в столовой, была шокирована до глубины души.Теперь под руководством Конрада Алиса слушала и училась ценить музыку Стравинского, Хиндемита и Шенберга, танцевала под Айвора Новелло, Ирвина Берлина и Франца Легара. В канун Нового года они с Конрадом поехали на знаменитый Венский бал в Оперу и танцевали под блестящими канделябрами. Кружась по зале в объятиях Конрада, Алиса думала: «Если бы я могла поймать это мгновение и сберечь его: завернуть в лавандовую папиросную бумагу, чтобы через много лет можно было развернуть ее, освободить воспоминание и подумать: да, конечно! Тот вечер был самым счастливым в моей жизни».Экстравагантную баронессу приглашали всюду: нередко с Конрадом, но зачастую одну. Темно-синее платье чередовалось с нефритово-зеленым. Но надев второе платье несколько раз, Алиса продала его и купила очень незамысловатый, гораздо более дешевый черный костюм. Она добавила к нему несколько бархатных и вышитых бусинками шарфов и меховых горжеток. Один шарфик был мягкого красного цвета, второй — светящегося янтарно-желтого, а третий — чудесного сапфирового цвета. Удивительно, как разные шарфики меняли простой черный костюм.Конрад хотел отвести Алису к модным портным и дизайнерам, чтобы ее одели в шелка, бархат и меха. Она должна всегда носить черные или темно-красные платья, говорил он. Цвет вина, гелиотропа и лесной фиалки. Пожалуй, в крайнем случае зеленый тоже может подойти. Что касается цены, о, это не имеет никакого значения; никто никогда не платит по счетам портного, вообще-то большинство людей считают немного вульгарным даже подумать о том, чтобы заплатить. Алиса начала чувствовать, что становится похожей на Лукрецию. Ей стало казаться, что если бы Лукреция была реально существующим человеком, то она сумела бы понять баронессу, но никогда не смогла бы стать похожей на кого-то, кто не оплачивает счета исключительно потому, что некоторые люди считают это вульгарным.Алиса также начала замечать, что стала чувствовать себя очень независимой. Я выжила благодаря своему уму и без чьей-либо помощи стала такой, какая я сейчас, и я хочу, чтобы все так и продолжалось! Поэтому она равнодушно заметила, что сможет самостоятельно покупать себе платья. Но может быть, иногда поинтересуется мнением Конрада относительно цвета или стиля.В ответ на это он назвал ее упрямой и сказал, что она холодная, чересчур гордая английская старая дева, бесполая феминистка, однако Алиса тут же поняла: Конрад надеялся, что она примет его предложение и проявит соответствующую благодарность. Несмотря на его образ жизни, чуждый условностям, во многих вещах Конрад был весьма старомоден. Алиса также поняла, что ее отказ заинтриговал его, и на самом деле он находил ее очень сексуально привлекательной, так что тут было далеко до бесполости. Что ж, очень хорошо, если его интригует этот вид феминизма, надо, чтоб он и дальше был заинтригован.Краска на волосах продержалась около шести недель, потом пришлось запереться и снова полностью повторить сложную процедуру окрашивания. Пудры и помады хватило намного дольше, потому что красилась она, только когда выходила на люди.Сначала Алиса надевала маску Лукреции тоже только тогда, когда выходила на люди, но постепенно баронесса становилась сильнее и была все более заметной. Не то чтобы Лукреция стала руководить, скорее сама Алиса, как вежливая послушная девушка, которой она была, пропускала вперед более сильную личность. О, вы хотите быть в центре внимания? Казалось, она говорила это Лукреции с легким, по-своему даже элегантным удивлением, потому что вообще-то все хотят этого. Тогда, конечно, вы можете получить это: мы с вами не станем ссориться из-за такого пустяка.Но раз или два Алиса с беспокойством осознавала, что могут быть вещи, которые Лукреция захочет сделать, а Алиса отступит назад. Было уже ясно, что баронесса может быть очень властной, сильнее Алисы.Естественно, вращаясь среди музыкантов, друзей Конрада, в то время и в том городе, Лукреция привлекла к себе внимание людей из мира быстро развивающегося кинобизнеса. Все еще было время немого кино, но технические возможности звука уже начинали широко исследоваться. Придет день — и он может прийти очень скоро, — когда появится звуковое кино и люди смогут не только смотреть на то, как развивается история на экране, но и слушать это. Однажды возможным может стать даже цветное кино, но пока что это была только мечта, к которой надо стремиться!В то время черно-белому кино больше всего подходили темноволосые худенькие женщины: они были поразительными, яркими и запоминающимися.Темноволосые худенькие женщины… Так, как Вена того времени могла быть создана как обрамление Для Лукреции фон Вольф, так Лукреция фон Вольф могла быть создана специально для производителей кино.Это произошло из-за Конрада — Алиса считала, что все хоть сколько-нибудь действительно важное в ее жизни происходило из-за Конрада, — к нему обратились представители известной немецкой киностудии, попросив его написать музыку для двух их фильмов. Музыка нужна, чтобы создать правильную атмосферу, объясняли они Конраду так серьезно, как будто действительно считали, что он может этого не знать. Кто-то на студии был на его последнем концерте и предложил использовать талант этого начинающего молодого композитора. Действительно, почему бы не использовать?Конрад наслаждался тем, что к нему обратились, хотя он, конечно, и не собирался принимать предложение. Он сказал Алисе, что ему предложили презренную сумму за его прекрасные композиции, что эти плебеи, эти земляные черви считают его машиной, производящей прекрасную музыку, на которой стоит только нажать кнопки.— Нажать кнопки, — повторила Алиса машинально. — Ты согласишься?Конрад опустил плечи и, сощурившись, посмотрел на нее, словно озорной мальчишка, который знает, что он умен. Он сказал, что может и согласиться. Но деньги — это оскорбление для художника, сказал он, хотя для Алисы, которая все еще чередовала темно-синее и черное платья, сумма, которую предложили ему, казалась очень большой.На несколько недель Конрад отгородился от всего мира, а появившись вновь, заявил, что музыка великолепна, и был прав. Он немного похудел, потому что, работая, не всегда вспоминал о таких вещах, как обед и ужин. У него под глазами появились темные круги от усталости и постоянной сосредоточенности. Продюсеры фильма были в восторге от музыки Конрада, равно как и от прекрасной баронессы, которая оказалась частой спутницей композитора. Не надо было пытаться выяснять истинную природу их отношений. Ведь все были современными людьми, верно?Продюсеры лучезарно улыбались Алисе в кафе «Захер», куда Конрад пригласил их и которое Алиса, умудрившаяся не заглядывать в меню, считала местом, где можно потратить большую часть полученных за работу денег. (По такому случаю на Алисе было надето темно-синее платье, к которому она добавила узкий черный бархатный шейный платок — новая идея, которую уже успели скопировать другие модницы.)Продюсеры изучали Лукрецию сначала украдкой, а потом, поскольку она, казалось, не замечала их взглядов, более открыто. У нее были темные волосы, которые вызывали тогда столько восхищения, и аккуратная фигура. Очень привлекательна. А не найдет ли баронесса занимательным как-нибудь посетить их студию? Очень короткое путешествие — конечно же, машина будет ей предоставлена. И… Возможно, если баронесса будет там, она может согласиться пройти пробы? Эксперимент, час или около того развлечения для нее; вероятно, ничего больше.Это было неожиданно. Алиса размышляла: хочу ли я пройти пробы? Навряд ли что-то из этого получится, но, наверное, мне лучше согласиться, потому что этих двух платьев хватит ненадолго, и надо купить еще другие вещи. Белье, туфли, еду… И я не буду просить денег у Конрада. Иначе я возненавижу его. Ведь тогда я буду обязана благодарить его, а я не смогу этого делать.Так Лукреция прошла пробы, с соблазнительной наглостью глядя в камеру широко раскрытыми глазами. Результаты были ошеломляющими.Фильм «Альрауне» — история о девушке, которая родилась при ужасных обстоятельствах и выросла под грузом дурной наследственности, выросла, чтобы стать распутницей, — немедленно был запущен в производство.В деревне, где жила маленькая Алиса, иногда играли в игру, которая называлась «Давай притворимся». Давай нарядимся и притворимся кем-то на некоторое время. Я буду королевой или императрицей, а ты можешь быть слугой, и на несколько часов мы поверим, что так оно и есть. Как в старом стихотворении: «Когда я был королем Вавилона, а ты была христианской рабыней…»Игра в кино была похожа на взрослую версию старой игры. Давай притворимся, что я девушка по имени Альрауне, существо, снедаемое горечью и окутанное ореолом мрачной сексуальности…Алиса понимала, что Альрауне была нереальна. Она знала, что эта героиня была существом, рожденным из темных снов и глубин подсознания, что она была плодом мрачных фантазий автора.— Мне кажется, — сказала Алиса Конраду, — я бы не хотела встретить этого человека, этого Ганса Гейнца Эверса[51], который написал историю Альрауне. Наверное, он уже давно умер; книга была написана много лет назад, так? В тысяча девятьсот одиннадцатом или в тысяча девятьсот двенадцатом году.— Он не умер и, возможно, все еще пишет, — ответил Конрад, — большинство его работ такие же мрачные и такие же… такие же неприятные, как «Альрауне». — Он помолчал. — По-моему, он ведет довольно сильную прогерманскую кампанию. Мне кажется, он поддерживает нацистов и Гитлера.— Однако в этом нет ничего плохого, да?— Да, — медленно сказал Конрад, — да, конечно, ничего плохого.

Глава 17Ирония заключалась в том, что, хотя деньги продюсеров решали множество проблем, они сами по себе создали множество других, непосредственно связанных с ними трудностей. Алиса Уилсон, эта спрятавшаяся за чужую маску английская девушка, никогда в жизни не видела банковского чека, и, когда ей выдали ее первый чек, она не знала, что с ним делать. Ее родители говорили, что банки были не для таких, как они. Слугам платили жалованье в первый день каждого квартала — это было правильно и соответствовало их положению. А крошечную пенсию родителей Алисы агент их хозяина приносил им в первый день каждого месяца, отсчитывал на столе в кухне и заставлял их расписаться на какой-то бумажке. Мать Алисы всегда повторяла, что деньги — не женское дело; это немного раздражало Алису, но сейчас, вспоминая, она считала это просто возмутительным.Когда она работала у мисс Нины, ей платили огромную сумму: сорок фунтов в год плюс десять блестящих соверенов в начале каждого квартала и подарок на Рождество — два отреза ткани на платья, один шерстяной, второй муслиновый, и пара прочных кожаных туфель. Большего не мог пожелать ни один слуга, которого кормили и которому давали крышу над головой. Но теперь Алисе пришлось иметь дело с банками, хотела она того или нет, ведь продюсеры были уверены в том, что у нее есть банковский счет, на который она и будет зачислять деньги, полученные по их чекам. Они также хотели, чтобы Алиса подписала то, что сама Алиса считала юридическими документами, и это пугало ее, — контракты и соглашения, обязывающие ее сыграть в течение двух лет в определенном количестве фильмов их компании. Это одновременно и льстило Алисе, и волновало ее. Она, наверное, не могла подписывать контракты своим настоящим именем, но боялась, что подписаться вымышленным — значит совершить преступление.В конце концов она пришла с этим к Конраду, который сказал: ох, это чертовски просто решается. Он отвел ее в контору одного надежного венского адвоката; адвокат составил некий документ — «одностороннее обязательство», благодаря которому новое имя Алисы стало ее законным именем. Ее могут называть так, как она хочет, сказал адвокат, и, раз соответствующие бумаги были подписаны и засвидетельствованы, любое имя будет абсолютно законным и правильным.Когда Алиса спросила: а что же с титулом? — адвокат ответил: ох, ну что такое, в конце концов, этот титул? Просто то, что кто-то создал его для вас или вы сами создали этот титул для себя. Распишитесь здесь, мадам баронесса, и вы уже создали его. Алиса думала: да, я как раз придумала его. Я создала человека из фантазий, страхов, теней и надежд, и теперь этот человек вполне реален. Я действительно король — то есть королева — Вавилона.Акцент, который так очаровывал большинство людей, не нуждался в каких-то юридических документах. Алиса обладала острым и пытливым умом, и, с тех пор как она приехала в Австрию с семьей Нины, она уже довольно хорошо выучила разговорный немецкий. Экономка изумлялась, как Алиса умудрялась произносить эти варварские иностранные слова: вы только послушайте, как эта Алиса Уилсон бормочет и болтает — лучше, чем в мюзик-холле, честное слово! Теперь, когда Алиса жила среди людей, говоривших по-немецки, ее язык с каждым днем улучшался. У нее был акцент, который она не пыталась смягчить. Общество Вены восхищалось им и считало его очень пикантным.Именно Конрад однажды сказал, что ее мистификация требовала случайных эмоциональных всплесков на публике; этого будут ждать от нее. Все великие актрисы были подвластны эмоциям. Глупости, конечно, она сможет это сыграть.Вспышки гнева баронессы стали легендарными, однако легендарной также стала ее неизменная привычка щедро извиняться перед теми, кто больше всего пострадал от ее гнева. Бутылка вина, духи, отрез дорогого шелка в подарок. Кубинские сигары или ужин в одном из самых роскошных ресторанов Вены. Да кто обращает внимание на эти сцены, когда они сопровождаются таким расточительством? И конечно, не забывайте об этой их румынской страстности. О, разве баронесса не румынка? Хорошо, тогда венгерка или русская. Или что-то вроде того. Кому какое дело?Премьера «Альрауне» была организована блестяще. На Алисе было китайское шелковое платье насыщенного темно-красного цвета. Оно обтягивало каждый изгиб ее тела и оттеняло ее руки и плечи, так что кожа казалась отполированной слоновой костью. Темные драгоценности, чтобы украсить наряд, — могла ли она себе это позволить? Да, могла. Темные длинные серьги. И длинная нитка черного жемчуга, небрежно извивающаяся вокруг шеи.— Жемчуг для мадам фон Вольф? — сказал ювелир, просияв. — Конечно. Очень рад, вот как раз исключительно прекрасные камни… О да, надетые именно так, они великолепно смотрятся… Цена? Ну, о цене можно договориться так, чтобы все остались довольны.Черный жемчуг был сногсшибательным и экстравагантным. Алиса долго рассматривала его, размышляя: конечно, я не могу это купить. Апотом — ох, к черту деньги. Из магазина она уносила жемчуг, уложенный спиралью в обитой бархатом коробочке.На пальцы Алиса надела два больших кольца с черными камнями, ногти и губы накрасила в тон платью. На плечи накинула норковую накидку с собольими хвостиками по краям, покрашенными в ярко-алый цвет, чтобы сочетаться с платьем. («Она четыре раза возвращала это для перекраски, — истерически всхлипывал портной. — Четыре раза!») Накидка была немного длинна — когда Алиса шла, хвостики волочились по земле, и ей это очень нравилось. Я так богата, что даже не думаю о том, испачкаются в грязи мои меха или нет. Но вечер, к счастью, был ясным и сухим, луж нигде не было, так что за наряд можно было не беспокоиться.Конрад был рядом с Алисой, облаченный в необычайно хорошо сшитый смокинг, его глаза сияли от восторга и надежды. Он был безумно счастлив увидеть своего маленького английского воробушка, купающегося в таком успехе. Ох, да кто такие были эти Клара Bay и Марлен Дитрих! Алиса покажет всей Австрии и всей Германии — всему миру! — что она может переиграть любую из них!У кинотеатра, расположенного радом с известной Венской оперой, висели плакаты и фотографии из фильма. «Лукреция фон Вольф в роли таинственной, зловещей Альрауне» — было написано на афишах. «Фон Вольф — действительно дитя корня мандрагоры…»Там были картинки мандрагоры — растения, которое, по легенде, растет в тени виселицы, — и краткие изложения легенды о мандрагоре.— Все связано с небылицами о повешенных, — однажды сказал Конрад, когда Алиса осторожно подняла этот вопрос, потому что не очень понимала его и не хотела предстать наивной и ничего не знающей перед создателями фильма или коллегами-актерами. — Говорят, что корень мандрагоры — сама мандрагора — растет под виселицами, потому что он вырастает из семени повешенных.— Правда?— Кто знает. — Он улыбнулся ей. — Существует мнение, что, когда мужчину вешают, сперма выделяется просто из-за его смертельной судороги. И, по легенде, этот полумифический корень, выросший из семени…— Так, — задумчиво продолжила Алиса, — согласно книге господина Эверса, и была зачата Альрауне. Да, понятно. Будет интересно посмотреть, как режиссер справится с этой деталью, правда?На самом деле на афишах говорилось только, причем весьма пристойно, что мандрагора считается растением, которое помогает мужчинам в любовных играх. Также упоминалась об убеждении, что корни мандрагоры якобы визжат, когда их вырывают из земли.— Пример сдержанности и целомудрия, — ехидно заметила Алиса, прочитав все это, когда они в такси подъехали к кинотеатру и водитель выскочил открыть дверь.Она сделала глубокий вдох и, не забывая, что соболя должны небрежно волочиться по земле, величественно прошла в зрительный зал под руку с Конрадом.Алиса видела отдельные эпизоды фильма, но сегодня впервые увидела его целиком: все эпизоды, смонтированные и доведенные до совершенства, в их безупречной последовательности. Это ошеломляло, шокировало, но казалось необыкновенно прекрасным.В первых сценах было показано ужасное зачатие Альрауне в тени виселиц. Сначала показали саму виселицу: черную, зловещую, отбрасывающую тень (которую нельзя с чем-либо перепутать) на гладь голой земли и на фигуру неуравновешенного гениального ученого, выкапывавшего из земли фаллические корни мандрагоры.Мандрагора целебная, подумала Алиса, которая умудрилась к тому времени прочитать несколько версий легенды. Колдовской корень. Свеча дьявола. И еще мандрагора растет в тени — она питается спермой, выделенной умирающими мужчинами в последних судорогах предсмертной агонии, и плотью мертвецов. Конечно, это все мифы и сказки… Но все же…Далее в фильме следовала сцена тайной встречи ученого и проститутки. И жадность распутницы, когда ученый отдавал ей деньги, была показана очень явно. Проститутка засунула деньги в лиф платья привычным жестом куртизанки, посмотрела вокруг, как будто желая удостовериться, что никто не видит их, потом легла на землю и автоматически раскинула руки в приглашающем жесте, но в ее глазах читались утомленность и скука. В этот момент камеру отвели в сторону — цензор не позволил бы показать ничего столь явного, — но режиссер снял крупным планом непосаженные корни мандрагоры. Он осторожно снимал их, соответствующим образом двигая камеру, и это было настолько символично, что Алиса удивилась, как цензор пропустил такую выразительную сцену.Они надеялись создать портретное сходство между Алисой и актрисой, которая играла проститутку, и Алиса считала, что это вполне удалось, хотя женщина выглядела на экране растрепанной и чересчур сильно накрашенной. Мать Алисы могла назвать ее обмазанной грязью, хотя, как ни назови, хотелось бы надеяться, что сама Алиса через несколько лет не будет выглядеть так же. Я перестану подводить глаза, когда мне будет тридцать пять, пообещала себе Алиса. Я действительно перестану. Или, может, оттянуть до сорока? Я думаю, я скорее стану пухленькой седой бабушкой, чем буду выглядеть так безвкусно.Зрители не отрываясь смотрели на экран в ожидании первого появления баронессы, взрослой Альрауне, которая была заперта в монастыре, где ученый мог изучать ее, пока она росла. «Я им нравлюсь? — думала Алиса, оглядывая зал. Или им просто интересно, что будет дальше»?Далее следовала короткая сцена с учителем музыки, с которым Альрауне впервые почувствовала вкус страсти. В этом эпизоде было несколько тревожных моментов с синхронизацией музыки и изображения, и Конрад рассерженно грозился уйти из зала, если движения актера, изображающего игру на скрипке, не будут точно совпадать с его музыкой. Но Алиса знала, что он не сделает этого, потому что ни за что не испортит ее вечер.Но все было в порядке. Музыка — манящая и слегка зловещая — идеально подходила моменту, и сцена переместилась из музыкальной комнаты в спальню, на кровать, предусмотрительно скрытую от глаз тюлевыми драпировками, чтобы вновь угодить цензору. Это была роскошно поставленная сцена, и Алиса все еще удивлялась, что никто не усмотрел ничего странного в том, чтобы такая чувственная сцена происходила в монастыре.История подошла к тому, что Альрауне узнала о своем происхождении, и тогда в ней зародилась черная горькая ненависть. Алиса очень живо помнила эту сцену: ей казалось почти невозможным представить, как девочка лет шестнадцати или около того могла отреагировать на то, что появилась на свет при таких обстоятельствах. Однако боль и ненависть девочки к себе выглядели на экране очень убедительно; вообще-то они выглядели пугающе реально, и Алиса снова почувствовала беспокойство где-то глубоко внутри. Откуда у меня взялись эти эмоции? Ведь такие чувства не обязательно приходят из прошлого или настоящего? Ведь они могут прийти и из будущего?..Сценаристы добавили одну сцену в четвертой части, в которой Альрауне, уже восемнадцатилетняя девушка, уничтожила проклятое доказательство своего чудовищного зачатия. Алиса критически наблюдала, как камера приближалась к высокому старому дому, в котором жила проститутка. В комнате наверху в старом бюро лежали письма, которыми обменивались ученый и проститутка, письма, ясно указывающие на их общее темное прошлое. Хорошая сцена, говорили удовлетворенные сценаристы. Шокирующая и драматичная сцена. Руководство компании, конечно, обратилось к герру Эверсу — частично из вежливости, но больше из-за авторских прав, — и он одобрил сцену. Поступок полностью в характере Альрауне, уверенно сказал он. Действительно, очень хорошо.Пока закутанная в плащ с капюшоном Альрауне поднималась по лестнице, отбрасывая искривленную тень на стену, снова зазвучала музыка Конрада. Сначала она была хрупкой, едва заметной, не больше чем призрак звука, нежно вливающийся в мозг. Потом стала набирать силу и наполняться звуками все больше и больше, стала ритмичной и угрожающей. Биение сердца, полного ненависти…Пока огонь, который разожгла Альрауне, чтобы сжечь письма, разгорался, камера переместилась наружу, чтобы снять фасад всего дома целиком, и там, в одном из окон, окруженная дрожащими языками пламени, металась охваченная ужасом фигура проститутки. Мать Альрауне. Она была в ловушке в горящем доме, ее волосы уже светились и ярко горели, ее рот был широко открыт в немом крике помощи… Выпустите меня… Выпустите меня… Я сгорю заживо…Быстро сменившийся кадр показал Альрауне, стоявшую перед домом. В огромных глазах, направленных на фигуру матери, читался ужас; она укусила кулак, чтобы подавить собственные крики. А музыка возрастала, словно по спирали, то панически взвизгивая подобно сирене, то пульсируя подобно кипящей крови в венах сгоравшей женщины… Пылающее в ночном небе пламя — деревянный фасад дома, который построили для этой сцены и подожгли, и проститутка-манекен, которым управляли, двигая конец стальной палки. Все немного волновались, но Алиса считала, что сцена получилась весьма убедительной.И теперь наконец в кадре появилась комната, которую Альрауне приготовила для ученого: комната с бархатной обивкой и стелющимися растениями, обрамляющими шелковое ложе… В фильме буквально дословно воспроизвели мрачную кульминационную сцену из книги Эверса. Алиса ничего не могла с собой поделать, вновь почувствовав себя в роли Альрауне, которая приближалась к приготовленной комнате смерти с блестящим стилетом в руке. Вынимай его медленно, говорили Алисе во время съемок. Иди к двери кошачьей походкой, таящей в себе какую-то угрозу. Конечно, не будет никаких звуков, но люди почувствуют твои шаги. Топ-топ, я собираюсь убить… Подними стилет, когда будешь подходить к двери; зрителям надо увидеть, как он блеснет на свету, надо показать им, что ты намерена убить.Алиса подалась вперед, вцепившись в кресло, понимая, что она выглядит нелепо, но крошечная частичка внутри нее надеялась, что каким-то невероятным образом все может закончиться хорошо, что Альрауне может не совершить этот самый последний ужасный акт…Конечно же, чуда не произошло. Музыка Конрада наполняла зал, эхом повторяла движения разума, отравленного и изъеденного необходимостью мстить, и в ее ритме слышались шаги Альрауне. Топ-топ, я собираюсь убить… И снова, второй раз за этот вечер, Алиса ощутила странное предчувствие каких-то грядущих событий…Альрауне подняла стилет, ученый повернул голову, его глаза расширились от ужаса, и стилет, блеснув на свету, вонзился ему в лицо… Раз… Два…Кричащая музыка достигла невероятных высот, и появился последний шокирующий кадр. Музыка замирала в длинном и ужасном стоне, а человек, создавший Альрауне, в беспомощной агонии хватался руками за темные окровавленные дыры, где когда-то были его глаза…Альрауне смотрела на ученого несколько секунд, потом взяла его за руку и заботливо усадила в большое кресло с высокой спинкой. Пока он бился в предсмертных судорогах, она, словно пытаясь жутким образом подражать тому, что видела все эти годы в монастыре, зажгла церковные свечи и поставила с двух сторон от него. Жертвоприношение. Ритуал. Темное пламя возвышалось, отбрасывая на умирающего колдовские тени.Альрауне окинула взглядом комнату и поправила одну из свечей. Потом она села на пол у ног своего создателя, смотря, как он умирает.Только когда в зале включили свет, Алиса снова осознала, что находится в переполненном людьми кинотеатре, и почувствовала взгляды, направленные на нее, — полувосхищенные-полузавистливые. Очень мрачный фильм, говорили люди. Действительно очень мрачный и гораздо более шокирующий, чем тот, в котором играла Бригитта Хельм[52] несколько лет назад. Очень волнующий. И эта последняя сцена…А, этого не было в книге? Эта сцена была самой правдивой, и теперь я чувствую себя какой-то расстроенной. И мы должны сами понять, умер ученый от нападения Альрауне или нет? О, это оставили воображению зрителя, да? Очень современно. Стоит ли подать шампанское в фойе прямо сейчас? О да, конечно. И легкий ужин? Икра и копченая лососина? Ну, это будет очень кстати.Необходимо было, как всегда, оставаться спокойной и немного высокомерной, равнодушной к вниманию и любопытным взглядам. Но вообще-то, думала Алиса, делая маленький глоток шампанского, сейчас я люблю каждый миг, хотя и не должна позволить кому-либо увидеть это. И все же где-то глубоко-глубоко сидело беспокойство, которое редко покидало ее, что все это может исчезнуть. Если бы меня узнали — если бы я столкнулась с одним из тех, кто бывал в доме, где я служила горничной, или даже с одним из мужчин тех постыдных, позорных ночей у собора Святого Стефана…Я могу быть где угодно, в какой угодно компании, думала она, и неожиданно кто-то может обвиняюще указать на меня пальцем и сказать: «Но это же совсем не настоящая баронесса. Это всего лишь какая-то незаметная служанка, которая выросла в английской деревеньке, а теперь она обезьянничает, притворяется, что она великолепна, богата и красива; теперь она пьет шампанское, как будто привыкла к этому, носит дорогую одежду вместо той, которая соответствует ее положению… «Что мне делать, если это случится?» — думала Алиса.Она не будет думать об этом. Она всегда будет сохранять маску Лукреции, и она позаботится о том, чтобы никто никогда не увидел связи между ослепительной баронессой и маленькой горничной с каштановыми волосами, которая когда-то продавала свое тело на улицах Вены, лишь бы только не голодать.

Глава 18Было довольно странно, как это слово, тайна, продолжало вертеться в голове, пока Эдмунд обедал в квартире Люси. Эдмунд всегда считал, что Криспин был единственным, кто знал о тайнах семьи, но после того вечера он несколько раз поймал себя на подобных размышлениях. «Я думала, Ашвуд будет последним местом, куда ты захочешь поехать…» — сказала Люси. А когда Эдмунд спросил почему, она ответила: «Ну, из-за Криспина…»Как много Люси могла знать о Криспине? О тайнах?Они играли в игру под названием «Тайны» в тот вечер много лет назад, когда умерли родители Люси. Эдмунда пригласили на выходные. Мать Люси, светлое существо, порхающее по жизни словно бабочка, любила наполнять дом гостями, и она сказала, что Эдмунд просто обязан прийти, он ведь все равно приезжает из Бристоля на время осенних каникул? Конечно же, он мог приехать: делу время, потехе час, не забывай старую мудрость, Эдмунд.Игра на вечеринке, устроенная Марианной Трент в тот вечер, была своеобразным гибридом: смесью старомодных «Убийство» и «Сардина». Все должны прятаться в темноте (что будет сопровождаться приятной игривостью, сказала Марианна) и пытаться ускользнуть от назначенного на эту роль убийцы (он должен быть ужасно жутким). Это было собственное изобретение Марианны: суперигра под названием «Тайный убийца», и это всем безумно понравится.Тематическая вечеринка была посвящена 1920-м годам, и это означало, что женщины могли надеть эти ненормальные платья с бахромой, а Марианна получила возможность выставить на всеобщее обозрение усыпанную драгоценностями повязку на голову и боа из перьев, в то время как раздраженные такой задумкой мужчины должны были явиться в смокингах. Будет приятный ужин, и Брюс последит за напитками; он смешает смертельный «Сайдкар», а у них будут «Уайт Лейдис» или «Манхэттен» с закусками.— Она пытается подражать Лукреции, — сказала Дебора, услышав, как Марианна все это планирует, — она всегда пытается, а я не хочу, чтоб она это делала, потому что никто никогда не воссоздаст Лукрецию. Вы можете думать, что Брюсу это надоест, правда, но он такой же ненормальный, как она. Мне кажется, именно поэтому они и поженились. Родственные души. Потом она станет давать людям прозвища Банти или Хьюго и просить Люси называть ее «дорогая мам-си». Что-нибудь из пьес Сомерсета Моэма или Ноэля Коварда.Люси, которой было всего восемь лет, должна была отправиться в кровать как обычно. Ее комната была наверху, поэтому она будет достаточно далеко от шума вечеринки, чтоб ей не мешали. Они будут заглядывать проведать, как она там, сказала Марианна, но она будет спокойно спать, мой ягненочек.Все хвалили тему 1920-х и говорили: разве это не весело вот так одеться, и представьте, мы будем играть в «Убийцу» перед ужином, какой смех, почти как в книге Агаты Кристи. Ох, вы только посмотрите: Марианна расставила фотографии двадцатых и тридцатых годов, и театральные программки, и разные вещички, как умно с ее стороны, и где только она их достала?— О, я просто немного поискала вокруг, — отвечала Марианна с наслаждением. — На чердаке море всяких вещей, они лежат в чемоданах, на самом деле никто ничего не выбрасывал уже, наверное, лет сто; мы просто сороки, можно написать целую семейную сагу по этим вещам, если захотеть. И подавитесь, мистер Пэлсуорси.Игра «Тайный убийца» требовала, чтобы все представили себе, будто они находятся в доме где-то в центре небытия. Электричество отключилось, и они только что узнали, что среди гостей есть сумасшедший убийца…— Это совсем не Агата Кристи, это ремейк «Кошки и канарейки», — сказал кто-то, но ему тут же шикнули успокоиться.— И, — продолжала Марианна с притворной суровостью, — всем вам дадут заполненные карточки, которые распределят роли на вечеринке. Там есть таинственная дама, зловещий иностранец, полковник и так далее. О, и дворецкий, конечно же. Кто получит карточку, помеченную крестиком, тот и есть убийца.Брюс, мурлыча что-то в хорошем настроении, объяснил, что личность каждого должна сохраняться в секрете, а цель игры заключалась в том, чтобы гости не попались в лапы убийцы, пока свет не зажгут вновь. Они могут ходить по всему дому, ну, кроме комнаты Люси, которая находится на втором этаже, а убийце нужно найти как можно больше людей в темноте и убить их.— Как? — резко спросил тот же человек, который говорил, что это «Кошка и канарейка».— Ну, схватить жертву за плечо и сказать «Ты труп».— Как необычайно вежливо и красиво. Если мне попадется карточка убийцы, я буду делать нечто большее, чем просто хватать за плечо, я вам обещаю.Фраза была встречена слегка нервным хихиканьем нескольких дам.Марианна сказала, что за свет будет отвечать Брюс. Свет выключится ровно через десять минут после того, как гости вытянут карточки, и они включат свет только через полчаса. Потом все соберутся в гостиной для обсуждения.Эдмунд участвовал в игре, согласившись, что это было изумительно жутко. Ужасная игра. Ему нравилась вечеринка; там были одна или две молодые девушки, которым его представили, и все были очень приветливы. Перед тем как выключили свет, он услышал, как одна из пожилых дам спрашивает Марианну, кто этот приятный мальчик. Эдмунд замер: ему понравилось, что его назвали приятным, и он хотел услышать ответ.— О, это Эдмунд Фэйн, — сказала Марианна, — он родственник мужа Деб. Изучает юриспруденцию — пока на первом курсе, но говорят, он очень умен. Да, он приятный, не правда ли? Но у него сейчас такой сложный период; бедняжка Эдмунд, самый ужасный отец на свете, вы не поверите, какой ужасный, — ну да, это действительно условие медиков, депрессия или что-то вроде того, и нам всем так жаль. Поэтому я сказала Брюсу: давай дадим бедному мальчику разок повеселиться, подговорим девочек, чтобы они немного с ним пофлиртовали… Я сказала Брюсу: это всего лишь проявление доброты…Сучка. Ядовитая сучка. Эдмунд стоял очень тихо. Вокруг него шумела вечеринка, все смеялись, но он был отделен от гостей ледяной злобой. Как будто стеклянная стена выросла между ним и гостями.Им было жаль его. Марианна и Брюс Трент жалели его из-за его отца — вот почему его пригласили. «Но у него сейчас такой сложный период; бедняжка Эдмунд…»Он слышал, словно издалека, добродушную речь Брюса, вроде бы говорившего о том, что дом открыт для всех, милости просим, но как насчет игры? Время убийств, ха-ха, надеюсь, всем весело, не выпить ли нам еще, перед тем как погасить свет?..Напитки сервировали должным образом, карточки выдали и свет погасили как раз по расписанию. Слышны были шорохи, хихиканье, заглушённые взвизгивания, когда гости наступали друг другу на ноги, озабоченные вопросы, что вообще, ради всевышнего, надо тут делать, и пронзительные голоса девушек, говоривших: «О, Генри, где ты?» и «Держи меня за руку».Казалось, темнота устремилась на Эдмунда; это была плотная душащая темнота, полная ненавистного шепота… «Но у него сейчас такой сложный период; бедняжка Эдмунд…» «Этот ужасный отец…» «Дадим ему разок повеселиться…»Эдмунда знобило, хотя в доме было тепло; он не знал, сможет ли когда-нибудь выкинуть из головы слова Марианны. Он чувствовал, что они, подобно кислоте, разъедают его душу.Он забыл, какой живой может быть темнота в доме и как она может наполняться тайным шепотом и жгучими чувствами. Его отец, все больше уходя в свою собственную ужасную внутреннюю темноту, иногда говорил об этом, и, хотя сейчас старик был почти совсем сумасшедшим, позже Эдмунд осознал, что сам понимает его. Раз или два в эти выходные его отец начинал бормотать что-то о своем прошлом, вылавливая из памяти какие-то воспоминания.Воспоминания. Когда Эдмунд пересекал холл, фотографии и лица, которые Марианна Трент нашла достаточно интересными и веселыми, чтобы выставить на всеобщее обозрение, появились из окутавшего дом сумрака. Воспоминания. Лукреция фон Вольф и те давно ушедшие чарующие годы. Марианна любила их; она обожала легенду о своей матери, и она всегда пыталась оживить ее, как и говорила Дебора.Марианна получит хороший урок, если все эти воспоминания будут сегодня уничтожены. Если каждый кусочек и каждая деталь — все вырезки, фотографии, альбомы Лукреции — будут безвозвратно утеряны; это послужит хорошим наказанием самодовольной сучке за то, что она жалела Эдмунда… «Подговорим девочек, чтобы они немного с ним пофлиртовали… Я сказала Брюсу: это всего лишь проявление доброты…»Его сердце билось с сумасшедшей скоростью, нечеткий свет отбрасывал перед ним его тень; Эдмунд стал подниматься по лестнице на чердак.Люси послушно пошла спать сразу после восьми часов и лежала, слушая звуки вечеринки, которые смешивались со звуком дождя.Ей нравилось лежать в постели и слушать, как дождь бьет в окна и стучит по крыше; появлялось чувство тепла, уюта и защищенности. Мама всегда жаловалась, если шел дождь, когда у нее были вечеринки, потому что ей нравилось, когда люди гуляли по саду с напитками в руках, но сегодня она была довольна дождем. Она сказала, что это привнесет в игру, в которую они будут играть чуть позже, соответствующую атмосферу.Вечеринка была довольно шумной. Были слышны взвизгивания и смех. Люси надеялась, что ее отец не будет петь жутко грубую песню, которую он иногда поет на вечеринках, после того как выпьет слишком много. Все всегда слушают ее со смехом, не в силах подавить его, а мама обычно, полу смущаясь и одновременно полусмеясь вместе со всеми, говорит «О, Брюс».Но пел папа эту песню или нет, Люси не могла заснуть в таком шуме. Это было не очень важно, потому что завтра суббота и не нужно идти в школу, но Люси уже начинало надоедать просто лежать тут и ничего не делать. Она могла немного почитать книгу, надеясь уснуть, или она могла достать свой альбом для рисования, который можно подпереть коленями, и ее цветные карандаши, или…Или она могла воспользоваться этим отличным шансом исследовать чердак — она просто обожала это делать, — только мама с папой не любили, когда Люси туда ходила, потому что на чердаке не было электричества. Люси могла зацепиться за что-нибудь в темноте, боялась мама, не говоря уже о винтовой лестнице, откуда вообще легко свалиться.Но сегодня никто не узнает, если она поднимется наверх, и она вылезла из постели, надела халат и тапочки и на цыпочках пошла по лестничной площадке, стараясь двигаться как можно тише. В это время на чердаке может быть немного страшно, но она всегда может вернуться в свою комнату. Люси прошла через маленькую дверь, не забыв нагнуть голову из-за провисшей дубовой балки, о которую все непременно ударялись лбом, если не нагибали голову. И вот она была на чердаке.Совсем не страшно. Точно так, как всегда: это будоражащее чувство убранных подальше секретов, запах старого дерева и мебель, отполированная много лет назад средством для полировки, которого сейчас нигде не найдешь. Люси любила все это. Она чувствовала, что везде разбросаны частички прошлого, и, казалось, если хорошенько посмотреть, можно найти их — возможно, внутри старого шкафа, который стоял в углу, или запертыми в одном из ящичков с чайной посудой, или вложенными внутрь швейного столика с шелковым зеленым кармашком у верха, или лежащими под покатой частью крыши в дальнем углу.Обычно, чтобы смотреть фотографии в альбомах или читать старые журналы, она брала с собой фонарик, который ей подарили на день рождения. Иногда в этих альбомах или журналах оказывалось что-то о ее бабушке, которая была очень интригующей личностью, потому что бабушку Люси окружали большие тайны. Но сегодня Люси не взяла с собой фонарик, поэтому было очень темно и тихо. Казалось, весь остальной дом тоже очень быстро затих. Думать, что это произошло из-за того, что Люси проскользнула через один из этих волшебных порталов, которые ведут тебя в другие миры, оказалось очень приятным, но дом затих совсем не из-за этого. Дом затих оттого, что все играют в какую-то мамину игру.Люси нашла масляную лампу, которая давала достаточно света. Они пользовались ей, когда отключалось электричество или если водопроводчик поднимался сюда делать что-то, что называлось «починить трубы». К основанию лампы были резинкой прицеплены спички. Люси вообще-то не должна была пользоваться спичками, но она же знала, как пользоваться лампой, и она будет осторожна. Она зажгла спичку и поднесла ее к той части лампы, которая называлась фитиль. Там был стеклянный колпак, который нужно было опустить поверх пламени, чтобы оно ничего не подожгло.Лампа отбрасывала колеблющиеся желтые пятна света, и это нравилось Люси. Она поставила ее у стены и решила рассмотреть вещи, сложенные под покатой крышей в дальнем углу. Она как раз ползла к коробке старых фотографий — старые фотографии тут были самым лучшим, — когда вдруг услышала звуки у двери, ведущей на чердак. Люси огляделась, потому что казалось, будто кто-то поднялся по винтовой лестнице и очень тихо крался по маленькой лестничной площадке перед дверью. Это могла быть часть маминой игры, хотя мама сказала, что никто не будет подниматься на второй этаж — там была только комната Люси, а весь остальной дом был и так достаточно просторным для гостей. Они повесят небольшую записку внизу у лестницы на второй этаж, чтобы никто не пошел туда, и Люси сможет чувствовать себя в безопасности, когда пойдет спать как обычно.Наверное, кто бы это ни был снаружи, он просто не заметил записку. Или, может быть, записка упала. Люси была не то чтобы напутана, но это начинало казаться немного страшным. Лампа все еще горела, но Люси закрыла дверь на чердак, когда вошла, и теперь думала, что, кто бы там ни был, он не увидит ее. И вдруг ее сердце испуганно заколотилось, потому что дверь медленно подалась вперед, и на пыльные половицы упала тень. Люси не видела человека: только тень, огромную, странной формы из-за дрожания света от лампы. Люси думала, что тень окажется мамой или папой, которые увидели, что ее нет в комнате, и пришли искать ее, но они не стали бы так пугающе красться, они бы просто вошли и спросили, здесь ли она.Тень не вошла и не окликнула ее. Она просто стояла там, как будто оглядывалась. Люси оставалась абсолютно неподвижной, молилась, чтобы ее было не видно, и с такой силой сжала кулаки, что ногти впились ей в ладони. Большая темная тень могла быть тенью вора. Есть такие воры, которые забираются в дома, когда у хозяев вечеринки. Но ворам не нужны чердаки, правда? Чердак — это всего лишь место, где люди хранят мусор. Люси пыталась решить, стало ли ей легче от этой мысли, как вдруг тень наклонила голову и вошла на чердак. И Люси увидела, кто это был.Эдмунд. Ее кузен Эдмунд Фэйн, который приехал на уик-энд, потому что его отец то ли сумасшедший, то ли умирает, то ли что-то еще. Эдмунд, с которым они проводили такие замечательные каникулы у тети Деб, потому что тетя Деб любила, когда они оба были у нее; она хранила для них велосипеды, чтобы они могли кататься по деревне, а еще они устраивали пикники и прогулки на природе. Люси любила, когда тетя Деб по вечерам иногда рассказывала о своей молодости, хотя Эдмунд всегда делал вид, что ему скучно.Зачем Эдмунд поднялся сюда в середине вечеринки? И почему он так оглядывал чердак и улыбался сам себе, как будто ему что-то очень нравилось? Люси начинало не нравиться, как он улыбается, — эта улыбка делала его абсолютно другим. Тут он повернул голову и увидел ее, и на секунду страшная улыбка, улыбка не-Эдмунда застыла, будто замерзла, на его лице. Однако, когда он заговорил, его голос был вполне обычным.— Люси? — сказал он. — Что ты тут делаешь?Его слова не звучали как-то особенно злобно, и он снова выглядел вполне обычным, поэтому Люси выползла из-под покатых балок крыши и объяснила, что не могла уснуть, что хотела пойти сюда и посмотреть старые вещи и фотографии. Не было причин притворяться, и всегда лучше говорить правду.— Только я не должна быть тут одна, поэтому будет хорошо, если ты никому не скажешь.— Это будет нашей тайной, — сказал Эдмунд, — знаешь, я разбираюсь в тайнах, — и на ужасную секунду другой Эдмунд вернулся и посмотрел на Люси глазами Эдмунда. Но он только сказал: — Я вижу, ты зажгла лампу. Это не очень умно — ты могла устроить тут пожар.Что было действительно странно, так это то, что, когда Эдмунд сказал про лампу, Люси почувствовала, что он был не раздражен этим, а очень доволен. Она пробормотала, что была очень аккуратна, когда зажигала спичку и ставила колпак на место.— Да, ты была аккуратна. Но я все же потушу ее, — сказал он, — а потом нам лучше пойти вниз.Его рука, отбрасывающая длинную тень, приблизилась к лампе. Люси увидела, как его пальцы скользнули по колпаку, так что часть пламени оказалась открытой.Между двумя ударами сердца — так быстро, что Люси не увидела, как это произошло, — лампа перевернулась, шипящая линия огня побежала по сухим половицам, и пачка старых газет, перевязанная бечевкой, с легким шипением подхватила языки пламени и запылала.Эдмунд сказал:— Немедленно иди вниз, Люси. Сейчас же! Скажи им, что случилось, — пусть принесут сюда ведра с водой. Все в порядке, — говорил он, а Люси в ужасе уставилась на языки жадного пламени.— Все действительно в порядке — минутное дело. Но иди и скажи им все прямо сейчас, пока я начну тушить его.Он схватил ворох старых портьер и подошел, чтобы бросить их на огонь.— Ведра с водой, — послушно повторила Люси.— Да. Мы можем организовать цепочку из ванной комнаты — будем передавать ведра наверх. Поторопись, но скажи всем, что нет причин для паники. Это просто крохотный пожар.Гости начали собираться внизу для следующей части игры «Убийц». Они осторожно выходили из различных укрытий, смеялись, обменивались опытом и спрашивали, что дальше. Обсуждение, да? А потом ужин? О да, посмотрите, Марианна как раз прошла в кухню. Все это было довольно весело. Такая дружелюбная атмосфера, все слегка опьянели, а один или два человека были даже немного более чем дружелюбны, пока прятались в темноте от убийцы, но никто не шумел спьяну и не смущал всех обвинениями в том, что его пощупали в темноте.Включение света немного задержали — Брюс должен был это делать, да, хотя его нигде не было видно. Ох, он одна из жертв, правда? Ну, разве вы не знаете, он добьется того, что его прикончат, идиот, добрый старый Брюси.Кто-то из гостей нашел под лестницей шкаф с главными выключателями, и послышались вскрики «Ах!», когда свет снова заполнил дом. Гости начали спорить о том, сколько было жертв, а кто-то по-хозяйски заговорил о хабеас корпус, но на него тут же шикнули, потому что это значило что-то другое.— Нет, все правильно, это Великая хартия вольностей.— О, к черту Хартию вольностей, давайте хабеас еще немного джина, перед тем как начнем искать корпус.— Ну, Брюс один из убитых, это мы уже знаем.— Однако у убийцы не очень хорошие манеры, если он убивает хозяина дома.— Да, но в темноте вы не обязательно знаете, кого убиваете.— Это можно считать одним из самых причудливых комментариев в истории… Подождите…— Что случилось?— Я думаю… нет, я уверена… я чувствую запах дыма.— Наверное, это из кухни. Марианна собиралась подавать жареную курицу и рис в пол-одиннадцатого…— Нет, это дым, — произнес еще один гость, — и он идет сверху…Как раз в этот момент Люси сбежала по лестнице и, задыхаясь, сообщила о пожаре. Она сказало, что они должны наполнить ведра водой и передать их наверх на чердак. И, пожалуйста, делайте это быстро, потому что, хотя Эдмунд сказал, что это был просто крохотный пожар, разгорался он довольно быстро…

Глава 19Просто крохотный пожар.Сначала все восприняли сообщение Эдмунда Фэйна так, как будто не было никакой особой необходимости очень уж торопиться, а несколько гостей выбежали на улицу, чтобы найти садовый шланг и соединить его с краном в ванной. Кто-то спросил, нужно ли позвонить пожарным, и если да, то звонил ли кто-нибудь… А, кто-то уже позвонил, ох, ну хорошо.Хотя это был просто небольшой пожар, нужно было быстро с ним справиться, и хорошо, что Эдмунд Фэйн был тут, потому что Брюс, когда его наконец нашли, был пьян, а Марианна еще ни разу не была в экстремальной ситуации. На самом деле она просто бегала туда-сюда, размахивая руками, отвлекая всех, и кричала: «Кто-нибудь, сделайте что-нибудь!» и «О, Брюс, почему ты должен был именно сегодня столько выпить?»Оказалось, Эдмунду нужно было организовывать людей в цепочку, чтобы наполнять ведра и пластмассовые тазы, а Люси силой увели в одну из комнат нижнего этажа, где она была в безопасности в этой все же охватившей всех панике. Люди выстроились в цепочку на лестнице, передавая ведра и тазы с водой, но это был большой старый дом, и лестница была очень крутая, поэтому передача полных ведер отнимала удивительно много времени.Люси пыталась не бояться и не попадаться никому на дороге. Гости бегали вокруг, и все это было немного сумбурно. Она потеряла из виду родителей, но увидела, как Эдмунд шел наверх на чердак. Там ведь был не ад, и все говорили, что огонь не должен сильно распространиться в ближайшие несколько минут, но все равно Эдмунд был очень храбр.Люси пыталась сосредоточиться на том, каким храбрым был Эдмунд, и старалась не думать о том, что она была виновницей пожара, потому что зажгла масляную лампу. Эдмунд расскажет всем об этом? Но лампа была абсолютно безопасна, пока он не потушил ее, — Люси была уверена, что лампа была в порядке. Или не была? Кто-то противным голоском шептал у нее в голове. Может быть, ты криво закрепила колпак? Или поставила лампу на неровный участок пола, поэтому она перевернулась? Разве? Но даже если так, все будет хорошо. Они потушат огонь, и он не причинит особого вреда. Пусть все будет хорошо, мысленно повторяла она. Пожалуйста, пусть все будет хорошо.Казалось, огонь расчищал себе дорогу и уничтожал препятствия на своем пути — все эти старые сухие балки крыши и весь этот сложенный на чердаке хлам! — но пожарные скоро приедут, и они потушат огонь.На чердаке что-то негромко взорвалось, и Эдмунд выкрикнул, промчавшись вниз по узкой лестнице, пытаясь бежать, но наполовину падая, с обожженными руками и почерневшими от дыма лицом и волосами:— Уходите! Весь второй этаж горит! Ради бога, все уходите из дома немедленно!Кто-то схватил Люси и почти вынес ее на большую лужайку с задней стороны дома. Было холодно, и дождь все еще шел, но пламя и дым вырывались в ночное небо, окрашивая его в темно-красный цвет. Люси в ужасе смотрела туда, потому что казалось, что весь дом в темноте истекал кровью. Она начала дрожать, но все еще пыталась не плакать и не мешать никому.Люди говорили, что это просто ужасно, но пожарные уже в пути и огонь скоро будет потушен, а Брюс с Марианной, скорее всего, смогут по страховке переделать крышу. А вообще, где Брюс и Марианна? Кто-нибудь их видел?Все глазом моргнуть не успели, как ситуация, которая была достаточно серьезной, но оставалась под контролем, вдруг вышла из-под него. Мужчина, который нашел садовый шланг и пытался соединить его с водопроводным краном у дома, неожиданно взглянул вверх и указал на крохотное застекленное окошечко на самом верху дома. Какая-то женщина вскрикнула, а потом зажала рот рукой.— Что такое? Что случилось?— В доме все еще кто-то есть!— Где? О господи, где?— Там наверху. Чердачное окно.И тут Люси увидела вспышку света на застекленном окошечке на чердаке. Яркий нефритово-зеленый цвет. Платье, которое ее мать надела на вечеринку, ни с чем не перепутаешь. Она всегда носила зеленый шелк и нефритовые серьги на вечеринки, потому что любила яркие цвета. Люси увидела, что ее отец тоже был там, стоял рядом с ее матерью, и неожиданно Люси почувствовала руки отца, обнимающие ее, и словно опять почувствовала его приятный запах — мыло и чистые рубашки из хлопка, и старый пиджак, который он носил, когда занимался садом. И ей больше всего в жизни хотелось, чтобы он был здесь, внизу, с ней на мокрой траве.— Крикните, чтобы они быстро спустились по лестнице! — выкрикнул один из мужчин. — Они смогут это сделать — если быстро пробегут через огонь…— Носовые платки на рот, чтобы не наглотаться дыма, — говорила женщина, — вот что надо сделать. Или рукава — что угодно. Крикните им!— Они не смогут! — сказал Эдмунд. — Обе лестницы уже горят.Он не отрываясь смотрел на чердачное окно, забыв о собственных обожженных руках; его лицо было белым как полотно. Люси смотрела на обожженные руки Эдмунда. Это моя вина. Я зажгла лампу, и она перевернулась… Это моя вина, что мои родители там в ловушке…— Если они разобьют окно… — говорил мужчина, который думал, что они еще могут спастись. — Да, послушайте, если они разобьют окно, то как раз смогут протиснуться и спрыгнуть вниз…— Они переломают ноги, — сказал кто-то. — Чердак на высоте тридцати футов над землей. Может быть, и больше.— Лучше переломать ноги, чем сгореть заживо — со злостью сказал первый мужчина.Брюс Трент бесполезно колотил руками в малюсенькое окно — окно, которое никогда не открывали, потому что едва ли кто-то поднимался на чердак, и оно, конечно же, не откроется сейчас — в лилово-синем цвете озаренного неба Люси увидела лицо матери, искаженное беззвучным криком страха и мольбы. Вытащите меня… Мы в ловушке… Паника и ужас снова охватили всех. Они в ловушке, они в ловушке… И это моя вина, моя вина, моя вина…— Господи Иисусе, разве никто не может ничего сделать! — воскликнул один из мужчин. — Где пожарные? Им же должны были позвонить, правда?— Да, я звонил им. Они уже едут.— Они приедут слишком поздно! Мы должны что-то сделать…— Нет, все в порядке, — произнесла женщина, которая говорила о носовых платках. — Они смогли разбить окно. Смотрите, Брюс выбивает осколки…— Окно слишком маленькое, — сказал мужчина, который звонил пожарным. — У них ни за что не получится.— У них получится. Брюс помогает Марианне вылезти…Марианна Трент пыталась пролезть через маленькое окно, прося о помощи стоящих внизу людей. Было ужасно видеть ее такой: шелковая юбка задралась выше колен, ноги были порезаны и кровоточили, лицо было красным и блестящим от жара. На какую-то жуткую секунду Люси показалось, что ее мать выглядит как огромное печеное яблоко в духовке — как раз в тот момент, когда кожура становится алой от жара и начинает трескаться, а все соки вытекают наружу. Люси попыталась отогнать этот жуткий образ, но он застыл у нее в воображении. Худенькая фигура с огромным печеным яблоком вместо головы пыталась вылезти через окно…Марианна орала. Она выглядела нелепо, и ее рот был открыт. Она уже наполовину вылезла, но пламя добралось до оконной рамы и вспыхнуло, когда загорелись волосы, а дождь искр посыпался вниз. И то, о чем Люси не могла больше думать как о своей матери, дико заколотило себя руками, пытаясь погасить огонь. Но пламя обхватило одну руку, поползло по ней вверх, и фигура беспомощно упала назад в горящий чердак.Люси не могла этого вынести. Она начала оседать на промокшую под дождем траву, обхватив себя руками. Ее трясло так сильно, что она думала, будто может развалиться на кусочки. К тому же она ужасно закоченела, хотя это было глупо, ведь кругом было невероятно жарко от пожара.Садовый шланг с силой бил по огню, но каждый раз как он приближался достаточно близко, чтобы как-то помочь справиться с огнем, резина начинала плавиться от сильного жара. Везде был дым — огромные черные облака дыма; куски горящей ткани и обуглившегося дерева падали в сад. Люси услышала вдалеке вой пожарной сирены и с надеждой подняла глаза, потому что, может быть, все еще может быть хорошо в конце концов. Но пожарная станция была на расстоянии многих миль от их дома, на другой стороне города, и, когда Люси вспомнила об этом, она поняла, что пожарные не успеют вовремя.Сквозь пар и дым Люси видела голые балки крыши, похожие на кости скелета, торчащие из мертвого тела. Сейчас в окне были видны две кошмарные головы, два печеных яблока; они все кричали и кричали, а их крик смешивался с треском огня и шипением шланга, и эти ужасные кости дома… Самое страшное было в том, что все это начинало раздражать. Этот крик… Люси хотелось закричать ему, чтобы он прекратился…Она зарыдала и бросилась к дому, но кто-то поймал ее и оттащил назад. Эдмунд. Люси пыталась вырваться, но он крепко держал ее, закрыв ей руками уши, чтобы она больше не могла слышать крик, но Люси все равно все слышала.Пожарная машина с шумом ехала по дороге, сирены выли, так что даже если Марианна или Брюс все еще кричали сквозь огонь, никто не мог их слышать. Пожарные бежали, устанавливали лестницы, соединяли стальные шланги с кранами, и огромные сильные струи воды обрушились на дом, а облака пара стали подниматься в небо. Пламя злобно шипело несколько минут, а потом погасло.Поднялся легкий ночной ветерок, и он ударил волной дыма прямо в лицо Люси. Это был темный густой Дым, и он был наполнен чем-то жирным и слишком сладким… Когда жуткий густой запах достиг желудка Люси, она оттолкнула Эдмунда, и ее стошнило на мокрую от дождя траву. К ней подходили люди, чтобы помочь, — они обнимали ее и говорили, что все будет хорошо, пожалуйста, не плачь, о бедная дорогая малышка…Все не будет хорошо, конечно, все уже никогда в жизни не будет хорошо. Мир теперь всегда будет состоять из двух беспомощных фигур с ужасными головами, которые кричали, когда сгорали заживо. Люси снова вырвало; кто-то вытер ей лицо, и кто-то еще завернул ее в одеяла. Она пыталась перестать трястись, но не могла, и старалась не смотреть на дом.Все это время ночной дождь, не переставая, обрушивался на горящий дом и на то, что лежало внутри.Конечно, должно было быть расследование и дознание, но к Люси и всей остальной семье проявили снисхождение, и все это было записано как смерть от несчастного случая. Это была ужасная трагедия, но тут не было ничьей вины, говорили люди. Чудовищный несчастный случай, странное стечение обстоятельств, которого никто не мог предсказать. Возможно, искра от неисправного куска электропроводки послужила началом пожара, или, что более возможно, кто-то неосторожно бросил где-то там сигарету. Как бы то ни было, едва ли кто-то когда-нибудь признается в этом.Некоторые говорили, что, если бы Марианна не побежала на чердак и если бы Брюс не помчался за ней, они могли бы быть живы. Верхняя часть дома все равно бы сгорела, и все на чердаке сгорело бы, но, ради бога, что там какие-то кирпичи, тряпки и кучи хлама, когда два человека сгорели заживо!Эдмунд рассказал отцу, что случилось, хотя, конечно, он не был убежден, что отец полностью его понял, — в те дни никто не мог с уверенностью это утверждать. У вашего отца тяжелая клиническая депрессия, сказал доктор несколько месяцев назад, вызвав Эдмунда из Бристольского университета, потому что не хотел, чтобы его пациент навсегда погрузился в сумрачный мир депрессии и никто из его семьи не узнал об этом. Он добавил, что это состояние, скорее всего, было незаметно в течение многих лет, хотя ни в чем нельзя быть уверенным. О нет, тут некого винить, и Эдмунд не должен считать, что он в чем-то виноват. Кто знает, что творится в голове даже самых близких наших друзей и родственников? Ну да, он должен сказать, что психиатр, которого он пригласил, считал, что в этом конкретном случае болезнь прогрессировала, но случай не безнадежный, потому что существовало лечение и таблетки, которые могли помочь. Госпитализация? О, бог мой, об этом не придется думать еще довольно долго, сказал доктор.Лучшее, что мог Эдмунд, — это сделать так, чтобы его отец жил самой обычной, насколько это возможно, жизнью. Его отец, похоже, стремился вспоминать прошлое, Эдмунд заметил это? О, заметил. Ну, в любом случае, бодрость — вот что должно быть их лозунгом. Эдмунду надо пытаться сохранить разум его отца сосредоточенным на других вещах: на семейных новостях, на его учебе, на положительных событиях, происходящих в мире, — их было не так уж и много в то время, хм?Сложно сказать, расстроили ли отца Эдмунда новости о пожаре и смерти Марианны и Брюса.— Все сгорело? — постоянно спрашивал он Эдмунда. — В огне?— Да. Верхние этажи дома полностью сгорели.Отец долго молчал, и Эдмунд почти чувствовал, как он пытается соединить обрывки собственного разума. Было облегчением, когда он задал абсолютно здравый вопрос о Люси:— Что с ней будет? Где она будет жить?— Я думаю, с семьей Брюса Трента.— Не с Деборой?— Нет. Дебора предлагала это, но, я думаю, все согласились, что Люси будет лучше с семьей отца. Хотя, мне кажется, она будет проводить каникулы у Деборы.— А, да, конечно. — На секунду Эдмунд подумал, что его отец снова окунулся в эту ужасную темноту, и он уже собирался уйти, когда отец неожиданно сказал: — Дебора была бы очень рада, если бы Люси жила с ней. Жаль ее. Привези Люси как-нибудь повидаться со мной, хорошо?— Да, конечно, — удивленно ответил Эдмунд.— Мне будет приятно. Как ты думаешь, она вырастет похожей на свою бабушку?— Понятия не имею, — сказал Эдмунд.Перед выяснением обстоятельств всего произошедшего Эдмунд сказал Люси, что лучше будет не говорить никому про лампу.Люси грустно посмотрела на него, ее глаза казались слишком большими для маленького личика.— Никогда?— Да, — ответил Эдмунд. — Никогда.Она нахмурилась, и Эдмунд понял, что она собиралась сказать что-то о том, что Эдмунд сам перевернул лампу, — он чувствовал, как мысль формируется у Люси в голове. Поэтому, не дав ей времени произнести эти слова, он продолжил:— Люси, послушай… Люди могут не понять, почему… почему ты была там наверху в ту ночь. — Пауза. — Они могут даже решить, что пожар возник по твоей вине.Было отвратительно видеть, как выражение лица девочки изменилось, но ничего нельзя было сделать. Люси была честным, умным ребенком, и всему, что она могла сказать, поверили бы. Не важно, какими жуткими последствиями обернулся план Эдмунда отомстить этой снисходительной сучке Марианне Трент, не важно, как потрясен он был тем, что случилось, — он должен был замести следы.— Меня могут наказать? — спросила Люси через какое-то время.— Нет. Нет. Я не думаю, что кто-нибудь сделает это, — сказал Эдмунд так, как будто не был абсолютно уверен в том, что говорит. — Но, просто на всякий случай, будет лучше, если никто никогда не узнает о том, что мы были на чердаке.— Да, я понимаю. Я никогда никому не скажу, — ответила Люси. — Я обещаю.— Вот и молодец.— Но я думала, — сказала Люси, говоря очень медленно, как будто пыталась не заплакать, — что дождь потушит огонь. Ты не думал так, Эдмунд?— Да. Да, я думал.— Раньше мне нравился дождь по ночам, — задумчиво сказала Люси. — А тебе? От него мне было тепло и уютно. А потом утром все такое чистое, сверкающее и свежее. Но теперь я не люблю его.— Я никогда не любил ночной дождь, — ответил Эдмунд.

Глава 20Дождь шел и в ту ночь через несколько недель, когда умер отец Эдмунда. Непрекращающийся ливень бил в оконные стекла, словно костлявые пальцы скреблись, пытаясь проникнуть внутрь.В раннем детстве Эдмунд жил в этом доме, и он мог сказать, что знал все настроения дома. Он думал, он знал скорость, с которой время двигалось в доме, хотя уже осознавал, что, когда тебе девятнадцать, время движется с совсем другой скоростью, чем когда тебе девять. Но уже не важно, доживет он до девяноста лет или до ста девяноста, потому что ночь, когда умер его отец, навсегда останется самой длинной ночью на свете.С тех пор как произошел пожар, его отец все быстрее ускользал из нормального мира.— Ну, мы знали, что его состояние может ухудшиться, — сказал доктор, когда Эдмунд неуверенно указал на это, — а теперь он подхватил эту инфекцию бронхов, скорее всего, из-за плохого общего физического состояния. И теперь у нас проблемы с тем, как лечить его, потому что на самом деле, я думаю, он не принимает антибиотики, которые я прописал. Ввиду его умственного состояния это вполне вероятно.— Его надо положить в больницу?Но оказалось, что больницы были переполнены умирающими или теми, кого нужно было срочно оперировать. Отец Эдмунда был сравнительно молодым, пятьдесят пять лет, — и его не нужно было класть в больницу только потому, что у него был бронхит. Из-за… хм, другой проблемы необходимо было, чтобы кто-то был рядом с ним, хотя бы в течение нескольких дней, сказал доктор. Просто чтобы убедиться, что он принимает таблетки и соблюдает постельный режим. Эдмунда ведь не очень затруднит остаться с ним?— Нет, — сказал Эдмунд, размышляя, сколько лекций он пропустит и сможет ли потом нагнать их.— Есть кто-нибудь, кого бы вы могли попросить пожить с вами, чтобы немного помочь вам? Родственники, может быть. Или есть эти медицинские организации, которые предоставляют медсестер.Но Эдмунд не хотел, чтобы кто-то из семьи был тут. Тетя Дебора, конечно, тут же примчится помогать, но Эдмунд не желал, чтобы она слышала ненормальный бред отца, видела разрушающийся дом, видела разрушающегося отца. Он также не хотел, чтобы рядом была какая-нибудь сплетница-медсестра. Поэтому он ответил, что никого не надо и что он сам прекрасно справится.— Хорошо. Попытайтесь заставить его принять антибиотики, по таблетке каждые четыре часа, и держите его в тепле, — сказал доктор, собираясь уходить, — и давайте ему как можно больше жидкости. Сладкий чай, сладкое питье, фруктовый сок — что угодно. У него довольно сильное обезвоживание. Ах да, и не оставляйте его одного, понятно?— Он не сумасшедший, правда?— Нет, но, я думаю, его умственное состояние ухудшается, хотя это не моя специальность. Возможно, нам придется позвать одного из дежурных психиатров, если состояние не улучшится.— Может ли быть так, что придется поместить его в… сумасшедший дом?— Давайте не будем так далеко загадывать. — Говоря это, доктор нахмурился, будто считал Эдмунда слишком юным, чтобы сказать ему правду, и спросил: — Вы уверены, что нет никого, с кем бы вы могли связаться?— Мне никто не нужен. Я прекрасно справлюсь сам.Эдмунд устроил себе постель в своей старой комнате, потом попытался убедить отца принять таблетки, оставленные врачом, поесть и попить. Его ужасало, как изменился отец за последние несколько недель, как вмиг высокая, когда-то крепкая фигура стала дряблой и раздавленной. Он сдался, думал Эдмунд. Он перестал бороться за то, чтобы сохранить рассудок, и я не думаю, что есть способ вернуть его. Эдмунд с удивлением осознал, что его отец устал бороться, что он был благодарен темноте, которая наконец увела его в глубокое забытье.За весь вечер он покидал отца всего два или три раза на короткое время — один раз, чтобы подогреть суп для отца, один раз, чтобы сделать сладкое питье. Но отец отказался и от супа, и от питья, просто отвернувшись в сторону. Каждый раз, когда Эдмунд возвращался в комнату, он испытывал страх, предполагая, что может найти отца мертвым. Можно ли умереть, просто желая этого?Ближе к полуночи дом погрузился в холодное и призрачное состояние, и казалось, что это уже не реальность, а какая-то одинокая пустыня отчаяния. И это то место, в котором его отец жил во время всех ужасных приступов депрессии? Это молчаливое одиночество? Эдмунд обошел весь дом, включив везде свет и отопление, но, казалось, это ничего не изменило. В комнатах начало пахнуть отчаянием и призраками.Призраки…Незадолго до часа ночи отец начал страшно вертеть головой, и это показалось Эдмунду просто жутким. Отец вертел головой в разные стороны, как будто видел какое-то незримое существо, крадущееся по комнате, как будто пытался найти это, не зрительно, но инстинктивно.— Что случилось? — Эдмунд дремал в кресле у окна.— Ты ничего не слышишь? — Его отец приподнялся на подушках, и его худые щеки покрылись лихорадочным румянцем.Эдмунд, похолодев, услышал, что голос его отца зазвучал иначе. Он звучал старым. Две таблетки, которые Эдмунд заставил его проглотить, не подействовали. Отец дышал так, словно кто-то медленно тер друг о друга два куска толстой кожи.— На улице сильный дождь, — сказал Эдмунд. — Я думаю, вот что ты слышишь. Постарайся уснуть. Или выпьешь чаю, если я сделаю?Его отец нетерпеливо и отрицательно покачал головой.— Слушай, — сказал он, — Разве ты не слышишь? Как будто кто-то крадется по лестнице.— Я ничего не слышу…У него галлюцинации, подумал Эдмунд. Но вопреки самому себе он подошел к приоткрытой двери и посмотрел в глубокий лестничный пролет. Ничего. Он вернулся и сел на кровать. Отец схватил его рукой с неожиданной и теперь пугающей силой, которой обладал когда-то.— Тебе кажется, — сказал Эдмунд. — Здесь нет никого, кроме нас.— Мне не кажется. Я умру сегодня, Эдмунд. И они знают, что я умру. Вот почему они здесь сейчас. Вот что я слышу.По спине Эдмунда пробежал холодок, но он проговорил:— Они?— Убитые. Они приходят, Эдмунд, это старинное предание — чистая правда. Убитые на самом деле приходят. Вот почему я никогда не мог забыть.— Ашвуд, — мягко сказал Эдмунд, — вот что ты имеешь в виду, да? Ты был там в тот день, ведь так?— Да.Голос больше не был старым и больным, он стал моложе, сильнее. Он возвращается, подумал Эдмунд. В воспоминаниях он возвращается в то время.— Я никогда не забывал, что случилось в тот день, — сказал этот жуткий помолодевший голос, — вот в чем беда, понимаешь. Ты думаешь, что со временем ты сможешь оттолкнуть это, но ты не можешь. Всегда, всю свою оставшуюся жизнь ты должен следить за всем, что делаешь, должен взвешивать каждое слово, потому что если кто-то узнает что-то… — Голос внезапно оборвался, и Эдмунд молча ждал. — Я практиковался в фирме рядом с деревней Ашвуд, ты никогда об этом не знал, да?— Нет, — покорно сказал Эдмунд.— Я никогда об этом не говорил. Или говорил? — Недоумение отразилось на худом лице. — Я говорил об этом, Эдмунд?— Нет, — снова сказал Эдмунд. Нет смысла говорить, что тетя Дебора рассказывала об этом ему и Люси, что она любила вспоминать те встречи в Ашвуде, которые и привели к тому, что она вышла замуж за старшего брата, Уильяма Фэйна.— Фирма, в которой я практиковался, много делала для студий. Контракты с актерами, детали с арендой земли. Это было довольно интересно. Я часто приезжал в Ашвуд, чтобы делать записи, набираться опыта.Эдмунд ощущал, как воспоминания наполняют комнату, и он видел своего отца таким, каким он, должно быть, был тогда: молодым, очаровательным, нетерпеливым, с волосами цвета меда, сияющего на солнце, с ярко-голубыми глазами…— Лукреция приехала в Англию после войны, — говорил голос, который больше не был голосом его отца. — Я думаю, она купила дом рядом с Ашвудом — Эссекс или Сассекс, что-то вроде этого. Когда я впервые увидел ее, мне показалось, что я никогда не видел никого столь красивого. Она была само совершенство, Эдмунд, — кожа словно фарфор или слоновая кость и черные, словно блестящий шелк, волосы. И сияние, как будто она постоянно находилась в облаке света. Этого нельзя было увидеть, но это чувствовалось. Она могла наполнить комнату светом, просто когда входила. Но при этом она была развратна. Пойдем в постель, сказала она, и я пошел. Я был словно заколдован — иногда я думал, что она ведьма, но я был готов на все ради нее.Он замер на секунду, его разум все еще был в прошлом.— Спустя много лет я женился на твоей матери. Она была старым другом, еще с детства, я знал ее всю жизнь. Этот брак основывался на дружбе, и я думал, это поможет мне забыть. Конечно же, не помогло. После Лукреции ни одна женщина никогда не могла… — Проблеск рассудка осветил его лицо, потом исчез, и эта борьба разума сопровождалась мертвенной бледностью, затем проблеск снова показался, словно молния, то и дело прорезающая небо во время грозы.Эдмунд хотел попросить его не рассказывать ничего, постараться забыть, но воспоминания его отца расправили крылья и над его разумом, затягивая его в то прошлое.— В тот день, — заговорил отец, — в тот день в Ашвуде, мне кажется, я переступил через какую-то невидимую черту. Перешел Рубикон или какую-то другую реку, но была ли это река Иордан, Стикс Харона или безмерные священные воды Альфы, я никогда не знал. Но если ты раз перешел эту черту, Эдмунд, ты никогда не сможешь вернуться. — Приступ кашля прервал его.— Постарайся поспать, — довольно беспомощно сказал Эдмунд. — Все будет хорошо.Но, конечно, все не было хорошо, потому что последние оковы незамутненного рассудка быстро исчезали, и разум его отца постепенно уходил за пределы чьей-либо досягаемости.— Поспать, да, поспать. Спать, быть может, мечтать — вот что меня волнует, хотя это всегда волновало… И если подумать, смерть, в конце концов, это всего лишь сон принца, заколдованного ведьмой?.. А, будет еще терка, да? Интересно, как в аду наказывают убийц? Ты не знаешь, Эдмунд?— Ты не убийца, — сказал Эдмунд помолчав несколько мгновений, — Лукреция фон Вольф убила тех двоих. После этого она заколола себя, чтобы не оказаться на виселице. Она была… она была плохой. Жестокой.— Разве?— Убийство — это жестоко и плохо.— Ох, Эдмунд, — говорил незнакомый голос с подушек, — я знаю все об убийствах. — Пауза. — Это я убил Конрада Кляйна тогда в Ашвуде.Тишина, которая окутала их, была столь плотной, что через некоторое время Эдмунд почти поверил, что его отец умер и утащил его в небытие вместе с собой.Спустя несколько мгновений, которые могли оказаться и часами, он сказал:— Отец, послушай. Лукреция фон Вольф убила Конрада Кляйна.— Лукреция не убивала Кляйна. — Его слабый голос вновь зазвучал громко. — Слушай меня, Эдмунд. Мне было девятнадцать, когда все это случилось, а ей было… я не знаю, сколько ей было. Тридцать восемь. Может быть, сорок. Это было не важно. Я впервые был с женщиной. Они бы посмеялись тогда, правда: девятнадцать лет, и все еще девственник, но это было так. Я был неуклюжим, делал все на ощупь и был пьян от возбуждения, но я думал, что я нашел тот рай, о котором говорят верующие.Я ненавижу это больше всего на свете, думал Эдмунд. Я ничего не хочу слышать об этом.— Это продолжалось три недели. Я бы умер ради нее, убил бы ради нее. И вот в тот день Кляйн застукал нас. Он стоял в дверях ее гримерки — я вижу его сейчас, он стоит там, высокомерный дьявол. Он сказал: «Ох, Лукреция, ты снова играешь в эти игры?» И он говорил так… так снисходительно. Так любяще. Как будто он бранил капризного ребенка. Я сказал: «Это не игра, мы любим друг друга», а он засмеялся. Он отвел меня в какую-то комнату — это была кладовая в гардеробной — и сказал: «Ты глупый мальчишка, она разрушит твою жизнь. Отпусти ее. Найди вместо нее какую-нибудь хорошую английскую девушку. Кого-нибудь твоего возраста».Отец замолчал, глотая воздух, и Эдмунд сказал:— Тебе не следует рассказывать мне это…— Я сказал ему, что она меня любит, — продолжил резкий голос, — но он ответил: «Она не любит тебя. Для нее это развлечение». Я выхватил нож или кинжал — что-то, что они использовали в фильме, — и ударил его. Я просто раз за разом бил его ножом, мне нужно было уничтожить эти слова, понимаешь. «Она не любит тебя», — сказал он, и я должен был избавиться от этих слов, поэтому я ударил его ножом в лицо, в рот, снова и снова. Там было так много крови, ты не представляешь, как там много крови, когда ты закалываешь кого-нибудь, Эдмунд. И запах — он наполняет всю комнату за какие-то секунды, и кажется, будто ты чувствуешь вкус железа у себя во рту.Потом я сбежал. Кровь Кляйна была везде, я был весь в крови, и я не знал, что делать дальше. Но я знал, что я должен был спасти себя. Они бы повесили меня, Эдмунд, они бы на самом деле… — Руки, судорожно сжимающиеся, ищущие утешения, снова схватили Эдмунда. — Я убежал из Ашвуда, как будто четыре фурии гнались за мной, и я бежал, пока не добежал до дороги, и каким-то образом — я совсем не помню как, — но я добрался до дома, в котором жил в деревне. Я запер дверь и потом делал вид, что не знаю ничего об убийствах. Я притворялся, что ушел из Ашвуда за час до того, как все это случилось.Он притянул Эдмунда к себе.— Но все эти годы я думал: не знает ли кто-нибудь и не видел ли кто-нибудь. Я никогда не был уверен, вот в чем дело. — Он отвернулся. — Я сошел с ума в тот день, и я думаю, с тех пор я все время был сумасшедшим, Эдмунд. Но если я действительно сумасшедший, мне не должно быть до сих пор больно, правда, не после стольких лет, не через тридцать лет после того, как она умерла… — Его голос стал слабее, как будто он отдалялся от мира.Эдмунд не представлял, что ему следует сказать. Он продолжал держать руки отца в своих. Отголоски прошлого кружились по комнате. Потом его отец сказал очень мягко:— Я думаю, я очень скоро умру, Эдмунд.— Нет…— Да. Я погружусь в забвение и спокойствие. Или это будет густая темнота, где живут демоны? Люди не знают, пока не попадут туда. Но я узнаю очень скоро, потому что я умру сегодня, правда?Эдмунд уставился на кровать. Он видел, как признаки сознания появились на худом лице, и Эдмунд почувствовал ужасную жалость. Он помнил мужчину со светлыми волосами и светлым разумом, который был в его детстве. Он помнил живой, здравомыслящий, яркий ум отца и чувство защищенности, которое отец давал ему. Когда мать Эдмунда умерла, он был совсем крошкой, и его отец сказал: «Я всегда буду с тобой, Эдмунд. Тебе никто не будет нужен, потому что, что бы ты ни сделал и куда бы ты ни пошел, я буду с тобой».— Ты никому не расскажешь обо всем этом, правда? — спросил отец. — Ты никогда никому не скажешь.— Не скажу, — медленно сказал Эдмунд. — Я никому не скажу. Никто за пределами этой комнаты никогда не узнает, что ты убийца.Казалось, тени подкрались ближе и смогли ухватить слова, утащить их в свою темноту и вернуть обратно.Ты убийца…Ты убийца…— Ты будешь в безопасности, — сказал Эдмунд так же мягко, и только тогда сжатые руки ослабили хватку, и измученный Криспин Фэйн откинулся на подушки.Вскоре после полуночи Эдмунду показалось, что Криспин погрузился в тревожный сон, и через несколько минут Эдмунд вышел из комнаты. Он ничего не ел и не пил с полудня — он сделает себе бутерброд и чашку кофе.В доме едва ли была какая-то еда, поэтому, что бы ни говорил доктор, на следующий день Эдмунду придется выйти в магазин. Он как раз натирал кусок старого сыра, когда наверху скрипнули половицы. Эдмунд пошел наверх. Он уже прошел половину лестницы, когда увидел силуэт отца, страшно хрупкий в этой тонкой пижаме, медленно, на ощупь движущийся по лестничной площадке. На мгновение свет наверху окрасил волосы Криспина Фэйна в тот рыже-золотой цвет, какого они были в детстве Эдмунда. Эдмунд подождал и увидел, что отец зашел в ванную в конце коридора и закрыл дверь.В этом нет ничего страшного, подумал Эдмунд. Если он чувствует себя достаточно здоровым, чтобы пойти в туалет самому, это очень даже хорошо. Эдмунд вернулся на кухню и услышал, как в старомодной ванной, переоборудованием которой его отец никогда не хотел заниматься, открылся кран. Через несколько минут бак снова начал наполняться. Вода медленно, с шумом, бежала по трубам; бак всегда очень долго наполнялся. Когда Эдмунд был совсем маленьким, он часто лежал в кровати, слушая эти звуки, размышляя, как вода узнавала, что дошла до верха и должна остановиться. Иногда казалось, что поток воды все шел и шел не переставая.Он все шел и шел сегодня, выбивая почти тот же ритм, что и старые часы, которые принадлежали матери Эдмунда. Час ночи. Самый короткий час суток. Убитые приходят, сказал его отец. Если это правда, это определенно был тот час, когда они придут. Кто они будут, эти убитые? Конрад Кляйн, давным-давно убитый ревнивым мальчишкой?.. Марианна и Брюс Трент, кричащие, когда пламя сжигало их тела, и ужасный запах горящей человеческой плоти, как будто мясо готовится в духовке, заполнит ночное пространство… Но я никогда не хотел, чтобы это случилось, внутренне вскричал Эдмунд с немой болью. Да, но это ведь случилось… Это была твоя вина. И это делает тебя убийцей…Криспин тоже был убийцей. Он убил Конрада Кляйна. Но что произошло с другим? Лео Драйер? Кто убил его? Все-таки это была Лукреция?Звук льющейся воды, наполнявшей бак, замер, и в тишине тиканье часов казалось неестественно звонким. Тик-так… Убитые приходят… Криспин это тоже сказал. Тик-так… Они приходят, они приходят… Сгоревшие заживо или заколотые, они всегда приходят…Он понес свой бутерброд и кофе наверх. Комната отца все еще была пуста, одеяло откинуто. Эдмунд поставил тарелку и кружку и пошел по площадке.Дверь ванной была незаперта, но, когда он позвал отца, чтобы узнать, что с ним все в порядке, никто не ответил. Я не хочу идти дальше, подумал Эдмунд. Я правда не хочу. Но мне придется. Я позвал его — это причина, да? Эдмунд сделал глубокий вдох и открыл дверь.Все пространство было заполнено густым тусклым паром, как всегда, когда кто-то долго принимал ванну и забывал открыть окно. В первый момент Эдмунд мог только видеть очертания раковины, глубокой старой ванны и множество запотевших зеркал. Но тут и там пар красновато дрожал, словно облака при ярком закате.По тем временам это была огромная ванная комната: дом был построен в то время, когда помещения были большими, и одна из спален была позднее переоборудована, незадолго до рождения Эдмунда. Сначала он не мог понять, где его отец, но потом пар немного рассеялся, потому что прохладный воздух из открытой двери начал поступать в помещение. Пульсирующий страх, который бился внутри Эдмунда, начал стучать у него в висках.Кто-то лежал в ванне.Кто-то абсолютно неподвижно лежал в ванне, голова была повернута к двери, как будто глядела на кого-то или на что-то, что уже больше никогда не увидит. Сердце ударило шесть раз, и шелестящая струйка воды, все еще капающей в бак, зашептала, словно смеясь над паникой, смешавшей все в голове Эдмунда. С-с-смотри, в ванне кто-то лежит… С-смот-ри, кто-то с забрызганными кровью руками и залитой кровью грудью, кто-то, кто усмехается открытыми окровавленными губам-м-ми…Кто-то, кто намеренно наполнил ванну горячей водой, потом лег в нее, усмехался с мрачным триумфом, потому что обманул весь мир. Кафель по краям ванны был забрызган кровью, и кровь была на мокром кафельном полу. На полу лежала бритва.«Как мне понимать то, что я вижу? — думал Эдмунд. — Я должен сконцентрироваться, я должен точно понять, на что я смотрю, потому что они захотят знать — полиция и доктора, они захотят знать. Итак, что я вижу? Я вижу, что он улыбается, — это первое. Но его рот в другом месте».Разум Эдмунда наконец освободился от ледяного паралича, и он снова смог логически мыслить. Конечно, его отец не улыбался. Его губы не улыбались, они посинели и были слегка приоткрыты. Они были невыразительны и ничего не передавали. Это были другие губы как раз под этими, губы глубокой, зияющей раны, идущей через все горло, которая изгибалась в эту ужасную усмешку и мокро сверкала от крови…Он перерезал себе горло, подумал Эдмунд. Вот что случилось. Он нашел старомодную бритву, потом лег в горячую ванну и полоснул бритвой по горлу. Вот что я вижу. Я вижу человека, который больше не хотел жить.Множество разных эмоций раздирали его, но все же Эдмунд пошел по мокрому кафелю. Горячая вода все еще капала в ванну; Эдмунд машинально закрутил кран, потом опустил ладонь во все еще теплую воду, чтобы потрогать одну из дряблых рук, пощупать пульс. Ничего. И кожа Криспина была абсолютно безжизненной. Мертвое мясо. Но я должен убедиться, подумал Эдмунд. Как насчет сердцебиения? Трогать окровавленную грудь неожиданно показалось противным, но это было необходимо. Не думай, говорил его разум, просто сделай это. Ты должен точно убедиться, что он мертв. Если ты сейчас позвонишь в «скорую», они скажут тебе сделать именно это. Ладонь на правую часть груди. Немного выше. Похоже, здесь. И если есть хоть малейший признак того, что что-то бьется…Но ничего не билось, и в конце концов Эдмунд вышел из ванной, вдруг заметив, что его сильно трясет и что, несмотря на теплый влажный воздух в помещении, он был холодным как лед. Эдмунд прислонился к стене, обхватил себя руками, как будто это могло согреть его, и уставился на то, что раньше было его отцом. Какое-то время он боролся, чтобы не терять контроль, потому что он не должен давать волю эмоциям, он не должен… И если логически взглянуть на все произошедшее, то не было ничего такого, что могло бы причинить ему боль или угрожать ему.Или было?Дрожь прекратилась, и он собирался с мыслями, чтобы спуститься вниз и позвонить, вызвать «скорую» или врачей, или кого еще нужно было позвать среди ночи, чтобы осмотрели тело. Как раз в этот момент он краем глаза заметил легкое движение, и тут же застыл, а его сердце подскочило к горлу. Кто-то здесь есть? Кто-то, кто прячется в маленькой ванной, стоит в тумане и наблюдает за ним? Он вспомнил, что сказал его отец. «Слушай, — сказал он, — кто-то, кажется, крадется по лестнице». Эдмунд почувствовал, как кровь снова застучала у него в висках.Но потом он понял — то, что он увидел, было просто его отражением в большом зеркале в дубовой раме, висящем над раковиной. Короткий нервный смешок слетел с его губ, освободив частичку бьющегося внутри него напряжения. Просто его отражение.Или нет? Он вгляделся в облака пара. Поверхность зеркала была по-прежнему частично запотевшей, но не был ли тот Эдмунд, который стоял там, слегка другим; не был ли он каким-то более четким, более ярким Эдмундом? Эдмунд, чьи волосы попали в невидимый световой луч и теперь казались слегка рыжими…Эдмунд взмахнул рукой, проверяя, и другой Эдмунд тоже взмахнул, но не совсем синхронно, скорее так, словно он полунасмешливо-полуудивленно отдал честь из глубин зеркала.Я всегда буду с тобой, Эдмунд…Воспоминание заставило губы Эдмунда изогнуться, почти улыбнуться. И тут же изображение в зеркале тоже почти улыбнулось, и сейчас уже не было сомнений — это была определенно не его улыбка. Это была улыбка молодого человека, который однажды обладал достаточным очарованием, чтобы привлечь безнравственную, развратную даму — даму с кожей словно фарфор и волосами, как блестящий шелк… Молодого человека, который убил и избежал последствий убийства… Молодого человека с волосами цвета меда, сияющего на солнце; эта улыбка была очаровательна…Криспин. Криспин стоял в туманной глубине зеркала, глядя на Эдмунда, говоря с Эдмундом в его собственной голове.«Я всегда буду с тобой, — говорил голос Криспина так, как он говорил маленькому Эдмунду. — Помни, Эдмунд… Тебе никто не будет нужен, потому что, что бы ты ни сделал и куда бы ты ни пошел, я всегда буду с тобой, чтобы помочь тебе…»Прошло много-много времени, прежде чем Эдмунд вспомнил, что за пределами дома был мир, и что-то должно было быть сделано, и как-то ему нужно было добраться до телефона и позвонить в «скорую помощь». Безликий голос ответил, и Эдмунд идеально спокойным тоном сказал, что его отец только что умер, что он был с отцом один и не знал, что должен делать, но подумал, что лучше начать с доктора, который лечил его отца.Да, он был вполне уверен, что отец умер, сказал он. Нет, не было никакой надежды, что он жив. Поэтому не мог бы доктор или кто-то из его коллег приехать как можно быстрее? Да, он понимает, что, пока они узнают, кто сейчас на дежурстве, пройдет какое-то время. Нет, конечно, он не уйдет из дому в это время. Он подумал, считал ли говоривший, что он собирался уйти из дому ночью и болтаться где-то, пока смертельный холод сковывает тело его отца.Но он выслушал, как ему объясняли, что надо позвонить 999, а потом ледяным тоном сказал, что, так как его отец был без сомнения мертв, не было смысла вызывать «скорую», которая могла быть более необходима где-то в другом месте, не говоря уже о том, чтобы перебудить всю округу воем и световыми вспышками сирены. Ему были нужны только доктор и гробовщик, и ему было все равно, кто приедет первым. Голос нашел это замечание неуместным и строго сказал, что дежурный врач приедет, как только сможет.Эдмунд прождал этого молодого, очень взъерошенного дежурного врача три часа. Он просидел на полу на лестничной площадке, держа дверь ванной открытой, глядя на тело своего отца, пытаясь не думать, что он будет делать, если ужасная голова с двумя парами приоткрытых губ — одни мертвенно-бледные, другие — запекшиеся от крови — вдруг повернется к двери.Пока он ждал, часы внизу отмеряли своим ровным тиканьем минуты, а затем часы. Тик-так… Всегда буду с тобой, Эдмунд… Тик-так… Убитые приходят, Эдмунд…Убитые. Конрад Кляйн. Лео Драйер. Марианна и Брюс Трент.Эдмунд долго слушал ритмичные тикающие голоса, и очень медленно он начал понимать, что Криспин — настоящий Криспин, который был молодым, очаровательным и полным уверенности, — заполнял его, и он знал, что Криспин будет оставаться с ним, не важно, что он, Эдмунд, будет делать. Он слышал голос Криспина в тиканье часов и в шуме дождя, похожем на хихиканье домового, когда дождевые потоки сбегали вниз по водосточным трубам. Мы оба убийцы, Эдмунд… Мы оба убили кого-то… Поэтому я останусь с тобой, Эдмунд… Я позабочусь о том, чтобы ты был в безопасности…Незадолго до рассвета тело Криспина наконец-то начало коченеть, опускаясь в холодную воду, и вода билась о края ванны, добавляя свой плещущийся голос к голосу тикающих часов. Убитые приходят, Эдмунд… Я всегда буду с тобой, Эдмунд… Всегда буду с тобой, Эдмунд… Что бы ты ни делал и куда бы ты ни пошел, я всегда буду с тобой, чтобы помочь тебе…После пожара Люси торжественно поклялась никогда не забывать родителей, всегда помнить, как они выглядели и как звучали их голоса. Но, хотя она очень сильно старалась, через какое-то время воспоминания стали смутными и неопределенными. Она помнила много смеха, иногда чересчур пронзительного, и много ярко одетых людей, маленькими глотками пьющих напитки по вечерам и на уик-эндах, но через какое-то время это стало казаться нереальным, как будто она видела фигуры на сцене.Она не возражала, что живет с родственниками своего отца. Они были добрыми, щедрыми и сделали ее частью своей семьи. Были каникулы с тетей Деборой, которая говорила с Люси о Марианне, и это нравилось Люси. Оглядываясь назад, она думала, что в конечном счете она смогла все-таки иметь достаточно счастливое детство, хотя она была рада, когда стала вполне взрослой, чтобы уехать из дома, работать в Лондоне и иметь собственную квартиру.Однако проблема с воспоминаниями заключается в том, что, даже если ты изо всех сил борешься с ними, иногда они бывают слишком сильны. Они могут спокойно оставаться где-то в уголке твоего разума — иногда на протяжении многих лет, — а потом наброситься на тебя. Люси прекрасно знала, что были опасные и болезненные воспоминания, и любой ценой нужно было не дать им вырваться.

Глава 21Алиса всегда знала, что прошлое может быть опасно, и она всегда знала, что призраки прошлого однажды могут разрушить аккуратное лживое сооружение, которое она построила. Достаточно одного неверного движения или одного неожиданного мига, когда кто-то узнает ее, и карьере баронессы придет конец.Но Алиса не знала, что в мире существовали иные призраки, которые могли разрушить гораздо больше, чем просто раскрыть вымышленную личность. Призраки, которые были жестоки, как когти орла, которые уничтожали целые национальности и преследовали целые поколения. Эти призраки носили, выдавая за свое изобретение, древний, когда-то религиозный символ, который они высокомерно превратили в орудие непримиримого режима…Только после успеха «Альрауне» (говорили, что Бригитта Хельм была в ярости из-за этой наглой узурпации ее самой известной роли) Алиса начала чувствовать, что общество Вены менялось, что веселье было слишком возбужденным, чтобы быть настоящим, что огни горели слишком ярко. Много лет спустя она задумывалась, были ли те дни поворотным моментом, существовал ли день, ночь или час, когда эти легкие идеи, носившиеся в воздухе, оформились в злобу, подобно тому, как сворачиваются чайные листья в чашке старухи или запотевает поверхность стеклянного шара гадалки…Но ведь Алиса, конечно, была не единственной, кто чувствовал, что опасные зловещие призраки проводили перестановку сил и вновь собирались войти в мир? У каждого значительного события всегда найдутся люди, которые будут готовы мудро кивнуть и сказать: о да, мы знали, что что-то было не так… Мы говорил это в то время… У нас было чувство… Чувствовали ли эти Кассандры, что вот-вот начнется новая и страшная глава истории?.. Вспоминали ли они потом, спустя годы, то время, когда огни целого континента потухли, и тьма настала на четыре длинных года?..Все были согласны, что правительство не допустит, чтобы случилась еще одна война, потому что после Первой мировой войны больше не должно быть конфликтов. Алисе было всего восемь лет в тот день в ноябре 1918 года. Тогда она еще не понимала аплодисментов и празднований, и слово «перемирие» ничего для нее не значило, за исключением того, что люди радостно выкрикивали его на улицах. Но теперь она понимала его, она понимала, что война, которая положила конец всем войнам, прошла и закончилась и что с того времени мир стал безопаснее.Так что надо забыть об этом беспокойстве. Надень что-нибудь потрясающее, пойди на роскошную вечеринку — еще лучше, устрой роскошную вечеринку! Закажи розовое шампанское, выпиши экстравагантное платье от Скиапарелли и духи от Шанель…И заткни уши, чтобы не слышать рассказы о несправедливости и притеснении, которые творятся под именем этого нелепого вульгарного человечка в Германии, и помни, что Вена независима, она живет своей жизнью и будет в полной безопасности, даже если вся Европа сойдет с ума. Не слушай рассказы о подавлении свободы слова, о цензуре в письмах, о сжигании книг, которые якобы пропагандируют антинацизм, — да, не слушай паникеров, которые предупреждают, что люди, сжигающие книги, потом могут начать сжигать людей, не слушай тех, кто шепотом рассказывает жуткие вещи о трудовых лагерях Геринга… В конце концов, заткни уши и не слушай тех, кто говорит о шпионах, которые крадутся по улицам в поисках людей с еврейской кровью…Еврейская кровь. Конрад. В один миг два этих понятия зловеще соединились у нее в голове, и, словно это соединение было дрожжами, сбраживающими вино или хлеб, опасность и темнота вдруг стали гораздо ближе.Конрад, конечно, не хранил верность Алисе. Возможно, он не был способен хранить верность какой-либо одной женщине. Он был красив, харизматичен и обладал достаточным шармом и сексуальной энергетикой, чтобы затащить в постель даже аббатису, а потом взять штурмом весь остальной женский монастырь.Когда Алиса впервые узнала, что Конрад провел уик-энд с молоденькой русской певичкой, она проплакала всю ночь. Это не дало ей ничего, кроме сильнейшей головной боли и опухшего лица на следующее утро.Во второй раз (это была безнравственная азартная парижская манекенщица) Алиса не стала рыдать на кровати. Вместо этого она принялась бить фаянсовую посуду, принадлежавшую Конраду, а потом убежала из его квартиры. На этот раз он пошел за ней, и последовало грандиозное примирение. Конрад включил граммофонную запись «Тангейзера» Вагнера — он обожал заниматься любовью под классическую музыку, — и они провели невероятный день в постели, оставаясь там, пока летнее вечернее солнце не начало освещать кровать. Оба были пьяны и сильно старались приурочить оргазмы к моментам, когда музыка достигала апогея, крещендо.Итак, думала Алиса после, слезы и рыдания никуда тебя не приведут. Вспышки гнева и разбитый фаянс — приведут.Это открытие принесло плоды, но более полезным оказалось узнать, что она сама может уйти развлекаться в спальне случайного знакомого, а потом вернуться к Конраду. Это было весело, но еще веселее было то, что Конрад каждый раз жутко ревновал ее. Алиса всегда заботилась о том, чтобы он знал, где она находилась во время своих проделок, но не с кем, особенно после того случая, когда он вызвал соперника на дуэль. («Я буду ждать тебя в деревне Клостернейберг за городом, — прошипел Конрад, ликуя от удовольствия поучаствовать в такой драме. — Будь там на рассвете. Я убью тебя и брошу твое тело на съедение медведям в лесах Вены».)«Мне кажется, — подумала Алиса, вмешавшись, чтобы предотвратить дуэль, — что я превратилась в соблазнительницу. Представьте себе. Однажды мои дети — если у меня будут дети — могут услышать об этом. И, может быть, им понравится эта драма так же, как Конраду, или, возможно, они вздохнут и скажут, что мама действительно была безнравственной в молодости».Дети…Алиса не собиралась иметь детей, но через шесть лет после той удивительной ночи в Опере у нее родилась дочь. Конечно, от Конрада, говорили люди, слегка смущенно улыбаясь, а баронесса абсолютно невозмутимо улыбалась им в ответ.Некоторые думали, не поженится ли все-таки странная парочка — в конце концов, у ребенка должен быть законный отец, — а кто-то задавал этот вопрос открыто. Лукреция только смеялась в ответ на такие абсурдные предложения — эти надоевшие условности! — и смеялась очень громко, чтобы скрыть тот факт, что она невероятно сильно хотела выйти замуж за Конрада.Но женатый или нет, Конрад был абсолютно очарован своей маленькой дочкой. В то время он был увлечен древней музыкой и предложил назвать девочку Деборой в честь древней пророчицы, которая вдохновила Варака повести войска против Сисары. Алисе понравилось имя и то, как Конрад описал песню Деборы, которую пели по случаю победы Израиля и которая, по словам Конрада, была древнейшей из еврейских мелодий. «Но я напишу новую вариацию, — провозгласил он с этой смесью надменности и наивного энтузиазма, что временами так привлекало или же приводило в бешенство. — Я назову ее «Песней Деборы». Я буду играть ее на своем следующем концерте, и все будут знать, что она написана для моей прекрасной дочери. И чуть-чуть, — добавил он, — для ее еще более прекрасной матери».Алиса размышляла, узнает ли Дебора, когда вырастет, какой непостоянной была ее мать, и будет ли шокирована этим. Алиса думала, что ее внуки — если у нее будут внуки — будут слушать рассказы о шальной, бурной молодости своей бабушки и будут завороженно смотреть на нее, не в силах поверить.Внуки. Я никогда не буду достаточно старой, чтобы иметь внуков! Я останусь такой, живущей в этом чудесном мире фильмов, музыки и любовников, в мире денег, дорогой одежды, драгоценностей и лести, — а если я постарею, я не дам миру это увидеть.Или если в один прекрасный день мне придется постареть, я позабочусь о том, чтобы эта старость была ослепительной, и позабочусь о том, чтобы эта старость тоже была скандальной!К тому времени, когда родилась Дебора, Алиса снялась уже в трех фильмах и видела, как играют настоящие звезды экрана — Джон Бэрримор и Эрик фон Штрогейм, Конрад Фейдт и Марлен Дитрих. Алиса прекрасно знала, что, несмотря на лесть, которую она слышала, она не была в их лиге, и уж точно не стояла в одном ряду с Дитрих, с ее глазами, излучающими свет, подобный тлеющим уголькам, и этой необычностью льда-с-огнем. Но Алиса считала, что Лукреция хорошо смотрелась на экране, и думала, что может сыграть почти все эмоции, хотя при этом понимала где-то глубоко внутри, что больше полагалась на эту личность и на собственную легенду, чем на свои актерские способности.Во время съемок она всегда пыталась показать максимум того, на что была способна. Конечно, это было из-за ее воспитания, воспитания, с которым ей привили веру в то, что, если тебе платят за работу — зашиваешь ли ты порванное кружево, чистишь ли раковину или играешь в кино, — ты должна дать своему работодателю то, за что он тебе платит. Платит за то, чтобы быть очарованной шейхом, храбро и благородно умирать на эшафоте, предводительствовать армиями, грабить города и побеждать тиранов. За то, чтобы быть королем Вавилона и воспылать запретной любовью к христианской рабыне…И вообще-то, думала Алиса, для поднявшейся горничной с выдуманным именем я живу весьма неплохо.Концерт, на котором Конрад, все еще сходивший с ума от любви к новорожденной дочке, собирался играть музыку, написанную для нее, должен был состояться вечером в самом начале лета 1938 года, когда Деборе только-только исполнился год. Это будет пышное мероприятие, радостно говорил Конрад. Люди с нескольких континентов соберутся, чтобы послушать его музыку, и это будет невероятный успех, а все благодаря его очаровательной дочурке. Лукреция будет сидеть в ложе у сцены, и на ней будет что-то ослепительно красивое.— Тогда я буду ослепительно разорена, — сказала Алиса, но наведалась в модные дома «Ланвин» и «Ворт».Тем вечером перед концертом Алисе не хотелось оставлять крепенькую малышку со смышлеными глазками на попечение няни. Алиса, которая вернулась к съемкам в кино, когда Деборе исполнилось шесть месяцев, давно привыкла к долгим расставаниям с ребенком и не считала, что у нее были сильно выражены какие-то материнские инстинкты, поняла, что прижимает ребенка к себе и покрывает маленькое нежное личико поцелуями.— Это должен быть твой вечер, Дебора, — говорила Алиса малышке. — Это только твоя музыка, и ты должна быть там, слушать, одетая в шелковое платьице, с ленточками в волосах. Когда-нибудь твой папа сыграет для тебя в большом зале, я обещаю, что он сыграет.— Она будет в полном порядке, мадам, — говорила няня, сухая нидерландка.— Да, я знаю.Алиса заказала для концерта нефритово-зеленое вечернее платье с открытой спиной, а на плечи накинула большую черно-зеленую полосатую шелковую шаль, которая закрывала всю ее фигуру почти до щиколоток. Ее волосы были разделены на прядки, усеянные маленькими блестящими изумрудами, а на ногах у нее были зеленые атласные туфельки с аккуратными четырехдюймовыми каблучками. Они были невероятно неудобными, но ей не придется много ходить. От такси до театрального фойе, от фойе до ложи, возможно, глоток шампанского в шумном баре в антракте, после концерта ужин где-нибудь с Конрадом и дюжиной гостей. А потом такси до дома. Так что было не очень важно, четыре дюйма у нее каблуки или пять, кожаные у нее туфли или нет обуви вообще. Она сделала блестящий педикюр серебряного цвета в тон маникюру и надела серебряную цепочку на одну из лодыжек.В то время как большинство женщин начинали носить волосы собранными в валик или тщательно завитыми, по вечерам надевая позолоченные сеточки для волос, Алиса оставалась верна своему стилю и оставляла распущенными гладкие блестящие волосы цвета воронова крыла. Ее стрижкой занимался шикарный модный французский парикмахер на Ринг-штрассе, но красила волосы она всегда сама и в одиночестве — представьте, если бы все узнали, что Лукреция фон Вольф, эта скандальная черноволосая искусительница, на самом деле красит волосы! И это было довольно интересно — маскироваться и становиться незаметной, чтобы потом идти в один из множества маленьких магазинчиков на окраине Вены и покупать краску для волос.Зал был полон людей в яркой одежде, а в воздухе носилось приятное бормотание ожидающих концерта зрителей. Баронессу проводили в ложу, — которая была расположена очень близко к сцене, так что большая часть зала видела ее, — и находилась как раз напротив блестящего «Бернстайна». («Я не буду смотреть на тебя во время концерта, — серьезно объяснял Конрад. — Потому что, если я начну играть, я забуду обо всем, что меня окружает».)Но он послал ей воздушный поцелуй, когда вышел на сцену, и Лукреция ответила ему своей уже ставшей знаменитой кошачьей улыбкой. Она смотрела, как он садится за рояль, нетерпеливо откидывая назад фалды фрака. Он снял тяжелые золотые запонки и кольцо-печатку из оникса и положил их сбоку от клавиш. Он выглядел красивым и аристократичным, а резкая строгость белого галстука и фрака очень шла ему.Зал затих в ожидании. Некоторые были здесь только потому, что это было громкое событие, и их должны были там видеть, но очень много людей пришли оттого, что они действительно интересовались музыкой, восхищались Конрадом Кляйном и хотели услышать его новый фортепианный концерт.Конрад растягивал ожидание, поправляя пюпитр, который можно было не поправлять, сгибая и разгибая пальцы, хмурясь на невидимое пятнышко пыли на блестящей поверхности «Бернстайна». Он абсолютно точно найдет момент, чтобы начать, и почувствует именно ту секунду, когда надо дать сигнал дирижеру, что он готов играть, а потом он опустит руки на клавиши, и его чудесная музыка заполнит зал. Алиса разделила с Конрадом лишь часть его мук, когда он писал «Песню Деборы». Она считала музыку действительно замечательной волнующей и молилась, чтобы она понравилась залу. Конрад будет обижен как ребенок, если почувствует, что зрители принимает песню не столь восторженно, как он ожидал.Он поднял глаза и встретился взглядом с дирижером. А потом, в напряженной тишине, в тонкой атмосфере ожидания, резко и страшно прозвучали звуки с шумом распахнутых входных дверей и топота сапог в фойе.Люди с бесстрастными лицами в пугающей форме полицейских Геринга заполнили зал и выстроились в цепочку вдоль стен. Зрители от неожиданности вскочили с мест, женщины начали в страхе плакать и хвататься за руки своих кавалеров, а четыре человека поднялись на сцену и окружили Конрада. Он вскочил на ноги, и Алиса услышала его голос: «Это неслыханно! Как вы смеете…» Но потом один из мужчин в форме, который, по всей видимости, был главным, сказал:— Мы смеем все, что хотим, герр Кляйн. Солдаты СС сегодня вошли в ваш город. Вена больше не независима, и с этого дня вы все — часть Германии.Зрители ахнули и замерли, и Алиса почувствовала, как страх начинает заполнять собой весь зал. Дирижер уставился на солдат, и даже со своего места Алиса видела ужас у него на лице. Тот человек сказал: Вена — часть Германии.Алиса не хотела слышать ответ. Она уже выскользнула из ложи и бежала по коридору, который приведет ее на первый этаж, в главную часть театра. Она проклинала дурацкие туфли, которые так элегантно смотрелись и льстили ее самолюбию, но теперь казались ей ходулями. Она добежала до лестницы и остановилась, нетерпеливо сбросив туфли, а потом побежала вниз в чулках, не обращая внимания на голые, не покрытые коврами полы, потому что, даже если она порвет ноги в клочья, она должна попасть к Конраду.Она бежала по последнему лестничному пролету и уже видела пустое фойе внизу. На секунду она заколебалась, но тут двери зала распахнулись, и солдаты СС, толкая Конрада на улицу, вышли из зала. Двери снова закрылись, и Алиса поняла, что другие офицеры все еще охраняли зрителей и оркестр. Пока Конрада не увезут?Солдаты крепко держали Конрада, но он пытался вырваться из их рук. Его глаза горели, а черные волосы растрепались от борьбы и падали ему на лоб. Обычно такое случалось, только когда он работал. Он машинально пытался поднять руку и отбросить их назад знакомым нетерпеливым жестом, но солдаты крепко держали его. Все в Алисе бушевало при виде ничтожности этой сцены, и ее руки сами по себе сжались в кулаки. Она была готова вырвать горло этим солдатам своими накрашенными ногтями, но она оставалась там, где была, вся превратившись в слух, но вжавшись в стену, чтобы ее не заметили.Конрад со злостью говорил:— Куда вы меня ведете? В чем дело?— Вы значитесь врагом Германии, герр Кляйн. — На этот раз Алиса уловила легкую ноту презрения в стальном голосе.— Это смешно! Мне не интересна ваша политика!Мужчина, которого Алиса приняла за главного, посмотрел на Конрада.— Вы наполовину русский, — наконец сказал он. — Вы не отрицаете этого?— Естественно, я этого не отрицаю. Мой отец был русским, — гордо ответил Конрад, как будто даже в такой отчаянный момент он мог вызвать в памяти старый империализм. — А моя мать была из Зальцбурга.— Ваш отец был русским евреем, — холодно сказал конвоир, — следовательно, вы наполовину еврей. И вы пишете и исполняете музыку еврейского народа.Холодный страх начал окутывать Алису. Музыка еврейского народа. «Песня Деборы»! Вот что он имеет в виду. Но ведь музыка не может быть тем, что волнует нацистов? Они ведь не арестуют человека за то, что он пишет музыку? Да, но они сжигали книги, которые якобы распространяли антинемецкие настроения, говорил ее разум. Они отбирают имущество и прослушивают телефонные разговоры.— Мы поклялись фюреру, что безопасность Германии будет гарантирована, — говорил офицер, — и мы также поклялись сделать так, чтобы еврейско-большевистская революция низших рас никогда больше не была поддержана другими странами или их шпионами.— Вы сумасшедшие, — со злостью сказал Конрад. — Я не революционер. Это самая фантастическая чушь, которую я когда-либо слышал.— Мы не сумасшедшие. Мы подчиняемся приказам, и мы поклялись служить безжалостным мечом справедливости, карающим все те силы, которые угрожают сердцу Европы и которые угрожают Германии, — сказал конвоир, и Алисе показалось, что он повторял что-то, заученное наизусть. — Еврей, — презрительно бросил он. Алиса видела, как он подался вперед и плюнул Конраду в лицо.Конрад вздрогнул, но свирепо и яростно глядел на солдат.— Вы все сумасшедшие, — говорил он. — Ваш фюрер просто постулирует и притворяется очень важным, а на самом деле он ненормальный!Офицер сжал губы. Он проговорил холодно, будто со скрежетом:— Герр Кляйн, вы пожалеете, что когда-то сказали это.— Я никогда не пожалею. И я не пойду с вами сегодня.— Пойдете. Мы везем вас в один из лагерей герра Геринга, — сказал один из эсэсовцев.— По чьему приказу? Я требую, чтобы вы сказали мне.— Вы не в том положении, чтобы что-то требовать. Но раз вы настаиваете, я могу вам сказать, что этот приказ отдал крейсляйтер этого района.— А кто он, этот крейсляйтер? — холодно спросил Конрад.Алиса уже осторожно поставила ногу еще на одну ступеньку, когда с улицы раздался голос:— Я — крейсляйтер этой части города, герр Кляйн, и именно я приказал вас арестовать.На этот раз ужас полностью захватил все тело Алисы.Этот голос был голосом человека, которого она никогда не забудет. Человека, который девять лет назад стал причиной того, что ее выбросили на улицу из дома его родителей.Лео Драйер. Брат мисс Нины.Алиса тут же снова вжалась в темный изгиб стены. Ее трясло, и она не могла унять дрожь. Она никогда в жизни не была столь сильно напугана.Конрад, конечно, узнал Лео. Его голос немного дрожал, когда он сказал:— Драйер? Какого дьявола здесь происходит? Ради бога, скажи этим людям, что произошла ошибка.— Нет никакой ошибки, герр Кляйн.Это больше не был голос того юноши в доме в Вене. Это был голос холодного авторитетного мужчины, который, как почувствовала Алиса, был полон злобы. Мог ли Драйер все еще злиться на Конрада за то, что тот бросил его сестру, и мог ли он использовать свое положение в нацистской партии, чтобы определить Конраду то наказание, которого, по его мнению, он заслуживал? Едва дыша, Алиса подалась чуть вперед из тени и заглянула в фойе. Да, это был Драйер.— Вас отвезут туда, где вас будут держать с другими евреями, — сказал Лео Драйер, — мы ищем их, и мы найдем всех, герр Кляйн, будьте уверены, что мы найдем их всех. — Пауза. — Мы также найдем их семьи и тех, с кем они живут, — говорил он, а Алиса почувствовала прилив новой волны страха. Их семьи и тех, с кем они живут…По сигналу Драйера солдаты вытолкали Конрада через парадные двери на улицу. Послышался шум нескольких включенных моторов, а потом машины с ворчанием умчались в темноту. К тому времени, когда Алиса, все еще босая, промчалась по оставшемуся пролету лестницы и выбежала на тротуар, машины уже скрылись из виду, и перед Алисой остались только клубящиеся выхлопные газы, пятнами уходящие в сладко пахнущую весеннюю ночь.

Глава 22Просторные апартаменты, которые Алиса обставляла с таким удовольствием, больше не казались ей раем.Мы ищем их всех, сказал солдат СС. Мы ищем всех евреев, их семьи и тех, с кем они живут…Их семьи. Алиса не очень волновалась за себя, но была Дебора, сладкая, беспомощная, доверчивая Дебора — все знали, что она дочь Конрада. Но, конечно, они не станут причинять вреда детям, даже эти солдаты СС, со стальными глазами, похожие на пойманных в ловушки крыс, даже Лео Драйер, полный самой жестокой ненависти, которая горит в его глазах.И все же…И все же Алиса, как фурия, носилась по квартире, закидывая одежду в чемоданы, рассчитывая, планируя и выкрикивая приказы няне Деборы, которая не понимала до конца, что происходит, но еще до этого слышала марширующих на улице солдат и догадалась, что все это было не просто одной из вспышек гнева мадам. Она, согласно указаниям госпожи, вытаскивала чемоданы и испуганно, заикаясь, задавала вопросы. Куда они собираются? На чем они поедут? Алиса на мгновение замерла посередине своей спальни, лихорадочно раздумывая.— Англия, — радостно сказала она, а потом, увидев удивление на лице няни, продолжила: — Это вполне осуществимо, если вы будете разумно за всем следить и сделаете все в точности так, как я вам скажу. У вас паспорт с собой, да?— Да, с того момента, как я впервые приехала к вам из Эйндховена, но…— Хорошо. — Алиса на секунду остановилась, чтобы поблагодарить каких бы то ни было богов, подходящих в этом случае, за то, что, когда она нанимала няню, она выбрала голландскую девушку, которая, по крайней мере, хоть чуть-чуть путешествовала и имела при себе паспорт. — Теперь слушайте внимательно. Сейчас вы должны взять Дебору, сегодня же…Да, сегодня же, говорил ее разум, потому что в любой момент мы можем услышать марширующих снаружи солдат; ведь если Лео Драйер мог приказать им арестовать столь невинного человека, как Конрад, он мог приказать им арестовать и семью Конрада.— Вы сможете взять такси до вокзала, — говорила Алиса. — Сейчас только десять часов, и сейчас там будет еще много такси… ох, подождите. Вам понадобятся деньги. — Алиса выхватила свернутые чеки из ящика со своей одеждой и сунула их в руки женщины. — И лучше, чтобы у вас было что-нибудь, что вы смогли бы продать, если деньги закончатся или если вы не сможете обменять их на английскую валюту. Вот… и вот… — Сверкающий ворох золота и серебра полетел в замшевую сумку, потом ее засунули в боковой карман чемодана. Большинство драгоценностей баронессы были подарками Конрада, множество было куплено по особым случаям — их первая встреча, премьера «Альрауне», рождение Деборы. Каждое украшение было воспоминанием, но Алиса продала бы каждый камень, каждый карат этих драгоценностей и свой шкаф в придачу, если бы это могло гарантировать безопасность Деборы.— Продайте все, если потребуется, — сказала Алиса, — но идите в маленькие неизвестные ювелирные магазины и продавайте один предмет за один раз, потому что так будет менее заметно.— Да, я поняла. Но куда я должна поехать?..— Я хочу, чтобы вы сели на первый же поезд, который подойдет и увезет вас как можно дальше от Вены, — сказала Алиса. — Но это может быть поезд, который привезет вас в Германию, а из-за того, что сейчас происходит, туда лучше не ехать. Поэтому, если получится, поезжайте в Зальцбург. Если вам будут задавать вопросы, отвечайте, что Дебора — ваша дочь, и вы едете с ней к своей семье. Вы сможете это сделать? Вы сможете убедительно солгать?— Я не люблю лгать, мадам, но при необходимости я буду лгать очень убедительно.— Хорошо. В Зальцбурге садитесь на поезд и поезжайте в Швейцарию. Или, если не будет подходящего поезда, возьмите напрокат машину. Не имеет значения, как много денег вам придется потратить, вы поняли?— Да.— Все ваши бумаги в порядке, и у вас не должно быть проблем с пересечением границ, — говорила Алиса. — Из Швейцарии поезжайте во Францию. Вновь на поезде, если получится, если нет — на машине. Всегда держите паспорт наготове и постарайтесь не вызывать подозрений. Рядом с большинством больших железнодорожных станций есть гостиницы; бронируйте там комнату на ночь, когда будет нужно, — наверное, будет лучше, если вы будете делать вид, будто никуда не торопитесь. Конечно, постоянно держите Дебору рядом с собой. Когда вы окажетесь во Франции, будет просто добраться на пароме до Англии.— Да, я сделаю все, что смогу.— Когда вы приедете в Англию, поезжайте к мистеру и миссис Джон Уилсон, — говорила Алиса. — Я напишу вам адрес. На этом этапе пути вам придется спрашивать дорогу, но там будут полицейские участки, железнодорожные кассы, а вы очень хорошо говорите по-английски.— Кто такие мистер и миссис Уилсон?— Это не важно. Но вы можете полностью им доверять, и я могу.Родители Алисы не одобрят появление на свет Деборы — ребенок, рожденный вне брака, будут говорить они, шокированные этим, — но они позаботятся о ней, Алиса точно это знала. Она сказала:— Я напишу письмо, которое вы отдадите им, и в нем объясню все, что случилось.— Но разве вы не поедете с нами?.. Мадам, если есть опасность, вы должны поехать с нами.— Я не поеду, — сказала Алиса. — Я не могу. Я должна остаться здесь, пока не узнаю, где Конрад. Его отправят в один из трудовых лагерей, сказал этот солдат из СС. Если это правда, я должна найти способ вытащить его оттуда.Сердце Алисы разрывалось от горя и боли, когда она собирала Дебору. Но она должна была это сделать. Как только няня унесла дочку и Алиса, выглянув из окна, увидела, что они сели в такси, она испытала невероятное облегчение. С ними все будет в порядке. Они почти наверняка будут в безопасности.Она быстро ходила по комнатам, бросая вещи в чемодан, постоянно прислушиваясь к звукам тяжелых машин СС на улице. Лео Драйер придет за ней? Он придет сегодня? Не думай об этом. Думай, как уйти из квартиры, не оставив никаких следов, и сосредоточься на том, чтобы раствориться, стать неузнаваемой. Последняя мысль была настолько абсурдной, что Алиса могла громко посмеяться над ней. Лукреция фон Вольф стала неузнаваемой! Знаменитейшая баронесса с целым шлейфом любовников, со всеми ее экстравагантными платьями должна раствориться во мраке! Да, но я пришла из мрака, давайте не забывать об этом. И теперь я смогу вернуться туда.Алиса отдала няне Деборы большую часть денег. Теперь она пересчитала то, что осталось, и решила, что этого было вполне достаточно, чтобы прожить какое-то время, если экономить. Алиса как раз искала в бюро свой паспорт, когда услышала странные звуки. Она сосредоточенно вслушивалась. Ей чудилось, или она действительно слышала, как маршируют солдаты? Да, Алиса слышала стук сапог по булыжной мостовой и решительные выкрики команд. Какой-то тяжелый транспорт с громыханием проезжал мимо, и рычащий шум мотоциклов возрастал.Она быстро выключила свет, и квартира погрузилась в темноту. Потом осторожно выглянула в окно.Паника нахлынула огромной, перехватившей дыхание волной, потому что на улице действительно были солдаты. Они переходили от дома к дому, колотя в двери и заглядывая в окна. Их было много, и их окружали шесть мотоциклов. «Если это за мной, то я удостоилась большой чести», — подумала Алиса, пытаясь побороть страх. Не менее шести мотоциклов. И по меньшей мере двадцать солдат.За окном уныло моросил дождь, из-за которого каски солдат и кожаные плащи мотоциклистов стали блестяще-черными, словно панцири бегущих насекомых. Облака пара поднимались от выхлопных газов грузовика, и время от времени его сильный мотор ворчал, превращая грузовик в рычащего сюрреалистического монстра с луковичными фарами, ищущего в темноте своих жертв. Я не могу бороться с этим, в ужасе думала Алиса. Я не могу бороться с монстром и перехитрить всех этих людей в блестящей броне. Но в следующую секунду она поняла, что должна попытаться. Она сделала несколько глубоких вдохов и изо всех сил прижалась к подоконнику, сдавив его узкий край ладонями. Легкая боль помогла ей снова начать мыслить ясно.Она посмотрела вниз на улицу, которую дождь превратил в дрожащую черно-белую картинку: черный, серый, мрачный пейзаж из ночного кошмара или искаженного бреда сумасшедшего. Почти как сцена одного из моих фильмов. Но, если я собираюсь сыграть героиню этого фильма, по-моему, мне не стоит здесь больше оставаться, рискуя встретиться с кем-нибудь опасным. Вообще-то мне лучше исчезнуть до того, как злодей доберется до меня.Злодей. Алиса не видела Лео Драйера среди солдат, но была уверена, что он там: ее арест Драйер никогда бы не пропустил.Они не арестуют меня, решительно подумала она и, отойдя от окна, выхватила из шкафа длинный темный плащ и рассовала деньги и оставшиеся драгоценности по карманам. Алиса подняла чемодан и, постаравшись не упасть под его весом, вышла на лестничную площадку. Потом как можно тише закрыла за собой дверь квартиры. Но снизу уже слышался грохот поднимавшейся блестящей кабины лифта. Сердце Алисы бешено застучало от страха, и она побежала по площадке к черному ходу. Алиса выскочила на лестницу и, молясь, чтобы не оступиться, спустилась вниз. Когда она выходила через боковую дверь в узкий переулок, который шел мимо всего здания, она услышала злые крики солдат СС, доносящиеся сверху.Не осмеливаясь даже оглянуться, она почти бегом уходила вдаль в лабиринт улиц.Испуганная горничная девять лет назад, скорее всего, провела бы ночь под какой-нибудь дверью, будучи загнанной и смертельно напуганной и надеясь избежать встречи с солдатами. Лукреция фон Вольф, конечно же, поехала бы в самый большой и дорогой отель и заказала бы себе роскошные апартаменты.Алиса поступила по-своему. Она ушла так далеко, как только могла. Время от времени она останавливалась, чтобы поставить чемодан на землю и дать рукам отдохнуть, и в конце концов пришла в район в восточной части города. Фасады домов местами осыпались и казались ветхими, но в нескольких окнах висели объявления о том, что сдаются комнаты. Это было как раз то, что искала Алиса. После тщательной оценки она выбрала один дом, который выглядел самым чистым, но перед тем, как войти, Алиса достала из чемодана шелковую косынку и повязала ее на голове. Она не сможет полностью уничтожить баронессу, но, по крайней мере, немного скроет ее.Когда она оказалась внутри маленькой комнатки, заплатив абсолютно нелюбопытному владельцу за неделю вперед, то почувствовала себя в безопасности, хотя под ложечкой все еще неприятно подсасывало, и она снова испытывала мучительный страх за Дебору. Правильно ли я поступила, отослав ее? Может быть, надо было поехать с ней?И бросить Конрада?Когда Алиса подумала об этом, она поняла, что не могла поступить иначе.Несколько раз она задумывалась, кому могла бы довериться: возможно, кому-то из ее коллег или адвокату, который составлял документ о смене имени — но она не осмеливалась никому довериться. Нацистов становилось в Вене все больше, и люди настороженно смотрели друг на друга. В городе ввели комендантский час для евреев, и везде были шпионы СС, выглядевшие как обычные горожане, а на самом деле организовывавшие постоянные слежки за всеми.Алиса изменяла свою внешность, как только могла. Было невозможно избавиться от отличительной черты баронессы, от ее черных волос, нужно было подождать, пока окрашенные в последний раз волосы отрастут, но она одевалась незаметно и убирала волосы под косынку, когда выходила на улицу. Она дважды меняла квартиры, каждый раз переходя в другую часть города, каждый раз ненавязчиво разузнавая все в магазинах и кафе, слушая, о чем там говорили.Лето быстро проходило, и, хотя она разговаривала все с большим количеством людей, хотя нанимала такси, которые отвозили ее в леса Вены на востоке и к немецкой границе на западе, она не узнала ничего о том, где мог быть Конрад.На улицах было много солдат — солдат из гестапо, людей с пронзительными глазами, — и прохожие торопливо шли по улицам, не глядя по сторонам. Холодало; листья стали золотисто-коричневыми. Алиса всегда любила осень, но сейчас она ее ненавидела.А потом, как раз после того как октябрь плавно перешел в ноябрь и ночью стало подмораживать, вслед за обычной продуманной фразой, которую Алиса сказала случайной знакомой в магазине, последовал заинтересованный взгляд и вопрос:— У вас есть друг, которого арестовали СС?— Друг друга, — ответила Алиса, которая к этому времени выработала достаточно безопасную систему вопросов и ответов.— Евреев из этого района забирают в Дахау, — сказала женщина. — Ваш друг, возможно, там.— Дахау? — Алиса никогда не слышала о таком месте.— Это деревня в Германии. Пятнадцать или двадцать километров от Мюнхена.— Это далеко отсюда, — задумчиво проговорила Алиса.— О да. Несколько часов пути. Не меньше четырехсот или пятисот километров. — Взгляд по сторонам. — Но вашего друга могут держать и не там. Мы слышали, что некоторых пленников перевозили.— Зачем перевозить пленников? И куда их могут перевезти?На этот раз пауза и взгляды по сторонам были длиннее. Потом женщина пожала плечами:— Кто знает, о чем думают нацисты? Кто знает, что случится с нами в следующее мгновение?Алиса, не осмеливаясь показаться слишком любопытной, заметила:— Действительно, кто? — И тут же ушла.И действительно, кто мог догадаться, что этот обрывочный разговор мог оказаться в замысловатой паутине интриг и шпионажа? Кто бы мог подумать, что разговор после тщательного расследования приведет к неприметно одетой и неприметно живущей даме, которая так недавно переехала в маленькую квартирку на окраине Вены? Могла ли эта случайная знакомая Алисы быть шпионкой? Или обрывочный разговор мог быть подслушан?Алиса никогда этого не узнала. Два дня спустя, когда она скромно и в одиночестве ужинала в одном из маленьких кафе рядом со своей квартирой, она услышала звуки какой-то суматохи, раздающиеся со стороны центра города. Люди оборачивались на шум и указывали туда, а Алиса заметила, что небо приобрело странный темно-красный оттенок.— Пожар, — говорили одни, — много пожаров.— И крики, — говорили другие, — как будто там бунт.— Слушайте! — сказал кто-то неожиданно.В этот момент Алиса услышала тяжелый угрожающий рев орудий СС и волчье рычание мотоциклов, с шумом приближавшихся по узкой улице прямо к ней.

Глава 23На этот раз не было удобного черного хода, ведущего в переулки, где беглянка могла бы исчезнуть и пропасть из виду.Вездеходы со скрежетом остановились у входа в кафе, солдаты высыпали из них и вбежали внутрь. Они, двигаясь быстро и четко, подошли к столику, за которым сидела Алиса, и схватили ее еще до того, как она успела что-то сделать. Она услышала жуткий шепот «Еврейка!» со стороны некоторых посетителей, но никто не пошевелился, чтобы помочь ей.Алиса постаралась вырваться. Она отбивалась от солдат и пыталась расцарапать им лица, но они крепко связали ее руки у нее за спиной, а один из них ударил ее по лицу. Алиса на миг задохнулась от боли. «Сука», — бесстрастно сказал один из солдат. Они вытащили ее на улицу, затолкали на заднее сиденье покрытого брезентом джипа и дали знак водителю. Машина сразу же поехала, и сопровождающие мотоциклы окружили ее, так что, даже если бы Алиса осмелилась выпрыгнуть из движущейся машины, она тут же была бы схвачена солдатами.— Баронесса! — Из затемненной глубины автомобиля раздался ненавистный голос. — Или мне следует наплевать на то, как ты дурила всех девять лет, и звать тебя просто Уилсон?Алиса сквозь щели в брезенте пыталась разглядеть, в каком направлении они двигались. Поначалу она не обратила внимания, был ли кто-то еще в джипе. Она резко обернулась, но даже до того, как она напряглась, чтобы дать отпор, сильные руки обвились вокруг ее запястий.— Какая же ты чертовка, — сказал Лео Драйер, крепко сжимая ее руки. — Не ожидала встретить меня?Алиса знала, что когда-нибудь это произойдет, но все же она чувствовала себя так, будто только что получила резкий удар по лицу. Она свирепо смотрела на него. Он был от нее очень близко и казался более стройным и суровым, чем тот молодой человек, которого она знала. У него был монокль с тонким черным шнурком. Монокль должен был делать его слегка нелепым — фатоватым и слабым, — но не делал.Однако Алиса ответила презрительным тоном Лукреции:— Все это кажется излишним. Ты действительно посылал своих солдат прочесывать улицы, пытаясь найти меня, только из-за того, что Конрад давным-давно предпочел меня твоей сестре?Взгляд Драйера был все еще направлен на нее, левый глаз под моноклем казался огромным и искривленным. Алиса пыталась отвести глаза, но не могла. Он мягко сказал:— Моя дорогая, я прочесал бы все места, расположенные гораздо дальше, чем Вена, чтобы найти тебя за то, что ты сделала в ту ночь.Машина набирала скорость, Драйер ослабил свою хватку и откинулся на сиденье. Однако Алиса чувствовала, как он внутренне напрягся, и она знала, что, если она предпримет малейшую попытку сбежать, он набросится на нее.— После того, как ты покинула дом моего отца той ночью…— После того, как ты вышвырнул меня из дома твоего отца той ночью, — тут же прервала его Алиса.— Нина заболела, — продолжал Драйер, как будто она не произнесла ни слова. — Она плакала всю ночь и весь следующий день. Она заболела от слез, потом у нее началась истерика. Мы стали беспокоиться за ее разум и вызвали врача. Врач прописал ей бромид, но она много дней была невероятно перевозбуждена. Конечно, она всегда была сильно взвинченной. Она жила на нервах.Алиса всегда считала Нину Драйер избалованной, самонадеянной лицемеркой и подумала, что это было больше похоже на вспышку гнева ребенка, требующего к себе внимания, но ничего не сказала.— Сначала казалось, что она поправляется, — говорил Драйер, — но потом мы узнали, что она пила успокоительное. А потом, через несколько месяцев, она начала принимать кокаин. Это считалось модным в тех кругах, где она вращалась, считалось современным и шикарным.Алиса знала все о моде на кокаин среди богатых молодых людей и о так называемом Кокаиновом обществе, но сама она никогда его не пробовала. Она по-прежнему молчала. Теперь они ехали очень быстро, но несколько раз она заметила, что на улицах вроде бы жгли костры, что люди плакали и кричали, и слышала топот бегущих ног. Она хотела выглянуть через отверстие в брезенте и посмотреть, что происходит, а еще узнать, куда они едут. Но она не доставит Драйеру даже это маленькое удовольствие.— Естественно, в конечном счете кокаин погубил ее, — продолжал Драйер, явно забывший о том, что происходит снаружи. — Она начала спать с теми, кто мог достать ей кокаин, позже она стала красть — для начала драгоценности своих друзей. Дважды она сталкивалась с полицией. Мы надеялись, это может заставить ее прекратить, но нет. После этого она стала подделывать имя моего отца на чеках. Постепенно она превратилась в отчаянную и изможденную гарпию. — Он взглянул на Алису. — И чем хуже ей становилось, тем больше я ненавидел тебя, — проговорил он.На какое-то ужасное мгновение Алиса вернулась в те времена, когда она была в услужении в богатом доме Вены, вспомнила, что это сын хозяина, что она должна знать свое место, уважать и слушаться этого человека. Но Лукреция властно и раздраженно сказала: «Вздор! Это задиристая скотина, я ничего ему не должна, и я отказываюсь быть запуганной им».Поэтому когда она наконец прервала молчание, заговорила именно баронесса.— Все это полная чушь, Лео. — «Да, зови его Лео, напомни ему, что вы теперь на равных». — Ты ведешь себя так, как будто мы — персонажи викторианской драмы, — говорила Лукреция. — Все эти нелепые разговоры о том, чтобы отомстить женщине, которая навредила твоей сестре… Все это похоже на «Ист Лини»[53].Фраза звучала достаточно презрительно, но внутри Алису парализовала паника. Я заперта в машине с влиятельным мужчиной, который ненавидит меня и почти наверняка везет в какой-нибудь лагерь, а я говорю ему, что он ведет себя как негодяй из викторианской драмы! Интересно, я в своем уме?— Мне очень жаль, что все так случилось с Ниной, — сказала она, — но это не моя вина, что она стала наркоманкой. Я не крала у нее Конрада, на самом деле я понятия не имела, что твой отец намеревался выдать ее за него замуж. — Пауза. — Я признаю, что вела себя не слишком хорошо в ту ночь, но множество девушек теряют любимых и выживают. У Нины были красота, деньги и положение. И любящая ее семья. — Она отклонилась на спинку сиденья и внимательно посмотрела на Драйера. — Девять лет назад я заявила при свидетелях, что ты пытался соблазнить меня и что я отказалась. Конечно, ты уже не злишься из-за этого, Лео? Такое незначительное событие, правда? Или, может быть, для тебя оно не было незначительным. Может быть, оно было для тебя важным.Его глаза сузились от злости, но он почти тут же овладел собой. Было довольно жутко видеть этого железного человека, который подавлял самого себя у нее на глазах. Стальным тоном Драйер проговорил сквозь зубы:— Я имею полное право отвезти тебя в трудовой лагерь. Гиммлер приказал, чтобы все евреи были изолированы.— Я не еврейка, — тут же отозвалась Алиса.— Среди столь многих никто этого не заметит. И у тебя как раз тот цвет волос.Невероятно, но его рука потянулась, чтобы коснуться ее волос. Когда она вздрогнула, он улыбнулся.— И, — сказал Лео Драйер, — если ты попытаешься протестовать и говорить, что тебя арестовали по ошибке, среди множества протестов твой никто не заметит. В любом случае ты жила с евреем все эти годы. Ты родила его ублюдка.— Однажды ты заплатишь за эти слова, — ответила Лукреция скучающим тоном.Она снова попыталась увидеть, что происходило на улице. Потом повернулась к Лео и резко спросила:— Что-то происходит там, да? Все эти люди кричат, везде солдаты. Что бы это ни было, ты использовал это в качестве прикрытия, чтобы добраться до меня…— Да, кое-что происходит, — сказал он. — Прошлой ночью правительство Германии устроило еврейский погром. — Он остановился, наблюдая за ее реакцией. — Я вижу, ты знаешь, что значат эти слова.— Массовые убийства, — ответила Лукреция, и совсем иной, новый ужас сковал ее. — Организация массовых убийств.— Да. Интересное заимствование — из России. Использовалось, конечно же, когда в России в начале века стали широко распространены еврейские погромы.Он отклонился назад и приподнял, чтобы посмотреть на улицы, брезентовую покрышку, прикрывающую бока машины.— Мы сжигаем синагоги, — говорил он. — Во всех городах Германии и Австрии мы уничтожаем все еврейское: магазины и фирмы, принадлежащие евреям, свитки Торы, которые находим, и все молитвенники. Ты видишь, как небо освещено пламенем? Вон там, на западе?Он смотрел на улицы, и его внимание отвлеклось от пленницы. Может быть, это был тот момент, когда надо резко выпрыгнуть из машины? Нет. Эти солдаты в шлемах и со щитами все еще ехали на одном уровне с ними. Она не пробежит и пяти ярдов.Когда Драйер опустил брезент, она спросила:— Куда ты меня везешь? — («Пожалуйста, скажи «Дахау», злобная сволочь, потому что это по крайней мере будет значить, что мы с Конрадом будем вместе, и, возможно, у нас будет шанс выбраться из Германии вместе…»)— Тебя везут в небольшое место под Веймаром, — сказал Драйер. — Это очаровательная часть Восточной Германии, довольно близко от границы с Чехословакией. Миниатюрные замки на берегу реки, хвойные леса и тропы древнего королевства Тюрингия.— О да, — холодным вежливым тоном проговорила Лукреция, — Бавария и Богемия. Дом самых жестоких сказок. Дровосеки в полнолуние превращаются в крадущихся волков, а принцесс запирают в башнях без дверей. Сумасшедшие закалывают невинных людей всю ночь, а потом прячут это под приятным названием «хрустальная ночь».Драйер слегка улыбнулся:— Ты всегда была в чем-то романтична. Но при этом у тебя всегда наготове коготки.— Если бы у меня были коготки, я бы использовала их, чтобы выцарапать тебе глаза, уж поверь мне, Лео.— Правда, Альрауне? — очень мягко сказал он. — Не смотри на меня так. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Последняя сцена. Альрауне выслеживает человека, который создал ее. Она выкалывает ему глаза, а потом приносит его в жертву. Ты бы хотела сыграть Альрауне со мной в роли профессора, правда? Ты бы хотела погрузить свои коготки в мои глаза. Ты бы уж точно не упустила такой шанс.— Не рассчитывай на это, — холодно проговорила Лукреция. — Что это за место, в которое ты меня везешь? Где бы оно ни было, я не буду там вечно.— Нет. Но тебе понравится Веймар. И он имеет довольно много культурных ассоциаций. Гете жил там какое-то время, а еще Франц Лист и Бах. К сожалению, как бы то ни было, ты почти не увидишь города.— По-моему, ты забываешь, что меня хорошо знают в Вене? Люди будут искать меня…Но когда она говорила это, она знала, что уже сожгла свои корабли. Если бы люди собирались искать Лукрецию фон Вольф, они бы сделали это гораздо раньше. Но, даже несмотря на это, она продолжила:— Будут задавать вопросы. Ты же не думаешь, что сможешь уйти безнаказанным.— Я смогу, — ответил он. — Сегодня мы здесь хозяева. Сегодня, баронесса, я могу делать все что хочу.Они посмотрели друг на друга, и между ними повисла странная тишина. Алиса вдруг ощутила где-то внутри зарождение чего-то, что не имело ничего общего со страхом или ненавистью. Оно исчезло почти сразу же, как появилось, но оставило в ее мозгу неизгладимый позорный след, и она знала, что уже не сможет это забыть. Этот человек арестовал Конрада, угрожал Деборе, а она почувствовала к нему какое-то сексуальное влечение! Он заметил?Она сказала:— Ты везешь меня в лагерь?— Да. А чего ты ожидала? Ты едешь, — сказал Драйер, — в Буковый лес.И когда Алиса непонимающе посмотрела на него, он сказал:— Концентрационный лагерь Бухенвальд.Дорога в Бухенвальд была самым ужасным переживанием, которое когда-либо испытывала Алиса.Машина СС остановилась на маленькой станции. Алиса уже очень давно потеряла чувство ориентации в пространстве и понятия не имела, были ли они все еще в Вене и вообще были ли они все еще в Австрии. На станции Алису вместе с другими заключенными — казалось, что их всего двести или триста человек — погрузили в поезд.Долгая укачивающая поездка в трясущемся вагоне. Эти вагоны были неудобными, и их было очень мало. Некоторые были без крыши, немногим лучше, чем загоны для скота, и пленники были набиты в них как попало, по сорок или пятьдесят человек в вагон. На Алисе все еще была одежда, которую она носила в тот день, когда Лео Драйер нашел ее, — длинный темный плащ, простая темная юбка и джемпер, который, как она надеялась, сделает ее более незаметной. На многих пленницах были надеты широкие юбки, похожие на покрывала, с желтой звездой Давида, нашитой или напечатанной спереди. Алиса не знала, было ли это клеймом или просто каким-то видом идентификации, потому что пленницы, казалось, носили их с какой-то неживой покорностью. Некоторые женщины плакали от горя, словно побитые, но большинство, казалось, погрузились в состояние ужасного равнодушия ко всему, что с ними происходило. Большинство потеряли свои дома, которые забрали нацисты, во время уже известной Алисе «хрустальной ночи» — ночи разбитых витрин, названной так из-за сотен разбитых еврейских магазинов. Большинство пленников потеряли свои семьи. Несколько женщин с испуганным отчаянием держали на руках детей, но они не заботились о том, что будет потом, и, подобно рабам, просто делали то, что им приказывали вооруженные охранники СС, иногда угрожающе поднимающие дула автоматов.С Конрадом обращались так же? Его заставили носить желтую метку, избивали до этого неживого состояния, до состояния раболепного подобострастия? Сильнейшая боль пронзила сердце Алисы, когда она подумала об этом.Во время этой кошмарной поездки на поезде все цвета и весь свет, казалось, исчезли из мира. Я вернулась в один из своих фильмов, думала Алиса, то и дело погружаясь в полудрему или выныривая из нее, случайно получив возможность сделать несколько шагов и размять сведенные судорогой мышцы. Все постепенно становится черным, мрачным и наполненным тенями. И определенно романтического спасения в финале не предвидится. На самом деле я вообще не уверена, что финал состоится. Нет, я не буду думать об этом. У меня будет шанс сбежать. Может быть, когда мы приедем на станцию?.. Да, я подожду.Но, когда они приехали на маленькую станцию Бухенвальд, солдаты СС были везде, и почти все они были вооружены автоматами, так что только ненормальный мог попытаться сбежать.Истощенные пленников вытолкали из душных, дурно пахнущих вагонов и посадили в ожидающие их грузовики. Пока они ехали по городу, тяжелый диск луны начал затягиваться облаками, но было видно, что Бухенвальд и в самом деле был, как высокопарно сказал Лео Драйер, живописным городком с маленькими игрушечными домиками, церковью и гостиницей.Резьба по дереву и производство скрипок, подумала Алиса. Винные фестивали и изготовление игрушек, а еще крошечные замки. Да, там, на холме, был замок Эттерсбург, с башенками и подвесным мостом. Это было место, куда вы могли бы приехать отдохнуть, как раз как Гете, Лист или Шиллер. Вы бы наслаждались тишиной и сказочной атмосферой этого места, и, если бы вы были так же умны, вы бы могли писать музыку или сочинять свои блестящие очерки. Но у большинства сказок есть темная сторона, и теперь, когда они выехали из городка, дорога уже начинала казаться одинокой и зловещей. Словно вы попали в сон, где безопасные, знакомые вещи неожиданно стали полными угрозы, так что сон превратился в ночной кошмар.В грузовике было темно, но Алиса могла видеть, что они выехали из города и что по бокам дороги росли буковые деревья. Было ли сейчас достаточно темно, чтобы выпрыгнуть и положиться на удачу, и смогла бы Алиса добежать к спасительному прикрытию леса до того, как солдаты стали бы стрелять в нее? Она как раз пыталась решить это, когда грузовик с громыханием повернул и перед ними появились громадные металлические ворота — массивное, тяжелое сооружение, подобное воротам в огромный замок.Концентрационный лагерь Бухенвальд. Средоточие мрака в ночном кошмаре.Мужчины и женщины в кузове инстинктивно прижались друг к другу в поисках утешения. Даже из грузовика Алиса могла видеть высокий забор, окружающий все сооружение, а за забором располагались бесконечные ряды бараков. Охранные вышки стояли по периметру забора, с большими черными дулами орудий, вмонтированных в них. Ужасное холодное одиночество плотным кольцом сомкнулось вокруг Алисы. Никто не знает, где я. Конрад не знает, и Дебора не знает. Нет никакой надежды, что кто-то найдет меня здесь.Ворота медленно сдвинулись с места и бесшумно открылись, как будто сработала какая-то невидимая машина, и грузовики въехали внутрь. Алиса бросила взгляд назад и увидела, как ворота закрылись. Ее заперли в ночном кошмаре.

Глава 24Люси почти закончила презентацию фильма ужаса для спутниковых телекомпаний и была вполне довольна проделанной работой. Ее идея обставить все это как ироничный ужастик вроде бы очень хорошо сработала. Технический отдел записал для нее кусочек «Трели дьявола» Тартини, чтобы использовать его в качестве вступления к «Сонате дьявола», и, хотя там были какие-то проблемы и спор об авторских правах со звукозаписывающей компанией, включившей эту музыку в свой последний сборник полу— и квазирелигиозной струнной музыки, Люси думала, что эта борьба того стоила, потому что музыка помогла создать ужасающую атмосферу при просмотре фильма.Люси монтировала последний вариант видео— и аудиоэффектов — она нашла кое-какие красивые куски страшных кадров из старой версии «Дракулы» Тома Слотера, и их можно было бы взорвать на экране с помощью спецэффектов или, может быть, окрасить их в подходящий кроваво-красный цвет. Люси провела два веселых дня в звуковом отделе, помогая им создать для нее звук крадущихся шагов и скрипящих дверей.Но с тех пор, как она нашла старую кинохронику с Лукрецией на борту стратолайнера Говарда Хьюза, лицо черноглазого ребенка рядом с ней все время вставало между Люси и нечеткими черно-белыми лицами из фильмов, с которыми она работала. Вернулось и знакомое неотвязное любопытство из детства: узнать правду об Альрауне. «Кто ты? — говорила Люси призрачному ребенку на экране. — Кем ты была? Если ты действительно существовала, что с тобой стало? А вдруг, даже если я найду тебя, выяснится, что ты была в этой хронике только потому, что ты — сын или дочь кого-то члена экипажа или ребенок друзей Лукреции, которого она сопровождала на какой-то швейцарский курорт или обратно».Если бы тетя Дебора была жива, Люси показала бы ей запись. Тете Деб это бы понравилось, и она, возможно, знала реальные обстоятельства поездки Лукреции в Швейцарию или ее возвращения оттуда. Она могла бы вспомнить какой-нибудь неприятный эпизод скандала вокруг Лукреции и Говарда Хьюза, и Люси даже, может быть, смогла бы заставить ее сказать, мог ли ребенок на пленке действительно быть Альрауне. Люси снова почувствовала боль от утраты тети Деб, которая рассказывала все эти истории, и она вспомнила, как всегда верила, что тетя Деб знала об Альрауне гораздо больше, чем когда-либо говорила.Был ли кто-то еще, с кем она могла бы поговорить об этой хронике? Эдмунд? Эдмунд, слегка медлительный и педантичный, не любил Лукрецию и всегда больше интересовался семьей Деборы Фэйн. Ему не нужно было рассказывать об Альрауне, потому что он точно так же, как Люси, был знаком со всеми этими рассказами, слухами и размышлениями с детства. Он был однозначно самой правильной кандидатурой, но Люси сомневалась. «О, Люси, под этим строгим внешним видом ты в душе так романтична», — сказал Эдмунд в тот вечер, а потом был так неожиданно настойчив, когда они варили кофе. «Или моя память делает все несколько более сексуально заряженным, чем оно было на самом деле?» — думала Люси. Даже если так, ей было неловко звонить Эдмунду, хотя он бы, конечно, захотел узнать об этом кусочке прошлого, который она нашла. Она как раз решала, звонить ему или нет, когда раздался звонок инспектора Дженни Флетчер.— Мы не встречались, — сказала детектив довольно резко, но вежливо, — однако я, разумеется, знаю, кто вы, и думаю, вы знаете, что я руковожу расследованием убийства Трикси Смит.— Да, конечно, — ответила Люси, ожидая, что инспектор захочет узнать о той первой встрече с Трикси.— Я хотела попросить вас об одолжении.— Об одолжении? — Это застало Люси врасплох. — О каком одолжении?— Я хочу узнать об Альрауне.— А, — сказала Люси слегка безучастно, — о фильме или о ребенке?— О фильме. Какой он? Я имею в виду — о чем он?Люси казалось, что инспектор Флетчер знала об Альрауне уже довольно много — и о вымышленной, и о настоящей, — но необходимость сосредоточиться и пересказать сюжет фильма неожиданно успокоила Люси. Она сказала:— Ну, я никогда не читала первоисточник, но знаю, что книга довольно странная.— Я так и думала.— Это что-то типа «Франкенштейна», только героиня — женщина: девушка, которая была зачата в тени виселиц в результате эксперимента и названа Альрауне в честь корня мандрагоры, растущего под виселицами из-за… ну, возможно, вы знаете старое поверье о повешении, да?— Спонтанный выброс спермы в результате спазма? Да, я знаю.Люси подумала, что это была приятная, изящная и весьма подходящая медицинская формулировка.Она сказала:— Альрауне была зачата… э… силой мандрагоры, думаю, так. Она прекрасна, но она само зло, и в конце она уничтожает себя и измученного гения, который создал ее. Может быть, если бы «Франкенштейна» соединили со «Свенгали»…— Немые фильмы очень интересно смотреть. Создается такая удивительная атмосфера, верно? — сказала инспектор Флетчер. — Я всегда считала, что эффект достигается скорее всего из-за тишины.— Действительно. Киноверсии «Альрауне» все в большей или меньшей степени опираются на книгу, написанную в тысяча девятьсот десятом или тысяча девятьсот двенадцатом году немецким писателем Гансом Гейнцем Эверсом. Снято было по меньшей мере три или четыре фильма — одни немые, другие звуковые, все в двадцатые годы и в начале тридцатых, хотя Эрих фон Штрогейм создал весьма неудачный ремейк в пятьдесят первом или в пятьдесят втором году. — Люси решила необязательным упоминать, что фон Штрогейм считался одним из любовников Лукреции.Инспектор Флетчер, по всей видимости, кратко записывала все, что говорила Люси. Потом инспектор спросила:— Что еще?— Ранние версии считались довольно шокирующими для тех времен своей эротичностью, — ответила Люси, надеясь, что ее слова не слишком похожи на лекцию, — но фильм, в котором снималась моя бабушка, считается самой мрачной и самой драматичной версией. Вообще-то до убийств в Ашвуде он считался одним из величайших примеров раннего черного детектива.— Но сейчас уже нет?— После смерти Лукреции фильму стали повсеместно приписывать всевозможные странности и некую фатальность, и в какой-то момент он получил статус андерграундного и оккультного. К сожалению, все связывали его с легендой — Конрад Кляйн и Лео Драйер, жестоко убитые в Ашвуде, и Лукреция, совершившая это эффектное самоубийство, — так что никто больше не относится к фильму беспристрастно. Это позор, потому что кино действительно замечательное. Оно было чем-то новым и местами очень дерзким. Режиссеру удалось добиться жуткого эффекта.— Вы видели фильм?— Да, я смотрела его, когда училась в университете.— Его сейчас показывают публике? По телевидению, например?— Думаю, нет. Иногда его демонстрируют на кинофестивалях или в авангардных киноклубах. В одном из таких клубов я его и посмотрела.Когда Люси училась на втором курсе в Дюрхаме, считалось модным быть почитателями фильмов — черных детективов и мрачных лент немецкого экспрессионизма. Ее всегда слегка злило, что потеря девственности будет всю жизнь ассоциироваться у нее с Орсоном Уэллсом и музыкой из «Третьего человека». Инспектору Флетчер она сказала:— Фильм, возможно, немного тяжеловат для современных зрителей, поэтому его не смотрят… О нет, подождите, один из спутниковых каналов показывал его несколько лет назад. Они предложили его зрителям как антикварное кино. «Предвестник бури» или «Макбет эры немого кино», — говорилось в анонсе.Инспектор, видимо, записала это, а потом спросила:— Итак, значит, сейчас еще существуют копии фильма?— Да, определенно, — сказала Люси, чувствуя себя более уверенно. — Не очень много, да и те, которые есть, сейчас уже потрепанные. Это был тысяча девятьсот двадцать восьмой или тысяча девятьсот тридцатый год, поэтому основой был старый нитрированный целлулоид, а он иногда разлагается без перезаписи. Пленка просто склеивается. — Она сделала паузу, а потом добавила: — Но фильм все еще существует. Вы хотите посмотреть?— Да, я бы хотела. Это можно организовать?— Я думаю, в «Квандам филмс» есть копия, но если нет, я, скорее всего, смогу взять ее у одной из конкурирующих компаний, — сказала Люси, хотя она точно знала, что копия была, потому что она искала ее в течение целой недели, когда пришла в компанию. — А как насчет музыки для фона, написанной моим дедом? Я имею в виду Конрада Кляйна. Его личность обычно находится в тени Лукреции, но в свое время он был одаренным композитором. Вы хотите послушать музыку?— Ну, если это можно устроить, то да. Но, в принципе, мне нужно посмотреть фильм. — Пауза. Люси ждала, надеясь узнать, что может скрываться за всем этим, но Флетчер просто сказала: — Мы не знаем точно, есть ли связь между делом об этих старых убийствах и смертью Трикси Смит, но хотим учесть каждую возможность.— И начинаете с просмотра «Альрауне», — сказала Люси.— Да.— Убийца в некоторой степени скопировал последнюю сцену «Альрауне», да?— Звучит так, как будто вы читаете бульварную прессу, мисс Трент. Очень неразумно. Как скоро вы сможете дать мне знать о просмотре фильма?— Я займусь этим прямо сейчас, — ответила Люси, — и я перезвоню вам. Если возникнут какие-то проблемы, вы можете воззвать к могуществу британской полиции.— А что делать с показом? Полиция использует новейшие технологии, но я не знаю, сможем ли мы показать пленку семидесятилетней давности, сделанную из… из чего, вы сказали, она была сделана?— Из нитрированного целлулоида. На самом деле много старых фильмов довольно успешно записаны на DVD. Правда, я думаю, с «Альрауне» этого не делали, так что вам, вероятно, понадобятся старые проекторы. Но это не проблема. Я думаю, что смогу организовать для вас просмотр. У нас тут есть пара смотровых комнат, и в самую большую можно посадить около десяти человек. Этого будет достаточно?— Да, я думаю, да. Большое вам спасибо. Буду ждать от вас новостей.— Будет показ, — сказала Флетчер своему помощнику сержанту, после того как Люси перезвонила и сказала, что, как она и думала, пленка принадлежала «Квандам», хотя ее еще не реставрировали. — Но я все же хочу, чтобы ты проработал весь это список киноклубов. Если кто-то недавно брал «Альрауне» с фон Вольф в главной роли, я хочу об этом знать.Сержант Трендл сказал, что докладывать о киноклубах пока нечего, и спросил, зачем им нужно смотреть фильм.— Я хочу точно знать, насколько близко к фильму наш убийца скопировал эту знаменитую финальную сцену, — сказала Флетчер. — Если окажется, что он знает каждую деталь в фильме, это может дать нам ниточку. Не может быть, чтобы очень уж много людей видели фильм, только не в наши дни. И у нас есть список спутниковых компаний, да? Люси Трент сказала, что один из каналов показывал фильм несколько лет назад. Если восемь или десять лет назад, тогда это к делу не относится, а если всего пару лет назад, мы можем начать собирать списки пользователей. Да, я знаю, что это нудно, но думай об этом как о варианте опросов «от двери к двери», только сидя в кресле. — Она нахмурилась, а потом сказала: — Думаю, мы организуем этот показ в субботу вечером, если в «Квандам» согласятся.Трендл, который с опаской отнесся к идее просмотра немого фильма «Альрауне», спросил, кто должен быть на просмотре. Только их люди, да?— Нет, — сказала Дженни. — Я хочу понаблюдать за несколькими людьми, пока фильм будет идти. Люси Трент придется там быть, конечно. Это частично из вежливости, потому что она работает в «Квандам», но не надо забывать, что она внучка Лукреции фон Вольф. Она знает фильм, и она видела его, когда училась в университете.— Мы ведь ее не подозреваем, так?— Сейчас мы подозреваем всех. Но я не думаю, что она причастна. А теперь послушай: вот те, кого я хочу там видеть. Только не ошибись и не придумывай мне потом никаких отговорок, сержант. Те трое, которые нашли тело Трикси Смит: Франческа Холланд, Майкл Соллис и этот наглый ирландец.— Адвокат?— Адвокат, — усмехнулась Дженни. — Он никого не уважающий дьявол, хотя, надо сказать, он квалифицированный никого не уважающий дьявол. На самом деле у него хорошая репутация, когда доходит до законов криминалистики, — в Ассоциации юристов очень хорошо о нем отзываются, — он просто тигр в зале суда, я видела его в действии. Конечно, знаменитое умение ирландцев владеть своим языком..Сержант Трендл, проверявший список предыдущих владельцев Ашвуда, сказал, что, похоже, Лайам Дэвлин предоставил им подлинную информацию о земле.— В большинстве своем ею владели краткосрочные предприниматели, которые считали, что они заключают отличную сдел1су, а потом, когда понимали, что это была совсем не отличная сделка, долго не могли избавиться от этой земли.— Мы так и думали. Я думаю, Дэвлин чист, но мы должны позвать его на этот эксперимент с фильмом, хотя лучше иметь при себе щепотку соли, когда разговариваешь с ним. Ты читал когда-нибудь Шекспира, Трендл?Трендл сказал, что не читал.— Есть такая строчка в одной из пьес: «Первым делом убьем всех юристов»[54], — сказала инспектор. — Запомни это. Всегда следи за юристом, Трендл.Сержант Трендл, который с трудом ладил с инспектором, когда она была в таком настроении, предложил, если уж они заговорили о юристах, позвать и второго.— Эдмунд Фэйн? — мягко сказала Флетчер, — О да, я хочу, чтобы он тоже был там.— Вам он не нравится?— Я не доверяю ему, Трендл. Так что мне плевать, придется ли тебе взывать к Великой хартии вольностей или к европейскому Закону о правах человека, но сделай так, чтобы они там были.Эдмунд был не очень рад, когда ему позвонил сержант Трендл и вежливо попросил приехать на «Квандам фильме» в субботу днем с целью посмотреть знаменитую «Альрауне» фон Вольф.Эдмунд считал абсурдным показывать фильм. На самом деле он вообще считал, что фильм был утерян много лет назад. Он не был утерян? Никогда не был утерян? О, хорошо, Эдмунд, в принципе, особо не интересовался этими старомодными фильмами и книгами. Но, конечно, если полиция настаивает, он приедет.Вообще-то он даже обрадовался, поняв, что снова увидит Люси, и, по правде говоря, это может быть интересно — посмотреть на нее в ее профессиональной среде. Будет ли на ней узкий черный деловой костюм? И будет ли возможно поужинать с ней после просмотра? Может быть, она снова пригласит его к себе. Его мысли умчались в будущее, и он увидел их вдвоем, сидящих за маленьким столиком в глубокой оконной нише, а потом перемещающихся к этой мягкой софе у камина… А потом?.. Неожиданно он почувствовал сильное удовольствие при мысли, что его отец спал с бабушкой Люси много лет назад, а сам Эдмунд вечером в субботу может переспать с Люси. В этом была какая симметрия, и это ему нравилось. Я не повторяю то, что ты сделал, сказал он образу Криспина у себя в голове. Я действительно не повторяю.«Нет? — насмешливо спросил голос Криспина. — Что бы ты ни пытался сделать, симметрия слегка смещена. Но, в любом случае, давай направимся туда, дорогой мальчик. Внучка Лукреции… О да, Эдмунд, о да, давай направимся туда…»Эдмунд набрал номер Люси и рассказал о звонке Трендла. Он не собирался ехать на машине. Все эти пробки и парковка в Лондоне в субботу… Он поедет поездом в двенадцать тридцать. Поезд придет как раз около двух, и он сможет съесть по пути в поезде свой ланч.— Но я не знаю, что делать потом. Может быть, мы перекусим где-нибудь вместе? Последний поезд назад отходит в десять, так что у меня будет много времени.— О, какая жалость, — тут же сказала Люси, — я занята после просмотра. Но ты можешь легко сесть на поезд в шесть пятнадцать, да?— Думаю, да, — с досадой сказал Эдмунд. — Приеду домой довольно поздно и ничего не поем до половины девятого. Ничего не поделаешь.Люси чувствовала себя виноватой, солгав Эдмунду, что занята, но она также чувствовала облегчение, что предотвратила возможность провести с ним вечер. Днем он наверняка будет всем надоедать, отпуская острые замечания относительно собственного деликатного пищеварения и относительного того, как он съел сэндвич Британской железной дороги на ланч и допоздна не приедет домой поужинать. О, проклятый Эдмунд, раздраженно подумала Люси. Я отказываюсь чувствовать себя виноватой из-за него. Он может прекрасно съесть что-нибудь перед тем как поехать назад. Компания расположен в самом центре Сохо, ради бога, там еда на каждом шагу!И по крайней мере не будет ошеломляюще незнакомых приемов обольщения со стороны Эдмунда, с которыми нужно бороться, или резких объятий над кофеваркой, которые нужно отражать. Люси была не уверена, что она сможет справиться с влюбленным Эдмундом и увидеть Лукрецию в роли Альрауне в один и тот же день.

Глава 25— Господь Всемогущий! — сказал Лайам Дэвлин, оглядывая кинопроектор, установленный для просмотра «Альрауне». — Вы уверены, что для того, чтобы включить эту штуку, нужно электричество? Если вы скажете мне, что она работает по принципу волшебного светового маячка, я не удивлюсь.Дэвлин опоздал на просмотр, и Эдмунд считал это доказательством того, каким пустым человеком был Дэвлин. Черные волосы Дэвлина более чем когда-либо нуждались в расческе, не говоря уж о стрижке, на нем были кордовые брюки[55], старый свитер и длинный плащ, который выглядел так, как будто его гладили в темноте. Эдмунду было досадно, что Майкл Соллис очень дружелюбно пожал руку Дэвлину. То, что Эдмунд помнил о Соллисе с похорон Деборы Фэйн, говорило, что Соллис не мог иметь много общего с этим позорящим всех Дэвлином. Эдмунд также заметил, что все присутствующие женщины слегка распрямились, когда вошел Дэвлин, все, включая Люси. Это сильно раздражало Эдмунда, и он довольно резко заметил, что Дэвлин опоздал к началу просмотра на добрых двадцать минут.— Да, я опоздал, — согласился Лайам, — и я прошу прощения, потому что точность — вежливость королей, хотя я не думаю, что конкретный король, который сказал это, когда-либо пытался проехать по Лондону в субботу днем. Это почти столь же коварное занятие, как пересечение Стикса, хотя вообще-то со Стиксом все гораздо легче, потому что вы можете подкупить паромщика, чтобы не стоять в очереди. Я могу сесть куда-нибудь, раз уж я здесь?— Садитесь, куда хотите, — сказала инспектор Флетчер, и Лайам оглядел комнату, а потом сел рядом с Люси.— Вы внучка развратной баронессы, — сказал он, и Эдмунд счел это замечание неуместным, но Люси, казалось, не возражала, — так что, если этот фильм очень уж претендует на интеллектуальность и в нем полно скрытых смыслов, вы сможете по ходу дела объяснить мне все это. Я на самом деле никогда не видел Лукрецию фон Вольф в кино, да я вообще ни разу не видел немого кино, раз уж мы об этом заговорили. Хотя я, — неожиданно добавил он, — где-то слышал музыку Конрада Кляйна, и она невероятно хороша.Он секунду глядел на Люси, а потом сказал:— Он ваш дедушка?— Это никогда не было доказано, но мы уверены, что да, — спокойно сказала Люси, а Эдмунд сжал зубы, услышав такое бестактное замечание. Люси посмотрела на инспектора: — У меня есть музыка, написанная Конрадом Кляйном в качестве фона для «Альрауне». Это старая виниловая запись, будет потрескивать, ведь она почти такая же старая, как фильм. Она была записана вскоре после премьеры, но я слушала ее, и мне кажется, имеет смысл ее включить. Я знаю, вы говорили, что нет большой необходимости слушать ее, но раз это возможно, я решила, что надо ее захватить. Мы можем поставить ее в патефон, когда начнется фильм, и, если нам повезет, она будет идти синхронно с пленкой.— Я бы хотел послушать, — тут же сказал Лайам, — если инспектор Флетчер не возражает.— И я бы хотел, — это был Майкл Соллис.— Конечно, давайте послушаем, — сказала Флетчер и кивнула работнику студии, который увлеченно рассказывал сержанту Трендлу об остановке, действии, зубчатых колесах и выходе.Свет выключили, хотя было не так темно, как в кинозалах. Эдмунд считал, это было из-за того, что персоналу «Квандам» приходится делать заметки, пока они смотрят фильмы. Их рассадили в беспорядке. Всего несколько стульев стояло вокруг пары столов, хотя на одном из столов был компьютерный терминал. В комнате, конечно, не было окон, и экран занимал три четверти дальней стены. Однако Люси позаботилась о том, чтобы принесли чай и кофе, и Эдмунд считал, что это уже кое-что.Когда пластинку установили в патефон, через динамики прорвался короткий треск, и проектор зажужжал, начав крутить пленку. На экране показалась вспышка света, а потом там появился пучок белого света, тут же сменившийся символом немецкой киностудии.Люси думала, что сможет абсолютно спокойно смотреть этот фильм, но, как только зазвучала музыка Конрада Кляйна, ее сердце больно забилось в груди, и она снова поняла, что кусочек давно ушедшего мира вот-вот должен был снова предстать перед ними. В прошлом есть такое, что нужно оставить в покое, думала она. Что-то, чему нужно позволить умереть, и, мне кажется, это как раз оно.Первые сцены фильма показались ей более мрачными, чем она помнила, или, возможно, тогда она была просто слишком молода, чтобы почувствовать эту темноту. Однако теперь она была готова, и она была взволнована. Как суть фильма повлияла на то, что последовало после? Ведь на ум неизбежно приходила параллель между сумасшедшим создателем Альрауне и ужасными попытками нацистов вмешиваться в развитие человеческой жизни — эксперименты на евреях и на близнецах… Удивительно, что фильм предвосхитил их на десять лет, думала Люси.Само зачатие Альрауне в тени виселиц выглядело почти целомудренным по сравнению с некоторыми сценами из современных фильмов, но все равно это было невероятно вызывающе, и сама музыка в этот момент была сексуальна. Она была ритмична, и с романтичной точки зрения могла быть биением сердца влюбленного, а с комичной стороны — звуком скрипящих пружин кровати. А потом, послушав музыку вновь, можно было решить, что это звук виселицы, скрипевшей и колыхавшейся от веса тела повешенного убийцы… «Как бы я хотела быть с вами знакомой! — сказала Люси призраку Конрада Кляйна. — Семья считала, что вы всегда были слегка в тени Лукреции, но я думаю, вы бы мне очень понравились».Сцены перетекали одна в другую — для человека, привыкшего к технологиям двадцать первого века, переходы были не до конца плавными, но монтаж был достаточно мягким, чтобы не раздражать. Люси стало интересно, работает ли эксперимент инспектора Флетчер, каким бы он ни был. Она оглядела комнату. Лицо Майкла Соллиса частично было в тени. Он мало говорил, когда приехал, но, казалось, был рад снова увидеть Люси. Майкл смотрел фильм с интересом. Он сидел рядом с Франческой Холланд, коллегой Трикси Смит, которая подняла тревогу, когда Трикси исчезла. Люси подумала, что Франческа не была очень красивой, но ее лицо было из того рода лиц, на которые хочется глядеть все время. Она внимательно смотрела фильм, и, когда проститутка, которая была матерью Альрауне, обращалась с речью к ученому, Люси увидела, как они с Майклом обменялись понимающими улыбками, как будто обоим эта сцена что-то напомнила или они увидели в ней какую-то аллегорию.Справа от Люси сидел Эдмунд. Он смотрел фильм поверх очков, и в его взгляде читалось едва скрываемое неодобрение.Лайам Дэвлин справа от Люси смотрел фильм с неожиданным вниманием. Но, словно почувствовав взгляд Люси, он слегка повернул голову, чтобы взглянуть на нее, и улыбнулся ей слегка иронично. У него был подвижный рот, как у большинства ирландцев, и очень сообразительные, очень понятливые глаза. Люси моргнула и резко повернулась назад к экрану, на котором ученый, уже понимая ужасные результаты своего эксперимента с виселицами, среди ночи нес свое хмурое и бездушное дитя, чтобы оставить его под присмотром монахинь. Музыка следовала за ним по пятам слабой крадущейся угрозой, звуча так, словно сердце бьется о ребра. Кадр с женским монастырем, стены которого должны были стать оградой, был хорошо продуман, и казалось.что ученый с ребенком стоял в тумане в каком-то непонятном лесу.А потом, без каких-либо предварительных пояснений, появилась она. Лукреция фон Вольф двадцати одного или двадцати двух лет от роду. Ее лицо мерцало и дрожало на пленке, ее движения были слегка резкими из-за ручной камеры, использующейся в те дни. Но она была харизматична и очень сексуальна. Люси вновь поняла, как невероятно сексуальна была ее бабушка.Когда инспектор Флетчер неожиданно наклонилась и спросила:— Мы можем остановить этот кадр? — несколько человек подпрыгнули от неожиданности.— Разумеется, — сказал один из работников студии, и последовал громкий щелчок. Лукреция, подобно Клеопатре, откинулась на спинку какого-то шезлонга и приготовилась к тому, чтобы быть соблазненной монастырским учителем музыки, смотрела на мир пренебрежительно, полухищно-полустрастно. Ее черные шелковистые волосы струились вокруг ее лица, и актер, игравший учителя музыки, стоял перед ней на коленях, с обожанием глядя ей в лицо.— Ох, бабушка, — прошептала Люси, — почему ты не могла вязать свитера и посещать собрания дамского клуба или заниматься садоводством, как делают все остальные бабушки?— Однако эта замечательная сцена заслуживает уважения, — сказал Лайам, все еще не отводя взгляд от экрана, — режиссер одной ногой твердо стоит на земле.— Старый закон цензуры, — весело сказала Люси.— Конечно. Ты не многого добьешься, если не будешь одной ногой твердо стоять на земле.Эдмунд нахмурился, как будто подумал, что это было еще одно сомнительное замечание, но остальные усмехнулись.— Она была сногсшибательной женщиной, — задумчиво сказал Лайам. — Я не понимал, какой она была потрясающей. На самом деле…— Да?Он нахмурился:— О, я просто подумал, что неожиданно мне стала вполне понятна ее репутация. По-моему, говорили, что у нее была интрижка с фон Риббентропом перед началом Второй мировой? Или это еще одна сплетня?— Меня уже ничего не удивит, — сказала Люси. — Риббентроп был продавцом шампанского до Второй мировой, да? А Лукреция никогда не была особо разборчива, и она действительно знала толк в шампанском. — «Прости, бабушка, но ты сама вызвала этот разговор».Справедливость заставила Люси добавить:— Слухи, распускаемые шпионами, конечно же, никогда не были подтверждены.— Я не знаю насчет шпионов, но выглядит это так, что я не удивлюсь, если узнаю, что она затащила в постель весь Третий рейх, и всех за одну ночь, — заметил Лайам.Эдмунд нетерпеливо хмыкнул, и инспектор обернулась к работнику студии:— Спасибо, мы продолжим, если позволите. Я просто хотела взглянуть на лица.Когда фильм пошел дальше, Люси увидела, как Эдмунд поставил свою чашку кофе на стол и откинулся в кресле с видом скучающей покорности.Эдмунду было скучно, но он смирился. Он ничуть не боялся этого странного эксперимента, так как знал, что ему не о чем беспокоиться. Нигде не было ничего такого, что могло бы связать его со смертью Трикси, и было точно понятно, что эта женщина, эта инспектор Дженни Флетчер, просто оглядывается в темноте. Ищет улики внутри фильма, но она ничего не найдет, потому что здесь ничего нет. Он будет рад, когда шарада закончится и можно будет поехать домой, хотя было очень жаль, что не удастся провести этот уютный вечер за ужином с Люси.Что же до фильма, этого очевидно шумно появившегося творения раннего киноискусства, то Эдмунд просто не видел в нем смысла. Если бы вы спросили его, он бы ответил, что «Альрауне» был всего лишь мрачной серостью, непонятной историей, а актеры вели себя бессмысленно и переигрывали. Он украдкой взглянул на часы и увидел, что им предстоит просидеть еще полчаса. Чтобы занять себя чем-то, он тайком оглядел сидящих. Казалось, все они смотрели с интересом, а Люси была почти очарована фильмом, и это раздражало Эдмунда.Франческа Холланд тоже была поглощена фильмом. Эдмунд разглядывал ее какое-то время, вспомнив, что она жила в одной квартире с Трикси Смит. Интересно, могли ли они разговаривать о том, что исследовала Трикси? Наверное, ты не станешь жить под одной крышей с человеком, не вспоминая о своей работе. «Что у нас сегодня на ужин? Ох, кстати, я узнала, кто на самом деле убил Конрада Кляйна…» Или: «Твоя очередь забирать вещи из химчистки, и я говорила тебе, что у Лукреции фон Вольф был роман с молодым человеком по имени Криспин Фэйн…» Теперь, когда Эдмунд подумал об этом, он понял, что именно так все и могло быть. Была ли Франческа реально опасна? Он решил, что, скорее всего, нет. Но за Франческой Холланд надо следить.Майкл Соллис сидел в конце короткого ряда кресел, слегка откинувшись назад, положив одну руку на подлокотник кресла. Эдмунд уже собирался снова посмотреть на экран, когда Соллис чуть-чуть повернул голову, чтобы сказать что-то Франческе. На его профиль упал слабый луч света, и Эдмунд замер, глядя на него, тут же забыв о двигавшихся на экране лицах и обо всех людях, находящихся в комнате. Где-то глубоко внутри его мозга что-то начинало шевелиться, и он подумал: я знаю этот профиль. Эти глаза, слегка широковатый рот — я где-то это видел. Но где? И еще: почему это меня так беспокоит? — думал он. Ну, Майкл Соллис напоминает клиента или кого-то, кого он видел по телевизору, или человека, который работает у ксерокса в офисе. Ну и что?Но, как только он отвернулся и снова взглянул на экран, трепещущая напряженность возросла. Мысли Эдмунда путались, и он отчаянно пытался уловить сходство. В этом есть что-то подозрительное. Что-то, что мне нужно вычислить. Кто-то, кого мне нужно вычислить. Пот выступил у него на лбу, он промокнул его платком, сделав это очень осторожно, как будто он слегка касается носа, потому что у него легкий насморк, и продолжая не отрываясь смотреть на экран. Сейчас он быстро взглянет на Соллиса, и все станет ясно как божий день.Эдмунд взглянул на экран: на фоне горящего дома были Лукреция и ученый. Все выглядело очень неубедительно и по-детски: кто угодно мог понять, что дом сделан из картона и фанеры.Теперь Лукреция была центральной фигурой. Она переигрывала, прикрывая рот рукой в классическом жесте шока и страха, а потом неожиданно глядя прямо в камеру. Ее глаза сузились и блестели, губы изогнулись в ухмылке. На ней был толстый слой косметики, а Эдмунд считал это очень неприличным. Эти черные накрашенные глаза и какая-то черная блестящая помада. Он осмелился бы сказать, что во времена Лукреции это было модно и дерзко, но, по его мнению, это не было привлекательно.Краем глаза он заметил, как Майкл Соллис снова повернул голову… И теперь Эдмунд смотрел прямо на Соллиса. И сейчас, шокированный настолько, что ему показалось, будто его желудок сжали рукой изнутри, он понял, кого напоминал ему Соллис.Фильм близился к концу, и судьба ученого уже была предрешена под музыку, которую Эдмунд счел чересчур пышной. Но он очень смутно понял, что происходило в фильме, хотя внимательно смотрел развязку, когда Лукреция фон Вольф в роли Альрауне убила своего создателя.(«Глаза, Эдмунд, — сказал ребенок — привидение Альрауне в тот день в Ашвуде. — Нет другого пути… Помни глаза, Эдмунд, помни смерть…»)Несколько человек снова подпрыгнули на месте, когда инспектор Флетчер холодным беспристрастным тоном сказала:— Можно прокрутить эту сцену еще раз, пожалуйста?Но Эдмунда больше не интересовала Флетчер, и больше у него не было энергии, которую он мог растрачивать на Альрауне. Все его внимание было направлено на Майкла Соллиса. Он знал и был точно уверен, кем был Соллис.Но Эдмунд не знал, что он теперь собирался с этим делать.* * *— Вы узнали то, что хотели? — спросила Люси инспектора Флетчер, когда они расходились. — Или мне не следует спрашивать?— Вам не следует спрашивать, — ответил Лайам Дэвлин, услышав ее вопрос.Флетчер посмотрела на Люси, а потом сказала:— Я получила кое-что, мисс Трент. Не совсем то, чего я ожидала, но кое-что, на самом деле очень интересное. Больше я ничего не могу вам сказать.— Я и не ожидала, что вы сможете, — ответила Люси. — Хотя я рада, что это не была пустая трата времени.— По-моему, это не была пустая трата времени, мисс Трент, — сказал Лайам, и Люси удивленно взглянула на него, потому что она впервые слышала, как он говорит серьезно. — Большое вам спасибо за то, что организовали это. — Он одарил Люси еще одной своей ироничной улыбкой и вышел.Инспектор сказала:— Для меня это также не было пустой тратой времени.К тому времени, когда Эдмунд добрался до дома, уже стемнело, и он обошел весь дом, задергивая шторы и включая свет. Потом он налил себе выпить и сел у маленького столика в гостиной, у самого телефона.Но перед тем как набрать номер, он какое-то время колебался. Детали плана, который сформировался, пока он ехал домой, были хорошо продуманы. Эдмунд еще раз проверил каждую, пока поезд уносил его из Лондона. Но осмелится ли он выполнить этот план?«Конечно, ты осмелишься, — сказал голос Криспина в его голове. — Доверься своему инстинкту… Если ты не можешь, тогда доверься моему… Разве я когда-нибудь тебя подводил?..»Последнее время бывало, что два голоса — вкрадчивый убеждающий голос Криспина и хитрый детский голос Альрауне — раздавались у Эдмунда в голове одновременно, так что не всегда было понятно, кто из них говорил. Казалось, будто вы слышите два голоса, перебивающие друг друга. Несколько раз Эдмунда сбивали с толку эти перебивающие друг друга голоса, но он быстро различал их.Теперь, же когда он набрал номер Майкла Соллиса, не было сомнений, кто руководил им. Это точно был Криспин, и, когда Майкл взял трубку, именно Криспин очень вежливо и очаровательно спросил:— Соллис? О, хорошо. Я надеялся, что ваш номер записан у меня правильно. Это Эдмунд Фэйн.— Чем я могу вам помочь? — Голос Соллиса звучал вежливо, но не очень дружелюбно.— Речь идет о доме моей тети, — сказал Эдмунд. — Как вы знаете, ваша компания получает само здание и сады, но вещи, хранящиеся внутри, переходят ко мне.— Да, я знаю.— Сотрудники аукционной фирмы приедут на следующей неделе, чтобы упаковать и увезти все вещи, — говорил Эдмунд. — Я оставляю кое-что для своего дома… — Не было надобности упоминать, что он имел в виду письменный стол восемнадцатого века и кресла для гостиной от Шератона. — Я подумал, — продолжал Эдмунд, — что, если вы будете использовать дом для бездомных подростков, вам может понадобиться какая-то основная мебель. Шкафы или столы. Холодильнику тоже всего пара лет. И в садовом сарае есть хороший набор садовых инструментов.Соллис медленно проговорил:— Да, я думаю, нам бы это очень пригодилось. Вы предлагаете все это просто так, или мы можем договориться о сумме?— О, мне ничего не нужно. Я буду рад отдать их вам, если это принесет какую-то пользу.— Большое вам спасибо.— Вы можете приехать сюда в какой-нибудь день и посмотреть, какие вещи захотите взять? — спросил Эдмунд. — Это должно быть на следующей неделе, потому что люди из аукционной компании приедут в пятницу. Мне нужно знать, что можно позволить им забрать, а что оставить на месте.— Я, наверное, смогу приехать во вторник, — сказал Соллис. — Это будет удобно?Эдмунд сделал вид, что сверяется с ежедневником, а потом ответил, что во вторник ему вполне удобно. На этот день у него не были назначены встречи.— Вы останетесь на ночь? Дьявольски долго ездить туда-обратно в один день. Я могу забронировать вам комнату в «Белом олене» — вы останавливались там в прошлый раз, да? Или вы можете переночевать в самом доме — электричество все еще работает.Он почувствовал, как на том конце провода сомневаются. А потом:— Я все же не буду оставаться — сказал Майкл. — Если я выйду достаточно рано, я могу приехать к вам еще утром. Тогда у меня будет целых три или четыре часа на дом.Не идеально, конечно. Эдмунд хотел, чтобы Соллис провел в доме всю ночь. Но суть хорошего плана была в том, что он мог быть переделан по ходу дела, поэтому Эдмунд сказал:— Хорошо. Мне все еще нужно кое-что там прибрать, так что я буду там с десяти часов.— Если нужно будет поднять что-нибудь тяжелое или передвинуть что-то массивное, может быть, я смогу помочь вам.— Это будет очень мило с вашей стороны. Боюсь, это мрачное занятие — разбирать вещи человека, который только что умер, — сказал Эдмунд.

Глава 26Разбирать вещи человека, который только что умер, — это действительно мрачное занятие, а если этот умерший был жестоко убит, все становится гораздо хуже. Но после того, как люди детектива Флетчер закончили обыскивать дом, Франческа поняла, что, кроме нее, больше некому было разбирать вещи Трикси.Франческа довольно робко предложила директору, что, возможно, школа должна принять на себя ответственность за то, чтобы упаковать и увезти вещи Трикси, но директор немедленно ответил:— О, я думаю, мы не должны вмешиваться во все это.— Но, понимаете, у нее не было настоящей семьи, — сказала Фран.— Я знаю. Это очень тяжело. Конечно, вы прожили в этом доме последние несколько недель…Какая забота. Фран решила, что сама с этим разберется. Полиция, казалось, искала конкретное завещание Трикси, но, похоже, оно было спрятано так, как если бы это была викторианская мелодрама и в последней главе открылись бы тайные браки и неизвестные наследники.Банковские заявления и счета были в порядке, и единственным долгом Трикси были двести фунтов на ее кредитке с тех пор, как в прошлом месяце Трикси купила новую собачью конуру. Также оказалось, что дом полностью принадлежал Трикси, и это удивило Фран, которая предполагала, что была закладная на дом. Но, возможно, Трикси получила деньги или сам дом в наследство от своих родителей, ведь Фран знала, что они умерли, когда Трикси была еще очень молодой. Там также был сберегательный счет в строительном обществе и пара страховых полисов, оба со сроком действия на пятнадцать лет.— Я думаю, она собиралась рано уйти на пенсию, — сказала инспектор Флетчер, готовясь оставить Фран одну с ее мрачным делом. — Ей было почти сорок, да?Фран ответила, что она не знала точно, сколько лет было Трикси, об этом никогда не заходила речь. Она спросила, правда ли полиция считала, что кто-то совершил это кошмарное убийство из-за дома в северном Лондоне и из-за нескольких тысяч фунтов?— Сейчас, мисс Холланд, мы готовы верить чему угодно и кому угодно. Но я должна сказать, что, мне кажется, это не связано с корыстным денежным расчетом. Пока что, кстати, мы не смогли найти никого из родственников, кроме старой тетки, по возрасту уже прабабушки, но даже самое живое воображение не сможет представить ее как убийцу.— Я знаю, что Трикси ездила к ней по праздникам, — задумчиво сказала Франческа, — но мне кажется, ей по меньшей мере девяносто лет. Я думаю, она не смогла бы доехать даже до Ашвуда, не говоря уж о другом месте.— Я тоже так думаю.Итак, из всего этого получалось, что никто больше не был готов принять на себя ответственность за вещи Трикси. Фран подумала, что она может начать в пятницу, субботу придется провести в «Квандам филмс», раз уж ее об этом попросила инспектор, а закончить все в воскресенье. Будет не очень приятно прерываться, хотя она была заинтригована перспективой увидеть «Альрауне».Она отдала собак в Службу защиты животных со строгими инструкциями, что собакам должны найти хороший дом, причем он должен быть сразу для всех трех. Трикси никогда бы не простила Фран, если бы ее обожаемых собачек разлучили, и Фран решила, что вполне можно согласиться с этим, чтобы ее потом не преследовало капризное и обвиняющее привидение только из-за того, что его собакам не нашли достаточно роскошного дома.Сам по себе разбор вещей занял меньше времени, чем боялась Фран, и к середине воскресенья она разобрала уже больше половины. Работая, она думала о вчерашнем просмотре «Альрауне». Она считала фильм тревожным, но довольно волнующим.Трикси была не очень аккуратна, но, по крайней мере, она не была сорокой, хранившей связки старых писем, открыток или даже фотографий. Только на шкафу лежало несколько снимков, спрятанных в большие конверты. Фран, которая любила разглядывать старые фотографии, даже когда это были фотографии семей или друзей других людей, отложила конверты, решив, что попозже она посмотрит их, хотя весьма грустно, что у Трикси за всю ее жизнь было всего несколько убранных на шкаф воспоминаний. В целом, наверное, лучше не окружать себя сентиментальными вещами, но это значило, что многое из очарования прошлого было потеряно. Еще не так давно по старым письмам можно было легко воссоздать целые жизни или возродить любовные романы по театральным и танцевальным программкам или по поцарапанным граммофонным записям.Но она с трудом представляла себе сегодняшних молодых людей, утаскивающих плакаты с поп-концертов или распечатки электронных писем. Это укрепило ее решение уничтожить все, оставшееся от этого ужасного брака: письма Маркуса, билеты в театр, счет из отеля, в котором они провели свой первый романтический уик-энд и не вылезали из постели, пока не пришло время ехать домой. Глупая романтика, цинично думала Фран и, с желанием выгнать Маркуса и его предательство из своей памяти, продолжала упорно работать, составляя опись мебели и содержимого ящиков и стенных шкафов. Неужели, если у вас нет семьи, вы становитесь просто напечатанным списком кастрюль, посуды и кретоновых кресел?К середине дня она наконец-то закончила и стояла в спальне Трикси с ноющей спиной и мышцами шеи, с чувством неприятной неряшливости, жутко голодная. Люди, брошенные неверными мужьями, должны терять аппетит и растворяться до вида теней прежних самих себя, но Фран была не притихшей викторианской героиней или тонкой как палка моделью двадцать первого века, так что она не думала перестать есть только потому, что собиралась развестись. Она занималась тем, что таскала коробки, книги и одежду туда-сюда с самого завтрака и пропустила ланч.Она вылила суп из какой-то консервной банки в кастрюлю, чтобы подогреть его, и включила духовку, чтобы сделать себе тосты к супу. Пока печка нагревалась, она просмотрела фотографии, которые принесла вниз, пытаясь распределить, кто кому и кем приходится. Женщина слегка деревенского вида, стоявшая перед милым старым каменным коттеджем, могла быть матерью Трикси, а женщины с прическами пятидесятых годов могли быть тетями. Даты стояли правильно? Да, почти так. Там была пара снимков крепкого, какого-то воинственно настроенного ребенка, в котором Фран через несколько мгновений узнала саму Трикси. Фотографии большей частью были сделаны в саду или были похожи на каникулы на побережье.Но кроме этого там было кое-что весьма интересное. Фран перевернула последнюю фотографию из конверта, думая, что укажет все это как просто «фотографии» и впишет это в список для неизвестной старой тетки.Последняя фотография была черно-белым снимком размером с открытку, и сделана она была в каком-то непонятном городе. На ней был в три четверти роста снят ребенок восьми или девяти лет в пиджачке из рубчатого плиса. У ребенка были глубоко посаженные глаза и темные волосы, которые падали на лоб, и что-то в его глазах показалось Франческе слегка холодным. Я бы не хотела встретить тебя в темной аллее в безлунную ночь, подумала Фран, а потом посмотрела на надпись на белой полоске у нижнего края фотографии и тут же почувствовала, будто гигантская невидимая рука сжала ее желудок.Внизу были написаны только имя и дата.«Альрауне. 1949».* * *Франческа долго сидела за кухонным столом, глядя на загадочное лицо темноглазого ребенка, время 2? времени касаясь рукой поверхности фотографии, как будто она могла каким-то образом впитать в себя прошлое через кончики пальцев или как будто искала ключ, который мог открыть дверь в прошлое.В конце концов она взяла квадратное стекло от вставленного в рамку снимка заснеженного Тироля и положила его поверх фотографии. В этот момент она почувствовала запах горелого, и это напомнило ей, что духовка все еще была включена. Кухня была полна дыма, так что она быстро выключила духовку. Фран больше не хотела есть, что было нелепо, потому что Альрауне — ребенок, призрак, легенда — не могла с ней ничего сделать. Ты меня ничуть не трогаешь, сказала Фран загадочному взгляду Альрауне.Но кухня неожиданно показалась ей холодной и неприветливой, Фран подавила дрожь и с беспокойством посмотрела на дверь в сад. Верхняя часть двери была стеклянной, так что Фран могла видеть очертания толстой лавровой изгороди между этим и соседним домами, а также кадки зимних анютиных глазок, которые Трикси выращивала, потому что они расцвечивали сад в разные цвета, когда все остальное вокруг умирало, да и собаки не пытались зарыть под ними кости.Начался дождь, и ветви изгороди, которую Трикси никак не могла подрезать этой осенью, начали стучать в окно. Фран встала, чтобы задернуть шторы, потому что уже начинало темнеть, и опустить жалюзи над верхней частью двери. Кухня тут же стала более дружелюбной и более безопасной. Но ты совсем не стала дружелюбнее или безопаснее, сказала она фотографии Альрауне. Интересно, где же Трикси нашла тебя? Ты была просто частью ее расследования в Ашвуде? Или ты побудила ее к целому проекту? Встретившись с непреклонным взглядом ребенка, Франческа склонилась к тому, что последняя мысль была более вероятна, потому что если чье-то лицо отпечатается у тебя в мозгу… Было почти шесть часов, и, хотя она никогда в жизни не нуждалась в еде меньше, чем сейчас, если она съест что-то, это может оторвать ее от мыслей о призраках, вглядывающихся в окна. Она уже была готова включить газ, чтобы подогреть суп, как вдруг услышала снаружи что-то, что точно не было дождем или колышущейся лавровой изгородью и что было слишком реальным для призрака. Шаги. Шаги приближались по засыпанной гравием дорожке, приближались медленно, как будто идущий не был уверен в том, что его радостно поприветствуют, или не хотел, чтобы его услышали.Фран стояла в центре кухни, глядя в полуосвещенный холл и на старомодные викторианские панели из грязноватого стекла на двери. Тишина. Никого там нет все-таки. А потом темный силуэт — однозначно силуэт мужчины — остановился на пороге, и рука потянулась к дверному молотку.На этот раз сердце Фран подпрыгнуло к самому горлу, даже хотя логика ясно указывала ей на то, что это наверняка был кто-то из школы, кто-то, кто хотел узнать, были ли какие-нибудь новости об убийце Трикси, бедной старой Трикси, или даже глава совета, который хотел узнать, как продвигается упаковывание вещей Трикси. Перед тем как она подошла открыть дверь на стук, какой-то инстинкт заставил Фран снять кухонное полотенце и бросить его на фотографию Альрауне.— Я мог бы придумать оправдание, что ты забыла что-то вчера в «Квандам» и я принес это назад, — сказал мужчина, стоявший на пороге, — но я решил не делать этого. Правда в том, что я просто хотел тебя снова увидеть.Воротник его плаща был поднят, его волосы казались слегка дымчатыми от дождя. Но его глаза были такие же: серые, светлые, обрамленные черными ресницами, и улыбка была все та же — по виду сдержанная, но с робким обещанием чего-то, что было совсем не сдержанным.— Здравствуй, Майкл, — сказала Франческа. — Проходи.С ним было легко, так же, как в доме Деборы Фэйн или вчера в просмотровом зале. Не было неловкости: это было похоже на встречу со старым и проверенным другом, с тем, с которым ты всегда на одной волне, даже если вы не виделись много лет. Франческа подумала, что это, скорее всего, было из-за того ужасного происшествия в «Ашвуде», а потом она снова посмотрела на Майкла и поняла, что это не имеет к «Ашвуду» никакого отношения.Он сидел за кухонным столом, пока Фран варила кофе, говорил о вчерашнем фильме и спрашивал, как она справилась с вопросами полиции.— Хорошо. Полицейские были более вежливы, чем я ожидала. Я должна была сделать заявление и сообщить им как можно больше информации о Трикси. Когда дошло до этого, оказалось, что сказать им я могу не так уж много. А ты?— Ну, так же. Вопросы о том, когда, где и как, и может ли кто-то это подтвердить, сэр. В принципе, никто не может ничего подтвердить о моих передвижениях, — сказал Майкл. — Я живу один.Итак, он не был женат и, судя по его словам, не был связан с кем-то серьезными отношениями. Франческа была очень удивлена. С его внешностью у него должны были быть, по крайней мере, возможности. Да, но была эта сдержанность; это должно сильно затруднять сближение с ним. Неожиданно ей захотелось проверить, сможет ли она это сделать. Конечно, это будет просто удовлетворение любопытства, и ничего больше.Кухня была старомодной — Трикси считала, что покупать модные приспособления, когда старые все еще прекрасно работали, — это пустая трата денег, и не могла понять, зачем нужно переклеивать обои или красить двери каждые пять минут, когда собаки обдирают все когтями, как только вы отвернетесь. Однако Майкл очень гармонично вписался в эту обстановку. Фран, исподтишка изучая его поверх кофейной кружки, думала, что он не принадлежал целиком миру высоких технологий, фаст-фуда или музыки в супермаркетах. Она вспомнила свое первое впечатление о нем как о ком-то, чей дом был в общей студенческой комнате в Оксфорде, но, снова увидев его, она изменила мнение. И представила Майкла на фоне старого дома, не очень большого или живописного места с камином, просто старенький домик с множеством книг, которые уже тщательно прочитаны, и, возможно, милый беспорядок старых программок пьес или выставок, которые смотрели и которыми наслаждались, и еще, может быть, заметки для книги, которую он никогда не соберется написать…А потом она вспомнила, что его работа заставляла его окунаться в мир бездомных подростков и квартир в бетонно-блочных небоскребах, в сферу наркотиков, преступлений и мрачных жестоких молодых людей, и ее мнение о нем еще раз повернулось, как калейдоскоп, переменивший цвета и фигуры, хотя она не была уверена, как распадутся эти цвета и фигуры сейчас.Она как раз подумала о том, как он отреагирует, если она предложит сделать для них омлет, — время приближалось к семи часам, — когда Майкл сказал:— У тебя, наверное, есть какие-то договоренности на сегодняшний вечер… Я знаю, что учителям всегда нужно быть на родительских собраниях и всяких таких мероприятиях… Но если нет, я заметил итальянский ресторанчик как раз по дороге. Он выглядел вполне прилично. Если ты не возражаешь против пасты или против того, чтобы провести в моем обществе пару часов…Приглашение было идеальным: с одной стороны, он вел себя естественно, а с другой — обеспечил ей вежливый способ отказа, который не заставит никого из них чувствовать себя неловко. Фран тут же сказала, что любит пасту.— И единственное, чем я собиралась заниматься сегодня вечером, — это упаковывать вещи Трикси.— Мне стоит позвонить и заказать столик?— Я думаю, не обязательно. У них обычно много посетителей на неделе, потому что готовят там действительно хорошо, но в воскресенье вечером там всегда тихо. Что если я только сполосну эти кофейные чашки, а потом сбегаю наверх, чтобы быстренько освежиться?Она могла влезть во что-нибудь более приличное, чем древние джинсы и пыльная футболка, которые были на ней, хотя не было необходимости говорить об этом.— Хорошо.Он принес свою чашку к раковине, Фран повернула краны и, даже не подумав об этом, потянулась за полотенцем, закрывающим фотографию.Майкл тут же увидел фото, прочел косую надпись под ним и заметно вздрогнул, как будто кто-то неожиданно посветил ему в лицо слишком ярким светом или как будто его ударили. Франческа, все еще держа в руках полотенце, повернулась, чтобы посмотреть на него. Когда он наконец заговорил, его голос был напряженным и резким и так отличался от его нормального голоса, что казалось, будто какой-то незнакомец занял его место.— Откуда у тебя это? Фран осторожно сказала:— Это было среди вещей Трикси. Я нашла сегодня днем. Я не уверена, что с этим делать, я даже не уверена, что я должна вообще с этим что-то делать. — Когда он не ответил, она продолжила: — Трикси довольно много говорила о Лукреции фон Вольф и об Альрауне, пока составляла воедино части исследования, так что эти истории стали мне хорошо знакомы. Но я думала, что многие из них были просто преувеличениями журналистов. Пока я не увидела фотографию, я вообще не думала, что Альрауне на самом деле существовала.Майкл очень мягко сказал:— Альрауне существовала. — Его глаза все еще были направлены на фотографию.Фран не знала, что сказать. Но так как он все еще выглядел потрясенным и потому что они точно не могли притворяться, что ничего не произошло, она сказала:— Я не знаю, почему это было в вещах Трикси, но не думаю, что это имеет какое-то отношение к ее семье.— Не имеет.Выражение его глаз потеплело, и Фран вдруг захотелось приблизиться к нему и обнять его. Чтобы отогнать эту нелепую мысль, она сказала:— Я думаю, это что-то из того, что она выяснила, да? Я имею в виду… для того, кто интересуется жизнью Лукреции фон Вольф, это должно очень многого стоить.— Ода.Фран не представляла, что кроется за всем этим, но было ясно, что что-то все же кроется, и, пытаясь приблизиться к сути, она сказала:— Э… Майкл, я не уверена, что ты знаешь о Лукреции фон Вольф…— Довольно много, — сказал он. — Я очень много знаю о Лукреции фон Вольф.Он остановился, а потом, как будто заставлял себя погрузиться по шею в ледяную воду, сказал:— Лукреция фон Вольф была моей бабушкой. Я действительно очень хорошо ее знал.Калейдоскоп снова повернулся, и на этот раз цветные фигуры упали в абсолютно другой, полностью невероятной форме. Его бабушка, думала Фран. Это не может быть правдой. Он не может ожидать, что я поверю этому.Она сказала:— Но ты не мог знать Лукрецию. Она умерла больше пятидесяти лет назад. Она умерла в Ашвуде… она убила себя, чтобы избежать обвинения в двойном убийстве. Это легенда… это одно из самых знаменитых убийств этого времени.— Лукреция не умерла в Ашвуде в тот день, — сказал Майкл. — Когда мне было восемь лет, я сбежал к ней и прожил в ее доме, вместе с ней самой, последующие десять лет.

Глава 27В конце концов Франческа решила приготовить омлет, потому что удивительные откровения Майкла однозначно помешали осуществиться их идее сходить в ресторан и попытаться съесть что-нибудь, похожее на пищу нормального, цивилизованного человека.— Прости, Франческа, я не хотел, чтобы это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Нет причин, почему мы все же не можем пойти поесть, — сказал Майкл с сожалением, но Фран тут же ответила, что они, конечно же, не могут никуда идти. Если Майкл думает, что она собирается обсуждать Лукрецию фон Вольф и Альрауне с официантами и другими посетителями, подслушивающими их разговор, то ему следует подумать еще раз.— Ты собираешься обсуждать Лукрецию и Альрауне?— Ну конечно, если это не чересчур личное. Ты ешь омлет?Он поднял перед собой ладони, шутливо сдаваясь, и сказал:— Да, конечно, я ем омлет.Когда Фран полезла в холодильник за яйцами и сыром, Майкл спросил:— Где ты держишь тарелки и ножи? Я накрою на стол.— В том шкафу. Спасибо. Ты не возражаешь, если мы поедим здесь? Столовая слишком мрачная.— Ничуть не возражаю, — сказал Майкл, раскладывая ножи и вилки на столе. — Но рассказывать историю своей жизни — это самое личное из откровений. Все равно что рассказывать свои сны.— Ты забываешь, что я жила с историей жизни Лукреции и с Альрауне с тех пор, как Трикси начала свое исследование, — сказала Фран.Ясно, что нельзя спрашивать его о том, как он сбежал из дома, но, должно быть, можно спросить его о Лукреции и о тех годах, что он провел с ней. Лукреция… Интересно, я ему верю? И, что даже более важно, доверяю ли я ему, потому что, в конце концов, я на самом деле почти ничего о нем не знаю. Я думаю, я могу позвонить завтра в ЧАРТ и проверить, работает ли он на них, но это ничего не расскажет мне о его детстве. Естественно, он не мог жить с Лукрецией. Она умерла много лет назад. Если это какой-то розыгрыш, то он очень тщательно продуман, если Майкл не сумасшедший, конечно, потому что, я думаю, это возможно. Но она снова посмотрела на него и поняла, что он никак не мог быть сумасшедшим. Он был абсолютно и безусловно нормальным. А теперь, когда ты исключил все возможности, мой дорогой Ватсон, что бы ни оставалось, как бы невероятно это ни выглядело, это должно быть правдой.Она заметила, что он смотрит на нее.— Тебе трудно в это поверить, — сказал он.— Ну да. Ты на самом деле жил с ней? С Лукрецией?— Да, жил. Десять лет. В милом старом доме у самых Норфолкских болот, на окраине маленького торгового городка, где она жила абсолютно обычной жизнью. Женский клуб, походы по магазинам и группы для чтения в библиотеке. Она довольно много занималась благотворительностью — вот почему я оказался в ЧАРТ, — и у нее было довольно много друзей, хотя я могу поклясться, что ни один из них не подозревал, кем она была на самом деле. Этого она и хотела. О, и она любила музыку.— Влияние Конрада, — сказала Фран, вспомнив вчерашнюю музыку в фильме и чувствуя, что она возвращается назад в прошлое.— Я думаю, да. Она часто возила меня на концерты в Линкольн, Норвик или Кембридж… Я помню великолепное хоровое пение в Элизийском соборе на Рождество и Пасху. До этого я никогда не слышал такой музыки, и это поразило меня. На самом деле в определенный момент я чуть не увлекся религией.Майкл посмотрел на нее, словно ожидая ответной реакции. Фран спросила:— Но все же не увлекся?— Оказалось, у меня есть еще и достаточно развитая недуховная сторона, — грустно произнес он.Фран усмехнулась и увидела, что он расслабился в первый раз с тех пор, как увидел фотографию Альрауне. Потом Майкл спросил:— Мне натереть сыр? — Фран почувствовала, как барьер вновь вернулся на место.Но даже так он вел себя по-дружески, разделив с ней хлопоты по приготовлению омлета. Набеги Маркуса на кухню были редкими, и он всегда готовил невероятно сложные блюда, в процессе приготовления которых требовались все кастрюли, которые у них были, и, очевидно, это освобождало его от того, чтобы мыть посуду после. Майкл просто взял сыр и продолжил говорить:— Лукреция не терпела мужчин, которые хотели, чтобы им прислуживали, — сказал он. — На самом деле она была вполне домашней. И она сделала так, чтобы я знал, как приготовить стоящую еду. Как-нибудь вечером, если ты захочешь, я приготовлю тебе мой первоклассный венгерский гуляш для гурманов. Франческа неожиданно представила себе квартиру Майкла или его дом, который будет теплым, уютным, в котором можно чувствовать себя в безопасности, и их двоих, когда они едят гуляш и пьют вино за маленьким обеденным столом. Она поняла, что, думая об этом, улыбается, поэтому, если он неправильно понял ее улыбку, она сказала:— Должна сказать, что слова «домашняя» и «Лукреция фон Вольф» не сочетаются в одном предложении.На этот раз он широко улыбнулся:— Ее настоящее имя было Алиса Уилсон, и она работала служанкой в большом доме в Вене до конца двадцатых голов.Франческа закончила взбивать яйца и вылила их на сковородку.— Так, значит, не похищенная русская царевна или наследница замка где-то в Карпатах?— Ничего подобного. На самом деле абсолютно обычная биография. — Он передал ей горку натертого сыра. — Хочешь, я открою вон ту бутылку вина?— Да, пожалуйста. — Она дала ему штопор и потянулась за двумя бокалами для вина. Можно было взять и те дорогие, которые купила Трикси в одном из своих пеших походов во время каникул. Возможно, богемский хрусталь придаст какую-то изысканность обычной еде и еще более обычной бутылке дешевого вина из супермаркета. Этот разговор о воскресших легендах и детях-призраках, по крайней мере, должен хоть чуточку быть похожим на церемонию и хоть немного возвышен каким-нибудь элементом торжественности.Она посыпала тертым сыром только что поставленные на плиту яйца и сказала:— Знаешь, с тех пор, как я услышала от Трикси об убийствах в Ашвуде, одна вещь всегда затмевала собой все остальное.Он остановился, а потом очень мягко сказал:— Альрауне.— Да, — Франческа намеренно не смотрела на закрытые занавесками окна, которые скрывали темную шепчущую ночь, — Альрауне затмевала собой все.— Это, — сказал Майкл, очень сосредоточенно глядя на нее, — как раз то, что сказала мне Алиса в ночь моего семнадцатилетия. В ту ночь, когда она наконец рассказала мне правду об Альрауне.* * *Пока Майкл рос в Норфолке, одним из его любимых занятий было слушать рассказы Алисы о ее прошлом.Она шаг за шагом раскрывала эти истории, как будто понимала, что он хочет впитать детали постепенно, и она рассказывала истории так, как его мать, делала их яркими, возбуждающими и реальными. Чаще всего она говорила с ним, как будто он был уже взрослый, хотя он всегда знал, что существовали эпизоды в ее жизни, о которых она не говорила и о которых могла никогда не сказать.Но в ночь перед его семнадцатилетием — в ту ночь, когда она говорила с ним об Альрауне, — она рассказывала не так, как всегда. Она говорила прямо, и несколько раз Майкл думал, что она собиралась остановиться на середине и не продолжать. И если она так сделает, я никогда не узнаю.— Рождение Альрауне затмило собой все, что когда-либо случалось со мной, — сказала она в освещенной камином комнате в ту ночь, сидя в своем кресле, когда Майкл сидел на своем привычном месте у камина.Альрауне…Имя прошелестело по теплой уютной комнате как холодный вздох. Словно что-то всхлипывало внутри резкого ночного ветра, или хрупкие пальчики гоблина в темноте выцарапывали на оконном стекле детские буквы…— Альрауне — зло, — сказала Алиса. — Я не имею в виду нечестность, эгоизм или плохой характер. Я имею в виду настоящее зло. Жестокость. Как будто… ох, как будто природа случайно напутала и позволила выпустить на свободу в мир что-то свирепое.Что-то свирепое… Майкл поежился и придвинулся поближе к огню.Алиса тут же сказала:— Но ты должен помнить, что плохого человека всегда можно узнать. А как только ты его узнал — ты в полной безопасности, потому что можешь держать его на расстоянии.— Это так просто?— В большинстве случаев. Не будь циничным, Майкл, ты все еще слишком молод, чтобы быть циничным.— Прости. Расскажи мне об Альрауне. Ты никогда не делала этого, не говорила по-настоящему. Сегодня расскажи мне по-настоящему.Она посмотрела на него.— В какого же разбивателя сердец ты превращаешься, — неожиданно сказала она. — Мне жаль девушек, которых ты встретишь. И не усмехайся так, я знаю, что происходит в мире молодежи. Но я не знаю, как много я могу рассказать тебе об Альрауне. Мне это существо всегда казалось не до конца реальным.У нее был грустный взгляд, который Майкл ненавидел, и ее лицо в обрамлении седых волос неожиданно стало выглядеть старше. Когда-то ее волосы были блестяще-черными, когда-то ее кожа была белой и гладкой, как кремовый бархат. Когда она была моложе. Когда она была Лукрецией. Однажды я постараюсь найти ее фотографию, подумал Майкл. И однажды я, возможно, смогу найти один из тех фильмов, которые она сделала, и посмотрю его. Будет ли это возможно? Она не будет возражать?Он осторожно сказал:— Альрауне — часть страшного сна, так, да? Ты жила в ночном кошмаре.— Очень чутко с твоей стороны понимать это. Да, я жила в ночном кошмаре.— Я знаю о живых кошмарах… ну, кое-что знаю.— Да, ты знаешь. Но ты не должен, не в твоем возрасте.— Все в порядке. Я забыл большую часть из этого. Послушай, начни сначала — это был Бухенвальд, да — и продолжай с этого момента. Ты всегда говоришь мне делать так с трудными вещами.— Больнее, чем быть укушенным змеей… — начала Алиса.— …иметь неблагодарного ребенка. Да, я знаю. Но я не неблагодарный.— Ты отвратительно быстро повзрослел. Я начинаю думать, не воспитала ли я тебя абсолютно неправильно.— Нет, не воспитала.— Ну, сколько еще семнадцатилетних мальчиков будут цитировать «Короля Лира»? Почему ты не задерживаешься допоздна, не пьешь алкогольные напитки и не слушаешь слишком громкую поп-музыку, как остальные представители твоего поколения? — Она улыбнулась ему.— Я не знаю. Мне все равно. Я иногда все же задерживаюсь допоздна.— Я в курсе, — сухо сказала она.— Расскажи мне о Бухенвальде. Разве ты не пыталась сбежать? Я бы попытался.— Сначала я думала, что попытаюсь, — сказала Алиса. — Я даже думала, что это будет просто. Во время всего пути в поезде я планировала, что я сделаю и как я сбегу.— Чтобы найти Конрада и Дебору. — Это было полностью понятно. — Итак, ты была в поезде и планировала побег.— Не только повзрослевший, но еще и упорный, — сказала Алиса. — Да, я была в том поезде, и я думала о побеге во время этих часов тряски и едкого холода, рядом с людьми, которые лежали на деревянном полу, больные от ужаса или справляющие нужду друг перед другом просто потому, что не было иного места, где можно было бы это сделать. Плен не романтичен и не благороден, Майкл, не так, как в сказках. Это не узник Зенды или законный наследник королевства, запертый в каменной келье узурпатором, а потом спасенный в битве. Реальность грязна, ужасна и груба — нацисты любили грубости, само собой. Это очень подходило их пропаганде и их убийственным планам против евреев. Но даже так во время всего пути я цеплялась за то, как я найду способ провести их и перехитрить СС, как я смогу обмануть Лео Драйера и сбежать…— Но ты не сбежала?— Нет. Конечно, были побеги из лагерей, и многие сбежали из Бухенвальда. Ближе к концу войны была организована подпольная сеть сопротивления, которая тайком устраивала побеги. Но в те ранние месяцы из этого лагеря было очень трудно сбежать.— Почему?Алиса замолчала, как будто приводя в порядок воспоминания.— Все концентрационные лагеря были ужасны, — сказала она. — Ты не поверишь, как там было жутко. Большинство из них были лагерями смерти, они назывались «Ruckkehr unerwunscht». Это переводится как «Возвращение нежелательно». Лагеря смерти, понимаешь. Бухенвальд был не таким, но его лозунг был «Vernichtung durch arbeit». Истребление работой.Она снова замолчала. Потом сказала:— Изначально он был создан для политических заключенных. Группы людей отвозили на близлежащие фабрики или каменоломни в Веймаре и Эрфурте, их заставляли работать там, иногда по двенадцать часов в день.— Тебе тоже пришлось это делать?— Да, какое-то время. Я надеялась, что смогу сбежать благодаря постоянным поездкам, но охрана всегда была с нами, и это было невозможно. Дважды в день проводились проверки по спискам, иногда три раза в день, и везде были патрули СС. Любого, пойманного при попытке к бегству, застреливали на месте. — Она вновь сделала паузу, а потом проговорила: — Для меня, для всех нас Бухенвальд был преддверием ада.Когда первый шок и изнеможение от изнурительного пути немного прошли, дни в Бухенвальде начали расплываться в тошнотворном мрачном тумане, которому, казалось, не было конца. Алиса считала это самым ужасным в своей жизни, потому что, как только вас запирают, вы начинаете терять счет дням и вас перестает волновать, какой сейчас день или месяц. Но она в самом начале поклялась вести точный подсчет дней и нацарапала корявую схему на краю своей деревянной койки, так что могла вычеркивать каждый день и знать, сколько времени прошло.Некоторые женщины, с которыми она жила в бараке — двадцать четвертый барак, — верили, что они умерли и попали в ад. Это действительно был ад для проповедников, раввинов и священников, говорили женщины с полными страха глазами. Это место, где ты платишь за свои грехи, и кто знает, сколько времени на это может уйти? Алиса думала, что это наивное мнение, но раз или два она ловила себя на мысли, была ли в их работе какая-то кара. А что если это расплата, думала она, расплата за те замечательные десять лет? За то, что у нее были Конрад и Дебора, за все эти расточительства, веселье и восхищение.Если представить, что я, подобно Фаусту, продала свою душу дьяволу в те ночи в старом квартала Вены или в любую другую ночь с тех пор? И что если дьявол следил за мной все это время, ждал своего шанса заставить меня платить по счетам?.. Ага, вот Алиса Уилсон, мог он сказать. Я думаю, пришло время уплатить тот должок. Довольно много потакания самой себе, я вижу. Много денег потрачено на украшение самой себя, множество внебрачных связей, о, и незаконнорожденный ребенок: о да, она прекрасно жила все это время. Очень расточительные десять лет. Определенно пришло время этой заносчивой маленькой грешнице платить по моим счетам.В двадцать четвертом бараке было сорок пять женщин. Все они жили, ели и спали в маленькой комнатке с одной уборной и одним умывальником и с непрочными деревянными койками для сна. Как поняла Алиса, большинство из них были невиновны ни в каких преступлениях, кроме того, что были еврейками, хотя там была пара женщин, которых бы Алиса не хотела встретить на пустынной темной аллее. Лучше не забывать, что Бухенвальд, чем бы еще он ни мог быть, изначально был создан для политических заключенных. Так что лучше всегда скрывать баронессу и в данный момент быть просто Алисой Уилсон. В любом случае очень немногие узнали бы стройную холеную Лукрецию фон Вольф в растрепанном существе, живущем в двадцать четвертом бараке и каждый день работавшем на военной фабрике в Веймаре.Они отправлялись в Веймар каждый день в четыре утра, вызываемые по списку после завтрака, состоявшего из кусочка хлеба и кофе в металлической кружке. Алиса ненавидела сухой хлеб и водянистый кофе без молока, но еще больше она ненавидела фабрику, где они сидели на деревянных лавках и шили грубую форму для немецкой армии.Но, естественно, будет способ сбежать, и она, естественно, найдет его и выберется — или как Лукреция, или, что более вероятно, как невзрачная заурядная Алиса Уилсон, которая привыкла к тяжелой работе и подчинению и к скромной, незапоминающейся внешности. Да, если она выберется отсюда, она должна быть Алисой.Когда пленные шли в Веймар, они маршировали, а охрана шла вокруг их маленькой группы. Временами, чтобы разбить монотонность, Алиса думала, как Конрад мог бы написать музыку, подходящую к их ритму. Это была бы тонкая металлическая музыка. Стаккато. Стук-стук, топ-топ… Смерть-от-работы… Смерть-от-работы…Конрад. Его так же заставляли работать? Ему разрешали играть его музыку? Если они запрещали ему играть, даже на самом крошечном инструменте, он никогда не выживет, потому что музыка была его жизнью, его дыханием, его пищей, и без нее он погрузится в самое черное из черных отчаяний.Он как-то сказал ей, что он — язычник.— Я поклоняюсь жизни, смеху и хорошему вину. И любви, — добавил он, озорно поглядывая на нее. — Конечно же, я поклоняюсь любви. «Кто обращен с молитвой к Мекке, а я к твоей постели, Ясмин…» Ты моя Ясмин, Алиса.— Вздор, — ответила тогда Алиса, не поддавшись обаянию слов Конрада, когда вспомнила его последнюю интрижку с рыжеволосой флорентийской актрисой, — абсолютный вздор. Если ты чему-то и поклоняешься, то только музыке.И вот Конрад, который поклонялся музыке, мог умереть, если нацисты лишили его ее. Алиса задумалась, как она сможет это вынести, а потом подумала, будет ли хуже просто потерять его, не зная о его судьбе.Через несколько недель шаги пленных, тяжелая работа и постоянное ноющее ощущение голода и жажды изменили мелодию. Теперь музыка выбивала другой ритм. Я должна выбраться… Я пойду на все…Я пойду на все, чтобы выбраться, думала Алиса. Нет ничего, на что бы я не пошла.

Глава 28Нет ничего, на что бы я не пошла, чтобы выбраться…Однако постепенно стало ясно, что побег невозможен: узников очень хорошо охраняли, и в две первые недели заточения двоих молодых людей — русских евреев — застрелили, когда они пытались ночью перелезть через забор, находящийся под напряжением.Кошмары, в которых Конрад голодал, в которых его избивали или он лежал мертвый в какой-то жалкой неизвестной могиле, преследовали Алису, и, чтобы избавиться от них, она начала высматривать солдат СС, которых могла бы соблазнить. Если ты живешь в аду, ты затащишь в постель самого дьявола, и, хотя Алиса временно отказалась от идеи побега, она думала, что не побрезгует раз или два сходить туда, где жила охрана, если это улучшит ее положение и положение ее подруг. 1Ърячая вода для умывания. Еда получше или, по крайней мере, просто более сытная еда. Иногда чистая одежда.Я бы сделала это, если бы могла, думала Алиса. Да, но как я могу обольстить кого-то, если мои волосы коротко обстрижены, от меня пахнет по2том и одета я в бесформенные полурубахи-полуплатья? Тем не менее она была готова попытаться, хотя осознавала горькую иронию ситуации, в которой находилась. Не так давно самым важным для меня было решить: красить ногти серебряным или алым лаком или где купить черную тушь. Теперь я размышляю, как попасть в постель к садистам, мучителям и убийцам просто для того, чтобы получить несколько дополнительных кусочков хлеба.Время от времени новости из мира достигали Бухенвальда. Германия была мобилизована для войны, хотя говорили, будто Гитлер не ожидал, что вообще будет какая-то война. Самой важной новостью, однако, были сведения о том, что Герман Геринг, этот бессменный злой гений нацистов, объявил о пятикратном увеличении Люфтваффе.— Третий рейх как будто разделился, — довольно едко заметила Алиса, обращаясь к другим узницам в двадцать четвертом бараке. — Или Геринг собирается воевать сам?— Я слышала, что Гитлер собирается аннексировать Чехословакию точно так же, как он аннексировал Австрию, — сказала одна из женщин, Мирка, которую привели из деревни под Прагой, изнасиловали и избили во время «хрустальной ночи», до того как привезли в Бухенвальд. — Но если он решит так сделать, это не покажется ему очень легким. В Словакии сильные и бесстрашные люди, они будут открыто не повиноваться армиям рейха. Они будут бороться. И наши друзья во Франции придут нам на помощь, — уверенно сказала Мирка. — Вот увидите.Почки как раз начали распускаться, когда вместе с новой партией узников в Бухенвальд пришли новости о том, что гитлеровская армия вошла в Богемию и Моравию и что Франция ничего не сделала, чтобы помешать ей. В ту ночь Мирка плакала в подушку со злобным отчаянием, а Алиса сидела рядом, пытаясь успокоить ее. Они проговорили до рассвета, сочувствуя друг другу, делясь воспоминаниями, и Алиса подумала, что они обе каким-то образом набрались сил друг от друга.Через несколько дней после этого в Бухенвальд привезли чешских женщин, и они рассказали, как чехи и словаки действительно боролись с немецкими армиями.— Они боролись, и они все еще не повинуются, — сказала одна из женщин, которую направили в двадцать четвертый барак, и Мирка кивнула, как будто она ничего иного и не ожидала. — Но их побеждают, — сказала женщина. — Мою деревню сожгли дотла, и вся моя семья погибла. — Ее глаза вспыхнули. — Я бы отрезала руку каждому солдату во всей гитлеровской армии за то, что они сделали, — сказала она.Вскоре после приезда чешских пленных имя Алисы произнесли на вечерней проверке. «Узник 98907, Уилсон, двадцать четвертый барак»— Здесь, — сказала Алиса, сумев произнести это спокойно, хотя ее сердце начинало быстро-быстро колотиться. «Что я сделала? — в ужасе думала она. — Чего они хотят от меня?» Но, согласно правилу, она сделала два шага вперед и ждала.— Иди с нами, — сказал один из охраны, схватив ее за руку, и потащил через бетонный четырехугольный двор, где всегда проводились переклички.Алиса была невероятно испугана, но холодно сказала:— Я предпочитаю сама идти, — и отмахнулась от их рук. — Куда вы меня ведете?— В комендатуру.— Зачем?— Таков приказ.Мокрый от дождя двор и ряды людей, расплывающиеся в тумане; она почувствовала, как что-то огромное и гнетущее давит ей на голову, так что кровь больно бьет ей в глаза. Сатана, с кожаными крыльями, с раздвоенными копытами, в конце концов обхватил ее своей мертвой хваткой?.. Время платить по счетам, моя дорогая… Не будь смешной!Внутри комендатуры солдаты резко подняли руки в немецком приветствии, а потом вышли, оставив Алису одну. Звук закрывшейся двери вызвал паническую клаустрофобию, но Алиса была настроена не показывать свой страх. Помнишь игру «Давай притворимся», Алиса?.. Помни, как ты обманула всех, когда была Лукрецией, и помни, как ты возродила старую игру для кино. Когда я был королем Вавилона, а ты была христианской рабыней… А теперь я христианка в еврейском концлагере, но суть песенки осталась та же. Обмани их, Алиса. Сыграй в игру притворства. Хорошо, вот так.В этот момент она подняла глаза и огляделась. В комнате было тепло и светло, на полу лежал ковер, а на стенах стояли книги. Книги, тепло, комфорт. О господи, что бы я отдала, чтобы вернуть эти вещи в мою жизнь! Но однажды я вернусь в реальный мир, и у меня снова будет все это.За полуоткрытой дверью находилась маленькая, скудно меблированная спальня, где комендант иногда спал, если новая партия пленных должна была прибыть рано утром или если должен был состояться визит каких-нибудь важных официальных нацистских деятелей, так что комендант хотел быть наготове. Алиса увидела кровать и умывальник с мылом и полотенцами. Горячая вода. Душистое мыло. Я не вынесу этого, подумала она. Я истощена, я постоянно голодна и постоянно мерзну до костей. Я ношу эту ужасную грязную одежду, мои волосы обстригли, чтобы не было вшей, и за прошедшие шесть месяцев единственными предметами для мытья, которые у меня были, — это холодная вода в каменном корыте и кусок щелочного мыла, которое я делю с двадцатью остальными узницами.Я пойду на все, чтобы выбраться отсюда… Нет ничего, на что бы я не пошла…Слова проносились у нее в голове как молитва или проклятие, и в конце концов она взглянула на человека, стоящего у стола. Комендант Бухенвальда, полковник СС Карл Кох. У него были подлые маленькие, глубоко посаженные глаза, а шея была слишком толстой для жестко сшитой формы СС.Маленькие косящие глазки разглядывали Алису. Через несколько мгновений Карл Кох сказал:— Для начала я должен сказать вам, что я знаю, кто вы на самом деле. — Его голос был неприятным, но Алиса не почувствовала в нем какой-то особой издевки.— Правда? — уклончиво спросила она.— Я видел два ваших фильма, баронесса, — сказал он. Кох произнес этот титул так, как будто считал его абсолютно подлинным. — Для меня это было большое удовольствие.— Благодарю вас.— Так что, я думаю, для вас жизнь в Бухенвальде должна быть тяжелой.— Да, это тяжелое и жестокое место, — через несколько мгновений ответила Алиса. Ее разум работал с бешеной скоростью. Он знал о Лукреции. Что более важно, он верил в Лукрецию. Было ли это чем-то, что она могла использовать с преимуществом для себя?— Ну, боюсь, некоторые вещи неизбежны, — сказал Кох. — Мне кажется, прошло уже шесть месяцев с тех пор, как вас привезли сюда, да?— Да.— Итак. Я думал над тем, что должен быть способ смягчить для вас условия, и у меня есть к вам маленькое предложение.Он отошел от стола и встал ближе к ней. Алиса почувствовала запах чеснока в его дыхании и вспомнила, что, говорят, он любит дорогую еду и красивых женщин.— Предложение? — осторожно спросила она.— Я хочу, чтобы вы слушали разговоры других заключенных, — сказал Кох. — Я наблюдал за вами, и, хотя вы называете себя англичанкой — Алиса Уилсон, да? — вы все же привлекаете их. Вы весьма обворожительная женщина, баронесса, даже без вашего титула это так. В Бухенвальде у вас много поклонников, и мужчин, и женщин.— У меня всегда были поклонники, — развязно сказала Алиса, — но это к делу не относится. Герр Кох, я бы предпочла, чтобы мой… мое имя и мой титул оставались здесь неизвестными.— Хорошо. Это может остаться только между нами. Кох разглядывал ее шею и грудь. Отвратительно.Но не дай ему заметить, что ты так думаешь.— Из-за того, что вы привлекаете людей, — сказал Кох, — люди будут говорить с вами. Я хочу, чтобы вы слушали очень внимательно, а потом приносили мне любую… э… информацию, которая, по вашему мнению, может заинтересовать меня. Все, что может быть важно для Третьего рейха.— Шпионить? — задумчиво проговорила Алиса. — Вот что вы имеете в виду, не так ли? Вы хотите, чтобы я шпионила для вас?Он улыбнулся, довольный ее понятливостью:— Есть сведения, что в Бухенвальде зарождается подпольное движение, организация, намеревающаяся устраивать побеги или бунты. Необходимо, чтобы я выявил лидеров и расправился с ними до того, как они доставят нам проблемы.— Вы думаете, я смогу выяснить что-то об этой организации?— Эта ваша служба будет очень хорошо вознаграждена. Вы меня понимаете?— Да.Алиса изучала его какое-то время, намеренно притворяясь равнодушной. Но ее мозг работал максимально быстро: она думала, взвешивала, планировала. Потом медленно проговорила:— Вы сказали о преимуществах? В качестве награды.— Есть ряд вещей, которые мы можем осуществить, чтобы сделать вашу жизнь более комфортной. — Теперь он заметно расслабился. — Вы, должно быть, скучаете по хорошей пище и горячей воде для умывания. Чистое постельное белье. Я могу позаботиться, чтобы у вас все это было.— Но не моя свобода? Вы не можете позаботиться о моей свободе?Он колебался, а потом, как будто обдумав это, сказал:— Если вы обеспечите нас тем, что нам нужно, это может стать реальным. Это может выглядеть как побег. Я могу сделать вид, что перевожу вас в другой лагерь. Возможно, в Дахау, он не очень далеко отсюда. Побег может оказаться путешествием. В таком случае вам дадут деньги и бумаги, которые вам помогут.Дахау. Деньги и бумаги. Дахау. Конрад. Боль, которую Алиса пыталась подавить все эти месяцы, вернулась, усиленная в тысячу раз. Я все-таки не доверяю Карлу Коху, думала Алиса. Я также не думаю, что он полностью доверяет мне, но все это, может Быть очень хорошо, — сказала она наконец, глядя ему прямо в глаза, — я сделаю то, чего вы хотите.* * *— Конечно, я его обманула, — сказала Алиса.— Как ты осмелилась? — спросил Майкл, выныривая из этого зловещего мира, где танки по-хозяйски ездили по улицам города, где люди были заперты за колючей проволокой и где их запугивали пулеметами с черными дулами. Но даже когда он произнес это, он знал, что, естественно, она осмелилась; она бы осмелилась сделать все что угодно.— Все было не так опасно, как кажется, — сказала Алиса. — Там, в Бухенвальде, действительно была подпольная организация. В этом комендант был прав, хотя она появилась недавно и была еще пробным шагом, была непрочной, как паутина. Но это была паутина, которую на самом деле пряли очень старательно, и даже намек на ее существование наделал такого шуму в СС, что они стали набирать шпионов за свой собственный счет.— И они думали, ты будешь одной из шпионов?— Да. Они предполагали, что я сделаю все ради еды, тепла и других вещей. Они думали, что имеют дело с Лукрецией фон Вольф, которая любила роскошь и была изнежена, и в этом была их ошибка. Они не знали, что Лукреция — это просто дым на экране, а я гораздо лучше, чем они могли себе представить, подготовлена к тому, чтобы справляться с суровым режимом лагеря. Я привыкла вставать в полшестого утра в самую холодную зиму, растапливать печь и набирать холодную воду из колодца во дворе. А когда меня порекомендовали на место горничной Нины Драйер, там по-прежнему были все эти сборы и сидение до трех или четырех часов утра, чтобы помочь ей раздеться после вечеринки или бала. — Она остановилась, а потом продолжила: — И были еще те тяжелые недели, прожитые на улицах Вены. Я верила, что, если я смогла выжить там тогда, я смогу выжить практически везде.— Но обманывать нацистов. Гестапо… — Слова все еще внушали страх. Стальные армии выпускали стальные когти в свои жертвы и причиняли им ужасные страдания…— Когда дошло до дела, их было легко обмануть, — сказала Алиса. — Я посвятила в это двух или трех женщин, которым могла доверять, и мы придумывали разные истории, которые, как мы думали, нацисты проглотят. Открытие спланированного дела кочевало из одного барака в другой. Где-то готовили ложные бумаги. Через определенный промежуток времени я приносила эти истории коменданту, и он верил им. Он был глупый человек, этот Карл Кох. Большую часть времени он был пьян или играл в карты, так что это облегчало мне задачу.— Он не узнал, что ты потчевала его ложной информацией?— Какое-то время. Мы были очень осторожны, чтобы не подвергать никого опасности той информацией, которую давали ему, и при этом мы умудрялись отводить внимание от настоящих заговорщиков.— Расскажи мне о них. — Вновь Алиса оживила людей из рассказов, так что было просто увидеть маленькие группы одетых в лохмотья женщин, загнанных в деревянные бараки, планировавших и перешептывающихся друг с другом.— Это были те, кто действительно вытаскивал людей на свободу. Все было довольно просто — большинство узников тайком выносили в корзинах прачечной или маскировали под рабочих. Мы не копали тоннелей под печами и не переодевались в форму немецких офицеров. И далеко не все, кто бежал из Бухенвальда, оказались в безопасности. Но некоторые сумели. Некоторые добрались до Швейцарии и Англии. Наши успехи были ничтожно малы, но тот факт, что у нас все же получалось, давал нам надежду.— Почему ты не пошла с ними, с теми, кто сбежал?Она на мгновение замолчала перед тем, как ответить на это.— Карл Кох и его люди следили за мной, — сказала она. — Так же, как и высокопоставленные нацистские офицеры, которые приезжали в Бухенвальд. Они обычно очень придирчиво расспрашивали меня. И два раза, пока я была там, приезжал Герман Геринг, хотя я не говорила с ним. Но он знал обо мне, он знал, что я шпионка. Так что я должна была играть роль жадной эгоистичной маленькой золотоискательницы. Пока нацисты были уверены, что я Лукреция, понимаешь. Кто-то, готовый продать своих товарищей ради еды и одежды. Однажды, я помню, я обедала в комендатуре с Карлом Кохом и двумя руководителями штаба Гитлера. — Она усмехнулась, и непослушная баронесса неожиданно появилась в комнате. — Несмотря на все их положение и попытки казаться стильными и принадлежащими к la belle epoque, вино было ужасное и еда была весьма посредственная. А компания была скучная. Я помню, фон Риббентроп был там в тот вечер.— Я знаю о нем. Он предпочел убить себя, чтобы не быть казненным после войны.— Да. Он был обманщиком, — сказала Алиса. — Не представлял из себя ничего интересного, просто сделавший карьеру продавец вина. — На мгновение надменность баронессы стала очевидна. — Но я делала вид, что получаю удовольствие от общения с ними. Я была лицемеркой, Майкл, ты представить себе не можешь, какой я была лицемеркой. Но я разыгрывала представление в Бухенвальде, и это срабатывало. Нацисты были так рады, когда их план использовать узников в качестве шпионов стал приносить даже больше плодов, чем они ожидали. Предполагалось даже, что Гитлер знал и одобрял эту вербовку, а офицеры СС были готовы преодолеть горы и переплыть океаны, чтобы заслужить похвалу Гитлера. Но это значило, что все они очень строго следили за тем, чтобы я оставалась шпионкой.— Тебя стали лучше кормить?— Да, — сказала она. — И мне разрешили послать письмо моим родителям в Англию, а потом получить в ответ два письма от них. Это, по крайней мере, принесло мне вести о Деборе, которая в то время жила с ними. Они приняли ее и няню, конечно, я была уверена, что они именно так и поступят. Майкл спросил:— Но в конце нацисты выяснили, что ты их обманывала? Что ты на самом деле совсем не шпионила?Алиса замолчала так надолго, что Майкл подумал, что она не собиралась отвечать. В конце концов она ответила:— Да, они узнали. И перевели меня в другой лагерь.— В качестве наказания?— Да. Лагерь находился в маленьком польском городке посреди заболоченных земель. Изначально там был барак и еще что-то вроде заброшенной фабрики, но когда меня туда привезли, территория лагеря уже была сильно увеличена. Они осушили часть болот. Но он все еще был окружен огромными застоялыми прудами и он был словно абсолютно одинокий мир, забытый остальным человечеством. Он источал запах человеческого страдания. — Она посмотрела на Майкла. — Он был известен как Освенцим.Освенцим… Название повисло в воздухе, и Майкл почувствовал ледяную дрожь. Освенцим был местом средоточия зла, он знал это, и его мать тоже знала это. «Плохое место», — говорила она, и в ее глазах ничего нельзя было прочесть. Но когда Майкл, еще совсем маленький, заставлял ее рассказывать истории об этом месте, она качала головой и отказывалась говорить. «Это не то место, о котором надо рассказывать истории, — говорила она, — это одно из самых темных мест на земле, и я не хочу, чтобы ты когда-нибудь знал об этой темноте, Майкл, милый мой. Мы с тобой будем придумывать истории только о счастливых вещах».Но семнадцатилетний Майкл знал, что Освенцим был стальной тюрьмой, хранящей все возможные ночные кошмары, она была окружена болотами и колючей проволокой, которая злобно ранила человеческую плоть, если люди пытались выбраться из этой тюрьмы. И однажды в той тюрьме…Он сделал глубокий вдох и спросил:— Это правда, что ты родила Альрауне в Освенциме?На этот раз тишина, казалось, опустилась на них как толстый душный занавес, и вместе с ней пришло чувство, что где-то за стенами теплого безопасного дома может существовать нечто страшное…Майкл снова поежился и ждал, пока его бабушка возвращалась из долгого пути в прошлое. Алиса мягко сказала:— Да. Я родила Альрауне в Освенциме.

Глава 29Если Бухенвальд был преддверием ада, то Освенцим был его глубочайшей пещерой, и в ту же минуту, как Алиса вошла в Освенцим, она поняла, что все рассказы об адском пламени были ложью. Ад не горел, он замораживал отчаянным холодом, пробирающим до костей.Когда ночью вооруженный конвой проехал через ворота, лагерь был окутан лиловой пылью. Диски резкого белого света от смотровых вышек постоянно двигались взад-вперед; они светили на ряды бараков и забетонированные дворы, а потом перемещались на восток, к нескольким вырисовывавшимся на горизонте высоким массивным трубам, поднимавшимся от группы кирпичных зданий на дальней стороне лагеря. Алиса какое-то время смотрела на эти постройки, а потом огни снова переместились, на этот раз поймав вспышку черного металла на земле — параллельные линии железнодорожных рельсов. Там рядом было несколько вагонеток без крыши. Значит, у Освенцима была своя железная дорога. Чтобы ввозить узников? Чтобы вывозить их?Алиса вылезла из бронированного грузовика и остановилась на мгновение, ощущая, как атмосфера этого места погружает свои костлявые пальцы в ее сердце. В этот миг не было ничего в мире, что могло бы спасти ее от этого холода и этой полной, абсолютной безнадежности. Ужасно. Я выжила в Бухенвальде, но, мне кажется, я не смогу выжить здесь. Или смогу? А Дебора и Конрад? Да, ради них, я думаю, я смогу выжить здесь.Она сжала маленький узелок с вещами, которые ей разрешили взять из Бухенвальда: обувь, какое-то белье, драгоценные письма от родителей, из которых она узнала, что Дебора успешно до них добралась. Когда ворота закрылись за грузовиком, охрана провела Алису через постройки к одному из бараков. Дверь открыли, Алису бесцеремонно втолкнули внутрь, а затем замок снова щелкнул. Заперта. Но с чем? И с кем? В бараке было не совсем темно, только тонкие нити света струились через щели в оконных ставнях. Алиса могла видеть лишь нечеткие формы — узкие койки, на которых сидели люди и смотрели на нее. Но она едва ли приняла это в расчет, потому что сразу же, как только дверь закрылась, ей пришлось бороться с подступающей рвотой из-за стоявшего запаха. Этот запах был словно плотная стена, накрывшая ее целиком, — пот и другие человеческие выделения. Но она спокойно стояла, принуждая свое тело не бунтовать и ожидая, пока ее глаза привыкнут к полутьме. Теперь она могла осмотреться и увидела, что несколько жителей барака тихо подошли к ней и теперь стояли совсем рядом. Они рассматривают меня, подумала Алиса. Они оценивают меня.Она не могла вспомнить, чтобы когда-либо в жизни была так истощена — путь из Бухенвальда занял более десяти часов, — но она собрала свои последние силы и сказала по-немецки:— Добрый вечер вам всем. Я прошу прощения, что появилась так внезапно. Я… я новая узница. — Ненавистное слово. — Тут есть… вы можете как-нибудь зажечь свет, чтобы я смогла увидеть вас, а вы — меня?Повисла тишина, потом послышался тонкий скрип. Загорелись три или четыре маленькие свечки, и полдюжины или около того лиц выплыли из темноты.— Как тебя зовут? — спросила одна женщина, и Алиса поняла, что все здесь были женщины. Значит, в этом месте, по крайней мере, была видимость разделения.— Кем бы ты ни была, ты должна быть важной персоной, раз тебя привезли сюда одну, — сказал второй голос. — Охранники обычно привозят людей дюжинами.— Меня привезли из Бухенвальда, — сказала Алиса, — но я не знаю, почему меня привезли одну… — Она остановилась, понимая, что ее изучают. Она пыталась решить, сообщать ли им свое настоящее имя. Чиновники Бухенвальда прислали ее сюда как Лукрецию фон Вольф или как Алису Уилсон?Потом та, что говорила первой, неожиданно произнесла:— Я знаю, кто ты. Ты та богатая баронесса, фон Вольф, вот как тебя зовут. Лукреция фон Вольф. Ты делала фильмы, я видела тебя в кино.Ну, по крайней мере, решение было принято за меня, подумала Алиса.— В таком случае, — сказала та, которая спрашивала, откуда она, — мы все о тебе знаем. Вы шпионка, мадам фон Вольф. — Она выплюнула это слово, словно яд. — Вы шпионили в Бухенвальде для нацистов, мы все о вас знаем.— У нас есть свои пути, как узнать, что происходит в других лагерях, — сказал третий голос, и по толпе прошел шепот, полный неприязни.— У нас также есть свои способы обращения со шпионами.Алиса вздрогнула от злой ненависти в их голосах и инстинктивно отступила назад, но вспомнила, что дверь заперта.— Вы здесь, чтобы шпионить за нами? — произнес новый голос, строгий и обвиняющий.— Я здесь не за тем, чтобы шпионить. Я никогда не шпионила. В Бухенвальде я работала против немцев…— О да, конечно, — сказал молодой голос саркастично. — Разве вы не знаете, что все шпионы так говорят? «Я делала это ради моей родной страны… Я была двойным агентом, работающим на Польшу, Чехословакию или Украину». Это полная чушь, баронесса. Вы вели очень прибыльную игру в Бухенвальде, мы слышали о ваших уютных обедах с Карлом Кохом и о ваших вечеринках с фон Риббентропом.— А теперь, — сказал первый голос, — вы здесь, чтобы выведывать наши секреты и бежать с ними в гестапо.Пытаясь говорить спокойно, Алиса сказала:— Вы все неправильно поняли. Что я могу сделать… что я могу сказать, чтобы убедить вас? — Но даже если бы ее не узнали, ее инстинкты предупреждали ее не открывать свое истинное лицо. Возможно, однажды она будет очень рада быть Алисой Уилсон, чтобы скрыться именно под этим именем. — Правда, я никогда не работала на нацистов.К этому времени маленькие огоньки пламени слегка разгорелись, так что она могла более четко видеть барак. Узкие койки стояли рядами вдоль обеих стен, и в конце барака стояла низенькая металлическая плитка с аккуратно поставленной на нее железной чашкой, как будто там подогревалась какая-то жидкость. Несколько фигур из тех, кого Алиса различала в дымке, столпились вокруг печки, держа над ней свои худые руки.— Я здесь, потому что обманула гестапо, — сказала она.— Как? Что ты сделала, чтобы обмануть их?Голос был по-прежнему резким и бескомпромиссным, как будто его обладательница была готова принять как ложь любой ответ, который могла дать Алиса, но она тем не менее сказала как можно спокойнее:— Я поставляла ложную информацию о побегах из лагеря. Несколько человек так делали, мы обманывали коменданта и позволяли другим устраивать побеги.— Я говорю, она врет, — сказала женщина у печки, заговорившая в первый раз. — Оставьте ее. Ведь это мы делаем с шакалами, которые вынюхивают для гестапо, так?По толпе снова прошел гул одобрения, и они отвернулись, оставив Алису беспомощно стоять у двери. Паника вновь заползла в ее сердце, на этот раз из-за перспективы быть тут изгоем. Узницы будут ее избегать, а охранники, конечно, сфокусируют на ней свою неприязнь, как только узнают, что она сделала в Бухенвальде.Мысль едва начала формироваться у нее в голове, когда снаружи послышался звук шагов. Дверь барака открылась, и лиловый луч скользнул внутрь, освещая голые доски на полу и ряды коек. Но до того, как это случилось, малюсенькие утешающие огоньки свечей были потушены, и осуждающие лица растаяли в темноте.В дверном проеме стояли четверо мужчин, все в темной форме гестапо. Самый высокий из них переступил через порог, и его губы вытянулись в брезгливую линию, как только запах немытых тел достиг его. Тонкий шрам морщил кожу его лица от скулы к углу рта. Шрам от шашки, подумала Алиса, когда свет упал на его лицо. Когда-то дуэльный шрам был знаком чести среди немецких офицеров. Казалось, волк надел маску человека, и маска немного сползла.Его взгляд остановился на ней, и он сказал:— Баронесса?Это был не совсем вопрос, это было больше похоже на то, что он идентифицирует ее для себя, но Алиса вызывающе подняла подбородок и сказала:— Да.— Я Рудольф Милднер, шеф гестапо в Катовице и глава политического отдела в Освенциме. Вы должны пойти с нами.Он кивнул двоим, стоящим рядом с ним, и они схватили Алису за руки, так что ей пришлось бросить свой маленький узелок с вещами.— Куда вы ее ведете? — требовательно спросила женщина, которая казалась лидером среди жителей барака, и на этот раз в ее голосе безошибочно слышался протест. Теперь Алиса могла видеть, что она была моложе, чем другие, и что у нее были отличительные высокие скулы жителей Восточной Европы.— Она будет наказана за свое поведение и предательство, — сказал Милднер. — Она заносчивая сука, которая пыталась сделать из Третьего рейха дураков.— Это было не очень сложно, — сказала Алиса, и на этот раз она почувствовала отчетливую волну тепла, исходящую от нескольких женщин.Но глаза Милднера блеснули злобой, и он приблизился к ней, его губы снова вытянулись в оскал рычащего волка.— Сегодня, баронесса, — сказал он, — вы получите урок. Этот урок вы никогда не забудете, и вы выучите, что те, кого поймают при попытке предать фюрера, не получают прощения.Алиса так никогда точно и не узнала, в какое место в лагере ее в ту ночь привели гестаповцы. Освенцим был слишком чужим для нее, чтобы она могла вычислить схему, и слишком большим. В любом случае, мир сжался до размера беспомощного страдания, где время прекратило свое существование или даже не имело значения и где все пути выглядели одинаково.Месяцы в Бухенвальде научили Алису, что бороться против СС или гестапо бессмысленно, но она сопротивлялась, хотя и знала, что она не вырвется.Люди Милднера привели ее в низкое кирпичное здание и втолкнули в длинную комнату, которая была похожа на офицерскую столовую. Там были столы, стулья и подобие бара в одном конце с выставленными на нем стаканами и напитками. Шторы были задернуты за ночной темнотой, и металлическая печка стояла в одном углу, выбрасывая свой пахнущий железом жар в комнату. За столом сидели четверо офицеров гестапо, они обернулись, разглядывая Алису, когда ее втолкнули в дверь.Слегка гневно она сказала Милднеру:— Зачем вы привели меня сюда?Он улыбнулся улыбкой, которая странным образом приподняла только половину его рта.— Я сказал вам, что вы должны получить урок, баронесса, — сказал он, — и вот вы здесь. Для моих людей это будет очень приятный урок. — Он замолчал, и два человека засмеялись противным смехом. Алиса ненавидела их.А потом фигура, до этого сидевшая в одном из глубоких, с высокой спинкой кресел, поднялась и подошла к Алисе. Свет от металлической печки упал на его лицо, и на секунду один глаз блеснул красным и, как ей показалось, стал распухать, расти до чудовищных размеров. Алиса не двигаясь смотрела на него, и ее захлестывал совсем другой ужас.Лео Драйер. Лео Драйер здесь, в Освенциме, невозмутимый и облеченный властью. На нем снова был монокль, черный шелковый шнурок лежал на его лице, словно спящее насекомое, и даже сквозь свой страх Алиса чувствовала уверенность, которая исходила от Драйера.— Итак, — сказал он мягко, — ты думала, что сможешь избежать реалий Бухенвальда, заключив сделку с этим идиотом Карлом Кохом, баронесса?— Долго же вы понимали, какой он идиот на самом деле, — парировала Алиса.— Это неважно. С ним легко разобраться, — сказал Драйер. — Ты была большей идиоткой, когда считала, что сможешь обмануть нас. Но с тобой тоже разберутся.— Как именно? И что в твоем понимании значит «легко»? Я спрашиваю, потому что это меня касается, а не просто из праздного любопытства, — сказала Алиса и подумала: ну, все более-менее хорошо, хотя к концу голос чуть-чуть дрогнул. Черт.Если Драйер и услышал дрожь, он не подал виду.Он сказал:— Сегодня, моя дорогая, ты заплатишь за свою наивную надменность в Бухенвальде. Сегодня люди Милднера будут тянуть жребий на тебя.При этих словах мужчины подвинулись вперед, и, пока двое из них держали ее руки у нее за спиной, два других раздели ее. Они не торопились, смеялись, когда она пыталась ударить их ногой, клали каждый предмет ее одежды на кресло, рассматривая ее тело на каждом этапе.— Слишком худа, на мой вкус, — сказал один из них, а другой, будто извиняя ее, ответил:— Но это лагеря. Они всегда выглядят полудистрофичными.Они перенесли ее на длинный глубокий диван, и один из них встал ее сторожить, а другие столпились вокруг стола, чтобы по очереди вытянуть карту из колоды, предложенной самым молодым из офицеров.— Кто вытягивает самую высокую, идет первым, — сказал один из них, взглянув на Милднера, который безразлично кивнул.Они прервались, чтобы осушить свои стаканы: Алиса подумала, они пьют какую-то настойку или, может быть, тминную водку. Некоторые из них явно пьянели, но никто не казался неспособным сделать то, что они намеревались. Ни Драйер, ни Милднер не принимали участия в жеребьевке, и, когда с этим было покончено, Милднер отделился от них и подошел к двери, как будто чтобы охранять вход, но Лео Драйер оставался там же, где стоял, облокотившись одной рукой на высокую узкую полку над печкой.— Постарайтесь, чтобы сука не забеременела, — сказал он развязно, и впервые Алиса увидела проблеск смущения на некоторых лицах и поняла, что, хотя большинство из них не испытывали какой-то конкретной неловкости или вины из-за изнасилования предательницы, им была неприятна мысль делать это друг перед другом.На протяжении всего следующего часа Лео Драйер едва ли отвел глаза от Алисы. Он стоял лицом к глубокому старому дивану, небрежно положив одну руку на полку над печкой, медленно потягивая свой напиток. Один раз он жестом приказал молодому офицеру заново наполнить его стакан, но кроме этого он едва ли двигался. Свет от печки разливался вокруг него, и Алиса знала, что, когда самые худшие воспоминания сегодняшней ночи слегка поблекнут (Пожалуйста, Господи, пусть они поблекнут!), это лицо само по себе будет неизменно стоять у нее перед глазами. Лео Драйер смотрит на нее; его отвратительный увеличенный глаз за моноклем превращается светом из печки в живой огонь.Но ты не знаешь, ты, грязное жестокое существо, говорила она этому ненавистному лицу, что, после того как ты выкинул меня из твоего дома, я жила в тени улиц и аллей Вены, и я выжила тем, что продавала свое тело. И если я смогла справиться с тем, что меня трахали полдюжины мужчин за ночь, то я смогу справиться теперь и с этим.Эти мысли помогли Алисе собраться с силами. Я не могу избежать предстоящего, но могу попытаться смутить этих животных. Как? Ну, возможно, напомнив им, кто я и кем была. Лео Драйер знал правду о ней, но по определенным причинам, в которые Алиса еще не вникала, он, похоже, не разрушал ее легенду. Так что для этих немецких офицеров она по-прежнему была знаменитой баронессой, аристократкой и декаденткой, про любовников которой говорили, что их целый легион, и о личных развлечениях которой рассказывали, будто они были самыми настоящими, самыми жестокими вакханалиями. Лукреция фон Вольф, по слухам, совершившая все возможные грехи, сексуальные наклонности которой сравнивали с наклонностями Мессалины, и не в пользу последней…Когда первый мужчина приблизился к ней, Алиса улыбнулась ему и раскинула руки.Это маленькое неожиданное действие, конечно, не остановило их, и Алиса знала, что не остановит, но оно на мгновение обескуражило их. Они украдкой посмотрели друг на друга, как будто каждому нужно было проверить реакцию напарников перед тем, как сделать что-то самому, и это дало Алисе крупицу отваги и самоуважения. «Видишь! — молча сказала она Лео Драйеру. — Ты думал, я буду побита и унижена, но нет, я никогда не буду!»Однако, даже так то, что последовало, было ужасной пыткой. Они все были относительно чистыми, и большинство из них наверняка мылись или принимали душ в последние сорок восемь часов. Алиса знала, что уже за это можно быть благодарной. Но принуждение к физической близости ранило так сильно, что она боялась, будто никогда не сможет оправиться после такой боли.Только один из нацистов проявил какую-то нежность. Это был самый молодой офицер, который разливал напитки. Он был четвертым в очереди. Когда он приблизился к ней, то старался не встретиться с ней взглядом, как будто все это казалось ему постыдным. Но его возбуждение было более сильным и более яростным, чем у других, и когда он наконец задрожал, достигнув оргазма, Алиса вскрикнула от боли из-за его неконтролируемого напора. Когда он выходил, он поднял руку, чтобы коснуться ее лица, словно извиняясь, и их глаза встретились. Но потом этот офицер словно вспомнил о том, что и кто вокруг него, и быстро встал, отворачиваясь, стыдливо застегивая брюки.Нижняя часть ее тела была словно одна большая рана, и она думала, что у нее наверняка идет кровь, хотя невозможно было быть уверенной. «Постарайтесь, чтобы сука не забеременела», — сказал Лео Драйер, и большинство из них выходили до того, как достигали оргазма. Один, тяжелый, с толстым подбородком, через какое-то время будто запнулся, и Алиса почувствовала, как он дрябло выскальзывает из нее. Но он опустил руку, виновато, украдкой, и стал нервно шарить у себя между ног, пока на ее живот вдруг не брызнула горячая липкая жидкость. Волна тошноты поглотила ее. Отвратительно! Этот человек — нацистский убийца, который, скорее всего, принимал участие в резне «хрустальной ночи», мастурбирует на меня!Она ожидала, что Милднер тоже в свою очередь сделает это, но нет, он оставался у двери с этим своим сильно заметным волчьим оскалом. Когда все закончили, он выкрикнул короткий приказ и вышел вместе с ними, закрыв за собой дверь.Оставив Алису одну с Лео Драйером.Она думала, что он не был возбужден изнасилованием, и решила, что, как и Милднер, получит удовольствие просто глядя на все это.Но Драйер медленно подошел к дивану, посмотрел на нее и сказал:— А теперь моя очередь, баронесса.К этому моменту боль грозила поглотить все тело Алисы, но из острой глубины этой боли она произнесла:— Почему ты все еще зовешь меня так? Почему ты поддерживаешь легенду этой личности с Милднером и остальными?— Потому что сегодня я расплачиваюсь с высокомерным существом, которое обмануло фюрера, — сказал Драйер. — Лукреция фон Вольф играла в свою надменную игру в Бухенвальде, так что сегодня я наказываю Лукрецию фон Вольф.Когда он расстегнул брюки и опустился на нее, Алиса поняла, что он был далек от равнодушия, и то ли от вида его офицеров, насилующих ее, то ли от своей собственной пылающей ненависти — а может быть, и от того и от другого, — он был практически в крайней степени жаждущего возбуждения. И поняла, что он собирался утолить эту жажду.* * *Драйер был гораздо более жесток, чем остальные, он был зол и безжалостен.Алису пронзала сильнейшая боль. Она даже не подозревала, что такая боль может существовать. В конце концов она погрузилась в полубессознательное состояние, когда больше не осознавала, что происходило вокруг нее, но боль по-прежнему была всепоглощающей, черной и алой, разливающейся приливами, словно вбиваемой ритмичными напорами в ее тело. Еще, еще и еще, пока ты не захочешь умереть… Еще, еще и еще, пока наконец ты не поймешь, что умираешь, и ты поприветствуешь этот момент, потому что после смерти ты ничего не будешь чувствовать…Наступил последний, невероятный виток агонии, и Алиса услышала собственный крик, а потом тьма сомкнулась над ней.Слегка грубоватый, но неуловимо знакомый голос где-то за границами темноты произнес:— Мне кажется, она приходит в себя, — и другой голос, тоже неясно узнаваемый, сказал:— Если бы только у нас была капля бренди… или подходящие бинты.— Нет, она в порядке. Она поправится. Она очень крепкая дама.Алиса открыла глаза в густо пахнущий воздух барака и увидела участливые лица женщин, которые несколько часов назад осудили ее как шпионку. Она лежала на узкой койке; две женщины протирали ей лицо, а между ее бедрами лежал толстый удобный рулон ткани. Кто-то завернул ее в одеяла, они были тонкими и не очень чистыми, да и поверхность была грубой, но Алисе было все равно.— У тебя все еще немного идет кровь, — сказала женщина с восточными скулами, — но мы помыли тебя так, как смогли, и нам кажется, ты вне опасности.Алиса села, и ее голова поплыла. Она начала задавать вопросы, а потом сказала:— Простите, но мне кажется, меня сейчас вырвет…И тут же женщина подставила жестяную миску ей под рот.— Спасибо, — выдохнула Алиса, когда спазмы прекратились, — простите… вам это неприятно.— Ничуть. Мой отец был врачом, и мой брат практиковал вместе с ним. Если бы нацисты не пришли в мою деревню, я бы тоже изучала медицину. Меня зовут Илена, — сказала женщина. — Нам звать вас баронесса, сударыня или как?И вновь появился этот предупреждающий сигнал. Не говори больше, чем нужно. На волне этого сигнала Алиса сказала:— Лукреция. Просто Лу, если хочешь. Так короче.— И у тебя даже нет перстня Борджиа, — сказала Илена, а Алиса почувствовала сухую иронию ее слов, и неожиданно ей очень понравилась Илена.— Мы смогли сварить немного кофе, — сказала одна из женщин, аккуратно поднося жестяную чашку от печки. — Он не очень хороший, но горячий.Алиса с благодарностью сказала:— Мне все равно, что это. Спасибо.Она благодарно сделала маленький глоток кофе, а потом сказала:— Вы очень добры ко мне.— Мы заботимся друг о друге, — сказала Илена, а остальные согласно закивали.

Глава 30Мы заботимся друг о друге…С помощью женщин Алиса физически оправилась после изнасилования и окунулась в тяжелую рутину Освенцима.— Ужасно, — сказала Илена. — Антигуманно. Когда напишут историю этих лет, самым позорным будет Освенцим.Алиса хранила то мизерное количество вещей, которое ей позволили взять из Бухенвальда, под узкой койкой в бараке, который уже становился привычным. Итак, это теперь был ее дом. Не хуже Бухенвальда, правда. Я смогу перенести это.Ее кровать стояла как раз под одним из окон; каждую ночь ставни снаружи были крепко закрыты, скрывая узников от внешнего мира.Но в ставнях над койкой Алисы была щель в тот потерянный мир. С одной стороны, где древесина слегка прогнила, была трещина, и через нее Алиса могла видеть маленький кусочек ночного неба. Она могла смотреть, как луна убывает и становится тонким отрезком серебра, и она могла видеть, как луна увеличивается, растет и превращается в полный круг. Иногда свет, казалось, развертывал серебряный путь, по которому ты мог свободно идти, если бы знал, как добраться до него. Когда-нибудь я все-таки доберусь до него.По мере того как недели проходили, а она наблюдала за неумолимым путем луны, она думала, как странно даже в этом просвещенном веке и в этом бездушном месте было то, что луна и ее фазы все еще управляли женской кровью. Сколько дней прошло с той ночи с Драйером и другими? Тут было трудно следить за временем. Но сколько недель прошло?Два месяца прошли без отклика от ее тела. Но тому было много объяснений. Скудная пища, истощение моральное и физическое. О, пожалуйста, пусть это будет так. И помни, что Драйер сказал тем мужчинам. «Постарайтесь, чтобы сука не забеременела, — сказал он, и его глаза горели в свете печки. — Постарайтесь, чтобы не забеременела…»В третьем месяце появились приступы тошноты, несколько приступов, и всегда ранним утром, а еще заметно набухли ее груди.— Мы поможем тебе пройти через это, Лу, — сказала Илена, когда Алиса в конце концов попросила помощи. — Я же говорила тебе, что мы заботимся друг о друге.— Врачи…Но лицо Илены выражало отвращение и ненависть при упоминании докторов Освенцима. Все знали о них, насмешливо сказала она, и все как можно сильнее старались держаться от них подальше. Тебе не нужно очень долго здесь находиться, чтобы узнать о больничном блоке и об экспериментах, которые там проводят. Стерилизация мужчин и женщин. Тесты на выносливость, когда пленников насильно заставляли пить соленую воду и погружали в бочки со льдом на шесть или восемь часов, чтобы имитировать условия, с которыми немецкие пилоты могут столкнуться в бою.Алиса с сомнением спросила, не будет ли кто-то, охрана может быть, настаивать на том, чтобы она получила какую-то медицинскую помощь. Не заставят ли они ее даже сделать аборт? Нельзя же спрятать беременность, сказала Алиса, а Илена засмеялась:— Мы можем спрятать, все что угодно, если достаточно тщательно это спланируем. Но в этом нет необходимости. Никому нет дела до того, что ты беременна. Дети иногда рождаются и здесь.Алиса решила, что скорее доверится Илене с ее хоть какими-то знаниями по медицине и другим женщинам, у которых были свои дети, чем докторам больничных блоков Освенцима. Она ненавидела себя за то, что из-за беременности и ребенка не сможет бежать. Но эта война не может продолжаться вечно. Освенцим не может существовать вечно. Да, но если нацисты выиграют войну? Что тогда?Роды были гораздо тяжелее, чем она предполагала. Месяцы непрекращающегося тяжелого труда в лагере и скудная пища сделали свое дело. Несколько часов боль не прекращалась; кроме физической, Алису мучила боль душевная из-за того, как зачат был этот ребенок. Я никогда не смогу смотреть на него с любовью, думала Алиса. И, даже если он выживет, он никогда не простит меня за то, что я привела его в это темное безрадостное место.Женщины смогли спрятать небольшой запас вещей, необходимых для родов. Несколько чайных ложек бренди, украденных у одного из охранников, вата и антисептики, украденные из больницы во время уборки там, узел чистых хлопчатобумажных тряпок. Дебора родилась в частной больнице в Вене, окруженная всей возможной роскошью и в присутствии весьма хорошего хирурга. Конрад возил цветы тележками, а шампанское — корзинами, и после рождения Деборы он написал для своей дочери эту чудесную музыку — «Песню Деборы»… А теперь сводный брат или сестра Деборы родится на куче соломы и тряпья, а рядом нет никого, кроме кучки женщин. Но этот ребенок был зачат в страхе и боли, а теперь он рождался в ненавидящий мир.Когда наконец он лежал между ее бедрами, Алиса могла чувствовать, даже до того как она увидела его, что он был маленький и скрючившийся.— Но живой, — сказала Илена. — Хорошо дышит.Они завернули ребенка в квадратное одеяло, а потом Алиса почувствовала маленькую слабую ручку на своей груди и увидела маленький ротик, открывающийся и закрывающийся, как птичий клювик.— У тебя вряд ли есть молоко, — тут же сказала Илена.— Этого следовало ожидать.К ужасу Алисы, у нее в голове появилась мысль, что, если бы ребенок должен был умереть, она была бы свободна и могла бы спланировать побег, и не было бы ничего, напоминающего ей о том, что Лео Драйер и остальные сделали с ней в ту ночь. Короткий взгляд в будущее, где она наблюдает, как ребенок растет, где она разглядывает черты его лица, молясь, чтобы он не был похож на человека, который стоял в свете печки, глядя, как ее насилуют. А потом изнасиловал ее сам…Ребенок тоненько захныкал, и неожиданно Алису охватило сильнейшее желание защитить этого маленького человечка. Она сделает все, чтобы ее малыш выжил, она будет смотреть на него как на символ надежды. Прости меня, малыш, я не хотела этого, когда подумала, что ты можешь умереть.Но ее грудь была пуста, а ежедневная мизерная порция молока на весь барак не будет достаточной для этого слабенького человечка. Алиса посмотрела на Илену, которая все еще сидела на краю кровати.— Помоги мне, — сказала она. — Должно быть что-то…Илена медленно сказала:— Есть одно средство. Так делали животные в моей деревне. Это, конечно, неприятно, но это очень питательная пища. И ты сможешь нормально накормить ребенка. Природа всегда заботится о нас — так говорила моя бабушка.Алиса секунду смотрела на Илену, а потом внезапно вспомнила свое собственное детство в деревне и поняла. Природа заботится о нас.Через несколько секунд она опустила руку между бедрами, чувствуя пропитанную кровью солому, которую Илена положила на кровать. Почти тут же ее рука сомкнулась на еще теплой плаценте.Ребенок будет жить, даже в таком месте, как это. Алиса все сделает для этого.* * *— Я не все знаю об этом, — сказал Майкл, сидя напротив Фран на кухне Трикси, и между ними стояла на три четверти пустая бутылка. — Думаю, это в основном из-за того, что она не хотела рассказывать все. Но спустя годы я сумел заполнить множество пробелов. Хотя я точно знаю, что рождение Альрауне произошло в Освенциме, и ребенок родился в результате того, что Лукрецию изнасиловали несколько офицеров гестапо.— О господи, — тихо сказала Фран и, даже не думая об этом, погладила его по руке.Майкл слегка сжал ее пальцы, и в этот момент что-то промелькнуло между ними. Словно искра, подумала Фран. Или словно ты стоишь под душем, а вода случайно ловит блеск солнца, так что несколько секунд ты стоишь внутри радуги. Она убрала руку.Посуда был сложена в раковине: сейчас следовало обдумать более важные вещи. Фотография Альрауне лежала на столе, там, где они ее оставили, и она потянулась к ней, чтобы коснуться стекла, которое закрывало фотографию.— Майкл, это и есть Альрауне, да? Я имею в виду… тут не может быть ошибки? Имя, написанное на чьей-то фотографии по ошибке или что-то вроде того?— Нет. Это однозначно Альрауне.Он взял яблоко из блюда с фруктами, которое Фран поставила на стол, и стал рассеянно резать его на четыре части. Фран ждала, и через мгновение он произнес:— Альрауне вывезли из Освенцима в Швейцарию в сорок третьем или сорок четвертом году. Лукреция установила это, хотя сейчас я не вполне уверен, и после войны она привезла Альрауне назад в Англию. Позже у Альрауне появилась семья, хотя это был не очень счастливый брак.Франческа посмотрела на него, но в его глазах снова появился этот закрытый взгляд, так что с видимым интересом к деталям истории она сказала:— Если Альрауне жила в Австрии, Трикси могла найти фотографию этим летом. Она часто ходила в пешие прогулки во время летних каникул, и в этом году она ходила в Тироль в Австрии.На самом деле Трикси предлагала Фран пойти с ней. «Хороший свежий воздух и обилие физической нагрузки — вот что тебе нужно. Это отвлечет тебя от того, что ты сидишь и хандришь из-за этой крысы Маркуса», — сказала она, но Фран была все еще на той стадии, когда хотелось сидеть и хандрить, и мысль об энергичных прогулках по Австрии в компании одной Трикси была столь пугающей, что Фран осталась дома. Майкл сказал:— Ты знаешь, где конкретно была Трикси?— Точно не знаю. Но когда она вернулась, она говорила о том, что останавливалась на неделю или на две в местечке, которое называется Клостернейберг. Это одна из тех малюсеньких деревень в венских лесах, по всей видимости. Там есть крошечный монастырь, и виноградные лозы висят над дверями гостиниц на винных фестивалях, а все деревенские жители напиваются по случаю нового урожая. Трикси должна была познакомиться с местными жителями, пока была там, ведь она изучала современные языки, так что свободно говорила по-немецки. Она упоминала, что ее приглашали в какой-то дом на ужин.— Ты думаешь, она могла наткнуться на фотографию там?— Я думаю, более вероятно, что она нашла ее в одном из книжных магазинов где-нибудь. Трикси любила ходить по букинистическим магазинам. Она обычно искала что-нибудь, что могло быть полезным для проектов, которые она устраивала в некоторых своих классах. Коробки старых книг и листовок или даже театральные программки и рукописи пьес… что-то слегка выходящее за границы учебников. Еще она любила старые гравюры и карты, иногда она покупала эти в беспорядке сложенные коробки на гаражных распродажах, в которых будет девяносто девять процентов мусора, но всегда будет этот непредсказуемый один процент.— Случайная фотография, — задумчиво сказал Майкл.— Да. Фото Альрауне могло быть в одной из этих коробок или, может быть, в серебряной рамке, которую продавали. — Франческа снова посмотрела на фотографию: — Это лицо уже не забыть, да? И вместе с именем…— Имя значило что-то для Трикси?— Могло. Она могла знать о книге. Она даже могла выбрать свою тему из-за этой фотографии, — сказала Фран. — Если сложить вместе все кусочки, получится неплохая мешанина. Вся психология того, что случилось на студии «Ашвуд»… Лукреция и Альрауне, и война, и книга Эверса… — И причины, по которым Лукреция убила двоих человек, произнес ее внутренний голос. О боже, нет, я не могу думать об этом. Пока не могу.Майкл сказал:— Ты не нашла больше ничего, относящегося к Лукреции, в вещах Трикси?— Нет. — Фран допила вино и поставила бокал. — Но я не открывала конверты и не читала письма. Это просто было в пачке старых фотографий, они не показались мне очень личными. — Она поколебалась, а потом сказала: — Майкл… ты сказал, что, когда Альрауне приехала в Англию, у нее была семья.— Да, но это был не очень счастливый брак, — сказал Майкл. — Я жил с Альрауне, пока мне не исполнилось восемь.Франческа посмотрела на него.— Альрауне была твоей матерью, — осторожно сказала она. — Ведь так, да? Лукреция фон Вольф была твоей бабушкой, а Альрауне была ее дочерью. Значит, Альрауне должна была быть твоей матерью.На какое-то мгновение ей показалось, что он не собирается отвечать; тишина грозила стать неловкой.Потом он взял свой пиджак, который висел на спинке стула, вынул бумажник и открыл его, чтобы показать Фран маленькую и довольно старую фотографию, вставленную спереди. Мужчина лет тридцати восьми и женщина немного моложе. У женщины были глаза Майкла, и она выглядела так, как будто старается не засмеяться, пока их снимают. Ее черные волосы слегка растрепал ветер, и она счастливо прижалась к мужчине, который обнимал ее за плечи.Фран смотрела на фотографию, а потом взглянула на Майкла:— Но это…Майкл очень тихо сказал:— Это фотография Альрауне. Но Альрауне не дочь Лукреции, Франческа. Альрауне был сыном Лукреции. Альрауне был моим отцом.* * *— Устроить, чтобы ребенка крестили как Альрауне, было самой жестокой насмешкой Лео Драйера, — сказала Алиса в ту ночь, когда рассказывала Майклу об Освенциме. — Я особо не думала о крестинах или любом другом виде крещения, я была слишком занята тем, чтобы ребенок выжил и чтобы я выжила вместе с этим.Майкл заметил, что она говорила о ребенке «это».— Но через неделю после родов один из офицеров зашел в барак и унес ребенка на крестины. Была произнесена какая-то обличительная речь против евреев, конечно, в соответствии с приказом. Тогда они все еще пытались поддерживать миф о том, что я еврейка, и одним из изощренных мучений, которые они придумали в то время, было насильно крестить всех новорожденных еврейских детей по-христиански. Для настоящего еврея это, конечно, было мучением. Но мне было все равно.— Значит, ребенка крестили христианским обрядом?— Да. И по инструкции Лео Драйера, к тому времени полковника Драйера, было выбрано имя Альрауне.Не было причин, по которым Майкл неожиданно вздрогнул и тревожно взглянул через плечо на приоткрытую дверь, но он не мог ничего с собой поделать. Алиса тут же сказала:— Все в полном порядке, Майкл, ты здесь в безопасности.— Я знаю. Все хорошо. Продолжай рассказывать о… о нем.Об Альрауне, он имел в виду. Альрауне. Мандрагора. Странное растение, которое арабы называют «яблоко Сатаны», которое древние люди считали снотворным, а еще возбуждающим бред и сумасшествие.Анафема демонов; говорят, что оно визжит, когда его выдирают из земли. И оно имеет свойства афродизиака. Когда ему было четырнадцать, Майкл искал слово «альрауне» в местной библиотеке, и, хотя он не понял все сноски, он понял достаточно. В четырнадцать он уже знал про афродизиаки.— Конечно, это имя было мне отвратительно, — сказала Алиса. — Я прекрасно знала, что так заклеймить ребенка было идеей Драйера. Из-за фильма и из-за позора, сопровождающего это имя. Альрауне, злое бездушное дитя, рожденное в результате странного сексуального эксперимента… Но когда они дали мне свидетельство о рождении, я просто пожала плечами и постаралась выглядеть скучающей.— Так Лукреция пожимала плечами.— Да. Я всегда была Лукрецией в Освенциме. Было бессмысленно считать, что свидетельство о рождении — это что-то большее, чем просто соответствующе зарегистрированный документ, и это было довольно важно. Бюрократизм правил Германией; если у тебя не было правильных документов, ты не мог найти работу, жилье или попутешествовать. Поэтому я решила, что имя останется таким, пока я не доберусь до Англии и там официально изменю его. Но я звала его Алан, мне казалось, это было вполне анонимно.— В Педлар-ярде большинство знали его как Ала.— Ал. — Она словно обдумывала это. — Это предполагает совсем новую личность, правда? Звучит жестче и более мужественно.— Да. — Пауза. — Моя мама знала, кем он был, да? Она знала об Освенциме?— Из того, что ты рассказал мне о ней, я думаю, она должна была знать достаточно много. Когда он был еще совсем маленьким, я часто говорила с ним о годах, проведенных в Вене, о встрече с Конрадом — служанка и богатый аристократ. Я пыталась рассказать это ему как сказку.— Моя мама все это знала. Она и мне это рассказывала как сказку. Но не об Освенциме.— Я никогда не говорила с Альрауне об Освенциме, — сказала Алиса. — Но он жил там, пока ему почти не исполнилось четыре, и у него наверняка остались воспоминания.— Я думаю, мама знала об Освенциме. Но она обычно говорила, что в мире есть темные места, а мы всегда будем сочинять истории только о хороших местах. О местах, полных света.— Когда ты мне рассказываешь о ней такие вещи, я очень сожалею, что не знала ее, — довольно грустно сказала Алиса.— Я бы хотел, чтобы ты знала ее. Она была немного похожа на тебя, я не имею в виду внешне. Но когда она говорила, она могла заставить тебя поверить, что в жизни впереди тебя ждут действительно хорошие вещи. Она могла заставить тебя забыть то плохое, что произошло в твоей жизни.— Это очень хорошее качество, — тут же сказала Алиса. — Я думаю, она передала его тебе.— Правда? У нее не было этого целиком, в той полной мере, как у тебя. Но все же это присутствовало, — пауза. — Ты думаешь, вот почему он женился на ней?— Потому что она напоминала ему меня?— Да.— Это возможно. Мне жаль, что он сделал ее такой несчастной. Мне жаль, что она так умерла… и мне еще больше жаль, что тебе пришлось быть там, когда все это случилось.— В конце она ненавидела его. Я тоже его ненавидел. Жестоко…Алиса очень медленно, почти как будто она боролась где-то внутри с самой собой, сказала:— Но ты должен попытаться простить кое-что из того, что он сделал, Майкл. Нельзя целиком винить его одного.

Глава 31За зловещими воротами Освенцима начала шевелиться жестокая весна, и каким-то образом Альрауне выжил в те несколько первых недель.Но казалось, что внутри него была какая-то мрачная сущность, тлеющая, подобно угольку, ненависть, и в те месяцы после его рождения Алисе иногда чудилось, что его темные глаза смотрели на нее с этой недетской ненавистью. Глаза Лео Драйера? Или, может быть, глаза того молодого офицера, который тогда словно извинялся своим жестом? Если Алиса будет уверенной, что молодой офицер может быть его отцом, это послужит ей хотя бы слабым отдаленным утешением, но мог ли тот голубоглазый саксонец зачать этого смуглого мальчугана? Пожалуйста, не дай ему быть сыном Драйера, пожалуйста, не дай ему вырасти похожим на человека, которого я ненавижу и боюсь больше всего на свете!Альрауне жил и спал в одном бараке с женщинами, а его площадкой для игр был двор, где проходила утренняя перекличка. Его одеждой было все, что женщины могли смастерить для него из собственных вещей или каких-то обрывков, а его игрушки были сделаны из кусков дерева — вырезанные фигурки или кубики, которые женщины красили в разные цвета с помощью гущи от безвкусного кофе, который пили.Когда полячки в другом бараке получали посылки с едой, они тайком приносили маленькие подарки для него. «Мясные консервы для малыша, — говорили они, — и баночка мясной эссенции. Полную ложку растворить в горячей воде, очень питательно». Совсем редко могла появиться трогательная малюсенькая баночка джема. «Сладости, — говорили они, кивая и улыбаясь, — малыши любят сладости».Одна из молодых девушек, которую привезли в Освенцим вскоре после Алисы, горевала из-за потери маленького брата, погибшего во время резни «хрустальной ночи». Ее брат был бы такого же возраста, как Альрауне, говорила она, поэтому она любила проводить с ним время, петь ему песенки, которые уже не споет своему брату, рассказывать ему истории, которые ее братик теперь уже не услышит. Алиса могла бы плакать от жалости при виде этой картины, но…— Каждый раз, когда я смотрю на него, — сказала она Илене, — я вижу лица тех, кто изнасиловал меня в ту ночь. Чаще всего я вижу лицо Лео Драйера.— Но Альрауне наполовину твой, неважно, кто его отец, — сказала Илена. — Его качества наполовину твои, возможно, больше чем наполовину. Ты будешь чувствовать все иначе, когда он будет старше, когда ты отойдешь от того, что они сделали с тобой в ту ночь.Алиса подумала, что никогда не станет чувствовать иначе, и она не была уверена, что сможет когда-нибудь отойти от событий той ночи, но ничего не сказала.Сезоны еще раз сменились, а потом еще дважды. Война продолжалась где-то за мрачными стенами Освенцима. Время от времени они получали вести об этом, хотя было невозможно узнать, насколько точными были эти новости. Но бои точно шли в небе над Германией и Англией, и корабли уничтожались в океанах, дома и города взлетали на воздух, мужчины и женщины становились бездомными. В Освенциме же заключенные наблюдали за сальным дымом, выходящим из высоких каменных труб крематория, и молились своим богам, чтобы их не выбрали для газовых камер.Но даже в этом темном безнадежном месте появлялись редкие проблески света. Музыка была одним из таких светлых лучиков. Невероятно, в лагере была музыка — короткие нечастые концерты, которые давала группа музыкантов; большинство из них были членами польского радиооркестра.Алиса обычно была среди тех пленников, которым позволяли посещать эти концерты, и она погружалась в глубокую накатывающую волнами боль, когда слышала музыку, которую когда-то играл Конрад. После третьего или четвертого раза она смогла поговорить с одним из музыкантов, со скрипачом. Музыкальное сообщество всегда было крепко связанным, и вполне вероятно, что она могла узнать что-то о Конраде. Она похвалила исполнение скрипача и спросила, были ли сформированы подобные оркестры в других лагерях. Например, в Дахау?Скрипач симпатизировал ей, но он знал немного. Естественно, были другие маленькие оркестры, сказал он. Это было широко известно, и вполне возможно, что такие же оркестры были в Дахау, кто знает? Нацисты любили, когда их считали культурными людьми, которые умеют наслаждаться такими вещами, как хорошая музыка. Скрипач произнес эти слова так, как будто они были ядом, который нужно выплюнуть как можно быстрее.Алиса спросила, не знал ли он композитора Конрада Кляйна. Гестапо забрало его в Дахау в 1939 году.Скрипач не знал господина Кляйна, но слышал его игру однажды в Вене — о, какая это была для него честь! Маэстро! Он не слышал о том, что случилось с господином Кляйном, но баронесса должна помнить, что с музыкантами в лагерях не обращались так жестоко, как с другими узниками.— Чтобы они могли играть, как мы, — сказал он. — У него есть хороший шанс выжить.Алиса приободрилась при мысли, что Конрада могла сопровождать его музыка, которую он обожал. («И когда-нибудь, любовь моя, мы снова будем танцевать на балу в Вене. Я надену вечернее платье из Парижа, и от меня будет пахнуть духами от мадам Шанель, а на тебе будет смокинг из «Савоя»…») Ее успокоил лирический концерт Моцарта, но, когда она поблагодарила скрипача за прекрасную игру, он просто ответил:— Если мы не будем хорошо играть, то нас отправят в газовые камеры.А потом, весной 1943 года, новый главный врач приехал в Освенцим.Человек, которого одни называли Ангелом смерти, а другие — Мистическим нацистом. Доктор Йозеф Менгель.Паутина зловещих взглядов, казалось, окружила доктора Менгеля почти с первых часов его прибытия. Перешептывались о той работе, которую он должен здесь делать, ходили слухи об экспериментах с близнецами или карликами, слухи о тестах на выявление границы человеческой выносливости, об ужасающих процедурах, целью которых было изучить результаты костных пересадок и регенерации нервов.Илену благодаря ее медицинским знаниям отправили работать в одну из лабораторий Менгеля.— Я была достаточно наивной, чтобы думать, что смогу ломать его шприцы, — сказала она Алисе и другим узницам после первых дней работы. — Я представляла себе, что буду красть морфий и тайно давать его жертвам. После всех месяцев, проведенных в этом месте, я действительно думала, что это возможно, представляете?— Невозможно?— Все заперто и охраняется, — горько сказала Илена. — Оттуда нельзя вынести даже иголку.— Ради бога, не подвергай себя опасности, — испуганно сказала Алиса.— Я не буду, — ответила Илена, криво улыбнувшись. — Когда-нибудь, Лу, мы выйдем отсюда, может быть, когда русские освободят нас, или британцы, или американцы. Может быть, мы даже найдем способ самим сбежать еще до этого. Но мы выйдем, Лу. Мы все. И мы с тобой выйдем вместе, рука об руку.Как-нибудь, когда-нибудь они выйдут.Илена работала в медицинском блоке уже несколько недель, когда она отыскала Алису как-то ночью после скудного ужина из хлеба с маргарином. Ее лицо было белым и сосредоточенным, и без какого-либо вступления она сказала:— Если они заподозрят, что я тебе это сказала, Лу, они, скорее всего, повесят меня, но я ничего не могу с собой поделать.— Сказала мне что?— Менгель заметил Альрауне. Ты знаешь, как Альрауне любит сидеть во дворе днем. Ну, Менгель заметил его. — Она остановилась, а потом очень осторожно добавила: — Я думаю, они выбрали его для одного из экспериментов.Железная печка горела в углу, на ней, как обычно, грелась жестяная кружка воды, и от нее исходил запах горячего металла. Но Алиса почувствовала, как ледяная рука сжалась вокруг ее сердца. Один из экспериментов. Одно из их мрачных бесчеловечных исследований на человеческом теле или человеческом мозге…— Как ты узнала?— У них есть расписание работы на неделю, пришпиленное на доске внутри главной административной комнаты в медицинском блоке, — сказала Илена. — Имена и номера узников, которых нужно привести, и кто кем должен наблюдаться. Я, конечно, всегда слежу за этим на случай, если кто-то из наших окажется там. А сегодня утром…— Там было имя Альрауне, — прошептала Алиса. — Вот что ты имеешь в виду, да? О господи!— Да. Один из корпусов — корпус шесть. Пациент доктора Йозефа Менгеля.— Когда? — спросила Алиса через несколько секунд. — В смысле, какая дата?— Среда. Послезавтра.Послезавтра. Так скоро, в панике подумала Алиса. Меньше двух дней. Это все время, которое у меня есть, чтобы найти способ спасти его.— Какие эксперименты они проводят в этом корпусе? — спросила она. — Илена, пожалуйста, скажи мне.— Несколько разных. Но главный интерес Менгеля сейчас, — печально сказала Илена, — это точно выявить степень сопротивления боли человеческим мозгом, ясно понять, как много боли и как много страха может вынести человек, перед тем как его мозг расщепляется. Они пытаются выявить, являются ли боль или страх доминантой, то есть они применяют и то и то к их жертвам, а потом наблюдают результат.— Мы можем спрятать его, — сказала русская девушка ночью, — некоторые делали это с детьми. Прятали их под одеждой.— Но их всегда ловят.— И где нам его спрятать? — сказала Илена, быстрым злым жестом обводя голые деревянные полы барака и узкие койки.У Алисы кружилась голова от изнеможения и страха, но она умудрялась заставить себя сосредоточиться, потому что нужно найти выход. Женщины даже не пытались поспать; они говорили часами, сидя на своих узких кроватях, несколько человек стояли около печки, чтобы погреться и поддержать себя, и все они пытались придумать способ спасти Альрауне от Менгеля.— Как насчет машин СС? — спросила одна из женщин с сомнением. — Вы могли бы вдвоем залезть в багажник одного из автомобилей? Вас даже могут провезти через ворота, ничего не заметив. Я знаю, что это уже пытались сделать…— Охрана знает об этом трюке, — сказала русская девушка. — Они прочесывают каждый дюйм каждой машины, которая выезжает отсюда или въезжает сюда. Лу и Альрауне найдут и застрелят.— Тогда, — сказала Алиса, — похоже, я могу сделать только одно: вынести его отсюда сейчас, сегодня, и пойти на проволоку.Она почувствовала, как все вздрогнули при ее словах. «Пойти на проволоку» значило просто пойти к ограде, окружающей лагерь, через которую пропущен ток, и довериться Богу или дьяволу, что они помогут пролезть через ограду до того, как охрана заметит и откроет огонь. Даже если охранники по какой-то счастливой случайности не увидят тебя, ты рискуешь получить удар тока от самой ограды. Но все же это был маленький шанс вырваться на свободу. И несколько заключенных уже пытались использовать его.— Невозможно, — сказала Илена. — Я свяжу тебя до того, как допущу, чтобы это случилось.— Я знаю, что мы не можем на самом деле спрятать Альрауне, — сказала одна из женщин, медленно произнося слова, как будто обдумывала каждое слово перед тем, как высказать его, — но, может быть, мы можем как-то запутать охрану и людей Менгеля, перемещая Альрауне здесь.— Из барака в барак? — спросила Алиса.— Из барака в кухни, оттуда в прачечную — где только сможем найти угол, который могут не проверить час или два, — сказала женщина.Она была одной из самых тихих обитательниц барака, но, когда она говорила, ее всегда слушали с уважением. Эта заключенная была немного старше, чем все остальные; она редко говорила о себе, только иногда довольно неожиданно могла упомянуть, что была учительницей. Она сказала:— Освенцим такой огромный, что могут пройти дни, даже недели, пока они его найдут.— Но в конце концов они его найдут. Они, само собой, повесят Лу, — сказала другая женщина. — Я не думаю, что это сработает больше чем на несколько дней.— Но, может быть, всего несколько дней нам и надо. И если мы сможем держаться на один шаг впереди гестапо…— С какой целью?— Я не знаю точно. Но это добавит нам времени, и за это время, может быть, появится возможность вытащить его отсюда.— Поляки помогут нам его спрятать на какое-то время, — сказал кто-то, стоящий у печки.— Да, они помогут, и в их бараке есть место, где крыша идет под откос вверх, — нетерпеливо сказала русская девушка.— И некоторые поляки работают в прачечной, они могут пронести его туда в бельевой корзине или…— Мы можем доверять полякам? В их бараке нет шпионов, да?— По-моему, нет. Да, я думаю, им можно доверять.Мне кажется, я не смогу этого вынести, подумала Алиса, слушая их. Мне кажется, я не смогу выдержать того, что ребенка, моего собственного ребенка, неважно, как он был зачат, будут перетаскивать туда-сюда в этом ужасном месте, чтобы он не стал предметом каких-то чудовищных экспериментов…— Нам будут задавать вопросы, — сказала Илена. — О том, где он.— Допрос, — сказала очень молодая девушка, дрожа и с беспокойством глядя на дверь. — Это очень опасно.Несколько женщин повернулись к тому углу кровати Алисы, где спал Альрауне. Черные волосы упали ему на лоб, и его ресницы блестели от сырости. Алиса снова почувствовала сильное желание защитить свое дитя.— Мы скажем, что он исчез, что он куда-то уполз. Как сказал кто-то — о, это была ты, да, Базена? — Освенцим такой большой, что ребенок может потеряться на много дней.Они благодарно ухватились на это предложение. — Мы можем быть очень убедительными, и это может сойти с рук.— Лу, ты должна быть самой убедительной, ты должна выглядеть потерявшей рассудок. Но ты сможешь это сделать, правда? Ты играла в кино, и ты сможешь это сделать?— Да. Я смогу, — сказала Алиса.— Остальные будут притворяться даже обрадованными, что Альрауне исчез. Надо дать им понять, что он был неприятен нам, путался под ногами, требовал, чтобы за ним следили и кормили его, не давал нам спать своим плачем…Русская девушка сказала:— Это будет самый большой риск, но, если мы сможем управлять собой и своими нервами, мы можем справиться.Тут в голове Алисы что-то щелкнуло, и словно в озарении она подумала: риск! Все дело в том, чтобы управлять собой! Я лучше, чем кто-либо, знаю все о риске и о том, как управлять собой!Усталость исчезла, и она выпрямилась.— Я думаю, это может сработать, — сказала она. — Но только если вы все готовы так рисковать — я имею в виду допрос. Даже если одной из вас не нравится эта идея или вы боитесь, я не стану этого делать.— Мы все готовы рискнуть, — произнесло несколько голосов, а остальные женщины просто закивали.— Конечно, мы все напуганы, — сказала одна из них. — Лично я в панике, но нельзя даже думать о том, чтобы Менгель мог использовать малыша в своих экспериментах. Я сделаю все что угодно, вместе со всеми вами.Алиса отчаянно старалась не заплакать. Она думала: если я доживу до ста лет, если мир рухнет и планеты собьются с орбит, у меня никогда не будет таких хороших и преданных друзей, как эти женщины. Эти замечательные женщины, которые стали мне ближе, чем сестры, которые готовы притворяться и рисковать жизнью, чтобы защитить Альрауне.Остальные уже двигались дальше, обсуждая детали. Русская девушка волновалась из-за того, что Альрауне будет напуган.— Он может нас выдать, даже не понимая этого.— Только если Лу не скажет ему, что это новая игра…— Версия пряток…— Мы все можем сказать ему это; мы можем сделать вид, что все в это играем.— Когда мы это сделаем?— Сегодня, — сказала Илена, глядя на Алису. — Мы не можем откладывать.— Но что надо сделать прежде всего?..— Я сейчас проберусь в барак к полякам, — вызвалась русская девушка. — Я могу увернуться от огней, и охрана меня не увидит.Бараки больше не запирались, чтобы охрана могла проводить неожиданные проверки, но патрульные группы ходили по лагерю всю ночь. Суть была в том, чтобы увернуться от них и от огней, которые постоянно разрезали темноту.— Это будет опасно, Мария, — неуверенно сказала Алиса. — Лучше пойти мне.— Нет, потому что они не очень хорошо говорят по-английски, а я чуть-чуть знаю польский, — сказала Мария. — Достаточно, чтобы они поняли, что мы хотим попросить их любым способом спрятать Альрауне до завтра. Места в их бараке более чем достаточно…— Хорошо. Но что завтра? Мы не можем подвергать польский барак риску более чем на несколько часов.— Нам нужно продумать все на пару часов вперед, — сказала Илена. — Может быть, завтра ночью в прачечную, может, в кухни.— Мы как-нибудь это устроим, — сказала Мария, подходя к двери. — Я готова. Кто-нибудь, посмотрите в окно за огнями.— Я посмотрю, — вызвалась Базена. Когда она слегка подняла уголок одного ставня, свет немного проник в барак. — Все в порядке, Мария. Нет, подожди, они пустили их сюда… о нет, все в порядке, они снова уходят… Давай!Когда Алиса с Альрауне на руках выскользнула из барака, забрезжил слабый безжизненный рассвет.Трубы крематория с немым запретом на что бы то ни было возвышались в сером небе. Разлетающийся пепел покрывал все крыши вокруг, и тяжелый запах держался в воздухе. Значит, печи недавно горели. Не думай об этом.Когда я пройду через это, думала Алиса, украдкой пробираясь к польскому бараку, и когда я буду оглядываться назад, в этих воспоминаниях никогда не будет цвета. Все всегда будет в тени черного и серого.Она упорно шла вперед, крепко обняв Альрауне, молясь, что он достаточно хорошо все понял, чтобы молчать. Но ему был, очевидно, интересен этот неизвестный ночной мир, и он молчал. Оказалось легче, чем Алиса смела надеяться, увернуться от охраны. Частично потому, что они двигались по привычному маршруту, и каблуки сапог звенели о грубые плиты двора, предупреждая об их приближении.Огни все еще перемещались по лагерю, в этом свете они были похожи на огромные бледные глаза без век. А если мы тебя найдем, мы повесим или расстреляем тебя, моя дорогая…Не думай об этом. Думай только о том, чтобы держаться в тени, чтобы не попадать в круги ужасного мертвенно-бледного света. И прячь голову Альрауне у себя на плече, потому что он смотрит на огни…Женщины в польском бараке ждали ее, они впустили их, что-то восклицая про малыша, который должен быть спрятан от Ангела смерти, перешептываясь о своих планах. На остаток ночи мадам и малыш останутся в маленьком пространстве под крышей, там неудобно, но места хватит. А завтра, после утренней переклички, маленького можно будет тайком пронести в прачечную, у них уже все продумано. Охапка белья из охранной части, чтобы спрятать его, никто ничего не заподозрит. Трое, которые работали в прачечной, будут держать его в тихом уголке, в том блоке много таких мест, и никто не узнает, что он там. А потом, может быть, кухни.— Нет, — сказала Алиса, обрадованная, что, несмотря на предупреждение Марии, некоторые из них чуть-чуть понимали по-немецки. — Нет, я не могу навязываться к вам после сегодняшней ночи. Мы унесем его куда-нибудь. Но ваша помощь сегодня значит для меня больше, чем я могу выразить словами. — Она подумала, что они поняли, наверное, только половину из ее слов, но она знала, что они поняли все чувства, скрывающиеся за словами.Место под крышей было меньше, чем она ожидала, но оно было достаточно большим, чтобы они вдвоем могли свернуться в клубок, опершись на деревянные стропила. Кто-то передал одеяло, и кто-то еще передал полчашки теплой жидкости; Алиса не могла понять, что это было, но она с благодарностью выпила немного и дала несколько глотков Альрауне. Завтра, после переклички, она разыграет спектакль, и от него будут зависеть их жизни. Она сообщит охране, что Альрауне пропал, и она сыграет сумасшедшую мать. Это сработает? Сможет ли она обмануть Менгеля? Время исчезновения было не очень хорошим, оно было слишком подходящим, слишком близким к тем графикам, которые видела Илена, но ничего не поделать. Это лучшее, что они могли сделать. Охрана будет искать Альрауне, и, если они не найдут его, Алису, возможно, будут подозревать в разработке какого-то плана и казнят.Она посмотрела на Альрауне и напомнила ему, что это была часть игры, что они должны сидеть тихо. Он снова вроде бы принял это, хотя и посмотрел на мать с подозрением, и, когда Алиса обняла его, чтобы ему было удобнее, мгновение он сопротивлялся ее объятию.Но потом он прислонился к ней и быстро забылся, по-видимому, спокойным сном.

Глава 32От беспокойной дремоты Алису разбудил звук марширующих шагов охранников снаружи. Она резко села, вспоминая. Я в этом крошечном уголке польского барака, и Менгель хочет Альрауне, а я должна прятать его.Это был один из самых мрачных дней в Освенциме: дождь не прекращаясь барабанил по крышам бараков, и вонь застоявшихся болот просачивалась всюду.Алиса решила сообщить об исчезновении Альрауне после утренней переклички. Она обдумывала, каким должно быть ее поведение. Слезы и взволнованность, а потом мрачное подчинение? Да, все офицеры и большинство охранников должны знать о том, что случилось в Бухенвальде, они должны знать, что Альрауне не был любимым ребенком, оставшимся от потерянного мужа, но был живым напоминанием о жестоком изнасиловании. Но не слишком много слез, думала Алиса. Лучше не переборщить с этим, это настоящая жизнь, а не кино. И еще, я думаю, какое-то раздражение — негодный ребенок, я не могу все время следить за ним… Как я могу знать, куда он пошел или залез?.. Я просто решила, вы должны знать, что он убежал…Да, я должна сыграть именно так. Слегка погоревать, а потом хмуро разозлиться.Она должна их убедить. Алиса выдавила несколько слезинок, а потом замолчала. Нет, она не представляла, где мог быть ребенок. Да, он был с ней в бараке перед утренней перекличкой. Да, она даст им знать, если он вернется. Она видела, что они посчитали это относительно неважным — дети всегда где-то болтаются, они любопытные существа. Может быть, попозже они его поищут, но теперь она должна вернуться в свою часть лагеря.Они не знают о планах Менгеля, подумала Алиса, осторожно продвигаясь к прачечным. Вот когда будет действительно время проверки… Прикажет ли Менгель тщательно все обыскать? Насколько он заинтересован в том, чтобы Альрауне участвовал в его эксперименте?Полячки выполнили свое обещание: Альрауне перенесли в узле простыней и положили в маленькую комнату с каменным полом в конце длинного узкого коридора. В комнате было мало вещей: несколько стиральных досок и два больших бельевых катка, стоящие над дренажными дырами. Банка с каким-то чистящим порошком, чуть-чуть пахнущим старомодным щелочным мылом. Алисе это место показалось ужасным, но сейчас тут вроде бы было безопасно. Две полячки проведут с Альрауне столько времени, сколько смогут, а Алиса попытается днем проскользнуть сюда незамеченной. Если женщины услышат, что идет охрана, у них будет время, чтобы выйти, сказали они. Они будут очень внимательны.Алиса вернулась в прачечный блок после обеда, проделав это так открыто и беспечно, что, если кто-то из охраны увидел бы ее, он бы подумал, что она направлена сюда работать. У нее в рукаве для Альрауне были спрятаны кусок хлеба и квадратик сыра, который был тугим, как резина. Две полячки из прачечной смотрели на нее, кивая почти незаметно, чтобы дать понять, что все хорошо, и Алиса прошла по проходу в ужасную комнату. Там по-прежнему был крошечный лучик света от маленьких окон, но тени начали двигаться по полу, и во мраке катки стали похожи на злорадных чудовищ, существ, которые сожмут твои руки и лодыжки и своими вращающимися пастями перережут тебя… Твоя кровь будет стекать по их валикам вниз в дренаж как раз под ними… Альрауне заперт тут весь день, он наблюдал за машинами? Он тоже видел эти зловещие картины, которые видела Алиса, и испугался?Алиса настроила себя, чтобы создать веселую атмосферу; она принесла один из кусочков сланца, на котором Альрауне любил выцарапывать бессмысленные рисунки, и цветные мелки, которые они смогли выторговать у одного из охранников. Еще она связала ему крошечную куколку из куска бечевки и пела колыбельные из своего собственного детства, не повышая голоса, хотя толстые стены комнаты заглушили бы любой звук. Ее разум постоянно обдумывал планы их следующего движения. Она думала, что Альрауне проведет ночь в кухонном блоке, а она снова сможет проскользнуть к нему, ведь его нельзя оставлять в темноте одного. А потом среда, день, когда он нужен Менгелю. Она раздумывала, сможет ли использовать затею с прачечной корзиной, чтобы вынести его. Насколько это будет рискованно?Было невозможно узнать точное время, но все шло к вечерней перекличке, и она как раз думала, что выскользнет и будет у себя к этому времени, когда снаружи внезапно послышался шум. Сердце Алисы забилось от страха, она тут же попятилась в угол комнаты, увлекая с собой Альрауне.— Мы все еще играем в прятки, — сказала она, — поэтому нам нужно сидеть тихо, как маленьким мышкам. — В темных глазах вспыхнуло непонимание. — Но завтра, — продолжала Алиса, ненавидя себя, — наша очередь быть большой пушистой киской, которая будет всех преследовать, и это действительно будет очень интересная игра. — Она говорит чепуху, он никогда в жизни не видел кошек. — Когда-нибудь у тебя будет своя кошка, — сказала она, — прелестная черная пушистая кошка с зелеными глазами. Она будет только твоя, она будет мурлыкать и сворачиваться в клубок у тебя на коленях. Но пока что мы две маленькие мышки, и мы не должны издавать ни писка.Теперь охрана была снаружи — они, должно быть, вошли так неожиданно, что у полячек не было времени предупредить Алису. Не было времени вынести Альрауне. В этом не было ничьей вины. Но охрана уйдет или обыщет тут все? Алиса сжала кулаки. Пожалуйста, Господи, пожалуйста. Господи… Двери рывками открывались и закрывались, это была главная входная дверь? Они снова уходили? Двадцать секунд она осмеливалась верить, что они ушли. А потом она услышала металлический звон сапог охранников о каменный пол коридора снаружи, и эти удары словно отпечатывались у нее в сердце. Ненавистный звук. Она вжалась в угол за самым большим из катков, обняв Альрауне, прикрыв одной рукой его рот, потому что был шанс… маленький, малюсенький шанс, что, даже если охрана заглянет сюда, они не увидят две фигуры, сидящие на полу в тени. И если они смогут оставаться беззвучными, если Альрауне не заплачет… Не дай им войти сюда, молилась Алиса. Но если они войдут, не дай им увидеть нас…Она оставалась абсолютно неподвижной, ее собственное сердце бешено колотилось, она чувствовала тепло Альрауне у себя на плече, вжималась в стену и пыталась сжаться вместе с ним, как люди в сказках в ее детстве. Как эта другая Алиса, которая падала по кроличьей норе и выпила что-то, что сделало ее маленькой. Если бы я только могла сейчас это сделать… Если бы только я могла сделать так, как дети, и верить, что, если я закрою глаза, никто меня не увидит…Дверь распахнулась, и свет заструился внутрь. Два охранника стояли в дверном проеме, оба держали в руках автоматы. Алиса вздрогнула и почувствовала, как Альрауне дрожит.— Вот она, — сказал один, указывая на нее, — и ребенок.Они двинулись вперед, и Алиса увидела третьего. Он оставался в затененном коридоре, но, когда он повернул голову, свет осветил его лицо, и она увидела стеклянный диск на одном из его глаз.— Ты настолько глупа, что пытаешься перехитрить меня, — сказал Лео Драйер, глядя на нее сверху вниз. — Я всегда — всегда— буду побеждать тебя.Он дал сигнал охранникам, они скрутили руки Алисы ей за спиной и наполовину выволокли ее из прачечного блока, а потом потащили по двору. Когда она выходила, она видела, как Драйер стоял и какое-то время смотрел на сидевшего на полу Альрауне, но она не могла ничего прочесть на его лице. А потом он поднял Альрауне на руки и пошел за ними.Алиса так никогда и не узнала, предали ли ее тогда, но, когда она снова размышляла об этом, она думала, что нет. Она думала, это было больше похоже на то, что Менгель, услышав об исчезновении ребенка, которого он планировал использовать в эксперименте, должно быть, приказал очень тщательно все обыскать. Наверное, охранники искали их несколько часов, прежде чем нашли, и они просто бесшумно, без предупреждения входили в разные здания и обыскивали их.После первого резкого шока она уже не была сильно удивлена, увидев Лео Драйера. Если он не знал о рождении Альрауне в то время, он наверняка вскоре узнал. Он тайно следил, как Альрауне растет? Может быть, он указал на него Менгелю, сказав: почему бы не использовать этого ребенка в вашей работе? Его не волновало, что Альрауне мог быть его сыном?Алиса ожидала, что ее повесят или расстреляют, в лучшем случае, она предполагала, ее отведут в блок, где наказывали пленных, и изобьют. Она еще не достигла той стадии, когда у нее не было никаких чувств, но она была очень близка к этому. И даже так она все равно чувствовала глубокую боль сожаления, что, несмотря на все, она не спасла Альрауне. Теперь я умру, а они смогут сделать с ним все, что захотят. А потом, если вообще будет это «потом», Марии или Илене придется заботиться о нем.Но она не принимала в расчет извращенную страсть, которая в большинстве своем руководила работой Йозефа Менгеля. Никогда ничего не упускай, сказал бы в свою очередь Менгель. Если есть что-то, любая ситуация, любая крупица гуманности, которая может быть использована, используй ее.И Йозеф Менгель собирался использовать женщину, которую он считал Лукрецией фон Вольф, в одной особой части своей работы.Алису не привели во двор со знаменитой кирпичной стеной, изрешеченной пулями, и не втолкнули во внушающую страх газовую камеру. Ее отвели в маленький личный кабинет в медицинском блоке с большим квадратным окном, выходящим в одну из главных операционных. Комната обозрения? Да, конечно. Кровь начала глухо биться у нее в висках; каждый ужасный слух и каждый фрагмент странных сплетен, которые она когда-либо слышала о Менгеле, промчались у нее в голове. И он, похоже, с головой окунулся в свое дело вместе с Лео Драйером. Что эти двое решили со мной сделать?Только после того как ввели двоих мужчин и закрепили их ремнями на креслах, похожих на кресла в кабинете стоматолога, потом ввели Альрауне и посадили его напротив этих двоих, Алиса начала понимать. Ее не будут бить и наказывать голодом, нацисты были гораздо более изощренными и жестокими.Илена сказала, что команда Менгеля пыталась выяснить, были ли боль и страх доминирующими факторами в расшатывании человеческой психики, и с этой целью врачи применяли к своим жертвам и боль, и страх, регулируя пропорции или соотношения и измеряя разные результаты.Но сегодня они усовершенствовали свой эксперимент, дважды усовершенствовали. Они посадили ребенка в ту же комнату, что и жертв, и хотели посмотреть за реакцией ребенка на применение боли к жертвам.И они посадили мать ребенка в соседнюю комнату, так что она была вынуждена видеть все происходящее.Алиса ничего не могла поделать. Два охранника стояли у дверей, и два ассистента Менгеля сидели за стеклянной смотровой панелью с досками с зажимами для бумаги и с ручками. Когда третий вошел в комнату, Алиса увидела, что за дверью было еще больше охраны. В комнате не было окон, которые она могла бы разбить и попытаться вылезти, и, когда она второй раз осмотрела смотровое стекло, то увидела, что стекло было невероятно толстое. Алиса подумала: отсюда нет выхода. Я заперта в этой комнате, и мне придется вытерпеть все, что произойдет дальше. Ремни были туго стянуты вокруг лодыжек и запястий двух пленников, а к их груди и вискам были прикреплены провода, подходящие к машинам, похожим на большие коробки. Алиса решила, что они будут измерять уровень кровяного давления и биение сердца. Может быть, даже мозговые импульсы? Она не представляла себе, возможно это или нет.Когда толстые металлические оковы закрепили на шеях обоих пленников и металлические обручи сжали вокруг их голов, чтобы они не могли двигаться, ее собственное сердце начало биться с бешеной скоростью, потому что, что бы доктора ни собирались делать, это было однозначно связано с лицами мужчин.Альрауне с легким любопытством наблюдал за всеми этими приготовлениями, но он, по всей видимости, не был сильно напуган. Он никогда не знал обычного мира, подумала Алиса, только это темное безнадежное место. Так что он может и не увидеть ничего ужасающего в том, что они сейчас собирались сделать, и это может не затронуть его. А потом она подумала: но я не хочу, чтобы его это не затронуло! Я хочу, чтобы он знал жалость и сострадание, чтобы он мог поставить себя на место другого человека, чтобы он чувствовал боль, если больно его другу.Когда сам Менгель вошел в комнату, он проделал это так тихо и незаметно, что было сложно соединить эту его фигуру с легендарным монстром. Но дело в глазах, подумала Алиса. В его глазах холод и пустота. Как будто у него нет души.Она как раз пыталась привлечь внимание Альрауне, думая, что ее вид может успокоить его, что она может как-то подать ему сигнал не бояться, когда дверь снова открылась и вошел Лео Драйер. Тут же угроза в комнате стала ощутимой, холодный пот пополз у Алисы между лопаток, и ее ладони стали липкими. Вот оно, подумала она. Начинается.Не подозревая, что сделает это, она сильно ударила кулаком в разделяющее стекло и, когда мужчины с другой стороны оглянулись, крикнула Лео Драйеру:— Лео! Отпусти ребенка! Оставь меня, но отведи его назад в барак, пожалуйста!Драйер повернулся к ней и улыбнулся. Он отрицательно покачал головой.— Он может быть твоим сыном! — крикнула Алиса, ненавидя, что должна это сказать, но все же произнося эти слова. — Той ночью вас было шестеро, помнишь? Один шанс к шести.— Он не мой сын, — тут же сказал Лео Драйер. — Я не могу иметь детей. Я был стерилизован после болезни, перенесенной в детстве. Но, — сказал он с неожиданно появившимся блеском в глазах, — я не импотент, баронесса, как вы прекрасно знаете.Не сын Драйера. Не сын этого холодного, жестокого, неумолимого монстра. Слава Богу хотя бы за это, подумала Алиса.Мужчины, заключенные в креслах, тоже почувствовали неожиданное изменение атмосферы. Было непонятно, знали ли они, что должно было случиться, но они определенно знали истории про Менгеля и возобновили свои попытки освободиться, их глаза с заячьим испугом вылезали из орбит. Но оковы и ужасные обручи крепко держали их, и ни Менгель, ни его ассистенты не уделили их слабому дерганью никакого внимания. Менгель просто указал на одного из них и резким голосом сказал, что этот будет первым объектом.Тут же ассистенты у кресел наклонились к машинам, а Лео Драйер с бесстрастным выражением лица тихо прошел к креслу в углу. Альрауне не двигался; он все еще смотрел на все с робким, но не испуганным любопытством и несколько раз принимался разглядывать Драйера, как будто находил его занимательным.Йозеф Менгель подошел к небольшой тележке с инструментами и выбрал шприц с очень длинной иглой.— Все готовы? — спросил он, и ассистенты кивнули. — А в смотровой комнате?— Мы тоже готовы, герр доктор.— Полковник?— Да. Начинайте, — ответил Драйер, а Менгель сказал:— Итак, — и на долю секунды острие иглы поймало свет и блеснуло серебром.Менгель отрегулировал подставку под голову у кресла, так что человек был слегка отклонен назад, потом он крепко схватил верхнюю часть его лица левой рукой, опершись ею на его подбородок, большим и указательным пальцами широко разводя его веки. Правой рукой он ввел блестящую иглу прямо ему в глаз.* * *Алиса услышала свой собственный крик и крик мужчины. Менгель стоял как раз между ней и своей жертвой, но, когда он пошевелился, она увидела, что все правая сторона лица несчастного была залита ужасной густой жидкостью, слегка разбавленной кровью. Он всхлипывал и дергался, как будто пытаясь отразить следующую атаку.Менгель в раздумье посмотрел на него, а потом, повернувшись к своим ассистентам, сказал:— Вы видите, что я проник в глаз через роговицу, минуя скуловую кость. Водная полость, понятное дело, проколота, но…Немецкий Алисы не был столь хорошим, чтобы понимать медицинские термины, которые Менгель сейчас использовал, но не было нужды переводить все, чтобы понять: он говорил, что игла не вошла достаточно глубоко в мозг жертвы, чтобы убить его.Второй человек в полном ужасе смотрел на то, что было проделано, и его собственные попытки бороться тут же прекратились. Они были друзьями, эти двое? Если не друзьями, они все равно точно были здесь союзниками, так же, как Алиса и женщины в ее бараке были союзниками. Все ассистенты по-прежнему стояли у аппаратов, прикрепленных к каждому мужчине, отмечали цифры, сравнивали их и приводили в порядок установки. Алиса снова посмотрела на Альрауне, надеясь, что он оглядится вокруг и увидит ее, что она как-то сможет показать ему свою любовь или поддержку, но он смотрел на машины. Алиса не знала, понимал ли он, что она все еще здесь.Присутствующие были заняты машинами, выводя цифры, меняя установки, а Менгель терпеливо ждал, пока они не отошли, кивнув ему. Потом он снова склонился над первой жертвой, и игла блеснула, когда опустилась во второй раз.Несмотря на замешательство от боли, ужаса и отвращения, две мысли со страшной ясностью возникли в голове Алисы.Первой были реакции все еще не тронутой жертвы. Когда Менгель погрузил иглу во второй глаз первой жертвы, второй мужчина начал кричать. Он понял, что его ждет, с ужасом подумала Алиса. Он видел, как его друга хладнокровно ослепили, и он понял, что его ждет такая же участь.Менгель повернулся к тележке, чтобы выбрать вторую иглу, и крики второго мужчины усилились, пронзительно разрезая маленькую комнату. Когда Менгель подошел к нему, крики стихли, уступив место рвоте.— Вытрите ему лицо, — нетерпеливо потребовал Менгель. — Я не могу работать с блевотиной на руках, вам бы пора уже это знать. — Он снова поднял шприц.Второе, что очень сильно поразило Алису, — это то, что Альрауне молчаливо наблюдал за всем происходящим. И, казалось, он был абсолютно равнодушен к тому, что видел.— Столько боли, — мягко сказала Франческа, когда Майкл закончил говорить. — И все же это яркое проявление смелости и человечности. Алиса и эти женщины…— Выдающиеся, правда?— Это немного напомнило мне историю о том, как Анна Франк пряталась на чердаке от нацистов, — сказала Фран. — Ее дневники читать почти невыносимо, но люди, которых она описывает, такие храбрые. Или эта француженка, Одетт, которая, кажется, сидела в тюрьме как шпионка.Майкл сказал:— И племянница Малера, Альма Розе, руководившая оркестром в Освенциме. Алиса встречалась с ней пару раз, я думаю.— Это невероятный рассказ, Майкл.— Но ты веришь в это? Ты веришь тому, что я тебе рассказал? Уж я-то знаю, как неправдоподобно это должно звучать.— Теперь, когда я увидела твою собственную фотографию Альрауне, я тебе верю, — медленно сказала Фран. — До этого я… ну, я обдумывала все это. Но ты не мог подделать эту фотографию в твоем бумажнике. И ты не мог знать, что я найду детскую фотографию Альрауне. А они однозначно фотографии одного и того же человека.— Ребенок, потом отец.— Я всегда считала, что Альрауне — это девочка, — задумчиво произнесла Фран. — Трикси всегда говорила об Альрауне «она». Я думаю, это из-за фильма. И ведь это могла быть фотография как мальчика, так и девочки, да?— Да. Но если ты посмотришь на снимок с моей матерью…— Она не то чтобы красивая, но в ней чувствуется порода, — задумчиво произнесла Фран. — Что с ней случилось? С ними обоими? Или я перехожу границы, спрашивая об этом?Майкл сомневался.— Не совсем, — сказал он, — и однажды я расскажу тебе. Но не сейчас.— Хорошо. Он… твой отец… вообще-то очень красивый.— Да, он был красив, — сказал Майкл. — Очень обаятелен.Фран снова взяла фотографию ребенка.— Мы должны кому-нибудь ее показать? Это может быть связано с убийством Трикси?— Я не знаю. Но Трикси копалась в прошлом, да? Если она нашла фотографию Альрауне, она могла найти и другие вещи… я не могу представить, какие другие, но я знаю, что Алиса рассказывала мне не все об Альрауне. Поэтому я считаю, в прошлом может быть что-то, чего я не знаю.— Что-то, что стало причиной убить ее? — с сомнением произнесла Фран. — Заставит ее замолчать из-за чего-то?— Это всего лишь предположение. Я не знаю, может ли это быть вероятным.— Майкл, а что случилось с Альрауне после Освенцима?— Это как раз одно из того, чего я не знаю, — сказал Майкл. — Все, что Алиса согласилась сказать, — это то, что после войны он жил в другой стране. Он приехал в Англию в начале шестидесятых… ему тогда было чуть больше двадцати. Он, конечно, сменил имя. Какое-то время он жил в Солсбери, поэтому он взял это имя. Алан Солсбери. Очень по-английски, правда? После того как я сбежал, я сократил это до Соллиса.Он нахмурился и сделал резкий жест, как будто хотел стряхнуть прошлое.— Наверное, лучше рассказать инспектору Флетчер, что у Трикси была фотография Альрауне, — сказал он. — Она может сделать из этого какие угодно выводы. А на самом деле, Франческа, довольно обо мне. Более чем довольно. Расскажи мне о себе. Я хочу знать… вот почему я приехал сюда.— Чтобы увидеть меня?— Чтобы узнать кое-что о тебе, — сказал он. — Ты миссис, но не носишь обручального кольца. Это интригует меня больше всего.— В этом нет ничего интригующего, — сказала Франческа. — Все до скучного обычно. Я была замужем за крысой, и крыса покинула корабль ради блондинки.— Как глупо с его стороны. Хотя я очень рад слышать, что его больше нет рядом.Фран не стала говорить, что ее это тоже начинало очень радовать. Она предложила:— Я сделаю нам кофе, хорошо?Она поднялась, чтобы включить чайник и заодно включила кран. Горячая вода полилась на тарелки, сложенные в раковине. Она потянулась за моющим средством в тот же момент, когда Майкл потянулся за полотенцем; его рука коснулась ее ладони, и в груди Фран что-то кольнуло. Нелепо, конечно, но все же…Но все же, когда Майкл снова прикоснулся к руке Фран, ее охватило парящее наслаждение. Оказалось, что Фран повернулась от раковины к нему лицом. Он стоял так близко к ней, что она могла видеть крохотные точечки света в его глазах. Она как раз пыталась решить, сделать ли ей легкий нежный приглашающий жест (хотя она вроде забыла, как делаются подобные вещи, и она никогда не была особо опытной в этом) или отступить назад, закончить мытье посуды и сделать вид, что ничего не произошло.Еще до того, как принять решение, она поняла, что он обнимает ее, хотя она не помнила, как очутилась в его объятиях и кто из них сделал первое движение. Его поцелуй, когда он поцеловал ее, сначала был нежным и осторожным, а потом стал уже совсем не нежным. Когда он наконец отпустил ее, его глаза светились.Фран задыхаясь сказала:— Когда ты рушишь барьеры, ты делаешь это очень эффектно.— Я не собирался возводить барьеры. Просто иногда это случается. Но я хотел сделать вот это с того самого момента, как открыл дверь дома Деборы Фэйн и увидел тебя на пороге, — сказал он. — Ты выглядела как непослушный мальчишка: взъерошенные волосы и вызов в глазах.— Я думала, ты выглядишь как невероятно изысканный волк, — невольно произнесла Фран. — Человек, который может мародерствовать на могилах ученых.— Сборник елизаветинских сонетов в одной руке и ключ от спальни в другой?— Что-то вроде того. На самом деле я чуть не вскочила назад в машину и не умчалась подобно адской летучей мыши.— Я рад, что ты этого не сделала. Мы можем поужинать завтра? Я оставлю за собой ключ от спальни, хотя ничего не могу обещать по поводу сонетов. У тебя такое лицо, которое может вдохновить кого угодно быть весьма поэтичным.— Я не буду возражать, если ты подекламируешь шуточные стишки, — сказала Фран. — И я бы с удовольствием поужинала с тобой завтра… о черт, нет, я не могу. У меня действительно завтра родительское собрание. — На случай, если он подумал, что это отговорка, она сказала:— Но я могу во вторник или в среду.— Вторник? Восемь часов? И на этот раз мы попробуем попасть в итальянский ресторан, да?Немедленной реакцией Франчески была мысль, что итальянский ресторан находится совсем недалеко от этого дома, и что он проводит ее до дома, и что она почти наверняка пригласит его зайти и выпить заключительную чашечку кофе… Но не забегай так далеко. Не давай фантазии слишком разыграться.Но ведь не было ничего плохого в том, что она подумала подать кофе в маленькой гостиной Трикси во вторник; мебель была слегка потрепанной, но там был камин, и она могла сложить дрова, чтобы их можно было разжечь, как только она придет домой из школы. Она может использовать некоторые из тех яблоневых поленьев, которые сосед одолжил Трикси в прошлом месяце. Майкл любит музыку, а у нее наверху есть собственная коллекция дисков. Моцарт, и огонь с запахом яблок, и какой-нибудь действительно хороший фильтрованный кофе. Может быть, с бренди. Она поставит бокалы на маленький низкий столик, и огонь будет играть в них. Я думаю как романтичный подросток. Мне все равно.Но она не станет слишком по-глупому мечтательной. Сейчас было достаточно улыбнуться Майклу и сказать:— Во вторник в восемь часов. Буду ждать с нетерпением.

Глава 33С той самой секунды, как он узнал его во время просмотра фильма, Эдмунд пытался сдерживать свою жгучую зависть к Майклу Соллису. Если ты позволишь эмоции, почти любой эмоции, завладеть собой, то перестанешь думать и взвешивать, потеряешь определенную беспристрастность.Но ненавидящая злая зависть грозилась овладеть им, заслонив собой все другие размышления и затрудняя процесс фокусировки на чем-либо еще.Сын Альрауне. Вот кто такой Соллис — Эдмунд знал это достаточно точно. После тех нескольких ставящих в тупик мгновений он посмотрел на Соллиса, отведя взгляд от экрана, и неожиданно увидел чрезвычайное сходство с молодой Лукрецией фон Вольф. Прямой потомок? Это возможно? Но Майкл был настолько похож на Лукрецию, что мог быть только прямым потомком. Так кто же он? Чьим сыном он может быть?Было абсолютно невозможно, чтобы Майкл был тайным сыном Деборы или Марианны. Эти двое вели открытый, обычный образ жизни, они обе были дочерьми Лукреции, но вряд ли у кого-то из них мог быть незаконнорожденный сын. Дебора вообще-то, скорее всего, была бы рада открыть такой секрет. Эдмунд склонялся к тому, чтобы не рассматривать всерьез варианты Деборы и Марианны.Поэтому оставался третий ребенок Лукреции. Альрауне. И Альрауне — это не легенда, как говорили многие люди, это реальный человек, который родился в декабре 1940 года, и свидетельство о рождении в доме Деборы было тому доказательством. И тут далеко до таинственной смерти или исчезновения без объяснений: похоже, что Альрауне вырос, у него была более-менее обычная жизнь, возможно, брак и сын.Альрауне вырос. Эта мысль посылала едкие волны ненависти и зависти, стремительно бегущие по телу Эдмунда. Альрауне не был тем тайным призраком, чье присутствие он так сильно чувствовал в Ашвуде и чьи эмоции он разделял. «Все, во что тебе нужно поверить, — это в убийство», — сказал в тот день Альрауне. А затем этот всплеск детского веселья. «Помни о глазах, Эдмунд… Помни…»«Альрауне был моим! — беззвучно кричал Эдмунд Соллису. — Альрауне был тем хрупким маленьким призраком, который направлял мою руку, когда я убивал Трикси Смит! Мы вместе совершили убийство, Альрауне и я!» Мысль о том, что Соллис знал Альрауне, вырос с Альрауне как с одним из родителей, Эдмунд едва ли мог вынести.Но было важно контролировать себя. Бороться с этим черным и горьким потоком ненависти, который угрожал поглотить его разум. Он заставил себя думать практично. Как много мог знать Альрауне об Ашвуде? Слышал ли Майкл, как Эдмунд, истории о прошлом? Ребенок, внесенный в список как Алли, был в тот день в Ашвуде. Это и правда был Альрауне? («Тебе не обязательно верить в меня, Эдмунд… Все, что тебе нужно, — это поверить в убийство…»)Сколько лет должно было быть Альрауне в тот день, когда убили Конрада Кляйна и Лео Драйера? Девять или десять? Достаточно взрослый, чтобы все помнить и, возможно, спустя годы рассказать это Майклу? «Когда-то, Майкл, в месте под названием «Ашвуд» произошло убийство, и там был человек по имени Криспин Фэйн, который совершил то убийство, и никто никогда не узнал… Но я знал, Майкл, я знал, потому что я все видел…»Не было способа узнать, что именно рассказали Соллису, но Эдмунд и не собирался пытаться. И не было способа узнать, говорили ли Майкл или Альрауне с кем-нибудь об убийствах в «Ашвуде», хотя, сказать по правде, Эдмунд склонялся к тому, что нет. Полиция, по всей видимости, немного знала об Альрауне, и Соллис, похоже, никому ничего не сказал. И хотя в доме Деборы было свидетельство о рождении Альрауне, если она и знала о существовании Майкла, она никогда об этом не говорила, так же как она никогда не говорила об Альрауне.Эдмунд, конечно, не был каким-то вульгарным неконтролирующим себя серийным убийцей, который убивал ради самого убийства и которому было судьбой предназначено появляться на кричащих страницах таблоидов… Но завистливая ненависть к Майклу Соллису заползала в каждый уголок его мозга, и он не мог вынести мысли, что Альрауне принадлежал не только ему, помогал и вдохновлял не только его. «Продолжай, Эдмунд, продолжай…»— говорил Альрауне в тот день в двенадцатом павильоне.И если Майкл вырос с Альрауне, как, очевидно, он должен был, и даже если он передал на весь западный мир весть о том, кто был его отцом, он все равно был слишком серьезной угрозой, чтобы оставлять его в живых.Эдмунд вспомнил, что Майкл не понравился ему с того самого дня, когда он пришел на похороны Деборы Фэйн, и именно поэтому Эдмунд знал, что ему доставит удовольствие убить Майкла Соллиса.Сначала надо было где-то застать Соллиса одного, и Эдмунд считал, что он уже почти сделал это весьма искусно. Когда-то он решил бы провести все это в «Ашвуде», потому что верил, что там будет Альрауне и он доверится ребенку-призраку. Но Альрауне больше нельзя слушаться, и в любом случае «Ашвуд» по-прежнему был местом преступления, которое расследовала инспектор Флетчер. И Соллис никогда не поедет на студию, не задав перед этим множества вопросов.Но несчастные случаи могут происходить в старых домах, особенно в довольно отдаленных старых домах, где жила старая дама, которая наверняка не была прилежна в проверке электропроводки или газовых труб…Размышления о том, какая мебель будет более полезной для нового предназначения дома, заняли гораздо больше времени, чем можно было себе представить, но Эдмунд дотошно занимался каждой вещью.— Мы окончательно решили, что будем использовать дом в качестве «перевалочного пункта», — сказал Майкл, когда Эдмунд старательно рассказывал ему про шкафы, комоды и книжные полки и приклеивал на них ярлычки, чтобы носильщики случайно не увезли на аукцион. — Мы, наверное, сделаем еще одну небольшую ванную комнату, если на это хватит денег, эта маленькая комната у лестничной площадки может подойти, ну, или мы просто подкрасим все… о, и подремонтируем черепицу на крыше, там, где она уже стала отваливаться. — Майкл стоял в холле, глядя на Эдмунда. — В какой-то степени очень жаль, что это больше не будет семейным домом, — сказал он. — Милый старый дом. Вы и ваша кузина, должно быть, хорошо проводили здесь время когда-то.— Да, точно.«Смотришь со стороны, — подумал Эдмунд. — Ты бы тоже хотел все это разделить с нами, ведь так? Ты думаешь, что у тебя столько же прав на это место, как и у меня, и ты просто жутко негодуешь из-за этого».Ему было приятно заметить эти эмоции в Соллисе, и с мыслью сильнее уколоть его он сказал:— Моя тетя любила, когда мы проводили с ней длинные летние каникулы. Мы часто устраивали пикники на реке и катались на велосипедах по тропинкам. И огромные рождественские вечеринки — все очень традиционно. Треск поленьев в камине, пряный пунш и подарки под елкой.— Замечательно, что вы можете вспоминать те годы, — вежливо сказал сын Альрауне, и Эдмунд улыбнулся. Прошлой ночью он думал, что сможет понять, когда наступит момент претворить план в действие, и он знал, что этот момент настал. Что-то у него в голове начало слегка пульсировать от волнения.Соллис посмотрел на свои часы и пробормотал что-то о том, что было уже больше часа.— Перед тем как поехать домой я где-нибудь перекушу. В «Белом олене» можно поесть, да?— В это время у них только готовая еда, — сказал Эдмунд. — Но вполне сносная.— Вам нужно вернуться в офис, или вы можете пойти со мной на ланч?Эдмунд не ожидал этого, но включил в свой план.— Почему бы и нет? Да, спасибо.Сейчас, сказал его разум, и тут же стучащая пульсация участилась. Когда они вышли в холл, он сказал, как будто это только что пришло ему в голову:— Перед тем как мы пойдем, вы не поможете мне с той коробкой книг в углу? Она не очень тяжелая, грыжу не заработаем, но одному ее неловко нести. Ее и не надо далеко тащить, только до багажника моей машины…Соллис абсолютно ничего не подозревал. Он сказал:— Да, конечно. Подождите, я подопру дверь, и мы вынесем коробку.Ну, естественно, нежный и непрактичный мистер Фэйн не привык таскать тяжелые коробки. Он больше привык сидеть за столом, и, когда ему нужно было передвинуть или поправить что-то, он звонил соответствующему рабочему. Ну да, правда в чем-то слабак: беспомощный, когда нужно понять, каким образом нужно пятиться, когда несешь что-то, или как нужно двигаться мимо неудобного угла. Было неизбежно, что он слегка задрожит и что эта дрожь закончится тем, что он выронит угол тяжелой коробки.На самом деле он выронил его неудачно. Упаковочная коробка выскользнула из его рук как раз тогда, когда они проходили мимо лестницы, и Майкл Соллис инстинктивно попытался схватить коробку, чтобы она не упала на высеченную колонну. На мгновение он принял на себя весь вес, а потом тяжелый угол рухнул с довольно отвратительным глухим хрустом. Он мог упасть ему на ногу — вообще-то это и было целью Эдмунда, но он упал на его левую руку, когда Майкл схватил угол. Почти так же хорошо. Из глубокой раны, нанесенной острым углом коробки, тут же сильно пошла кровь.Эдмунд глубоко раскаивался. Он не понимал, ну как он мог быть таким неуклюжим; он как раз обходил выступающую стену у маленькой оконной ниши… о господи, похоже на серьезное повреждение. Наверное, надо быстро съездить в местную больницу, чтобы рану осмотрели.— Пожалуйста, не волнуйтесь. Через минуту все будет в порядке, я подставлю под холодную воду, — сказал Майкл. Но его лицо побелело от боли, и он на секунду покачнулся, как будто у него закружилась голова. Эдмунд ждал, пытаясь решить, поможет его плану или нет, если Соллис потеряет сознание. Наверное, не поможет. К счастью, Соллис, похоже, снова контролировал себя и слегка неуверенно прошел на кухню, включил кран до полной струи и дрожал, держа руку под холодной водой.— Мне так: жаль, — говорил Эдмунд голосом человека, удрученного горем. — Как я мог быть таким дураком… но как раз когда мы повернули к углу лестницы… Вы знаете, я правда думаю, что надо сделать рентген. И кровь так сильно идет, может быть, нужно наложить швы. И вы могли сломать маленькую косточку, или сустав мог треснуть. Вам правда не стоит рисковать, — Он видел, что Соллис сомневается, и видел, что Соллис уже плохо соображает от боли. — Я сейчас вас отвезу, — сказал Эдмунд твердо. — Нет, правда, я настаиваю. Это всего в паре миль отсюда, и я никогда не прощу себе, если у вас серьезная травма, а мы не обратим внимание. Подождите минутку, я посмотрю, есть ли в холодильнике лед. О, прекрасно, есть. Я заверну несколько кубиков в полотенце, и мы обернем это вокруг вашей руки, да, вот так. Это может немного облегчить боль. Ваш пиджак не обязательно брать?— Нет. Телефон и бумажник, — ответил Майкл морщась от боли.— О да, конечно.По дороге в больницу Эдмунд чувствовал, как ненавистна была Майклу Соллису эта вынужденная зависимость. Так тебе, со злостью думал Эдмунд. Как ты посмел вот так сюда приехать, притворяясь тем, кем ты на самом деле не являешься! Ты действительно считал, что тебя не узнают? Ради бога, ты сын Альрауне! Ты на самом деле считал, что это сойдет тебе с рук?Им пришлось прождать два часа в отделении «скорой помощи», прежде чем их приняли, а потом пришлось еще час ждать рентген. Не сломана, сказал в конце концов изнуренный врач, но на пясти тонкая линия трещины, на мизинце, и сухожилие сильно ушиблено. Лечение не обязательно, просто нужно крепко перебинтовать, сейчас они это сделают, а потом не шевелить рукой двадцать четыре часа. И они наложат на порез пару швов, потому что рана довольно неприятная, хотя, к счастью, не достаточно глубокая, так что нервы не задеты. Личный врач Майкла снимет швы дня через три-четыре и проверит сухожилие. А пока что вот рецепт на сильные обезболивающие, их можно купить в аптеке в больнице. Они помогут мистеру Соллису в ближайшие двадцать четыре часа.— Вести машину? — переспросил он в ответ на вопрос Майкла. Ради бога, и речи не может быть об этом. Несмотря на все остальное, с поврежденным сухожилием будет почти невозможно держать руль.— Я уверен, что справлюсь, — сказал Майкл с легким отчаянием.— Я не думаю. Никто не может отвезти вас домой?.. О, Лондон. О, все ясно. Но вы действительно не должны сами садиться за руль.— Я что-нибудь придумаю, — сказал Майкл.Так как Эдмунд знал номер «Белого оленя» и так как набирать номер с одной рукой в повязке было слегка неудобно, он позвонил туда за Майкла, чтобы узнать, есть ли у них комната на ночь. Эдмунд взял мобильник Майкла. Он был слегка старомоден, когда дело касалось мобильных телефонов, они казались ему назойливыми, поэтому у него не было сотового. Но иногда бывали случаи, когда мобильники оказывались очень полезны. Ему потребовалась пара секунд, чтобы понять, как включить телефон и набрать номер, а потом была какая-то проблема с сигналом. Может быть, ему нужно выйти из машины… это поможет?То, что он вышел из машины, по всей видимости, решило проблему с сигналом, но сам звонок не решил проблему, где остановиться на ночь.— Совсем нет комнат? — с легким испугом спросил Майкл.— Нет. Очень жаль. Это совсем маленькая гостиница — всего три или четыре комнаты.— А что с железной дорогой? Если есть поезд до Лондона, я могу на том конце пути вызвать такси.— Ну, ближайшая станция находится на расстоянии двенадцати миль отсюда, но я все же знаю, что в Лондон есть только поезд в полдень, и он давно уже ушел. Я пытаюсь придумать, куда еще мы можем позвонить…— Не волнуйтесь, — сказал Майкл. — Почему бы мне не переночевать в доме миссис Фэйн — вы ведь не будете против? Я буду там в полном порядке.— Ну, я не уверен, — сказал Эдмунд с сомнением, а затем неохотно добавил: — Я могу попросить свою уборщицу постелить вам у меня в запасной комнате…Скорость, с которой Майкл отклонил это предложение, очень сильно показывала, что он не любил Эдмунда столь же сильно, как Эдмунд не любил его. Но при этом Майкл был чрезвычайно учтив. Он сказал:— Пожалуйста, не стоит так беспокоится. Я действительно не хочу отрывать вас, и думаю, что я не могу обзванивать местные отели, чтобы найти комнату. Я буду очень рад остаться в доме. Там тепло, уютно, газ и электричество работают.— О да, — сказал Эдмунд, глядя на дорогу, пока они ехали. — Телефон отсоединен, но все остальное в порядке.— И я могу заказать такси на станцию завтра утром, я сейчас позвоню в справочную железных дорог и узнаю расписание.— Что? О, есть поезд около одиннадцати. Прямой до Истона.— Хорошо. Машину можно забрать потом. Если я все еще не смогу водить до выходных, я, наверное, смогу вызвать техпомощь, чтобы разобраться с этим.— Я думаю, все будет в порядке, — сказал Эдмунд все еще неохотно.— Поверьте, я спал и в худших местах, чем этот дом, — сказал Майкл улыбаясь. — Или вы забыли, что я работаю с бездомными подростками большую часть недели?— Да, я на секунду забыл об этом, — ответил Эдмунд.— Но если это вас не затруднит, вы не остановитесь в городе, чтобы я мог купить немного хлеба и молока, о, еще зубную щетку и бритву?..— Конечно, — сказал Эдмунд. — И я зайду с вами в дом, хочу убедиться, что у вас есть все, что вам может понадобиться.Эдмунд сам привез хлеб, молоко и другие вещи из местного супермаркета, отмахнувшись от попыток Майкла как пойти в магазин, так и заплатить. Он чувствовал полную ответственность за то, что произошло, сказал он; Соллис должен, по крайней мере, позволить ему возместить ущерб хоть этой мелочью. Он уверен, что останется в доме? Почему бы не дать Эдмунду попробовать позвонить в пару отелей в соседнем городе?— Нет необходимости, — сказал Майкл. — Я буду в доме в полном порядке. Еда, питье и крыша над головой. Все, что мне надо.К скромной еде Эдмунд добавил полфунта масла, печеную курицу, которую он попросил нарезать, несколько хрустящих яблок, треугольник сыра и полбутылки виски. Виски, оказывается, считалось прекрасным обезболивающим, как он выяснил.— Очень щедро с вашей стороны.— Вам не очень холодно? Центральное отопление было отключено, так что дом действительно стал холодным и сырым, с тех пор как умерла моя тетя. Но вы, конечно, можете включить термостат. Он на кухне, со стороны…— Я знаю, где он. Я включу, если понадобится. Вы были очень добры, — ответил Майкл с очевидным усилием.— Не совсем. Но по крайней мере у вас есть крыша над головой, и никто не выгонит вас из этого дома, — сказал Эдмунд. — Наверное, вы примете таблетки и ляжете спать.— Скорее всего, я так и поступлю, — ответил Майкл.Эдмунду очень понравилась фраза «По крайней мере у вас есть крыша над головой, и никто не выгонит вас из этого дома». На самом деле Соллис был в доме, который он никогда не покинет… не покинет живым, если план Эдмунда сработает.Конечно, план сработает. Эдмунд все тщательно продумал, он предусмотрел все, до мельчайшей детали. Криспин научил его, что было главным в хорошем плане. Никогда не упускать из виду детали.Не упуская из виду ни одной детали, Эдмунд позаботился еще и о том, чтобы замести следы, если что-то вдруг пойдет не так. Майкл Соллис находится в абсолютной изоляции: он полностью отрезан от обычных средств коммуникации, включая и его собственный мобильный телефон. Эдмунд гордился тем, как удачно ему удалось отвлечь внимание Майкла от телефона. Все, что произойдет этой ночью, позже будет объявлено несчастным случаем. Какая жалость!Эдмунд чувствовал лишь легкое сожаление при мысли, что призрак Альрауне не появится на месте смерти Майкла Соллиса. Но с того самого дня в «Квандам филмс» Эдмунд подозревал, что Альрауне — не призрак, а вполне живой человек, из плоти и крови.Зато с ним будет Криспин. Лишь он один имел значение. Эдмунд знал, что Криспину будет приятно наблюдать за тем, как умирает сын Альрауне.

Глава 34Майкл не лгал, когда говорил Эдмунду Фэйну, что привык спать и в местах похуже, чем пустой дом Деборы Фэйн. Из-за своей работы ему часто приходилось жить в убогих лачугах и дешевых гостиницах лондонского Ист-Энда, а оттуда отправляться в еще более убогий и печальный мир, в котором люди ночевали под дверьми магазинов или на станциях подземки.Но после ухода Эдмунда Майкл ощутил смутное беспокойство. Этому беспокойству не было логического объяснения: он был в этом доме уже несколько раз. В первый раз — после похорон Деборы Фэйн, а затем еще два или три раза, когда готовил разные обзоры и отчеты для ЧАРТ. Ведь именно в этом доме он встретил Франческу. Франческа. И несмотря на то что Майкл мучился от сильной боли в руке, при воспоминании о Франческе у него на губах появилась улыбка. Ему бы хотелось позвонить ей сейчас; он был просто в бешенстве оттого, что не может сегодня к ужину вернуться в Лондон, но, возможно, они смогут встретиться завтра вечером. Было бы так приятно услышать ее голос — слава богу, есть на свете мобильные телефоны.Он включил старомодный электрический камин в маленькой комнате, окна которой выходили на узкую дорожку, и закрыл шторы. Ему нравилась эта комната; в ней было уютно, и она была похожа на кабинет. Здесь были книжные полки, маленький письменный стол и кожаный диван возле окна. Интересно, чем занимались здесь Люси и Эдмунд во время каникул? До сих пор было странно думать, что Люси — двоюродная сестра Эдмунда, что Альрауне был сводным братом матери Люси. Майкл не уставал удивляться тому, как Люси удавалось ладить с этим сухарем, Эдмундом Фэйном. Интересно, был ли у них юношеский роман, как это иногда случается между дальними родственниками? Строили ли в семье предположения о том, что они, возможно, поженятся?Детство Майкла, после того как он убежал из Педлар-ярда и встретил Алису, было очень счастливым. Ему нравилось жить в старом каменном доме, расположенном среди болот, и благодаря очарованию и энергии Алисы там никогда не было скучно. Но ему очень бы хотелось, чтобы Люси была его маленькой двоюродной сестрой, чтобы она росла рядом с ним. Но тут же о себе напомнил Эдмунд. Не забывай, что тогда и Эдмунд был бы твоим двоюродным братом. О да, конечно. Но все-таки не таким близким родственником, как Люси.Майкл мог бы прекрасно провести ночь в уютном маленьком кабинете, не бегая по дому в поисках простыней и подушек. Диван был широким и удобным, а где-нибудь наверху наверняка можно было найти дорожный плед или пуховое стеганое одеяло.Чтобы нарушить неприятную тишину, Майкл включил радио и поймал волну «Классик FM». В эфире был концерт по заявкам, и обычные музыкальные заказы, перерывы на рекламу и новости начали понемногу рассеивать атмосферу.Майкл прошел по коридору в заднюю часть дома. В кухне было более или менее прибрано, только чайник стоял на плите. С большим трудом вытащив руку из повязки, Майкл с досадой признал, что врач был прав, когда говорил, что водить машину нельзя. Но он смог приготовить себе чашку растворимого кофе, который с удовольствием выпил, проглотив одну таблетку болеутоляющего. В инструкции было написано, что рекомендуется принимать по две таблетки каждые шесть часов, но Майкл терпеть не мог того одурманенного состояния, которое вызывал даже аспирин. Он, пожалуй, примет одну таблетку сейчас, а если будет необходимо, то еще одну попозже.А теперь — что касается звонка Франческе. Майкл опять улыбнулся, подумав о том, что если она свободна завтра вечером, то он предложит ей пойти в итальянский ресторан, потому что пасту можно есть и одной рукой. Было приятно представлять себе, как они вдвоем сидят в ресторане — и Франческа напротив него. Почти все время она смотрит настороженно и вызывающе, но, когда она улыбается, ее взгляд неожиданно становится обезоруживающе мягким.Куртка Майкла висела в коридоре на вешалке, и он поискал в кармане свой мобильный телефон. Именно в этот момент он вспомнил, как Эдмунд Фэйн звонил по телефону в местную гостиницу, чтобы забронировать комнату на ночь. Чтобы позвонить, Фэйну пришлось выйти из машины, так как была плохая связь, но это заняло всего несколько минут, а затем он снова сел в машину.Но куда же делся телефон?Добрых полчаса потратил Майкл на неуклюжие попытки с помощью одной руки найти телефон в комнатах на первом этаже, прежде чем понял, что телефона в доме нет и что он, должно быть, все еще в машине Эдмунда Фэйна. Черт бы побрал этого Эдмунда Фэйна с его растерянным видом и неумением пользоваться мобильными телефонами! «Ой, я правильно делаю? — говорил он. — Ты знаешь, у меня нет мобильного телефона — я всегда считал их слишком надоедливыми».И теперь из-за нерешительности и невежества Фэйна Майкл сидит здесь и не может ни с кем связаться. В данный момент ему было плевать, сможет ли он когда-нибудь связаться со всем западным миром. Майкла волновало только то, что он не может сейчас позвонить Франческе. Решит ли она, что он подвел ее? Есть ли телефон где-нибудь поблизости?На самом ли деле телефон в доме отключен? Майкл проверил два параллельных телефона: один в самой большой спальне, а второй — в коридоре. Оба не работали. Черт возьми!Он вернулся в кабинет, сел и стал обдумывать ситуацию. Насколько он помнил из своих прошлых поездок сюда, дом находился по меньшей мере в четырех милях от других домов. Сможет ли он пройти такое расстояние в своем теперешнем состоянии? Обезболивающее уже начинало действовать, и Майкл чувствовал головокружение. И даже если ему удастся добраться до какого-нибудь дома, разрешат ли ему воспользоваться телефоном? Он представил себе, как стучится в дверь дома, где живет какая-нибудь особа женского пола, конечно же, незамужняя (он был уверен, что в первом же доме, до которого он доберется, обязательно окажется именно одинокая женщина), и просит, прямо как в классическом фильме ужасов: «Я попал в неприятности. Не позволите ли вы мне позвонить от вас?» А его перевязанная рука, кровь на манжетах рубашки и неряшливый вид дополнят эту зловещую картину.А как насчет телефонной будки? Майкл попытался вспомнить, видел ли он хотя бы одну вдоль дороги, но не смог. Но часто ли в наше время телефоны в них работают? Как далеко отсюда «Белый олень»? Шесть или семь миль?Это было нелепо. На дворе стоял двадцать первый век, и с большей частью планеты можно связаться, просто сняв телефонную трубку, или нажав компьютерную клавишу, или отправив факс. А он застрял в этом старом доме и отрезан от внешнего мира, как будто переместился на сто лет назад!Майкл посмотрел на часы. Было почти шесть. Интересно, Франческа уже вернулась домой из школы? Может быть, сейчас она принимает душ и думает, что ей надеть вечером? Беспокоятся ли женщины о таких вещах в наше время? Майкл никогда не избегал женщин, а женщины никогда не избегали его, но он всегда старался не привязываться к кому-либо. С Франческой, однако, ему хотелось обратного.Возможно, большинство женщин просто прибегают на свидания между делом, говоря при этом: «О, это первое, что мне попалось в шкафу, и подходит для тарелки спагетти и бокала красного вина»?Черт бы побрал Эдмунда Фэйна и его идиотское неумение пользоваться мобильными телефонами!Франческа уже три раза меняла свое решение по поводу того, что надеть вечером. Наконец она решила не рисковать и надеть черную шелковую блузку (с довольно глубоким, однако не слишком вызывающим декольте), большое золотое ожерелье и пестрые шелковые брюки-палаццо, в которых, как однажды со смехом заметил Маркус, она выглядела так, как будто только что сбежала из цирка.Было непривычно, но приятно готовиться к свиданию с мужчиной после такого долгого перерыва. Франческа думала, что нервничала бы, если бы это был не Майкл, а кто-то другой, и эта мысль показалась ей нелепой. Она поставила на низкий столик бутылку бренди и бокалы и подготовила камин. Оставалось только поднести к нему спичку, чтобы разжечь его. Интересно, Майкл, глядя на нее сейчас, улыбнулся бы своей особенной улыбкой, от которой уголки его глаз чуть-чуть приподнимались?Было ровно шесть. Франческа ощущала радость, потому что до приезда Майкла оставалось всего два часа. Можно понежиться в ванне с какими-нибудь необычными ароматизированными маслами, а потом одеться, спуститься обратно вниз и ждать, сидя в кресле. Оттуда будет хорошо видно, как он подъедет к дому.Майкл решил доехать до «Белого оленя» на машине. Он осознавал, что не сможет осилить поездку до Лондона. Но уж, слава богу, до деревни за шесть-семь миль отсюда он доберется. Кроме того что Майклу очень хотелось увидеть Франческу, ему еще нужно было вызвать такси до вокзала, чтобы завтра утром поездом вернуться домой.Он порадовался тому, что захватил из больницы таблетки, так как надеялся, что это поможет ему избежать головокружения. Вспомнив, что он не завтракал, Майкл съел кое-как сделанный сэндвич с курицей и яблоко, после чего мир вокруг показался немного более реальным. Но странно, как изменилось его настроение от пребывания в этом доме. Еще несколько часов назад Майкл жалел, что никогда не бывал здесь в детстве, а теперь он испытывал совершенно другие чувства. Настороженность. Тревогу. Казалось, будто в доме еще кто-то есть… Это же самое чувство Майкл испытывал много лет назад, когда залезал в сырой чулан под лестницей, из которого исходил неприятный запах. И молился, чтобы человек с выколотыми глазами не нашел его.О, ради бога, хватит! Это все из-за ушибленной руки! Просто от боли и от таблетки разыгралось болезненное воображение, вот и все!Майкл выключил радио и свет и уже собирался выключить маленький электрический камин, как услышал какой-то звук снаружи. Он вышел в коридор и прислушался. Ничего нет. Просто воображение. Майкл уже собирался вернуться в кабинет, как вдруг услышал тот же звук. На этот раз это было не просто воображение. Это был звук тихих, но четко различимых шагов по гравиевой дорожке. Майкл замер на месте и весь обратился в слух. Кто-то шел вдоль дома, и, кто бы это ни был, он шел крадучись.Может быть, это просто безобидный гость? Но все в округе наверняка знают, что Дебора Фэйн умерла и дом пустует. А может быть, это коммивояжер? Кто-нибудь, кто постоянно продает всякие справочники или религиозные книги или собирает подписи для выборов? Но дом находится в трех четвертях мили от дороги, и если об этом не знать заранее, то запросто можно проскочить мимо поворота.Оставался самый неприятный вариант — это грабитель. Кто-нибудь из местных, кто знал, что дом пустует, и решил воспользоваться шансом и забраться сюда, чтобы украсть нечто ценное для продажи. Вероятность этого была настолько велика, что Майкла охватил леденящий страх из-за его беззащитности. Он огляделся вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно было воспользоваться в качестве оружия.Или, может быть, лучше не рисковать, а просто сбежать отсюда куда-нибудь подальше? Его куртка, в кармане которой были ключи от машины, все еще висела в коридоре; можно было быстро схватить ее и выбежать из дома через парадную дверь за десять секунд. Майкл попытался вспомнить, какой замок был на парадной двери. Вроде бы обыкновенный автоматический. Тогда все, что ему надо сделать, — это повернуть ручку и открыть дверь. Десять шагов до машины — и он на свободе.Шаги стихли, но ощущение чьего-то незримого присутствия было все еще пугающе сильным. Он все еще здесь, подумал Майкл, и в тот момент, когда он это подумал, за кухонным незанавешенным окном послышался шорох, от которого у Майкла сердце заколотилось так, что чуть не выпрыгнуло из груди. Человек, которого сложно было разглядеть, остановился возле самого окна, поднял руку и тихо постучал в стекло — так тихо, что только тот, кто находился возле окна, мог бы услышать этот стук. Вид этой трудноразличимой фигуры и тихий стук в окно произвели такое ужасающее впечатление на Майкла, что он даже забыл о головокружении и боли в руке. Его нервы были напряжены до предела, потому что он оказался прав — в дом пытался проникнуть вор, который заглянул в окно, чтобы проверить, есть ли кто-нибудь в доме. Через секунду он войдет через заднюю дверь или разобьет окно. Майкл не был трусом, но он сомневался, что сможет в своем теперешнем состоянии справиться с сумасшедшим взломщиком, который к тому же может быть накачан алкоголем или наркотиками.Можно ли быстро добраться до коридора и незаметно выбежать через парадную дверь? Майкл как раз раздумывал над этим, когда раздался леденящий кровь звук. Кто-то медленно и очень аккуратно поворачивал ключ в замке двери, выходящей в сад. Пока Майкл стоял, в ужасе уставившись на дверь и не в силах в это поверить, она начала медленно открываться.О побеге через парадную дверь можно было забыть; Майкл попятился в кабинет и встал за дверью.На боковом столике стояла тяжелая керамическая ваза. Если дело дойдет до драки, то, наверное, можно будет ею воспользоваться. А может быть, повезет, и взломщик увидит свет от электрического камина, поймет, что в доме кто-то есть, и удерет.В маленькой комнате было жарко и тесно, и от электрического камина чувствовался запах горелой пыли. Сердце Майкла так неистово билось, что ему в голову пришла безумная мысль, что грабитель может его услышать. Прямо как в новелле Эдгара Аллана По, где сердце убийцы стучало так громко, что выдало его.Майкл ждал, что незваный гость выйдет в коридор, и все мышцы его тела были напряжены от этого ожидания. Но человек не вышел в коридор. Несколько секунд он ходил по кухне, а затем Майкл услышал, как открывается и закрывается дверь, выходящая в сад, как поворачивается ключ в замке, и услышал тихий звук шагов по гравиевой дорожке.Майкл вздохнул с облегчением, подошел к окну и чуть-чуть отодвинул занавеску, чтобы посмотреть на улицу. Направился ли этот человек к главной дороге? Майкл не слышал, подъезжала к дому машина или нет. Радио было включено, а дом такой старый, и звукоизоляция у стен хорошая.Видимо, незваный гость приехал не на машине. Или, может быть, он оставил ее у дороги. Взломщик как раз шел вдоль дома по направлению к дороге, ведя себя так, как будто только что выполнил очень важное задание. Но, выйдя из тени, отбрасываемой старыми буковыми деревьями, взломщик остановился и оглянулся. Майкл застыл на месте, молясь, чтобы его не заметили.Человек не заметил Майкла, но Майкл разглядел его. Тот, кто открыл дверь своим ключом и провел в доме добрых пять минут, был Эдмундом Фэйном. Но это был не чопорный зануда Эдмунд Фэйн, а человек с таким холодным злобным блеском в глазах, что если бы не куртка, то Майкл принял бы его за незнакомца.Он смотрел, как Эдмунд удаляется от дома, и, когда решил, что тот уже дошел до главной дороги, опустил занавеску и сел. Майкл был в полном замешательстве. Зачем Эдмунду Фэйну понадобилось тайно влезать в дом, пробыть три или четыре минуты на кухне, а затем выскользнуть из дома, закрыв за собой дверь?Может быть, Эдмунд нашел мобильный телефон Майкла и захотел вернуть его? Он решил тихо проскользнуть в дом, чтобы не разбудить Майкла, если тот уже заснул, приняв таблетки? Такое поведение казалось очень странным, но эта была единственная версия. В этом случае мобильник должен лежать где-нибудь на видном месте, возможно, с какой-нибудь запиской, которая все объясняет. Было бы неплохо!Но едва Майкл вышел в коридор, как сильный удушающий запах ударил ему в нос, заставив вернуться в кабинет. В первую секунду он не мог понять, что это такое, но, что бы это ни было, в его сознании сразу появилась мысль об опасности. Что-то, связанное с огнем? Нет, не огонь — но что-то такое же опасное, как огонь…И вдруг Майкл понял, что это. Сильный запах газа. Из кухни шел газ и распространялся по всему дому.Майкл ни на секунду не переставал думать. Он вытащил руку из повязки и приложил повязку ко рту, как импровизированную маску. Затем он вбежал в кухню, настежь распахнув двери. Даже за эти несколько минут в помещении скопилось так много газа, что он мгновенно проник Майклу в горло и легкие, и сразу стало тяжело дышать. У него слезились глаза, но он увидел, что из старой газовой плиты возле двери идет газ, что все четыре конфорки включены на полную мощность, а дверца духовки широко открыта. Этот сукин сын Эдмунд Фэйн тайно пробрался в дом и включил газ!Прижимая повязку ко рту, Майкл выключил конфорки и захлопнул дверцу духовки. И тут же он вспомнил про электропроводку в доме и про неутешительное заключение инспектора по поводу ее состояния. В этом заключении говорилось, что проводка очень старая и что ее нужно менять по всему дому.Майкл не был электриком, но совсем необязательно быть кандидатом наук, чтобы понять: газ и плохая электропроводка — это смертельное сочетание. Если пары газа достигнут поврежденной электросети — или, не дай бог, электрического камина, который все еще горел в кабинете, — то…Майкл потратил несколько драгоценных секунд, пытаясь открыть дверь в сад, прежде чем вспомнил, что Эдмунд Фэйн запер ее на замок. Тогда Майкл схватил большую супницу и бросил ее в кухонное окно. Стекло разбилось вдребезги, и в кухню ворвался холодный ночной воздух. Майкл, все еще прижимая самодельную маску к носу и рту, побежал обратно в кабинет, выключил электрический камин, а затем бросился через коридор, схватив по пути свою куртку. Выбегая через парадную дверь, он каждую секунду ожидал, что газ вот-вот достигнет какого-нибудь неисправного участка электропроводки, и дом взлетит на воздух.Но этого не произошло. Глубоко вдыхая леденяще холодный свежий воздух, он добежал до машины и с радостью залез внутрь. Мотор сразу же завелся, и он нащупал коробку передач. Это было чертовски трудно; он чувствовал пульсирующую боль в левой руке, и было бы чудом, если бы ему удалось переключить скорость. Но Майклу было наплевать. В крови бурлил адреналин, и он был готов, если понадобится, проехать всю дорогу до «Белого оленя» на первой скорости с включенными аварийными фарами. Он выжал сцепление, правой рукой переключился на первую скорость и повернул руль. Сначала руль не поддался, но затем повернулся, а откуда-то сзади послышался скрежещущий звук. Майкл попробовал снова — опять тот же режущий звук. Как будто чем-то стальным по камню. Стальным — О боже!Он вышел из машины, не спуская глаз с дома и внимательно глядя на темную дорожку. Здесь было сколько угодно мест, где мог бы спрятаться Фэйн. Но нигде не слышалось ни шороха, и к тому же больше не было того неопределенного ощущения, что здесь есть кто-то еще. Он обошел машину, ожидая увидеть выхлопную трубу лежащей на земле. Выхлопная труба была на месте, но сразу стало понятно, почему машина не едет: шина со стороны водителя была полностью спущена, она фактически висела на ободе колеса. Возможно, Майкл проколол ее, наехав на один из этих острых камней, которые валяются на не особенно ухоженной дорожке, ведущей к дому. Или — и это кажется более вероятным — Эдмунд Фэйн чем-то острым проткнул шину, претворяя в жизнь свой дьявольский план.— Но я ничего не могу сделать, — сказал Майкл машине. — Ты должна поехать: ты — мой единственный способ добраться до телефона. И, конечно, я не собираюсь оставаться здесь и дожидаться, когда Фэйн вернется, чтобы проверить, задохнулся ли я от газа. Может быть, он предпримет еще одну попытку убить меня, если обнаружит, что я выжил.Машина вся скрипела под тяжестью спущенной шины, но Майклу удалось вывернуть колеса так, что машина начала двигаться в нужном направлении. Обод колеса визжал, как душа грешника в аду, но это не должно долго продлиться — всего четыре или пять миль. Зато благодаря этому Майкл доберется до деревни или хотя бы до какого-нибудь дома, где есть телефон. Ему было все равно, даже если он протрет машину до дыр.Майкл включил фары дальнего света и аварийные фары и повел машину в сторону главной дороги по направлению к деревне.

Глава 35Эдмунд был рад оказаться наконец дома. Чистота и порядок действовали на него успокаивающе. Он включил свет, забрал почту, которую доставили после его отъезда. Одним из недостатков проживания в небольшом торговом городке было то, что почту доставляли очень поздно. Эдмунд получал корреспонденцию только поздно вечером. Он не раз писал жалобы по этому поводу, но его действия не улучшили ситуацию.Эдмунд никак не мог решить: стоит ли ему сейчас вернуться в дом Деборы и удостовериться в том, что его план сработал и что Соллис действительно мертв. Но может быть, стоит съездить туда рано утром, а не сейчас вечером? Если он поедет сейчас, поздно ночью, это будет выглядеть немного странно, даже не учитывая его извинительный предлог — возвращение мобильного телефона. Будет лучше отложить поездку до утра. Возможно, он заедет к Соллису по дороге в офис. Ему лучше не откладывать поездку на более длительный срок, потому что скорее всего в доме нет системы автоматического отключения газа, так что газ будет продолжать поступать. Эдмунд, конечно же, не хотел оставить без газа полграфства!Эдмунд был уверен, что Соллис не слышал, как он пробрался в дом Деборы и пустил газ. Если то постукивание в кухонное окно и привлекло внимание Соллиса, то у Эдмунда наготове был предлог. Он возвратился, чтобы вернуть мобильный телефон, который только что нашел. Он постучал в окно на тот случай, если Соллис спал. Стук был достаточно тихим, чтобы не разбудить спящего, но достаточно громким, чтобы привлечь внимание бодрствующего.Но Соллис ничего не слышал. Вероятно, он принял успокоительное, прописанное ему в больнице, и заснул или в спальне наверху, или на мягкой старой кушетке в кабинете. Эдмунд видел отсвет электрического камина из этой комнаты. На самом деле то, где находился Соллис, не имело большого значения, поскольку газ должен был быстро заполнить собой весь дом. Мог ли газ повлиять на старую электропроводку и вызвать пожар? Эдмунд полагал, что такое возможно.Он включил духовку и, пока остатки запеканки разогревались, сел в комнате, чтобы изучить мобильник Соллиса. Эдмунд не врал, когда говорил, что плохо умеет пользоваться мобильными телефонами. Но было достаточно легко понять, как звонить по ним, как принимать звонки и как посмотреть записную книжку. С кем же общался Соллис? Чем занимались его друзья и какого рода деловые контакты он имел? Все это следовало узнать, чтобы быть готовым к вопросам, которые могли возникнуть после смерти Соллиса из его неизвестного прошлого. Эдмунду было необходимо знать, была ли у Майкла семья, которая, возможно, знала правду об Ашвуде, до сих пор говорила об этом или хранила записи.Но когда он тщательно просмотрел список имен и номеров телефонов, он не обнаружил ничего интересного, и, конечно же, не было ни одного номера телефона, похожего на номер родственника. А найти его было главной заботой Эдмунда. Были номера гостиниц, кризисных центров, ночлежек, которые могли быть связаны с ЧАРТ, и было несколько номеров, написанных под именами без фамилий. Эдмунд предположил, что это должно быть друзья. Многие из них имели лондонские номера, некоторые — нет. Номер Франчески Холланд был особенно выделен. Эдмунда это удивило, он на минуту нахмурился, а потом двинулся дальше. Доктор, дантист, банк. Один или два номера ресторанов, службы такси в северной части Лондона. Очень интересно воссоздавать картину чьей-то жизни на основе телефонной книжки.Таймер духовки пропищал, и Эдмунд вернулся на кухню и наложил себе еду на тарелку. Он любил плотно ужинать и обычно выпивал бокал вина или немного виски, но сегодня Эдмунд решил этого не делать, так как собирался вернуться в дом Деборы чуть позднее. Он никогда не пил перед тем как сесть за руль.Был восьмой час, когда телефон в доме Трикси зазвонил. Сердце Франчески замерло. Майкл не придет. Возможно, он предложил поужинать просто потому, что у него не было других, более заманчивых, планов на вечер, и тот поцелуй на кухне не имел для него большого значения. Наверное, появилось что-то более интересное и он сейчас звонит, чтобы вежливо отказаться.Но Майкл и не думал искать что-то лучше и звонил не для того, чтобы отказываться. Он объяснил, что остановился в доме Деборы сегодня рано утром и что сильно поранил руку, а это означало, что он не мог вести машину. И даже если бы он мог вести машину, это ничего не изменило было, потому что кто-то сломал его автомобиль.— Мне так жаль, Франческа. Я думал, у меня будет куча времени в Лондоне, чтобы повидать тебя. Но я просто заперт здесь до утра, и нет никакой возможности выбраться отсюда до завтрашнего утра. Но даже утром…Фран неожиданно почувствовала, что Майкл очень осторожно подбирает слова. Она спросила:— Майкл, что-то случилось? Я хочу спросить, у тебя ведь все в порядке?— Я просто в ярости, оттого что застрял здесь с разбитой машиной и искалеченной рукой. И еще больше я злюсь, поскольку не могу повидаться с тобой.Мысль о том, что Майкле в беде, так расстроила Фран, что она спросила не задумываясь:— Как ты собираешься возвращаться? На поезде? Или мне стоит заехать за тобой утром?В трубке замолчали. «Черт, — подумала Фран, — я не хотела этого говорить. Я все испортила. Сейчас он скажет: «Нет, спасибо, все в полном порядке».Но Майкл ответил:— Франческа, ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты приехала. Но как же твои уроки?— Ничего нет до полудня четверга. Так что все в порядке. Я могу забрать тебя. — Фран была рада, что оставила свою машину и вернулась в Лондон с помощью услужливого местного проката машин. — Ведь долг платежом красен, если ты помнишь, что подвез меня в Лондон тогда.— Конечно, я помню, — мягко ответил Майкл, и его голос неожиданно стал бархатно-ласковым.Так, не стоит из-за этого терять голову, резонно подумала Фран.— Если я выеду рано, скажем, в половину восьмого или в восемь утра, я буду у тебя около десяти-одиннадцати часов. Где именно ты находишься? Все еще в доме миссис Фэйн?— Нет, я в «Белом олене», в деревне, хотя бог знает, как мне удалось забраться так далеко, потому что… Ты действительно хочешь заехать за мной? Я очень хочу, чтобы ты была здесь, рядом… но тебе придется проехать через холм, через долину…— Через кусты, через вереск, через реки.— Красиво сказано. Хорошо, сдаюсь. Мы могли бы пообедать где-нибудь и не возвращаться до вечера. Или если ты захватишь с собой зубную щетку и пижаму, то я закажу для тебя здесь комнату, и мы вернемся на следующий день. Если, конечно, ты хочешь. Ты вернулась бы в течение дня в четверг, и у меня останется время починить автомобиль.Дело не только в автомобиле, подумала Фран. Что-то случилось. Но он не хочет говорить мне, по крайней мере по телефону.Майкл сказал:— Я должен объяснить тебе, как добраться до «Белого оленя». Есть поблизости ручка? Да, я продиктую и номер телефона на тот случай, если ты где-нибудь застрянешь.— Хорошо, я взяла ручку, — сказала Фран мгновение спустя.Майкл объяснил ей дорогу.— Будь осторожна, дорогая Франческа. Я буду ждать тебя.Ужиная, Эдмунд просмотрел почту. Прислали ежеквартальный счет за электроэнергию — ужасно, как много они требовали теперь за электричество, — и рекламный листок доставщиков пиццы, который раздражал Эдмунда, относившемуся неодобрительно к неряшливой практике доставки готовой пищи.Определить сразу, от кого было третье письмо, было невозможно. Но, несомненно, оно было официальное. Эдмунд разрезал конверт и с радостью обнаружил, что это письмо было из Ведомства по правам собственности на землю. Ему прислали ответ на запрос, который он сделал после смерти мисс Смит. Имя владельца «Ашвуда». И адрес в Линкольне.Эдмунд уставился на лист бумаги. Совсем недавно он уже видел это имя. И видел его в записной книжке в телефоне Майкла Соллиса всего полчаса назад. Эдмунд взял мобильный, чтобы удостовериться. Да, вот это имя вместе с номером телефона и кодом города. Но, конечно же, это было просто совпадение. Конечно же, не могло быть никакой связи между владельцем студии «Ашвуд» и Соллисом. Или связь все существовала?Эдмунд взял телефонный справочник и открыл его на странице, на которой указывались коды всех городов страны. Потребовалось несколько минут, чтобы найти код, записанный в мобильном телефоне Соллиса. Это был код Линкольна.Эдмунд задумался на мгновение, а затем набрал номер одной из многочисленных справочных. Он назвал имя, которое было указано в документах, присланных из Ведомства по правам собственности на землю, и, когда его попросили назвать адрес, просто сказал, что человек живет в Линкольне. Через несколько секунд электронный голос назвал ему телефонный номер. Этот номер совпадал с тем, что был записан у Соллиса в мобильнике.Чем это могло грозить Эдмунду? Он не знал, но ему не понравилось то, что Соллис был как-то связан с Ашвудом. Эдмунд задумался над тем, что ему следовало предпринять. Может быть, стоит позвонить в Линкольн и послушать, кто ответит? Эдмунд мог заранее набрать 141, чтобы его собственный номер не определился на противоположном конце, а потом, если что, назвать неправильный номер. Но мало было услышать только голос. Эдмунду нужно было увидеть всю обстановку: он должен убедиться в том, что это была некая безликая компания и что не было никакой угрозы.Как много времени потребуется, чтобы добраться до Линкольна? Эдмунд взял дорожный атлас и изучил дорогу. Если он поедет по новому шоссе вокруг Донкастера, то на все про все у него уйдет не больше часа. Получится ли у него съездить в Линкольн завтра? Выехать надо будет очень рано, ведь еще нужно обнаружить тело Соллиса. По крайней мере Эдмунд надеялся не выходить за рамки раннее составленного плана.Но если он выедет раньше семи часов утра, то будет в Линкольне примерно полдевятого; если принимать во внимание час пик, то в девять часов. Вокруг будет много людей, и он сумеет осмотреться на месте и решить, что делать. Вероятно, он ничего не будет делать, но ему необходимо знать. Он должен знать точно, кто владел «Ашвудом».Если не случится ничего непредвиденного, то Эдмунд вернется к одиннадцати или к половине двенадцатого. Конечно, он хотел обнаружить тело Соллиса раньше. Однако утром рядом с домом Деборы никого быть не должно: молоко ей уже не доставляли, а почтальон придет не раньше полудня. И даже если все пошло не так, как надо — даже если Соллис выжил или сбежал, — не было все еще ничего, что бросило бы подозрение на Эдмунда. Да, это должно быть в порядке.Он вымыл посуду после ужина и потом набрал номер собственного офиса. Конечно, там никого не было, но Эдмунд оставил сообщение на автоответчик и сказал, что завтра утром он сперва займется делом фермера, а потом заедет в дом миссис Фэйн. Это означало, что он задержится. Дело фермера было великолепным предлогом, как раз над ним Эдмунд работал в тот день, когда ему позвонила Дебора Фэйн и рассказала о Трикси Смит. Распланировав день, Эдмунд выпил виски и пошел спать.Однако, несмотря на виски и на то, что его план был безупречен, Эдмунд никак не мог уснуть. Он несколько раз все обдумал и взвесил, постарался предусмотреть все, что ему, возможно, придется сделать завтра. Кажется, он не упустил из виду ни одной детали?Эдмунд встал в шесть, принял душ, оделся и заварил чай, не открывая занавесок и не включая свет на тот случай, если мимо его дома пройдет случайный прохожий. Никогда не знаешь, кто за тобой может наблюдать. Несколько раз Эдмунду казалось, что за ним кто-то следит.Он вымыл чайную чашку и убрал ее. Все должно было выглядеть так, как обычно, чтобы уборщица не могла сказать: «Боже мой, как это не похоже на мистера Фэйна». После этого Эдмунд надел свой привычный деловой костюм и чистую рубашку. Надевая жилет, он мельком увидел Криспина, наблюдавшего за ним из глубин зеркала. «Ты делаешь все очень хорошо, — сказал Криспин. — Но есть одна вещь…»Одна вещь…Эдмунд поднялся наверх и открыл ящик комода, в котором хранился шприц. Он собирался избавиться от него после смерти Деборы: хотел бросить в реку или похоронить в мусорной куче. Но сегодня, возможно, этот шприц понадобится ему, в зависимости от того, что он обнаружит в результате поездки.Было почти семь часов утра, когда Эдмунд ушел из дому. И было семь пятнадцать, когда он ехал по шоссе вокруг Донкастера. Шприц лежал у него в кармане пиджака.Пробок в этот час еще не было. На пассажирском сиденье лежала развернутая карта местности, и Криспин был вместе с ним. Несколько раз Эдмунд думал, что слышал голос Альрауне, но он отогнал от себя эти мысли, потому что больше не хотел видеть ее. «Уйди, — сказал Эдмунд Альрауне. — Ты двуличная. Такая же, как Лукреция, которую так сильно любил Криспин. Эта любовь убила его! И как Марианна Трент, эта хитрая обманщица». «Нам так жаль Эдмунда, — сказала она той ночью. — Мы подговорили нескольких девушек, чтобы они пофлиртовали с ним. Пусть повеселится…» Марианна получила то, что заслужила. Можно сказать, что он вершил правосудие. Он сурово наказал дочерей Лукреции, сначала Марианну, а потом Дебору. Это мысль понравилась Эдмунду.Дорога бежала дальше, и годы проносились перед мысленным взором Эдмунда. Он вернулся в ту ночь, когда умер его отец. «Я не мог позволить тебе жить, — тихо сказал он призраку Криспина. — Понимаешь? После того как ты рассказал мне правду, я не мог рисковать, разговаривая с тобой. Ты поступил бы так же на моем месте. Ты очень быстро терял возможность здраво мыслить».«Хаотичные мысли безумного старика, дорогой мальчик, — послышался печальный голос Криспина. — Меня считали сумасшедшим, всем было наплевать на меня… Кто бы стал слушать меня? Кто бы поверил?»«Но я не мог рисковать! — беззвучно кричал Эдмунд. — Я не был уверен! Я должен был убить прошлое! Ты понимаешь?»«Конечно, я понимаю, Эдмунд», — раздался голос Криспина.Это был тот самый голос, который Эдмунд помнил с самого детства. Неожиданно Эдмунд нахмурился, и какая-то пелена застлала ему глаза. Он нетерпеливо потер их и сосредоточился на незнакомой дороге.«Ты боялся, что я проболтаюсь? Это стало причиной, это?»«Да, — сказал Эдмунд с облегчением. — Потому что ты все рассказал мне. Тебя невозможно было остановить». («Я много-много раз ударил его ножом, — говорил Криспин. — Я должен был уничтожить слова, которые он сказал; я вонзал и вонзал нож в его лицо, в его рот. Много раз. И было так много крови…»)Так много крови. Эти слова под тиканье старых часов глубоко въелись в память Эдмунда. Так много крови. Тик-так тик-так… Как несильные удары. Так: много крови…Эти слова снова и снова мучили Эдмунда. Он встал и повел отца в ванную. «Хорошая и теплая ванна поможет тебе. Я пущу воду, а потом ты сможешь принять ванну. Я помогу тебе, чтобы ты не поскользнулся. Тебе станет намного лучше».«Да, именно так я и сделал», — вспоминал Эдмунд. Но я сделал это для тебя, Криспин. Пока ты принимал ванну, я вошел к тебе и бритвой перерезал тебе горло. Ты умер в заполненной паром ванной, и было так много крови. Ты был прав насчет этого, Криспин…Потом я сделал все, чтобы люди поверили в твое самоубийство. Я пощупал твой пульс и, убедившись в его отсутствии, позвонил доктору.Ожидая его прихода, я сидел на лестнице и смотрел на человека, которого убил, и отца, которым восхищался. Постепенно ты холодел и костенел. Часы продолжали тикать. Так много крови… Через некоторое время вместо этих слов появились новые: «Никто не должен знать… Никто не должен знать…»Чего бы это ни стоило, но никто не должен узнать, что ты был убийцей, Криспин.Было достаточно проблематично найти адрес. Линкольн был большим городом, и Эдмунд не мог рисковать, расспрашивая прохожих. Поэтому, перед тем как покинуть автостраду, Эдмунд заехал на одну заправочную станцию с рестораном самообслуживания и маленьким магазином.Побродив в магазине между полками, он наткнулся на карту Линкольна. Хорошо.Эдмунд просмотрел ее с видом путешественника, у которого такой карты еще нет и, возможно, когда-нибудь она ему пригодится. Ведь никогда не знаешь, куда тебя может завести дорога. Эдмунд положил в корзину пакет бутербродов, банку лимонада, упаковку салфеток и несколько коробочек мятных леденцов, чтобы карта города не бросалась в глаза. Конечно же, он за все заплатил наличными.Голос Люси по телефону звучал оживленно и по-деловому, хотя еще не было и восьми часов утра.Люси готовила завтрак, перед тем как убежать на работу. Поэтому ответила на звонок на кухне. Она сказала, что для звонка самое подходящее время, и спросила, что случилось.— Возможно, ничего не случилось. Но нам нужна ваша помощь, мисс Трент. Боюсь, мы сильно вас потревожим.Люси поинтересовалась, в чем заключалась проблема.— Я звоню по поводу вашего кузена, Эдмунда Фэйна, — сказала Флетчер, и у Люси появилось плохое предчувствие.— С ним ведь все в порядке, правда?— Не могу вам сказать. Но нам необходимо с ним переговорить.— Почему?Пауза, как будто инспектор решала, стоит ли отвечать на этот вопрос. Люси ждала, и затем Флетчер сказала:— Вчера вечером Майкл Соллис звонил мне, чтобы сделать заявление. Он говорит, что Эдмунд попытался убить его.Люси не сразу осознала, что значили эти слова. Эдмунд пытался убить Майкла Соллиса. Она повторила это предложение про себя еще раз. Эдмунд пытался убить Майкла Соллиса. На этот раз слова обрели смысл, но Люси не могла поверить в услышанное. Чтобы как-то прийти в себя, она медленно спросила:— Говоря «пытался убить», вы имеете в виду дорожно-транспортное происшествие?— Боюсь, что нет, — сказал инспектор. — Кажется, мистер Соллис собирался остановиться в доме вашей тети вчера вечером, в доме Деборы Фэйн…— Да, я знаю об этом. — По крайней мере эта новость не ошарашивала. — Часть мебели была завещана ЧАРТ. Это место работы мистера Майкла Соллиса.— Когда Эдмунд и мистер Соллис были в доме, мистер Соллис сильно поранил руку. Это означало, что он не мог вести машину и был вынужден остаться в доме миссис Фэйн на ночь. Майкл утверждает, что, пока он был в комнате в передней части дома, Эдмунд Фэйн спокойно вошел через черный ход и открыл газ. Потом Фэйн так же тихо покинул дом.— Оставив газ открытым? И заперев Майкла?— Да.— Но это означает, что если бы Майкл не знал о происходящем, то умер бы от удушья, — проговорила Люси, желая убедиться в том, что она все правильно поняла. — Но это смешно. Эдмунд едва знал Майкла. С какой стати ему понадобилось убивать его?— У нас нет улик против мистера Фэйна. Однако нет причины, по которой мы могли бы не доверять истории мистера Соллиса. На мой взгляд, он совершенно нормальный человек, работающий в благотворительной организации. И у него нет намерения навредить Эдмунду Фэйну.— Но Эдмунд тоже совершенно нормальный человек. Его высоко ценят на работе, — сказала Люси. — Он — самый правильный, самый законопослушный. Все родственники шутят по поводу того, насколько он правильный. И он… он лишен почти всех эмоций! Тетя Деб обычно говорила, что Эдмунд абсолютно бесстрастен. — По крайней мере Деб была согласна с этим мнением. — Что же с ним случилось?— Нам необходимо поговорить с мистером Фэйном как можно скорее, — сказала Флетчер. — Но мы не знаем, где он. Я была у него дома в начале восьмого, но его уже не было. Его автомобиль не стоял на месте, поэтому можно предположить, что мистер Фэйн или уехал очень рано, или отсутствовал всю ночь. Обычно в таких ситуациях мы разговариваем с соседями или коллегами. Но я решила сначала позвонить вам.— Вы думаете, я могу знать, где Эдмунд? — спросила Люси. — Или где он мог бы быть? Но я не знаю, где он сейчас, и со мной его, конечно, нет.— Возможно, он ночевал где-нибудь? Может быть, у друзей?Но у Эдмунда никогда не было друзей, насколько знала Люси. Он еще никогда не ночевал не у себя дома.— Эдмунд живет очень тихой жизнью. Кроме офиса и своих клиентов, он еще посещает юридические семинары или официальные приемы Адвокатского общества. Очень редко он выходит по вечерам, по-моему, он никогда нигде не задерживался после половины одиннадцатого.— Вероятно, он очень рано встает?— Я так не думаю. Он не производит впечатление человека, делающего утреннюю пробежку.— А что вы знаете о друзьях мистера Фэйна? Может быть, вы знакомы с некоторыми из них?— По-моему, у Эдмунда нет близких друзей, — сказала Люси, — только знакомые и деловые партнеры.— Есть ли у него подруга?— Нет. — Казалось, эти сведения говорили не в пользу Эдмунда, поэтому Люси попробовала рассказать о нем как об очень одиноком человеке.— Нам необходимо найти мистера Фэйна как можно скорее, — сказала Флетчер. — Мы должны проверить историю мистера Соллиса, понимаете. Возможно, вся эта история просто недоразумение.Конечно же, это недоразумение. Невозможно было представить себе, что Эдмунд, которого они обсуждали, мог прятаться в доме с целью убить, а потом убегать от полиции. Люси очень встревожилась и спросила:— Инспектор, могу ли я подъехать к вам?— Вы имеете в виду сейчас?— Да. Я могу выехать через пару минут. На работе отпрошусь, скажу, что возникли семейные проблемы и что меня не будет в течение нескольких дней. У меня осталось несколько дней отпуска, и я только что сдала один проект, так что меня отпустят без проблем. Я смогу подъехать к вам через несколько часов, если не возникнет ничего непредвиденного. Я знаю дорогу. — Люси заколебалась и затем добавила: — Я не помешаю вам, тем более Эдмунд — мой кузен, мы росли вместе. Если он в беде, то я должна быть рядом с ним. Не думаю, что ему следует быть одному.«Тем более у Эдмунда больше нет близких людей», — подумала Люси. Может быть, поэтому он странно вел себя тем вечером? «Ведь твое сердце свободно, Люси», — сказал он. И его рука обнимала ее… Его тело было так близко…— Хорошо, — сказала инспектор, очевидно, обдумав слова Люси. — Вы должны приехать прямо в трактир «Белый олень». Я буду ждать вас здесь. Вы ведь знаете это место, не так ли? Мистер Соллис все еще в трактире, и менеджер разрешил нам занять небольшую комнату, так что это наш штаб. Конечно, мы не разглашали информацию, только сказали, что занимаемся расследованием.— Эдмунд оценит ваши действия, когда все прояснится, — сказал Люси, надеясь, что все прояснится.— Надеюсь, что он также оценит, какая хорошая у него кузина, — сухо заметила Дженни Флетчер.— Он не оценит, — ответила Люси. — Он никого не ценит. Но я не могу его изменить.

Глава 36В восемь тридцать все машины ехали в Лондон. Люси упорно пробиралась через все пробки, и наконец выехала с загруженного шоссе М25 на Ml. По крайней мере дорога была знакомой, а это успокаивало, если учитывать, что мысли Люси были в полном беспорядке. Полтора часа по автостраде, короткая остановка в «Поваренке» как раз перед Ноттингемом, чтобы выпить чашку кофе и заправить машину, затем снова на автостраду.По дороге Люси обдумывала, что скажет Эдмунду, когда увидит его. Ей было интересно, будет ли он рад ее приезду. Если он начнет смеяться над ней, то она сразу же вернется домой. Нет, конечно же, она не бросит кузена. Сосредоточься на поездке, Люси. Здесь построили новую дорогу, которую очень сильно ненавидела тетя Дебора, поскольку эта дорога испортила много полей.Доехав до «Белого оленя», Люси спросила, где можно найти мистера Соллиса или инспектора Флетчер, и ей указали на маленькое кафе.— Привет, Люси, — поздоровался с ней Майкл Соллис. Он выглядел бледным, а под глазами у него были тени, как будто он не спал всю ночь. Он подошел к ней, протягивая руку, другая была забинтована.Люси пожала Майклу руку. Она была рада, что между ними не возникло никакой неловкости. Ей было бы неприятно обнаружить, что она ненавидит Майкла за то, что он обвинил ее кузена в таком ужасном преступлении. Она не хотела испытывать к Соллису неприязнь. К счастью, все было в порядке.Без всяких предисловий Майкл сказал:— Должно быть, последние новости шокировали вас. Мне очень жаль.— Мне кажется, вам тоже не было очень-то весело, — ответила Люси и увидела, что он улыбнулся.— Франческа тоже здесь, — сообщил Майкл. — Франческа Холланд. Вы знали об этом?— Нет.Люси не хотелось спрашивать, почему Франческа была здесь. Возможно, у них с Майклом был роман. Тогда в «Квандам» они были очень предупредительны по отношению друг к другу.— Франческа вышла, чтобы купить кофе. Инспектор Флетчер говорила, что вы, скорее всего, приедете именно в это время.С подносом вошла Франческа. Она улыбнулась Люси:— Привет. Хорошо, что я взяла на одну чашку кофе больше. Как добрались? Не попали в пробку?Люси поблагодарила за кофе, сказала, что поездка была трудной, и спросила, были ли какие-нибудь новости.— Кажется, Фэйн так и не объявился, — сказал Майкл. Он заколебался, а затем добавил: — Люди Флетчер с ордером выехали к нему домой около часа назад.«А они всерьез отнеслись к обвинению», — подумала Люси. Она постаралась не думать о том, как сильно разозлится Эдмунд, когда узнает, что полиция ворвалась в дом в его отсутствие. Чтобы объяснить, почему она приехала сюда, Люси сказала:— Я хотела поддержать Эдмунда. По-моему, ему не стоит оставаться в одиночестве в такой ситуации. Мне кажется, он будет рад увидеть того, кто будет играть на его стороне. Сами понимаете, семья.— Семья, — мягко отозвался Майкл, и Люси заметила, что он обменялся взглядом с Франческой. Ей показалось, что Франческа кивнула Майклу в ответ, как будто он задет ей некий вопрос.Люси подумала, что была права, предполагая, что у них роман. Казалось, Майкл и Франческа понимали друг друга без слов.Майкл начал:— Люси, вы только что сказали «семья»… Понимаете…Он замолчал, поскольку Франческа наклонилась вперед и пристально посмотрела в окно на небольшую автостоянку, которая была перед «Белым оленем».— Что там? — спросила Люси.— Инспектор Флетчер подъехала, — ответила Франческа. — Но кажется, она одна.Франческа посмотрела на Майкла:— Это означает, что они не нашли Эдмунда.— Наверное, ты права.Люси не знала, сожалеть или радоваться.— Мы были у мистера Фэйна дома. Но ни его автомобиля, ни его самого мы не нашли, — сообщила Дженни Флетчер. Она выглядела утомленной, однако, казалось, у нее в запасе еще были силы.— Вы ворвались к Эдмунду в дом? Вы хотите сказать, что взломали замок?— Да, мы взломали замок, но сделали все очень аккуратно, мисс Трент. Дверь будет легко отремонтировать. Естественно, перед тем как сделать это, мы получили ордер.— Вы нашли что-нибудь у него дома? Может быть, какие-нибудь намеки на то, где Эдмунд может быть?— Мы позвонили ему в офис. Нам сказали, что мистер Фэйн оставил сообщение на автоответчик. Он предупредил, что сегодня утром сперва займется делом некоего фермера о границах его владений: поедет делать замеры участка. Звонил мистер Фэйн вчера вечером без четверти восемь с домашнего телефона.— Неужели эта история о деле фермера оказалась неправдой?— Дело в том, что фермер не встречался с мистером Фэйном сегодня утром и не должен был. Также мы провели достаточно много времени в доме Деборы Фэйн и нашли улики, подтверждающие ваш рассказ, мистер Соллис. В частности, мы осмотрели окно, которое вы разбили; совершенно очевидно, что оно было разбито изнутри.— Оно и было разбито изнутри, — вежливо сказал Майкл.— Мы нашли несколько любопытных вещей в доме Эдмунда Фэйна. — Флетчер порылась в кармане и достала мобильный телефон. — Кажется, это ваш телефон, мистер Соллис?— Да, это мой мобильный. Значит, он действительно был у Фэйна, — сказал Майкл. — Интересно, преднамеренно или по рассеянности он оставил телефон у себя? Я могу забрать мобильный, или он нужен вам в качестве улики?— Вероятно, вы сможете забрать чуть позже, — сказала инспектор. — Мы просмотрели список телефонных звонков, которые были сделаны с этого телефона за прошедшие сутки, и все выглядит совершенно невинно. Только никто не звонил с этого телефона в «Белый олень».— Но Эдмунд звонил в этот трактир, — сказал Майкл. — Насколько я могу помнить, это было около половины пятого, и он сказал, что в «Белом олене» нет свободных комнат.— И все же когда вы добрались сюда вчера вечером, несколько комнат оказались свободными, — заметила Флетчер.— Вы говорите, что Эдмунд сымитировал звонок по телефону? — Почему-то это показалось Люси более странным, чем обвинение в покушении на жизнь.— Кажется, да.— Вы сказали, что нашли несколько вещей, которые показались вам странными, — вставила Франческа.— Другая вещь — это письмо, которое Эдмунд получил вчера вечером. Оно лежало на обеденном столе. На почте подтвердили, что доставили его мистеру Фэйну вчера. Мы думаем, что вчера мистер Фэйн вернулся домой около половины седьмого, нашел письмо, потом без четверти восемь позвонил в офис.— И на рассвете уехал куда-то?— Вполне возможно, мисс Трент. Бутылка молока стояла на крыльце, когда мы приехали, а его доставляют около четверти восьмого. Вероятно, мистер Фэйн уехал раньше. Не думаю, что он оставил бы молоко на крыльце.— Нет, не оставил бы, — резко ответила Люси.— Что за письмо получил Эдмунд? — спросил Майкл.— Оно из Ведомства по правам собственности на землю. Это был ответ на запрос мистера Фэйна относительно одного участка. Мы связались с Ведомством, и там подтвердили, что они действительно предоставляют информацию о владельцах земельных участков и домов.— Будучи поверенным, Фэйн, конечно же, знал об этом, — сказал Майкл, задумавшись. — Также он знал, что никто не обратит внимания на его запрос. Ладно. А что Эдмунд Фэйн хотел узнать?— Имя владельца студии «Ашвуд», — ответила Дженни Флетчер.— О боже! И ему предоставили эти сведения?— Совершенно верно.Казалось, Майкл замер на месте, но, когда он заговорил, его голос звучал спокойно.— Эдмунду дали адрес?— Да. — Инспектор очень внимательно наблюдала за Майклом. — Да, ему дали адрес владельца Ашвудской студии.На этот раз Майкл побледнел так сильно, что на мгновение Люси показалось, будто он упадет в обморок. Также она заметила, как Франческа всплеснула руками и со вздохом опустилась на стул, стоявший позади нее.— Мистер Соллис? — резко спросила Дженни Флетчер.Майкл, надевая пиджак, сказал:— Я знаю, куда направился Эдмунд Фэйн. Очень важно, чтобы мы опередили его. — Он посмотрел на часы: — Сейчас почти одиннадцать часов, поездка займет около часа. У Фэйна три-четыре часа форы, но я могу позвонить и предупредить.Майкл взял мобильный телефон. Франческа, посмотрев на него, воскликнула:— Майкл, неужели вы думаете, что сможете вести машину? Это абсолютно исключено. Даже если ваш автомобиль починили, ваша рука не выдержит длинной поездки.— Черт! — ругнулся Майкл. — Я забыл про автомобиль.— Я смогу подвезу вас, — сказала Фран. — Куда нужно ехать?— Я тоже поеду, если вы хотите, — предложила Люси. — Мы могли бы по очереди вести машину.— Никто ни с кем не будет по очереди вести машину, и если кто-то куда-то собирается, то он поедет в полицейском автомобиле, — отрезала Дженни. Она нахмурилась, а затем сказала: — Хорошо, я поверю вам, мистер Соллис. Мы можем оставить кого-то в доме Эдмунда Фэйна на тот случай, если он вернется. Объясните сержанту дорогу, куда мы едем.— Франческа и Люси могут с нами поехать?— Конечно, нет.— Мы могли бы следовать за вами, — сказала Люси.— Вы не имеете права запрещать нам, — добавила Фран.— Ладно, хорошо, — раздраженно сказала Флетчер. — Но когда мы доберемся до пункта назначения, вы обе не будете мешаться под ногами. Все ясно?— Да, — в унисон ответили девушки.— Вы отстанете от полицейских автомобилей, — сказал Майкл. — Я напишу вам, как туда добраться.Он написал адрес и краткие указания на одной из бумажных салфеток.— Вы сможете разобрать мой почерк?— Думаю, да.— Мистер Соллис, нам нужно поговорить, — сказала инспектор, когда они вышли из здания. — У меня к вам много вопросов, на которые я хочу получить ответы.— Мы можем взять мой автомобиль, если вы не возражаете, — предложила Люси, когда они с Франческой бежали через автостоянку. — Я поведу.— Вы уже проехали несколько сотен миль, — заметила Фран, — и, должно быть, очень устали.— Вы тоже.— Да, но я уже успела передохнуть и перекусить. — Фран решила эту проблему, открывая дверцу своего автомобиля. — Но, думаю, мы с вами поменяемся местами через некоторое время. Майкл сказал, что поездка займет около часа.— Он был прав, говоря, что мы отстанем от полицейских, — сказала Люси, когда Фран буквально рванула с места на максимальной скорости.— Да, они уже исчезли из нашего поля зрения. Но Майкл разъяснил нам, как добраться, и у меня в бардачке лежит дорожный атлас.— Тогда я буду следить по карте, — предложила Люси.Несколько миль девушки ехали молча, только Люси говорила, где нужно сделать поворот. Когда они выехали на автостраду, она сказала:— Франческа, мне кажется, что вы знаете об этом деле больше, чем я.Фран поколебалась, а потом ответила:— Честно говоря, я не знаю, куда мы едем и почему. Однако Майкл действительно рассказал мне кое-что. Но не все, — и в ответ на вопросительный взгляд Люси твердо сказала: — Это не моя тайна. Я не имею права ее рассказывать. Думаю, именно Майкл должен вам обо всем рассказать. Тем более это не байка, чтобы ее рассказывать, пока мы мчимся по автостраде со скоростью восемьдесят миль в час.— Вы честны. А сколько сейчас времени?— Около половины двенадцатого.— Мне кажется, мы опоздаем, — сказала Люси и подумала: но куда опоздаем?Эдмунду начало казаться, что Ведомство предоставило ему неверную информацию, поскольку он не ожидал попасть в такую глушь. Однако современные компании все чаще покупали загородные дома для проведения конференций или для тех случаев, когда загруженным работой боссам требовалось отдохнуть и набраться сил. Эдмунду начало казаться, что он все время едет по кругу.На самом деле так оно и было. Он действительно ездил по кругу, тратя впустую драгоценное время, которого у него не было. К счастью, он понял свою ошибку и съехал на обочину, чтобы посмотреть карту. Ему надо свернуть на второй поворот, а не на третий. Эдмунда бесило, когда местные власти не заботились о дорожных знаках. Он вернулся и свернул в нужном месте.Потом еще раз повернул направо, проехал несколько ферм. Дорога была более ухабистой и более узкой. По ее краям виднелись дренажные канавы, заполненные водой. Унылым утром они напоминали раны в земле.Эдмунд проехал еще несколько деревень, которые, казалось, вытекали одна из другой. Дома были низкими, с маленькими окнами и выглядели очень старыми. Потом промелькнули деревенский паб и маленькая деревенская церковь. Да, Эдмунд двигался в правильном направлении. Проехав еще немного, он съехал на обочину и остановился в тени деревьев. Он почти добрался до пункта назначения, и теперь ему надо было решить, как действовать дальше.Сидя в машине, Эдмунд чувствовал, что Криспин был рядом с ним. У него в голове начал формироваться план дальнейших действий. Или это был план Криспина? Эдмунд решил притвориться, будто хочет купить «Ашвуд». Он уже побывал на месте и теперь хотел познакомиться с владельцем. Нет, он не хотел делать официальный запрос через Лайама Дэвлина. Он хотел сохранить свое желание в тайне.Поэтому он послал запрос в Ведомство по правам собственности. Когда у него возникла необходимость совершить деловую поездку в эту часть Англии, он принял импровизированное решение не звонить, а приехать и посмотреть, можно ли будет начать переговоры о продаже «Ашвуда». Эдмунд продумал все детали, прорепетировал вопросы несколько раз. Удостоверившись в том, что он готов, Эдмунд завел машину и поехал искать нужную улицу и дом.Наконец Эдмунд добрался до своего пункта назначения.* * *Его опасения возросли. Дом был абсолютно ничем не примечателен; возможно, когда-то он принадлежал простому рабочему. Казалось, будто он медленно, но верно разрушался…Нет, здесь была какая-то ошибка. Неужели в этом обычном доме в этой глуши жили владельцы легендарной студии «Ашвуд»? Но возможно, это был некий пожилой отшельник или эксцентричный предприниматель. Это могло быть правдой. Однако тогда тщательно отрепетированный план Эдмунда о покупке земли не подходил.«Все в порядке, — сказал Криспин. — Совершенно ясно, что это частный дом. Ты должен помнить, что у Майкла Соллиса есть номер телефона этого дома, значит, он должен знать, кто живет здесь…»Эдмунд вышел из автомобиля и направился по узкой дорожке. Подойдя к дому поближе, Эдмунд увидел, что тот оказался чистым и ухоженным, а сад содержался в порядке. Но казалось, будто долгое время этот дом пустовал или только один человек жил в нем.Он постучал в дверь старомодным молоточком и подождал. В течение нескольких минут ничего не происходило. Возможно, хозяева съехали, и Ведомство предоставило ему устаревшую информацию. Это многое объяснило бы. Но потом в доме послышались шаги, и дверь открылась.Полная женщина с короткими волосами и обветренным лицом стояла в дверях и вопросительно смотрела на Эдмунда.Она была очень просто одета, в юбку и свитер. Но казалась чопорной, как все медицинские работники. Медсестра? Нет, но возможно. План Эдмунда мгновенно изменился, и он двинулся вперед, продумав несколько ходов вперед.— Сожалею, что заставила вас ждать, — сказала женщина. — Чем могу помочь вам?Она свободно говорила по-английски, однако иностранный акцент все равно слышался.Эдмунд очень разволновался, но он улыбнулся улыбкой Криспина, представился как мистер Эдвардс и принес извинения за вторжение. Деловая поездка из Лондона на север страны. Эдмунд сказал, что его друг Майкл Соллис, узнав о его командировке, упоминал это место. Он говорил, что здесь можно было бы остановиться. И, сказав это, Эдмунд понял, что гостям в этом доме всегда рады.— О, очень хорошо, — с улыбкой сказала женщина. — Я всегда рада видеть новое лицо. Мистер Соллис за этот месяц был у нас только один раз, но, конечно, он звонит, чтобы узнать новости.— Да, конечно, — сказал Эдмунд, тщательно выбирая интонацию. Казалось, ему удалось найти правильную.— Я всегда рада гостям, — отозвалась женщина. — Проходите. Здесь мало что происходит, но мы не унываем. Хотите чашку кофе? Я только что думала о том, чтобы сделать для себя.— Это было бы здорово.— Мы перестроили одну из комнат внизу, — сказала женщина, ведя Эдмунда по залу, — чтобы можно было открывать летом французские окна, выходящие в сад. Пойдемте, я покажу вам.Это была большая комната, и летом в ней было светло. Но в темный осенний день тени населяли ее. Было очень-очень тихо, как будто в этой комнате ничего не случалось уже долгое время. Высокая узкая кровать, похожая на больничную койку, стояла около окна.Эдмунд подождал немного, чтобы проверить, не вернется ли хозяйка. Кажется, она ушла на кухню? Да, дверь где-то открылась и закрылась. Теперь в одиночестве он мог все осмотреть.Но Эдмунд был не один. Кто-то лежал на высокой узкой кровати. Кто-то лежал, и было слышно его легкое дыхание. Когда глаза Эдмунда привыкли к сумраку, он начал разбирать цвета, формы, особенности…В кровати никто не шевелился, не подавал ни одного признака жизни. Спал? Но Эдмунд, приблизившись к кровати, понял, что человек не спал. Это состояние было более глубокое, чем сон. «Вы очень далеко, — прошептал Эдмунд. — Вы еще не умерли, и я не знаю, может быть, вы в коме, но вы больше не принадлежите этому миру». И вдруг эмоции захлестнули Эдмунда, потому что он понял, кем был этот неподвижный человек.Легенда. Человек, о котором ходило так много слухов и придумывалось так много историй. Эдмунд не понимал, как это случилось, что привело человека-легенду в этот Богом забытый край Англии, но он точно знал, кто лежал на узкой кровати.Неожиданно четко и ясно раздался голос Криспина. Он был властный, и Эдмунда охватило чувство вины и страх. Его тело пронзила боль, он вынужден был издать хоть какой-то звук, чтобы заглушить ее. На кровати произошло какое-то движение. Более глубокий вздох, легкий поворот головы.«Вы еще не умерли и можете чувствовать мое присутствие, — думал Эдмунд. — Но мое ли присутствие вы ощущаете? Или Криспина? Ведь это Криспин улыбается вам, и именно Криспин достает из кармана пальто шприц и говорит мне: «Разве не здорово, мой мальчик, что мы захватили эту штуку с собой…» Меня в этой комнате больше нет. Это — Криспин. Это Криспин собирается порвать последнюю связь с постыдным прошлым». Голос звучал очень ясно, и Эдмунд мог отчетливо слышать, что говорил Криспин.«Последнее убийство, — произнес Криспин. — Последнее убийство, и потом мы будем в безопасности.И это убийство, дорогой мальчик, будет самым легким из всех…»Эдмунд наклонился над кроватью… В этот момент дверь за его спиной открылась.

Глава 37Люси и Франческа сразу отстали от полицейских автомобилей, которые умчались вперед на большой скорости и исчезли в круговороте машин и сети дорог.— Я и не надеялась, что у нас получится держаться рядом с полицейскими, — сказала Фран. — Но, по-моему, мы едем правильно.Выехав с автострады, они попали на сельскую дорогу, и ориентироваться стало сложнее, но указатели все еще попадались. Фран и Люси ехали в глубь болотистой местности, и если бы не телеграфные столбы, то можно было бы решить, что они возвращались в средневековые времена.— Я никогда не была в этой части Англии, — сказала Люси. — А вы?— Край болот. Нет, я тоже никогда не была здесь. Но в этом краю родилось множество историй и прекрасных сказок. Баллада «Дети в лесу»[56], лес Уэйленд. Действие нескольких сцен из «Дэвида Копперфилда» разворачивается здесь, — задумчиво произнесла Франческа. — Где мы сейчас находимся?— Мы должны миновать следующий островок безопасности и через две мили резко повернуть вправо.— Здесь есть указатели, — сказала Фран, — но я рада, что Майкл написал нам список деревень, которые мы должны проехать. Иначе мы бы окончательно заблудились.Названия деревень, казалось, были заимствованы из детской сказки: Гримолди, Лудфорд-Парва и Осгодбай. Небольшой пузатый автобус медленно двигался позади них, а затем свернул на дорогу с указателем «Скамблесби».— Вам не кажется, что мы попали во владения Беатрис Поттер[57] и не заметили этого? — спросила Фран.— Похоже, что так. А может быть, это царство Льюиса Кэрролла?— Точно, и неподалеку мы найдем кроличью нору, — согласилась Фран.Они ехали по равнине, их окружали болота и заросли тростника. Казалось, что небо медленно опускается и постепенно сливается с землей. Люси подумала, что дни зимой здесь очень коротки, но воспоминания хранятся долго. Все забытые тайны могли обитать здесь в течение долгого времени.Люси боялась, что им придется спрашивать у прохожих дорогу, но указания Майкла были очень подробными и следовать им было очень легко.— Дом должен быть там, — сказала Фран.— Совершенно верно. Честно говоря, я представляла его совсем другим, — отозвалась Люси. Фран заехала в узкий переулок, и Люси подумала: мы возвращаемся в прошлое, я могу даже осязать это.Только я не знаю, в чье прошлое мы возвращаемся.Криспин был разъярен, когда женщина вернулась в спальню. Он как раз доставал шприц из кармана. Он бросился к ней и обозвал ее нехорошим словом. Эдмунд испугался этой вспышки гнева. Он хотел принести извинения женщине, объяснить, что Криспин был шокирован, но оказалось, что ему было очень тяжело сказать что-либо: Криспин буквально душил его. «Держи свой глупый рот на замке, Эдмунд, — сказал Криспин. — Сохраняй спокойствие и позволь мне самому разобраться с этой сукой». Эдмунду было непривычно видеть Криспина таким властным. Это пугало.Но женщина, казалось, не слышала ругательства и не замечала, что Криспин буквально впился в нее взглядом. Она сказала, что кофе готов, и предложила ему пройти в гостиную. Она шла впереди и обычным голосом расспрашивала Эдмунда о поездке: есть ли пробки на дорогах; ужасно, как много людей едут куда-то.После того как гнев Криспина испарился, он снова стал учтивым и обаятельным. Он знал, как обращаться с женщинами, знал, как очаровывать их. Эдмунд всегда восхищался этими качествами в Криспине. Он потягивал крепкий кофе и слушал Криспина, старающегося очаровать эту женщину. Когда кофе был выпит, у Эдмунда возникло странное ощущение. Криспин говорил слишком много. В его голосе слышались нотки высокомерия, которые так не любил Эдмунд. Криспин имел право быть высокомерным — он был очаровательным молодым человеком, и все любили его. Однако это не означало, что он мог быть таким надменным. Лучше было вести себя скромно и тихо, и тогда глупые люди начинали доверять тебе. Надо было вести себя застенчиво — вот правильное слово.Эдмунд пробовал попросить Криспина говорить потише, но тот, наоборот, повысил голос. Это было похоже на жужжание мухи около оконного стекла. Очень раздражало. Эдмунд никогда прежде не считал, что Криспин может раздражать, но этот поток слов действительно начинал нервировать.Он был рад возможности остаться наедине с Криспином, когда прозвенел телефон и женщина вышла из комнаты.* * *Люси пыталась сосредоточиться на словах инспектора Флетчер. Они сидели в маленькой уютной комнате в тихом доме: Майкл — в глубоком кресле, а инспектор Флетчер — на стуле с высокой спинкой. Фран примостилась на подоконнике, как будто хотела создать у Люси ощущение уединенности. Их впустила в дом неизвестная женщина, которая вела себя очень по-деловому и у которой были добрые глаза. Она сидела около камина.Люси спросила, был ли Эдмунд в этом доме, и инспектор Флетчер и Майкл быстро переглянулись. Потом инспектор сказала, тщательно подбирая слова:— Эдмунд, как мы и предполагали, добрался сюда гораздо раньше нас. Но я боюсь, что он… очень болен. Я так сожалею об этом, мисс Трент.— Болен? — безучастно переспросила Люси, и Флетчер взглянула на Майкла, давая ему знак самому обо всем рассказать.С видом человека, который собирается перепрыгнуть через высокий забор, Майкл произнес:— Я не знаю, как лучше это объяснить. Все происходящее кажется таким странным, неправдоподобным, Люси. Но я говорил с Эльзой… Я ведь вас познакомил?— Да, Майкл, — сказала женщина с высокими скулами, которая с интересом изучала Люси.— Насколько мы понимаем, Эдмунд считает себя Криспином, или он находится под влиянием Криспина, — сказал Майкл.— Криспин? Вы имеете в виду отца Эдмунда? — спросила Люси, не интересуясь, откуда Майкл знал о Криспине. — Вы действительно имеете это в виду?Она посмотрела на женщину по имени Эльза.— Когда Майкл позвонил мне, — сказала Эльза, — Эдмунд был уже здесь. Но и без звонка Майкла я сразу догадалась, кем был Эдмунд. И я не доверяла ему. — Она сделала паузу и затем продолжила: — Он очень болен. На мой взгляд, он страдает раздвоением личности. Я недостаточно квалифицирована, чтобы сделать более глубокий анализ, но я абсолютно уверена в правильности своего диагноза.— Расскажите, что здесь случилось?— С первого взгляда, — сказала Эльза, глядя на Майкла, — я поняла, что Эдмунд нездоров. Разговаривая со мной, он как будто пытался остановить себя, но не мог. В деревне, где родилась моя мать, люди верили в то, что можно завладеть человеческой душой. В настоящее время мы отвергаем подобные верования, но, слушая вашего кузена, Люси, я чуть не поверила в правоту своих предков.Люси шепотом попросила:— Продолжайте, пожалуйста.— Должно быть, приход в этот дом глубоко взволновал Эдмунда. Я предложила ему кофе. Но, поняв, что он опасен, я бросила в его чашку снотворное. Это очень легкий препарат, совсем безвредный. Зато Эдмунд должен был заснуть. Вы понимаете? — Эльза замолчала, будто обдумывала, как лучше продолжить, а затем сказала: — Признаюсь, я немного испугалась, но лекарство быстро подействовало, и Эдмунд глубоко уснул. Тогда я заперла дверь в гостиную и стала ждать Майкла.— Когда мы добрались сюда, — начала свой рассказ инспектор Флетчер, — действие снотворного почти прекратилось, и Эдмунд был…— В сознании? — спросила Люси с надеждой. Она не могла представить себе, что Эдмунд, такой правильный и педантичный, мог быть болен и опасен.Флетчер поколебалась, а затем сказала:— Было ясно, что в течение долгого времени Эдмунд считал себя Криспином.— Но я все еще не понимаю, — сказала Люси. — Криспин умер много лет назад. И даже если Эдмунд… Даже если он воображал себя Криспином, то почему он пытался убить?— Я не очень долго разговаривала с Эдмундом, — ответила Дженни Флетчер. — Мы вынуждены были выполнить требования врачей. Но, по словам Эдмунда, пятьдесят лет назад на студии «Ашвуд» Криспин Фэйн убил Конрада Кляйна. И, насколько я понимаю, Эдмунд всю свою жизнь старался сохранить эту тайну.Люси казалось, что она видит кошмар наяву. Она не помнила отца Эдмунда, который умер, когда она была очень маленькой. Но Люси знала истории об очаровательном красивом Криспине. Ее мать была с ним близко знакома. («С ним было так интересно, — говорила она. — Криспин всегда приезжал на мои вечеринки, когда был здоров. А потом ему стало так плохо, бедный дорогой Криспин». Однако тетя Деб всегда недолюбливала Криспина и открыто заявляла, что не доверяет ему.)Люси произнесла тихо-тихо, как будто боялась нарушить хрупкое течение разговора:— Вы говорите, что Криспин Фэйн убил Конрада? Значит, это была не моя бабушка?— Похоже на то.Не Лукреция. После стольких лет, после всех скандалов и публикаций — оказывается, что Лукреция не убивала Конрада Кляйна. «Бабушка, из преступницы ты собираешься превратиться в жертву? — подумала Люси. — А может быть, ты просто хотела подшутить над всеми нами в последний раз?» Она сказала:— Инспектор, вы абсолютно уверены?— Не абсолютно. Мы сейчас проверяем факты, однако, кажется, все это правда. — Дженни Флетчер взглянула на Майкла, а затем добавила: — Я думаю, что у Лукреции и Криспина была любовная связь, и Криспин убил Конрада в приступе ревности.Неожиданно Люси стало очень жаль Эдмунда, который так долго хранил эту тайну. Она произнесла:— Он всегда очень трепетно относился к семейным историям и тайнам. И всегда ненавидел людей, говорящих о моей бабушке и об ашвудском деле. Я никогда не обращала на это внимания, на самом деле мне нравились все эти истории и слухи — все это казалось таким далеким, что не могло иметь значения для настоящего.— Да, это было очень давно, — задумчиво произнес Майкл.— Но если кто-нибудь упоминал Лукрецию или Ашвуд, Эдмунд сразу менял тему разговора. Он был…— Да?— Я хотела сказать, Эдмунд был чуть ли не помешан на этой ашвудской истории, — сказала Люси. — Оказывается, он действительно был нездоров.— Похоже на то. Позже врачи вытянут из него больше информации, но я думаю, что это он убил Трикси Смит. Эдмунд хотел помешать ей докопаться до правды об ашвудских убийствах, — сказала Дженни. — Однако, возможно, мы никогда не узнаем, что еще Эдмунд сделал за эти годы, чтобы сохранить тайну отца.Значит, Криспин — очаровательный мужчина, который умер, пребывая в состоянии глубокой депрессии, — был убийцей. И Эдмунд, которого Люси знала всю свою жизнь и который обнимал ее и предлагал ей сблизиться, — тоже был убийцей. Я не выдержу всего этого, в ужасе подумала Люси. Нет, конечно же, я справлюсь, я выдержу.— Что случится с Эдмундом? — спросила Франческа.— Насколько я знаю, ему потребуется длительное лечение, — сказала инспектор.— Его не посадят в тюрьму?— На данный момент это маловероятно. Скорее всего, его признают не в состоянии предстать перед судом.Эдмунд виновен в убийстве, но его нельзя судить. Эдмунда спрячут в какой-нибудь страшной психиатрической больнице. И если можно было избавиться от мыслей о том, как Эдмунд с безумными глазами гнался за бедной Трикси Смит, а потом вонзал ей в лицо длинное острие, то, вероятно, его надо было пожалеть. Чтобы отогнать эти мысли, Люси спросила:— Эльза, вы сказали, что узнали Эдмунда. Вы могли бы это объяснить, пожалуйста?Люси все еще не понимала, кем была Эльза-, но, по-видимому, этот вопрос можно было задать.— У моей матери были старые фотографии, — сказала Эльза. — На некоторых из них есть Криспин Фэйн. А Эдмунд очень похож на Криспина.— Фотографии Криспина? Ваша мать знала Криспина?— Моя мать была в аду вместе с баронессой фон Вольф, — сказала Эльза. — Они были лучшими подругами и не могли предать друг друга даже после смерти. Я много знаю о вашей семье, Люси.— Мать Эльзы звали Илена, — сказал Майкл. — Она была полячкой. После войны она стала доктором, очень хорошим доктором.— Все в моей семье занимаются медициной, — сдержанно прокомментировала Эльза. — Но я всего лишь медсестра.Люси смотрела на нее:— Вы сказали «в аду»?— Да, моя мать и Лукреция фон Вольф вместе были в Освенциме.Освенцим. Майкл встал.— Франческа, вы не могли немного посидеть здесь с Эльзой? — спросил он.— Да, конечно.— Спасибо. Люси, я хочу познакомить вас с одним человеком. Это будет не очень простое знакомство. На самом деле, я думаю, для вас это будет удар. Но так как мы находимся в этом доме… Ладно, в любом случае, я считаю, вы должны знать об этом.— С кем вы хотите познакомить меня? — У Люси появилось странное предчувствие.— С моим отцом, — ответил Майкл. — С Альрауне. Альрауне. Легенда. Ребенок-призрак, названный по имени мифического корня мандрагоры.Они вошли в большую комнату, и Люси была рада, что Майкл рядом. Ее сердце бешено стучало, как будто она очень быстро бежала. Сейчас я увижу легенду, думала она. Монстра из моего детства.«Детство, такое трагичное, что о нем и рассказывать не стоило, — когда-то сказала тетя Деб. — Альрауне, живого или мертвого, лучше оставить в покое…»Живого или мертвого…Комната, в которую они вошли, казалась нежилой. В ней витал больничный дух, несмотря на удобную обстановку и большой букет хризантем на маленьком столе. Но это похоже на преддверие смерти, подумала Люси и подошла к кровати.В течение долгого времени она молчала. Люси знала, что Майкл стоит где-то рядом, она слышала, как в соседней комнате открывали дверцы шкафов и доставали посуду. Но весь мир сжался в этой комнате, где в кровати лежал этот человек…В конце концов ребенок-призрак оказался умирающим мужчиной, который находился в бессознательном состоянии. Вокруг его глаз виднелись морщины и старые шрамы, его волосы были тонкими и белыми, возможно, когда-то они были черными, как у Майкла… Грустно. Как невозможно грустно.Люси сказала еле слышно, почти шепотом, как будто боялась нарушить покой:— Значит, Альрауне действительно существует.— Да.— Эти шрамы вокруг его глаз…— Он слеп, — спокойно сказал Майкл. — Моя мать напала на него, когда я был ребенком, и ослепила его. Той ночью отец ее убил. Я думал, что он тоже умер. Я и представить себе не мог, что он сумел выжить после такого тяжелого ранения. Но он выжил. Он всегда выживал.— Мне почему-то кажется, что я всегда знала о том, что Альрауне был больше чем рекламный трюк. Но я думала, что Альрауне — это девочка. Все так думали. Недавно я нашла старую кинохронику, и в ней есть кадр с Альрауне, но невозможно понять, мальчик это или девочка. Если хотите, я могу показать вам эту кинохронику.— Если вы читали газетные статьи, то знаете, что журналисты тоже считали Альрауне девочкой, — сказал Майкл. — Он родился в Освенциме.— Как ужасно. — Люси поколебалась, а затем спросила: — И он действительно — сын Лукреции?— Да. — Майкл улыбнулся ей. — Мы с вами — кузены.— Мне нравится эта новость.— Мне тоже.Люси оглянулась на кровать:— Майкл, мне так жаль.— Я много знаю о нем, — сказал Майкл. — И это действительно очень плохая история. По-видимому, Эдмунд Фэйн как-то выяснил, что я — сын Альрауне, и испугался того, что я могу знать правду об Ашвуде и Криспине. Именно поэтому он и пытался убить меня.— Эдмунд полагал, будто вы знаете, что Криспин убил Конрада Кляйна?— Да. Но на самом деле Альрауне ничего не рассказывал мне об Ашвуде. А я сбежал из дома, когда мне было восемь.Люси оглянулась на фигуру человека, лежащего в кровати:— Он умирает?— Да, — ответил Майкл. — У него рак, последняя стадия. Он провел все эти годы в тюрьме за убийство моей матери, его освободили в прошлом году из-за болезни. Тогда мы устроили так, чтобы он приехал доживать последние месяцы сюда. Эльза просто замечательная. И время от времени к Альрауне приезжает местный доктор.— Они знают, кто он?— Эльза знает, конечно. Но местные жители — нет. Он известен как Алан Солсбери. — Майкл поколебался немного, а потом сказал: — Так как мы кузены, Люси, я не хочу, чтобы между нами осталось что-то недоговоренное. Поэтому я скажу тебе, что Альрауне фон Вольф был сильным мужчиной, и он был порочным ребенком.— Ты сказал, что он убил твою мать?— Да. Воспоминания моей матери — одни из самых приятных воспоминаний детства. — Он посмотрел на человека, лежащего в кровати. — Но моя бабушка — твоя бабушка — как-то раз сказала мне, что я должен попробовать простить Альрауне, поскольку в том, что он сделал, была не только его вина. Люси повернулась и посмотрела на Майкла.— Ты знал мою бабушку? — спросила она, и в ее голосе были слышны нотки сомнения. Она увидела, как улыбка осветила его лицо.— Да, — ответил Майкл.Эдмунд был счастлив поговорить с двумя мужчинами, которые поднялись в дом и оказались настолько заинтересованными в Криспине.Он действительно нисколько не возражал против того, чтобы поговорить о Криспине. Он очень устал после напряженного дня и длинной дороги, и из-за этого его ощущения притупились. Два незнакомца, казалось, хотели как можно больше разузнать о депрессии Криспина и просили Эдмунда помочь им. Но у Эдмунда сразу же появилось ощущение, будто эти вопросы были уловкой, чтобы узнать правду о Криспине. Нужно всегда быть начеку, нельзя расслабиться даже на секунду. Он хранил тайну Криспина в течение двадцати лет и не собирался ее открывать. Если эти мужчины думают, что смогут легко его одурачить, то они ошибаются. Эдмунд был достойным противником.Надо было только снова взять Криспина под контроль. Если у него получится это сделать, то он легко справится с любой ситуацией.Но Криспин невозможно было угомонить. Слова Криспина продолжали сочиться изо рта Эдмунда. И Эдмунд с ужасом слышал, что Криспин рассказывал этим мужчинам все, все… Лукреция и их постыдная любовная связь, грязный атласный диван в костюмерной, потому что Криспин был не в состоянии сдержать себя, видя невозмутимость Конрада Кляйна. «Он смеялся надо мной! — кричал Криспин. — Я не мог перенести, чтобы видеть, что он смеется надо мной».А потом нож… Он лежал там и был готов к тому, чтобы его взяли… Очень острый нож. И Криспина неожиданно осенило, что существовал только один способ заставить Конрада замолчать. И этот способ сработал. Кровь забила струей, и Конрад отступил, в его глазах читалось удивление. Он жадно вдыхал воздух и испускал страшные крики через кровь, которая заполняла его рот…Какой позор. Эдмунд не мог больше никого слушать, он не мог представить себе, как Криспин в панике бежал из студии, оставляя Конрада умирать на полу.Он посоветовал Криспину сохранять спокойствие. Было жутко после всех лет тишины, после всех рисков и планирования услышать все это. Голос Эдмунда оказался очень громким, но все было в порядке, потому что голос Криспина наконец-то исчез. «В конце концов, я все это сделал ради тебя! — кричал Эдмунд на Криспина. — После того, как я убил всех тех людей ради тебя — Марианну и Брюса, и Трикси Смит, и тетю Дебору… Ты не должен был заставлять меня убивать тетю Дебору». И, к своему удивлению, он вдруг разрыдался.Слегка запахло каким-то лекарством, и игла кольнула его руку. Затем кто-то начал считать, а затем сказал: «Он засыпает».Голос исчез. Эдмунд погрузился в глубокую мягкую темноту, где больше не мог слышать Криспина.Солнце садилось. Фран вела машину, Майкл сидел рядом с ней, на пассажирском сиденье, а Люси — на заднем.— Это недалеко, — сказал Майкл, и Люси показалось, что его голос прозвучал расслабленно, как будто после долгого трудного дня он возвращался домой.Они проехали мимо дорожных знаков, которые много лет назад казались одному напуганному мальчугану подсказками добрых болотных духов, приглашавших его в новый мир.— Момбрей-Фэн, — сказала Фран, кивая в сторону указателя.— Хорошо, мы почти на месте.Деревенская улица была ярко освещена последними лучами солнца. Деревья рядом с каменной церковью, казалось, купались в пламенном сиянии. Здания и магазины будто бы и не изменились за прошедшие пятьдесят лет.Голова Люси гудела от того, что она узнала за прошедшие двадцать четыре часа. Но так как Фран вела машину, у Люси была возможность успокоиться и привыкнуть к новой, обрушившейся на нее водопадом информации. Наверное, люди, живущие здесь, находят время, для того чтобы помолчать или поговорить. Франческа сказала:— Кажется, будто время остановилось и никогда больше не сдвинется с места.— Я только что об этом думала, — откликнулась Люси.Дом стоял в конце небольшого переулка, немного поодаль от других зданий. Он был построен из серого камня. На белых воротах висела табличка: «Дом священника».Фран заглушила мотор, и Майкл сказал:— Этому дому намного больше лет, чем кажется на первый взгляд. Он был построен еще в те времена, когда людей преследовали по религиозным причинам. В этом доме прятались священники, которые хотели тайно перебраться в Голландию.Фран посмотрела на Майкла, ожидая его инструкций.— Люси, иди вперед, — сказал Майкл. — Франческа и я придем чуть попозже. — И поскольку Люси посмотрела на него вопросительно, он добавил: — Все будет в порядке. Я обещаю.Идя по дорожке, Люси еще раз подумала, что она совершает путешествие в прошлое. Или все дело было в том, что это место казалось Зазеркальем? Дверь с хорошо отполированным медным дверным молоточком. Но прежде чем Люси дотронулась до молоточка, дверь открылась, как будто сама по себе. Сердце Люси начало биться очень быстро… Этого просто не могло быть…В дверном проеме стояла стройная леди. У нее была тонкая, буквально прозрачная кожа, глубокие темные глаза и самая красивая улыбка, которую Люси когда-либо видела.— Привет, моя дорогая, — сказала она. — Мы никогда не встречались, и, пожалуйста, давай не будем демонстрировать свои эмоции. Это несколько вульгарно. По-моему, ты моя внучка, Люси. Я действительно рада познакомиться с тобой.

Глава 38После долгой-долгой паузы Люси спросила:— Это происходит на самом деле? Или все это сон, и вы мне снитесь?— Нет, я реальна, — сказала леди с темными глазами, в них промелькнуло удивление. — Я всегда была реальна, Люси. И с тех пор, как полчаса назад Майкл позвонил мне, я тебя жду. Но мне кажется, что нам стоит поговорить обо всем в более цивилизованном месте. Входи и скажи Майклу, чтобы он пригласил и свою подругу.Интерьер дома был оформлен в спокойных тонах, и леди, которую Люси никак не могла назвать ни бабушкой, ни Лукрецией фон Вольф, вошла в гостиную. В комнате был низкий потолок и старый кирпичный камин, в котором горели вкусно пахнущие дрова, а в середине стояли глубокие удобные кресла. Занавески были немного отдернуты, и в окно был виден большой сад с лужайками, цветами и старомодными шезлонгами, в которых можно было сидеть летними днями. Дом и сад очень подходили этой старой леди. Они были самыми обычными. Но если это действительно была Лукреция фон Вольф, то она никогда не была обычной или предсказуемой.Лукреция фон Вольф. Люси не могла перестать смотреть на нее. Майкл и Франческа тоже были в комнате, но Люси не могла думать ни о ком, кроме стройной женщины, сидевшей в кресле около очага. Она сказала:— Я ничего не понимаю… Вы ведь мертвы… — и затем сразу добавила: — Простите, наверное, это звучит грубо. Только… Вас считают умершей в течение более чем пятидесяти лет. Все говорят, что вы умерли в студии «Ашвуд» в тот день — вы убили себя. Были свидетели.Это было сказано смущенным и раздраженным голосом, в котором тем не менее слышались нотки восхищения, потому что эта женщина была легендой. Это была властная баронесса, авантюристка, у ног которой лежало все венское общество, она была участницей самых громких скандалов в Европе. И я познакомлюсь с ней, думала Люси. Сейчас я приду в себя и смогу поговорить с ней. Это как будто коснуться прошлого. О, только бы это все не оказалось сном.— Моя дорогая Люси, — сказал темноглазая леди, — большую часть жизни я создавала иллюзии. Ты действительно думаешь, что я не могла создать ту последнюю иллюзию в студии «Ашвуд» в тот день?Майкл включился в разговор:— Мы все объясним, Люси. Алиса все тебе расскажет. Она лучше всех рассказывает истории. Уж я-то это знаю. А еще она любит общество, даже после всех этих лет.Они улыбнулись друг другу, и Люси почувствовала острый и довольно неприятный укол ревности. Но рука в кольцах протянулась к ней.— Надеюсь, Люси, ты будешь называть меня Алисой, как Майкл, — произнесла леди, которая любила общество. — Я действительно не имею права называться бабушкой.Впервые Люси ясно услышала голос баронессы. Он был наполовину властный, наполовину игривый. Казалось, что эта взрослая женщина до сих пор была несносным ребенком. «И она впускает меня в тот мир очарования и теплоты, который делит с Майклом, — думала Люси. — Она хочет, чтобы я называла ее Алисой. Это хорошо. Теннисон и Зазеркалье — я знала, что это владения Льюиса Кэрролла!»— Нам надо выпить. На самом деле я думаю, что мы должны открыть шампанское, — радостно сказала Алиса. — Надеюсь, вы останетесь на ужин. Конечно, если у вас другие планы, я все пойму. Однако я вас приглашаю. Всех вас, — сказала Алиса, обращаясь к Франческе. — Оставайтесь. Франческа. Мне будет очень приятно.— Хорошо, — смущенно согласилась Франческа. — На самом деле я думала, что оставлю вас. Ведь, наверное, вам хочется поговорить о семейных делах без посторонних. Я собиралась остановиться в деревне. Она показалась мне очень милой. Я могла бы перекусить в пабе и вернуться позже.— Вам совершенно не нужно уезжать, — твердо сказала Алиса. — Я надеюсь, вы не серьезно думали об этом. В любом случае, насколько я понимаю, вы вовлечены в нашу историю и поэтому имеете право знать правду. — Алиса секунду изучала Франческу и затем кивнула самой себе, как будто ей понравилось то, что она увидела. — Большинство семей нуждаются в некоем катализаторе, и я думаю, вы будете очень хорошим «катализатором» для нас сегодня вечером, моя дорогая. На самом деле вы…Алиса замолчала и повернула голову. Люси услышала, как к дому подъехала машина и остановилась. Новости об Эдмунде? Паника охватила ее. Но Алиса спокойно восприняла прибытие еще одного гостя.— Майкл, будь добр, открой дверь.— Еще один гость? — спросила Люси, когда Майкл вышел.— Да. После того как Майкл позвонил мне этим утром — он был в панике, дорогой мой мальчик, — как будто я не справилась бы с сыном Криспина Фэйна… Хорошо, так или иначе, я приняла решение и позвонила…— Мне. Она позвонила мне, — раздался голос.Люси резко повернулась и увидела в дверном проеме взъерошенного Лайама Дэвлина, как будто он, а не Майкл стал жертвой вчерашнего нападения.* * *В течение нескольких минут Люси была так рада видеть Лайама, что почти забыла об остальных.Он казался абсолютно спокойным, столкнувшись с незнакомыми людьми. Лайам просто огляделся, как кот, попавший на новую территорию. Заметив Алису, он улыбнулся ей.— Баронесса, — сказал он мягко и пересек комнату, чтобы поцеловать ей руку.Алиса с одобрением посмотрела на него и спросила:— Значит, вы догадались, кто я?— Да, догадался. Посмотрев фильм «Альрауне», я действительно догадался, — ответил Лайам. — Это замечательный фильм, и, конечно, Лукреция фон Вольф великолепна в нем. Как только я увидел ее, я все понял. Эти глаза и черты лица.— Серебряный язык ирландцев, — произнесла Алиса, и Люси показалось, что втайне она была довольна. — Вы приехали как раз к ужину. Проходите в столовую, как только будете готовы. История, которую я должна вам рассказать, и трагична, и скандальна, — сказала Алиса. — По-моему, пришло время расставить все точки над «i». Как говорят, скандал кажется не таким позорным, если к нему предлагают ужин, а трагедия не такой горькой, если ее запивают вином. Не помню, кто это сказал. Так раздражает, когда что-то забываешь. Казалось бы, все должно происходить наоборот — наши воспоминания в старости должны сохраняться в целости…— Но с твоей памятью все в порядке, Алиса, — сказал Майкл.— Да, Майкл.Ужин был очень легким: салат, копченый лосось с лимоном, несколько видов сыра и теплый хлеб.— Это простая пища, — сказала Алиса, рассматривая стол. — У меня не было времени, чтобы приготовить что-нибудь более существенное. Но надеюсь, вам понравится.Ужин действительно был вкусным, и Люси с удивлением обнаружила, что очень голодна. Ей только было интересно, кто все это приготовил. И Алиса, словно в ответ на ее незаданный вопрос, сказала:— Я больше не такая скрытная, как раньше, Люси. К счастью, в деревне есть две очень хорошие девочки, которые приходят ко мне раза два в неделю и помогают с готовкой и уборкой. Поэтому, когда Майкл позвонил во второй раз и сказал, что привезет тебя и Франческу, я связалась с одной из них. Бери то, что хочешь, не жди, когда тебе предложат.Люси подумала: эта женщина обедала с коронованными и богатыми особами, голодала в Освенциме вместе со всеми узниками, а теперь хозяйничает за этим столом. Посмотрев на Алису, она задалась вопросом: делали ли эта женщина что-нибудь так же, как все?— Майкл, не думаю, что твоя травмированная рука позволит тебе размахивать штопором или открывать бутылки шампанского. Мистер Дэвлин, могу я возложить на вас эту святую обязанность?— Баронесса, если вы предложите нам Клико, я открою для вас все винные бутылки, — сказал Лайам, и Люси увидела, что три бутылки благородного шампанского стояли в серебряном ведерке со льдом. На столе также были минеральная вода и фруктовый сок. «Как стильно все сервировано, — подумала Люси. — Алисе сейчас около девяноста, но она до сих пор заботится о стиле».Лайам занялся шампанским и наполнил бокалы.— Вам кажется, что все это напоминает действие готического произведения? — спросил он. — Неизвестные кузены и злые адвокаты?— Я действительно думала, что все это похоже на фильм «Узник Зенды», — возразила Люси. — Но я не ожидала встретить злого адвоката.— Когда этот особый клиент звонит, я бегу к нему со всех ног, — сказал Лайам и улыбнулся Алисе. — Она никогда не оплачивает мои счета, возможно, потому, что я забываю посылать их ей. Алиса — мой любимый клиент.— Мистер Дэвлин, мой адвокат в Ашвуде, — сказала Алиса. — У нас с ним замечательные отношения. Он очень хороший адвокат.— Я действительно очень хорош, — откликнулся Лайам, усмехаясь. — Но должен сказать, что до прошлого уик-энда я действительно думал, что работаю на леди по имени Алиса Уилсон.— Вы владеете Ашвудом? — спросила Люси Алису. — Нет, вы не может быть, хотя… Майкл сказал… — Она остановилась. — А как же Альрауне в этом доме?— Более пятидесяти лет назад, — сказала Алиса, — я купила весь Ашвуд: землю, здания, дома, поля — все. Я сделала это под своим настоящим именем Алисы Веры Уилсон… — Она прервалась, поскольку Люси смотрела на нее в удивлении, и улыбнулась. — Моя дорогая, никакая кинозвезда с чувством собственного достоинства не продвинется с таким именем, как Алиса Уилсон. Не поверите, как полезно иметь два имени. Это означало, что, когда я купила Ашвуд, никто не подозревал, что злая баронесса все еще жива и скупает земли под застройку. Объясните эту часть вы, мистер Дэвлин.— Алиса действительно владелица Ашвуда, — сказал Лайам. — Но три года назад мы оформили бумаги на передачу этой собственности ее сыну, Алану Солсбери. Я официально заверил передачу имущества. А что, Эдмунд Фэйн действительно узнавал имена владельцев Ашвуда?— Да, он это сделал.— Ну, хорошо, тогда он получил краткое сообщение, в котором говорилось, что земля была передана А. В. Уилсон Алану Солсбери. Самые обычные имена, — сказал Лайам, вопросительно взглянув на Майкла.— Верно, — ответил Майкл. — Но оба эти имени были внесены в записную книжку на моем мобильном телефоне, который взял Фэйн. Теперь мы знаем, что большую часть взрослой жизни он потратил на то, чтобы сберечь тайну своего отца. Когда Эдмунд получил информацию из Ведомства по правам собственности на землю, он уже знал, что я сын Альрауне. Увидев имена продавца и покупателя Ашвуда в записной книжке на моем телефоне, Эдмунд, должно быть, запаниковал. Он не знал, кем были Алан Солсбери и А. В. Уилсон, но он понял, что я связан с ними, поскольку хранил их телефонные номера.— Майкл, твой отец был жестоким человеком, — сказала Алиса. — Но я привыкла винить в характере Альрауне те события, что произошли с ним в Освенциме. Я и до сих пор так думаю. Пока я только скажу следующее: то, что Альрауне видел в концлагере, травмировало его очень глубоко.Алиса замолчала, и Люси поняла, что она вспомнила все годы, которые провела в Освенциме вместе с ребенком.— Он был странно привлекательным ребенком, — сказала Алиса. — У него была темная и загадочная красота. Люди находили это интригующим. Особенно женщины. Но после свадьбы Альрауне очень жестоко обращался с матерью Майкла и в конце концов убил ее. — Алиса сделала паузу, чтобы выпить немного шампанского.— Это случилось той ночью, когда я убежал, — сказал Майкл. — Мне было восемь лет, и всю свою жизнь я провел в тени Альрауне. Я был очень напутан. Тогда ночью он убил маму, и я думал, что он собирался убить и меня. Тогда я убежал к Алисе.— Но как вы узнали о ней?— Я не знал тогда, что Алиса, Лукреция и моя бабушка были одним и тем же человеком, — произнес Майкл. — Но мама рассказывала истории о молодой горничной и ее возлюбленном.— Я рассказала Альрауне историю своей жизни, превратив ее в сказку. Горничная и богатый мужчина. Но я не знала, что именно из моих рассказов останется в его памяти.— Он запомнил все. И пересказал моей матери, а она — мне. У мамы был дар рассказывать истории. Так что я рос, зная о волшебном романе между богатым мужчиной и горничной. И когда я убежал той ночью, мне казалось, что я должен направиться к леди из маминых сказок.— Мать Майкла помогла ему убежать, — заметила Франческа.— Да. Я всегда был благодарен ей за это.— Но она не знала, кем действительно была Алиса? — вставила Люси.— Нет. Мать Майкла знала о моих юношеских годах, — ответила Алиса. — Наверное, Альрауне рассказывал ей только об этом. В юности я служила горничной в одной очень богатой и известной венской семье. Но однажды ночью я убежала с молодым человеком, который предназначался в мужья дочери хозяина дома. — Глаза Алисы засветились. — Его звали Конрадом Кляйном, и он был талантлив и очарователен, и он был твоим дедушкой, Люси.Люси наклонилась вперед:— Вы расскажете мне о нем позже?— Конечно. Ты очень похожа на него: тот же цвет волос, те же глаза, — сказала Алиса.Люси, уставившись на нее, подумала: «Теперь я действительно знаю, что имею отношение к прошлому. Как странно». Вслух она сказала:— Спасибо. Извините, я не хотела перебивать. Расскажи еще об Альрауне.Она была рада тому, что сумела произнести это имя не вздрагивая.— Альрауне должен был умереть той ночью, когда убежал Майкл, — сказала Алиса. — Он был очень тяжело ранен. Но…— Но сумел выжить, — пробормотала Люси, вспомнив, что Майкл сказал ранее.— Да. Но он не избежал правосудия. Его осудили и приговорили к пожизненному заключению. Однако три года назад у него обнаружили рак. В прошлом году доктора сказали, что сделали для него все что могли, и тюремные власти освободили Альрауне по состоянию здоровья. Мне казалось, что лучше всего будет обеспечить его деньгами, чтобы он мог умереть в комфорте. Тогда я передала Альрауне Ашвуд. — Алиса оглядела стол. — Ашвуд — это не только заросшие поля и полуразрушенные здания. Несколько домов сданы в аренду крупным предприятиям, а часть полей — фермерам. Это приносит неплохой доход. Но если бы его было недостаточно, то мистер Дэвлин, возможно, быстро договорился бы о продаже земли.Лайам сказал:— Любой, кто занимается собственностью, с радостью откликнется на это предложение. В этой земле очень заинтересованы застройщики, тем более что я добыл разрешение на строительство здесь домов.— Скажите, пожалуйста, — попросила Франческа, — до тех пор, пока вы не увидели фильм «Альрауне», вы не знали, кто такие «А. В. Уилсон и Алан Солсбери»?— Нет. Я вел дела вдовы, у которой очень болен сын.— Эдмунд понял, кем был Алан Солсбери, когда увидел его, — сказала Люси. — Он понял, что это Альрауне. Получается, Эдмунд знал, что Альрауне действительно существовал. Но откуда?— У Деборы было свидетельство о рождении Альрауне, — задумчиво произнесла Алиса. — Наверное, Эдмунд нашел его, после того как она умерла.— Да, наверное.— Мой отец был очень похож на Алису, — сказал Майкл. — И я очень похож на отца и на нее. Несмотря на обезображенные глаза, Эдмунд, должно быть, признал Альрауне.На мгновение в комнате воцарилась тишина, и Люси почувствовала, что они приблизились к самой главной истории. До этого они точно знали, что случилось в тот день в Ашвуде. Тишину никто не нарушал, и Люси подумала, что она не сможет выдержать этого.Алиса сказала:— И конечно, прошлое всегда влияло на настоящее. — Она замолчала, как будто ждала чьей-то реплики.«Я должна спросить», — подумала Люси и, глубоко вздохнув, сказала:— Алиса, а что на самом деле произошло в Ашвуде?

Глава 39— Я вышла из Освенцима после окончания войны, — сказала Алиса. — В сорок пятом году. Все мы были истощены и больны. Вы не можете вообразить, насколько больны все мы были, мои дорогие. Наша души и тела были измучены. Но мы были свободны. Так или иначе мы выжили и снова обрели свободу. Чувство, которое мы испытали, когда увидели американских солдат в лагере и поняли, что это означало… Это было такое сильное чувство, что по-моему, его можно испытать только один раз в жизни.Они перешли в удобную гостиную, где приятно пахло дровами. Майкл включил кофеварку, и Франческа помогла ему достать чашки.— Я не могу представить себе, как вы сумели выжить в Освенциме, — задумчиво произнесла Франческа. — Я не могу вообразить, как кто-либо мог.— У нас не было выбора, мы должны были выжить, — сказала Алиса. — Мы не переставали надеяться, что однажды снова станем свободными и этот кошмар закончится. Хотя мы мало говорили о своих надеждах, но думаю, у каждого узника была своя мечта, которая помогала ему держаться. Мы мечтали о самых простых вещах: о горячей ванне, любимой книге. Илена, моя дорогая подруга, всегда говорила, что однажды мы выйдем из лагеря рука об руку, и ее брат будет ждать нас. Так и случилось, — сказала Алиса. — Мы действительно выходили из лагеря рука об руку, и брат Илены ждал нас.Люси заметила:— Некоторые мечты действительно сбываются.— Да. — Алиса улыбнулась. — Я мечтала о том, что однажды буду снова танцевать с Конрадом вальс под его музыку.Люси сразу представила себе хорошо освещенный танцзал: мужчины во фраках и леди в шелках и бархате, а воздух полон ароматов дорогих духов…— К тому времени, когда мы освободились из концлагеря, Альрауне уже уехал. Годом раньше его забрал один мужчина, у которого была причина считать себя отцом Альрауне.Алиса сделала паузу, чтобы отпить кофе. Люси понятия не имела, играла ли ее бабушка какую-то роль и преднамеренно напряженную атмосферу или просто захотела выпить кофе.— Вам не обязательно знать, при каких обстоятельствах Альрауне был зачат и рожден, — сказала Алиса. — Это было очень страшно и жутко, не думаю, что какая-либо женщина может вынести это. Был один молодой немецкий офицер, который, возможно, был отцом Альрауне. Я знала, что он постоянно пытался увидеть мальчика. Его жена и ребенок умерли, когда союзники бомбили Дрезден. Он не хотел вступать в еще один брак, но мечтал о том, чтобы иметь сына. Однажды этот офицер приехал в Освенцим и забрал Альрауне с собой.Люси спросила:— И вы отпустили его?— у меня не было выбора. Альрауне все равно забрали бы. Но я не возражала. Этот офицер был немцем, нацистом, и он сражался на стороне врага. Но тогда мы понятия не имели, как долго будет длиться война. Возможно, она продолжилась бы еще в течение многих лет. Ходили слухи, что Великобритания сдалась. И мы не знали, правда это или только выдумки немцев. Мы боялись, что в случае победы Германии нас никогда не выпустят из Освенцима. А это означало бы, что Альрауне мог бы и не узнать нормальной жизни. Я была готова на все, лишь бы он покинул это чудовищное место. Немецкий офицер был молод, и я видела, что ему было стыдно за те злодеяния, что совершали его соплеменники. Мне казалось, что ему можно было бы доверять. Когда вы постоянно голодны, — неожиданно твердо произнесла Алиса, — и дрожите от холода каждую ночь, когда у вас нет теплой одежды и воды, ваша система ценностей изменяется. Для меня не имело никакого значения, в какой стране жил бы Альрауне, лишь бы он всегда был сыт, тепло одет и испытал бы немного счастья.— Да, я понимаю, — сказала Люси.— Офицер обещал, что скажет всем, будто Альрауне — его племянник. И что никто никогда не узнает о его раннем детстве. Он сказал, что Альрауне будет обеспечен самым лучшим образом — лучшим, что можно купить за деньги. И я позволила его забрать. Но после того как война закончилась и я уехала из Германии, мы с Иленой начали его искать. Илена была самым прекрасным, самым истинным другом, который когда-либо у меня был. Эльза, которую вы встретили, — ее дочь.— И вы его нашли.— Да. Поиски отняли много времени. У меня было мало денег, и я не знала, где могут находиться Альрауне и Конрад. Я ведь искала их обоих. Тогда же я решила вернуться в мир кино. Это было труднее, чем я предполагала. Ходили слухи, что я шпионила для нацистов, а это означало, что за мной наблюдали настороженно и с опаской. Говорили, будто я спала с Риббентропом и общалась с Герингом. Все это ерунда, конечно, но слухи сделали свое дело. Конкуренция в те годы была жестокой: очень многие талантливые актеры пережили войну и хотели снова начать сниматься.Мы должны были многому научиться. Ведь немого кино больше не было. Однако я решительно настроилась на то, чтобы восстановить все, что потеряла. Поэтому я снова надела маску женщины-вамп…— Темные волосы и подведенные черным карандашом глаза, — сказала Франческа.— Иллюзия, — улыбнулась Алиса. — Дым и зеркала. У меня осталось немного сбережений, и я решила потратить их. Скоро я нашла Конрада, и это было самой большой радостью. Или, возможно, это Конрад нашел меня. Он был в Дахау. Ужасное место, но там хоть немного ценили музыку. Нацисты организовали несколько маленьких оркестров, и Конрад играл в одном из них.— Простите, я не понимаю, — сказал Лайам, наклоняясь вперед.— Оркестры?— Это как-то не вяжется с тем, что творили нацисты: с их зверствами и массовыми убийствами. Или это было сделано для того, чтобы показать всему миру: «Смотрите, какая мы цивилизованная нация»?— Совершенно верно, — ответила Алиса. — Концерты были не очень хорошо подготовлены, но многие музыканты обучались в высших учебных заведениях и были талантливыми. Нацистам нравилась мысль о том, что они создают «благоприятные» условия для «продвижения» классической музыки. Конрад однажды сказал мне, что музыка спасла его. Тогда он имел в виду то, что музыкантов не расстреливали. Но, я думаю, музыка спасла не только его жизнь, но и душу.— Это помогло ему пережить… трудные времена? — спросила Люси.— Да. Музыка была его страстью, — ответила Алиса. Ее взгляд внезапно стал очень задумчивым, и Люси осознала, что ее бабушка действительно очень стара. Сколько ей лет? Девяносто? Девяносто три? Да, наверное, столько.Но вдруг Алиса весело сказала:— Слишком много воспоминаний. Я рассказываю вам свою жизнь. Думаю, мы не нуждаемся в лишних романтических историях.— На самом деле, я не против романтики.— Хорошо, скажу тебе, Люси, что в моей жизни было много романтических минут. Твоя мама родилась в те годы. Марианна. Конрад тогда увлекся готикой. Наверное, мы с ним так и не смогли избавиться от страшных воспоминаний о концлагере. Конрад написал «Песню Деборы» для Деборы, и теперь он хотел написать музыкальную пьесу по мотивам стихотворения…— Теннисона, — вставил Лайам.— Как приятно встретить образованного мужчину, — с улыбкой заметила Алиса. — Верно, Теннисона. Конечно, я хотела жить вместе с Марианной и Деборой. Думала немного подкопить денег и устроиться в Англии. Тогда я снова начала сниматься. Вы все это знаете. Я опять стала авантюристкой, у которой было таинственное прошлое. Теперь у меня действительно было прошлое. Конрад начал снова давать концерты, а я снялась в нескольких фильмах, которые публика приняла весьма хорошо. Так что наша семейная казна быстро пополнялась…— Эрих фон Штрогейм? — сказала Люси. Улыбка осветила лицо Алисы.— Ах, да, дорогой Эрих, — сказала она, и на мгновение ее улыбка стала шире. — Человек настроения. Но он был очень талантлив, поэтому я прощала ему все истерики и смены настроений. Да, мы вместе сделали фильм. Он был довольно успешен, но… — Она замолчала, а затем добавила: — Но, так или иначе, ничто уже не было таким, как прежде. И все время я пробовал найти Альрауне. В конечном счете я нашла, прочитав статью в немецкой газете.Алиса посмотрела на Майкла, который развел руки в стороны, как будто хотел сказать: «Черт возьми, скажи им все».— В статье сообщалось о смерти немецкого офицера, который служил охранником в Освенциме, — сказала Алиса. — Говорилось, что подозрение пало на маленького племянника мужчины. Я не знала наверняка, имела ли эта статья отношение к Альрауне. Фамилия убитого была самой обычной. Штульц. Но так звали того молодого офицера, который забрал Альрауне. Тем более в статье упоминались факты, которые совпадали с тем, что я знала об Альрауне. Убийство произошло в маленьком городке в Северной Германии, рядом с чешской границей. И детали смерти мужчины… — Алиса сделала паузу, а затем продолжила: — Я решила, что этот племянник мог бы быть Альрауне. Илене тоже так казалось. Конрад был на гастролях, а поиски Альрауне стали моим главным делом. Брат Илены сумел достать для нас билеты, и мы поехали в город, названный в газетах.— Этот городок еще меньше, чем я думала, — сказала Илена, когда поезд прибыл на небольшую немецкую железнодорожную станцию. — Однако искать будет легче. Что будем делать теперь, Лукреция? Попробуем взять напрокат автомобиль, или что?— Конечно, возьмем машину, — решительно ответила Алиса. — Мы не можем пешком ходить по улицам и искать нужный дом.— Как хорошо, когда есть деньги, — сказала Илена. — И хорошо, что мы, по крайней мере, знаем имя.— Рейнард Штульц, — отозвалась Алиса. И хотя она пыталась забыть ту ночь, когда был зачат Альрауне, она помнила, как молодой офицер дотронулся до ее лица. Она не могла вспомнить цвет его волос или черты его лица, но она помнила, что среди всего того кошмара он позволил ей минутку передохнуть. Если он действительно был отцом Альрауне, то у мальчика была не такая уж дурная наследственность.Трудностей с поиском адреса не возникло: они зашли в офис местной газеты и открыто попросили, чтобы им сообщили, где живет Рейнард Штульц. Алиса не представилась баронессой Лукрецией фон Вольф, однако вела себя высокомерно и надменно, совсем как баронесса. Клерк был настолько напуган властным тоном неизвестной женщины, что немедленно объяснил им, как найти дом Рейнарда Штульца. Потом служащий сообщил несколько деталей нападения. Никто не предполагал, что такой маленький ребенок может быть настолько силен. По отношению к мальчику не было предпринято никаких мер, он остался на попечении горничной, и никто не знал, как поступить с ним. Алиса сообщила, что они с Иленой родственницы матери ребенка, и поэтому им можно подробно рассказать о случившемся.Клерк колебался, но он был готов немного посплетничать и пересказать историю, которая так долго обсуждалась в прессе. Возможно, мальчик нарушил установленное правило. Возможно, не сделал домашнее задание или не убрал кровать, и поэтому был наказан. Может быть, его отшлепали или лишили сладкого после обеда. Наказание не могло быть суровым, ведь господин Штульц был доброжелательным человеком. Да, он служил в нацистской армии — конечно, этим нельзя гордится. Но все это было в прошлом, и надо отметить, что Штульц был душевным человеком, всегда готовым прийти на помощь. Он так гордился своим маленьким племянником, который осиротел во время войны. Их вдвоем часто видели в центре города, сказал клерк, господин Штульц всегда покупал мальчугану игрушки. Поверьте, было очень приятно видеть дядю, так нежно заботящегося о своем племяннике.Но то мягкое наказание, по-видимому, очень разозлило мальчика. Он был в гневе, в ярости. И ему под руку попался длинный острый предмет — возможно, это был вертел для мяса, клерк не знал всех деталей. Но он точно знал, что мальчик схватил этот вертел и воткнул прямо в лицо господина Штульца.— Глаза, — задумчиво произнесла Алиса. — Кто-то выколол Рейнарду Штульцу глаза.— О да, это было так, — сказал клерк. — Как страшно.Через пятнадцать минут Алиса и Илена нашли дом Рейнарда Штульца и постучали в дверь. Через полчаса они уже возвращались к железнодорожной станции с Альрауне.— Никто не задавал нам вопросов, — сказала Алиса. — Никто не пробовал остановить нас. Мы просто вошли в дом и нашли Альрауне. Он был на кухне, ел суп, который горничная приготовила для него. Мы представились родственницами его матери, сказали, что приехали, чтобы забрать мальчика с собой, и забрали.— Альрауне узнал вас? — спросила Люси. — Я имею в виду, он узнал в вас свою мать?— Не сразу. Он вышел из Освенцима год назад и был очень мал. Тогда Альрауне было только семь лет. Однако через некоторое время он действительно признал меня. Он улыбался мне и позволял обнимать себя. Но Альрауне был особенным ребенком. Мне всегда казалось, что он проявлял привязанность только потому, что от него ожидали проявления добрых чувств.— Вы вернулись с ним в Англию? — спросила Франческа.— Да. Мы с Иленой возвращались окольным путем. Мы хотели убедиться в том, что нас никто не преследовал. Возможно, мы обе стали параноиками после концлагеря. Я хотела, чтобы Альрауне жил со всеми нами, чтобы мы были семьей. У него были две сестры, которые, по-моему, были рады иметь брата.Алиса замолчала. Не было никакой необходимости говорить, что она была напугана необычным хладнокровием ребенка и его темной историей. Она думала: «Этот мальчишка смог ослепить человека, от которого, по словам окружающих, видел только добро».— Илена осталась в Англии, — сказала она. — Когда я заключила контракт со студией «Ашвуд», она получила должность в больнице, которая находилась поблизости. Мы были рады тому, что жили так близко друг к другу. Я была очень увлечена фильмами, которые собирались снимать в Ашвуде. Это была интересная и очень выгодная работа. В студии надеялись составить конкуренцию Альфреду Хичкоку — он уже снял «Тридцать девять ступенек» и «Ребекку», и через несколько лет должен был появиться его фильм «В случае убийства наберите М». Детективы были типичны для того времени. Были очень хорошие сценарии.Это сказала актриса, которая работала с фон Штрогеймом и Максом Шреком, знала Бригитту Хельм и Дитрих. Люси улыбнулась.— Время, когда мы снова были все вместе и жили в Англии, было одним из самых счастливых, — продолжила Алиса. — У меня снова появились деньги, не очень много, но этого было достаточно, чтобы купить дом недалеко от студии. Илена часто гостила у нас, и ее семья регулярно приезжала в Англию. Мы немного путешествовали — насколько это было возможно в те времена. Как-то раз я взяла детей с собой за границу.— Вы полетели на самолете Говарда Хьюза, — сказала Люси.— Да. А откуда ты это знаешь?— Я нашла старую кинохронику, — объяснила Люси. — Новости «Патэ».— Вокруг обычно было много камер, — согласилась Алиса. — Но в целом это снова становилось нормальной жизнью. Конрад был со мной, конечно. Ему понравилась идея жить в Англии. Он думал, что сможет стать английским джентльменом, и хотел снова писать музыку.Алиса замолчала, и Люси почувствовала, как волнение охватило старую леди. Мы приближаемся к этому событию, думала Люси. Мы приближаемся к тому, что на самом деле произошло в Ашвуде.И неожиданно Лайам наклонился вперед и спросил:— Баронесса, мы знаем, что отец Эдмунда Фэйна убил Конрада. Но кто убил Лео Драйера?В течение нескольких минут Люси думала, что Алиса не собиралась отвечать. Мы слишком многого требуем от нее, подумала она в ужасе. Это слишком тяжело для нее, ей ведь больше девяноста лет, и сегодня она заново прожила половину своей жизни!Но Люси поняла, что была неправа; леди, которая выжила в Освенциме и перенесла много тягот и лишений, только немного выпрямилась и попросила:— Майкл, дорогой, не принесешь бренди? Мне хочется добавить его в свой кофе.Когда Майкл принес бутылку бренди и бокалы для себя и Лайама, Алиса сказала:— Вот что на самом деле произошло в тот день в Ашвуде.Альрауне вел себя хорошо, после того как Алиса и Илена забрали его в Англию. И если убийство Рейнарда Штульца шокировало его, то он не показывал этого. Алиса хотела верить в его невиновность. Она думала, что кто-то, кто потерял любимого в одном из концлагерей, решил отомстить Рейнарду. Таких людей было очень много!Альрауне был умен и все схватывал на лету. Это очень нравилось Алисе, и мальчик легко вписался в новую семейную жизнь, хотя, казалось, он боялся Конрада. Или это Конрад боялся его?Алиса не рассказала Конраду об изнасиловании. Она боялась, что Конрад возненавидел бы Альрауне из-за этого, а мальчик и так уже испытал много ненависти в своей жизни. И Конрад, казалось, относился к Альрауне достаточно дружелюбно. «Возможно, однажды ты расскажешь мне о том, что случилось в Освенциме, — говорил Кляйн. — Но только если сама того захочешь».— Ты когда-нибудь расскажешь ему? — спросила Илена однажды.— Нет. Он объявил бы вендетту или отправился бы в крестовый поход, чтобы найти мужчин, которые изнасиловали меня. А потом вызвал бы их на дуэль, — сказал Алиса. — Впрочем, независимо от того, что предпринял бы Конрад, он никогда не смог бы смотреть на Альрауне, не вспоминая, как этот мальчик был зачат.Илена спросила:— А ты? Ты можешь смотреть на Альрауне, не вспоминая?— Я могу, — ответила Алиса и подумала: я должна. Она была благодарна Конраду за то, что тот тепло относился к Альрауне.Дебора и Марианна приняли маленького брата без вопросов. Они звали его Алан, поскольку им сказали так делать. Алиса тоже пыталась называть сына Аланом. Но это было трудно. Он был Альрауне, когда они сидели вдвоем в Освенциме, и он всегда будет Альрауне.В течение первых недель в Англии после возвращения из Германии Алиса тайно наблюдала за мальчиком и размышляла: «Не привела ли я в дом убийцу? Убийцу, который мог причинить вред Деборе и Марианне?»Потом Алиса вспомнила, как спокойно Альрауне наблюдал за процессом ослепления двух мужчин в немецком концентрационном лагере, как она прятала его от Йозефа Менгеля в прачечной и в бараках. Алиса помнила лучи прожекторов, которые пронизывали лагерь, когда она переносила своего сына из одного укрытия в другое. Она помнила страх, что овладевал ею, потому что было жизненно важно избежать белого яркого луча и остаться в живых…* * *Алиса не часто брала детей в студию, но в тот день она взяла с собой Альрауне, Илену и Дебору.— Чтобы спрятаться от влюбленного Криспина Фэйна? — спросила Илена, усмехаясь.— Возможно. У меня не получалось с ним совладать, — ответила Алиса.— Совратила его, когда тебе было скучно, а теперь он тебе надоел, — сказала Илена, которая узнала Алису достаточно хорошо к тому времени.— Ладно, я не предполагала, что он будет так настойчив.— Все восемнадцатилетние настойчивы, — сказала Илена.Какими бы ни были причины, Альрауне и Дебора были в тот день в Ашвуде вместе с матерью. Алиса думала, что все будет в порядке: в тот день не должны были снимать никаких страшных кровавых сцен, а Деборе всегда нравилось наблюдать за съемками и общаться с людьми кино. Алиса думала, что Альрауне тоже понравится на студии, что он будет очарован суматохой и воздухом фантазии. Илена была в отпуске, и Алиса собиралась подарить ей этот необычный день в мире иллюзий.Когда Конрад сказал, что придет, чтобы забрать их всех позже, Алиса была очень рада. Вряд ли этот влюбленный Криспин Фэйн устроит сцену на глазах у Конрада.

Глава 40Вначале все было очень хорошо. Альрауне в основном молчал и тихо сидел рядом с Иленой и Деборой. Потом один из операторов принес ему стакан апельсинового сока.В студии было шумно. Должны были приехать важные гости. Алису это не волновало. В Ашвуд часто приезжали важные персоны, им надо было уделять много внимания, и для них устраивали пышные банкеты. Иногда на студию приезжали местные сановники, надеясь почувствовать себя близкими друзьями кинозвезд и режиссеров.Алиса видела Криспина Фэйна. Он следовал по пятам за директором. Скорее всего, директору опять нужно встречаться с юридическим отделом, а Криспин будет делать заметки. Но потом Криспин направился к гримерной Лукреции, где она готовилась к съемке сцены. Они работали в павильоне № 12, и Алисе была выделена небольшая гримерная, которая находилась рядом со съемочной площадкой. Это позволяло быстро изменять внешность и означало, что люди не будут слишком долго ждать актрису. К сожалению, это также означало, что Криспин точно знал, где можно найти Лукрецию.Он вошел, не постучавшись, как будто имел право, и это возмутило Алису. Еще больше ее вывело из себя то, что он помешал ей сосредоточиться. Алиса не следовала методу Станиславского, но ей очень не нравилось, когда ей мешали сосредоточиться перед важной сценой.Алиса постаралась, чтоб ее слова звучали вежливо:— Криспин, дорогой, я так рада видеть тебя, но сейчас у меня нет времени говорить с тобой. У меня сейчас серьезная сцена. И дети сегодня здесь.Несмотря на раздражение, Алиса испытала острую боль, когда увидела разочарование этого юнца. Он был похож на ребенка, которого лишили долгожданного удовольствия. Но разочарование исчезло, а вместо него появился гнев. Почему у нее не было времени для него все эти дни? — говорил Криспин. Ведь они так много значили друг для друга? Он обожает ее, он готов умереть ради нее…Криспин был переутомлен, и казалось, что в любой момент у него может начаться истерика. Но было необходимо сказать ему, что их история окончена. Я откажу ему мягко, думала Алиса виновато. Главное, показать, что она очень сожалеет. И когда Алиса начала говорить, что они встретятся позже, открылась дверь, и вошел Конрад.«Это сцена из какого-то французского фарса», — подумала Алиса. Ей хотелось плакать, и смеяться одновременно. Один возлюбленный заламывает руки и падает перед ней на колени, а другой в это время входит и испытывает шок. Правда, Конрада было трудно чем-то удивить или шокировать, тем более он понимал, что Лукреция сама была напугана такими бурными проявлениями чувств страдающего юнца. Однако баронесса надеялась, что Конрад не будет высокомерным с этим бедным ребенком, Криспином Фэйном.Конрад этого не сделал. Он был профессионалом и знал, что гримерная не подходит для того, чтобы выяснять отношения. Он дружелюбно сказал, что ему и Криспину необходимо пойти куда-нибудь, где они смогут поговорить как мужчина с мужчиной.Криспин пожал плечами и, гордо тряхнув головой, последовал за Конрадом. Алиса успокоилась, решив, что это дело будет улажено. Она была очень благодарна Конраду за его такт.Когда мужчины ушли, она проверила грим и прическу, оделась для съемки и вышла в главную часть студии. Работали только основные прожекторы, чтобы создать видимость яркого солнечного дня. Рабочие помещения были скрыты в темноте. На мгновение Алисой овладели воспоминания: она снова увидела Освенцим и как лучи прожекторов пронизывали лагерь. И надо было бежать от этих лучей, чтобы не быть пойманной…Алиса быстро успокоилась и внимательно посмотрела на Альрауне. Мучили ли его подобные воспоминания? Нет, конечно нет. Он был слишком мал, чтобы запомнить происходившее в лагере. Алиса уже собиралась подойти к нему и спросить, как он себя чувствует, как ее подозвала группа мужчин, стоявших около противоположной стены.Они, очевидно, были теми посетителями, ради которых так суетились на студии, и они явно хотели встретить бесстыдную Лукрецию фон Вольф. «Ну вот, — раздраженно подумала Алиса, — теперь я аттракцион для туристов». Она начала пробираться к противоположной стене через провода и сценическое оборудование.Она почти дошла до края сцены и уже собиралась войти в затемненную рабочую зону, когда самый высокий из мужчин повернулся к ней лицом. Алиса остановилась как вкопанная, потому что воспоминания снова овладели ею. Комната в Освенциме, освещенная пламенем железной печи. Диван посреди комнаты, мужчины, похотливо наблюдавшие за ней, и запах сексуального возбуждения. И все это время высокий мужчина стоял у печи и смотрел на нее…Мужчиной, наблюдающим затем, как Алиса пересекала студию, был Лео Драйер.— Только потом я узнала, что Лео Драйер был одним из продюсеров фильма, — сказала Алиса, делая глоток кофе и смотря на лица окружавших ее слушателей.— Вы знали его? — Люси не могла понять, почему эта встреча так взволновала Алису.— Я знала его в Освенциме и Бухенвальде, — сказала Алиса. — Он был порочным человеком. Нас с ним связывала «история». Кажется, это так теперь называется.— По этой причине он приехал в Англию? — сказал Лайам. — Чтобы найти вас?— Он приехал не из-за меня, — сказала Алиса. — Он считал, что мы с ним выяснили отношения. Лео Драйер приехал в Англию из-за Конрада.Позже Алиса не могла вспомнить, каким образом ей удалось сыграть свою роль и вернуться в гримерную. Она не знала, был ли доволен ею режиссер. Возможно, эту сцену надо было переснимать. Алиса думала только о той ночи, когда Лео Драейр зверски изнасиловал ее, — она помнила только сокрушительные удары в ее теле, снова и снова…Когда дверь в гримерную открылась и Лео без стука вошел в комнату, Алиса нисколько не удивилась. Если он только дотронется до меня, я закричу!Но Лео был учтив, он пробормотал извинение за то, что потревожил ее, сказал о том, что хотел перекинуться парой слов со старым другом.— Мы никогда не были друзьями, и я не имею никакого желания общаться с вами, — отрезала Алиса, впиваясь в Лео взглядом. — Чего вы хотите? Зачем вы пришли?— Я здесь на законных основаниях, — ответил Драйер, прислонившись спиной к закрытой двери. — Теперь я занимаюсь инвестициями и вложил деньги в проекты студии «Ашвуд».— Вы вложили деньги в Ашвуд?— И очень много. Я плачу вам зарплату, моя дорогая, — ухмыльнулся Лео.«Здесь есть какой-то подвох», — подумала Алиса и спросила:— Почему вы вложили деньги в киностудию? Это рискованный бизнес.— Я заинтересовался вами, — ответил Лео Драйер, а Алиса подумала: ерунда! Ты никогда никем и ничем не интересовался!Через минуту она вежливо спросила:— Не вы ли причастны к распространению слухов о том, что я шпионила для нацистов?Лео улыбнулся.— А вы мегера, — сказал он мягко.— Так это вы распространяли эти грязные слухи, не так ли? Те истории?— Тайное становится явным, — бесцеремонно ответил Лео. — Вы знали, что Нина умерла в прошлом году?— Я не знала. Сожалею, — сказала Алиса.— Она покончила жизнь самоубийством.— Это очень грустно. Большая утрата для всех нас.— Нина из-за вас покончила жизнь самоубийством, — сказал он. — Вы и Конрад стали причиной ее преждевременной смерти.Драйер ухмыльнулся. Алису пробрала дрожь, эта ухмылка снова напомнила ей об Освенциме и «хрустальной ночи». Лео Драйер приехал в Англию — в Ашвуд — не из-за нее; он полагал, что рассчитался с нею в концлагере. И хотя он послал Конрада в Дахау, Конрад провел годы со своей возлюбленной музыкой, и Драйер знал это. И теперь Конрад снова давал концерты и снова был успешен. Драйер, должно быть, чувствовал себя обманутым: он считал, что Конрад уклонился от наказания, которое должен был понести. Алиса задавалась вопросом, почему Драйер не разобрался с Конрадом, когда тот был узником в Дахау. Но концлагеря были организованы по принципу автономных ячеек, и, даже если у Драйера были друзья в Дахау — ведь были же у него связи в Бухенвальде, — он, возможно, спасовал перед бюрократическими проволочками.Знал ли Драйер, что сегодня Конрад будет на студии? Специально ли он приехал именно сегодня? Однако, независимо от истинных причин, по которым Драйер приехал в Ашвуд, его было необходимо как можно скорее вывести из студии. Алиса сказала, что они не могут говорить здесь, так как любой может войти в комнату и помешать им. И как будто в подтверждение ее слов дверь в гримерную открылась. Алиса и Лео Драйер обернулись и увидели в дверях Альрауне.Его появление не должно было быть настолько неожиданным и пугающим, и комната не должна была начать заполняться волной страха.Но лицо Альрауне было мертвенно-белым, а его глаза — чудовищные, огромные, как глаза демона, смотрящего из пещер ада, — сверкали с ненавистью. Алиса сразу поняла, что Альрауне помнил, кем был Драйер: он помнил, что этот человек нашел их в прачечной в тот день, что это он нес Альрауне через весь Освенцим и потом сидел рядом с ним в ужасной лаборатории Менгеля. Конечно, мальчик помнит Лео, думала напуганная Алиса. Если кого Альрауне и должен был помнить с тех лет, так это Лео Драйера.Ненависть и ярость заполнили комнату. Алиса могла чувствовать их, она могла буквально осязать страх Драйера. Он боится ребенка, удивленно подумала она. Но Лео боялся Альрауне не из-за того, что тот знал о нем: Драйер боялся черной ненависти в глазах Альрауне. В течение ужасной секунды Алиса не знала, какое чувство овладело ею. Она могла думать только об одном: пусть Драйер испытает этот ужас. Пусть он испытает тот абсолютный страх, который владел ею в течение нескольких лет.Алиса была поглощена этими мыслями секунд двадцать, но это было настолько сильное чувство, что она не осознавала происходящее. Очнувшись, Алиса бросилась вперед, чтобы увести Альрауне в главную студию, подальше от Драйера.Но было слишком поздно. Альрауне бросился веред, Лео оступился, и ребенок оказался над ним. Что-то блеснуло в руке Альрауне, что-то острое… Потом он поднял это и вонзил прямо в глаза Драйера, сначала в один и затем в другой…В течение нескольких минут в теплой, хорошо освещенной гостиной молчали. Свет от настольной лампы падал на лицо Алисы, заставляя ее волосы казаться более темными и сглаживая морщины на ее лице. Поэтому она казалась намного моложе своих лет. Но когда Алиса описала, как Альрауне напал на Лео Драйера, свет, казалось, отступил, и иллюзия юности исчезла.— Я никогда не рассказывала тебе, что Альрауне сделал в тот день в Ашвуде, — сказала Алиса, пристально глядя на Майкла.— Тебе и не надо было, — ответил Майкл. — Я сам догадался много лет назад. Но я никогда не мог понять, как тебе удалось тогда убедить всех в собственной смерти.— Интересно, почему ты спрашиваешь, как это было сделано, а не почему? — заметила Алиса.— Я понимаю, почему ты так поступила, — проговорил Майкл, обращаясь только к Алисе, как будто они были с ней наедине. Его голос был чрезвычайно нежен. — Конечно, я понимаю. Ты должна была защитить Альрауне.— Он пережил такую большую трагедию, — сказала Алиса. — Он был вынужден смотреть на такие ужасные вещи… И у него было так немного… — Она развела руками, повторив жест Майкла. — У меня было только несколько минут, чтобы принять решение. Я могла позволить обвинить Альрауне в убийстве, или…— Или, — перебил ее Майкл, — ты могла спасти Альрауне и позволить миру считать себя убийцей.Он не сказал вслух: «Это было сделано за счет двух дочерей», — но Люси подумала, что именно это Майкл имел в виду.— На самом деле у меня не было выбора, — сказала Алиса. — Альрауне поместили бы в страшное место. Помни, что все это случилось пятьдесят лет назад, и тогда психиатрические учреждения были мрачными неприступными крепостями. Я не могла допустить этого. Большую часть своей жизни он провел в концлагере. У Альрауне не было нормального детства, он жил в страхе, питался отбросами и видел ужасные зверства. В конце концов, он убил злого человека.Майкл спросил:— А как же Рейнард Штульц?— Убийство Штульца так и не раскрыли, — ответила Алиса. — Он был нацистом, у него могло быть много врагов. Один из них, возможно, разыскал его — Альрауне, быть может, даже стал свидетелем этого убийства… — Снова она сделала быстрый нетерпеливый жест. — Вероятно, то, что я сделала в тот день, было неправильно. Конечно, это было несправедливо по отношению к Деборе и Марианне. Но именно такое решение я приняла тогда, в течение нескольких секунд.Майкл спросил:— Но как тебе удалось инсценировать свою смерть?— Это было не трудно. Большую часть своей жизни я создавала иллюзии. И в тот день в Ашвуде я создала самую большую иллюзию.

Глава 41Алиса, возможно, не сумела бы справиться с этой ситуацией, если бы в тот день на студии не было Илены, если бы она не заметила Лео Драйера и не последовала бы за Альрауне в гримерную.Илена сразу все поняла. Позже Алиса думала, что любая женщина на месте Илены закричала бы, но Илена была ее самой близкой подругой, она все помнила и не нуждалась в каких-либо объяснениях. Илена не закричала. Она увидела, что Лео Драйер лежал в луже крови, все еще шевелясь и хватая ртом воздух. Альрауне держал стилет, с которого капала кровь.Алиса оперлась на стену и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Илена подбежала к Альрауне и выхватила у него из рук стилет. Потом она склонилась над телом Драйера. Алиса подумала, что она пыталась услышать сердцебиение.Алиса потеряла ощущение времени; она понятия не имела, как долго Илена сидела над Драйером. Потом Илена схватила Алису за руки и легонько встряхнула:— Послушай, Лукреция, у нас есть несколько минут — возможно, секунд, — чтобы решить, что сделать.— Драйер мертв?— Умирает, — сказала Илена, и Алиса с глубокой благодарностью вспомнила, что ее подруга — врач. — Лезвие глубоко вошло ему в мозг, и я ничего не могу сделать для него, никто не может. Ему осталось жить минут десять, — сказала Илена. — После этого я надеюсь, он пойдет прямо к черту и, может, услышит, как я желаю ему этого.«Я уже пришла в себя и смогу справиться с этим, — подумала Алиса. — Я пережила много страшных моментов в жизни». Она встала, выпрямилась и сказала:— Илена, вот что мы сейчас сделаем…Женщины настолько хорошо знали друг друга, что им было достаточно обменяться несколькими предложениями, чтобы понять, как действовать дальше.Илена забрала Альрауне из комнаты, и Алиса заперла дверь и начала рыться в ящике с косметикой. Ее мозг стремительно работал, она планировала, задавалась вопросами, искала на них ответы и продумывала шаги вперед.К счастью, Алиса нашла все очень быстро. Ей понадобилась зеленоватая пудра, которую она наносила перед съемкой сцены, в которой ее героиня узнавала о смерти мужа. Алиса села у зеркала и попудрилась, стараясь не смотреть на то, что лежало в углу в луже крови.Когда она убирала коробочку пудры, раздался стук в дверь. Илена? Алиса осторожно приоткрыла дверь, и Илена скользнула внутрь, закрывая за собой дверь и поворачивая ключ в замке.— Все в порядке?— Да, — ответила Илена. — Альрауне с Деборой едут прямо домой. Я попросила, чтобы один из служащих вызвал такси, по-моему, нам тоже понадобится автомобиль. Я сказала Деб, что вы задержитесь.— Она видела что-нибудь, как ты думаешь?— Уверена, она ничего не видела. Дебора уходила в другой павильон, чтобы поболтать с гримерами. Она была далеко от этой комнаты.— Слава богу. — Алиса заколебалась, а потом спросила: — А как Альрауне?— Он абсолютно спокоен. Кажется, он даже не понял, что совершил. И он настолько тихо себя вел, что люди, вероятно, даже не вспомнят его. — Илена встала на колени перед Драйером.— Он действительно мертв? — спросила Алиса.— Да, — ответила Илена.На какую-то долю секунды Алисе показалось так странно, что человек, которого она ненавидела больше всего в мире, умер на полу, пока она гримировалась.Илена встала:— Лукреция, ты уверена, что хочешь так поступить?— Да.Алиса последний раз посмотрела на себя в зеркало. Мраморно-белая кожа, синяки под глазами. На плечи она накинула черный шелковый палантин, который был красиво драпирован, потому что у нее не было времени, чтобы загримировать руки.— Илена, ты сможешь дать мне пятнадцать минут до того, как позволишь людям ворваться в комнату?— Думаю, что да. Дверь будет заперта на ключ, поэтому они будут вынуждены выломать ее, а это займет время. Лукреция, что ты собираешься делать?— Лучше тебе этого не знать, — сказала Алиса. — Будет лучше, если ты будешь выглядеть искренне потрясенной, как все ворвавшиеся в эту комнату. И Илена…— Что?— Ты моя самая лучшая подруга. Какое счастье, что ты у меня есть, — сказала Алиса.— О, перестань, — сказала Илена и вышла из комнаты.Иллюзия, думала Алиса, ты собираешься создать иллюзию. Хочешь убедить всех в том, что ты обезумела, столкнувшись с Лео Драйером — мужчиной, который держал тебя в заточении в течение нескольких лет, который устроил групповое изнасилование. Воспоминания об этом кого угодно могли свести с ума.В углу стоял старый стул с высокой спинкой и зеленым сиденьем. Алиса вытащила его из угла, потом приподняла Лео Драйера и потянула к стулу. Это было труднее, чем она предполагала. Потом Алиса усадила Драйера на стуле. Его голова была наклонена в сторону, и кровь все еще медленно сочилась из его глаз. Алиса с трудом подавила приступ тошноты. Не думай о том, что делаешь, просто делай. Она посмотрела на часы и с ужасом обнаружила, что шесть минут из пятнадцати уже пролетели.Алиса действовала стремительно: она зажгла две свечи, предназначенные для тех случаев, когда отключали электричество, и установила их на полке у зеркала с двух сторон от стула. Небольшое пламя отбрасывало жуткие тени, освещая лицо Драйера, создавалось впечатление, будто он еще был жив. Ужасная картина. Но это добавило последний штрих, так что, когда люди ворвутся в комнату, они увидят Лео Драйера, сидящего на стуле, по его бокам будут гореть две свечи, как будто для религиозного ритуала. У него выколоты глаза. А у его ног будет лежать баронесса. Все будет говорить о том, что она совершила самоубийство.Вероятно, у людей возникнет ассоциация с последней сценой из очень старого фильма… Фильма, который сделал Лукрецию фон Вольф известной.Альрауне выколола глаза мужчине, которого ненавидела, а затем усадила его тело в жуткой жертвенной позе.Осталось восемь минут. Алиса должна была сосредоточиться на инсценировке собственной смерти. Она предпочла использовать поддельную кровь. Можно было найти что-нибудь в соседней костюмерной, но у Алисы не было времени, чтобы проверять эту комнатушку, кроме того, она боялась обнаружить себя. Она нашла два флакона кроваво-красного лака для ногтей. В комнате стоял стойкий запах крови Драейра и горящих свечей, поэтому запах лака не должен будет привлечь внимание. Она открыла флаконы и приготовилась.Прошло еще шесть минут. Алиса слышала голос Илены. Он был каким-то скрипучим, но в нем слышались нотки паники. Правильно выбранная интонация.— Ссора, — говорила Илена. Ужасная ссора между баронессой и господином Драйером. Нет, Илена не знала детали. Но они заперли дверь… Ведь господин Драйер был начальником Освенцима. Они по-настоящему ссорились.«Отлично!» — думала Алиса. Совершенно верно. Она быстро осмотрелась. Что еще нужно сделать? Ах да. Должны быть признаки борьбы, жестокой ссоры. Алиса бросила в зеркало настольную лампу. Зеркало разбилось, и множество осколков разлетелось по комнате, в них отражались блики пламени свечей, и теней стало больше. Что еще? Алиса схватила кисточки, коробочки из-под косметики побросала их на пол и в довершение всего опрокинула маленький стол. Из-за двери послышался крик Илены.— Мы должны остановить их! — вопила Илена. — Они убьют друг друга…Люди собирались около двери. Кто-то кричал, что нужно найти ключ, кто-то призывал всех успокоиться. Эта фон Вольф известна своими истериками.Алиса истошно завопила и швырнула хрустальный пузырек с духами в дверь. Флакон разбился.— Он убивает ее! — кричала Илена. — Я знаю это! Пожалуйста, поторопитесь…— Мы должны ворваться, — послышался мужской голос. Алиса подумала, что это был помощник режиссера. — Там кто-то борется.Алиса легла на пол, близко к стулу. Ее сердце билось так сильно, что ей казалось, будто бы оно стучит вне ее тела. Тук-тук… Тук-тук… Как будто кто-то стоял рядом, стуча ей назло. Тук-тук… «Впусти меня… «Наверно, это люди, которые пытались попасть в гримерную.Но этот стук слышался не из-за двери, а из соседней комнаты — из маленькой костюмерной. Своего рода царапанье стены. Это могли быть мыши или даже крысы. Тук-тук… «Впусти меня…» Или было это — тук-тук… «Выпусти меня…»?Подготавливая сцену Алиса старалась не смотреть на Драйера, но теперь она осторожно подняла голову и пригляделась к нему. Вдруг он не умер? Вдруг это он царапал, пытаясь встать со стула? Но Драйер не двигался, и свечи были на месте, отбрасывая странные зловещие тени. Дрожь прошла по телу Алисы при виде его лица, крови, которая наполняла то, что раньше было его глазами. Было ли у нее время, чтобы проверить его пульс? Ведь если Лео все еще жив, если он сможет протянуть еще несколько минут, чтобы сказать людям правду о Альрауне?..Но у Алисы не было времени: люди пробовали открыть замок, и кто-то говорил, что все это бесполезно — необходимо выломать дверь.Алиса снова легла и взяла флаконы лака для ногтей. Хватит ли лака? Должно было хватить. Кровь Драйера была разбрызгана повсюду. Ее руки тоже запачкались в его крови, когда она усаживала его на стул. При тусклом освещении все должно было выглядеть правдоподобно.По крайней мере странные звуки, доносившиеся из-за стены, прекратились. Раздался новый голос: «Попробуйте толкнуть дверь. Будет достаточно несколько раз хорошо ударить по ней. Бог знает, что там сейчас происходит».Когда в дверь ударили во второй раз, Алиса вылила содержимое флаконов на запястья: сначала на левое, потом на правое. Потом осторожно спрятала пустые флаконы в своем палантине. Она знала, что Илена обнаружит их раньше, чем кто-либо другой. Потом Алиса закрыла волосами лицо и вытянула вперед руки, чтобы все могли увидеть глянцевую темно-красную жидкость, стекавшую на пол.В этот момент замок взломали, и дверь с грохотом открылась. Алиса услышала крики ужаса и затрудненное дыхание Илены, склонившейся над ней. Потом Илена выпрямилась и начала распоряжаться.— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, — говорила она. Она врач, и она может осмотреть лежащих здесь людей. Господин Драйер мертв, и, конечно, нужно вызвать полицию.Илена снова склонилась над Алисой. Алиса почувствовала теплые пальцы Илены, когда она проверяла пульс на ее горле.— Слабый пульс! — кричала Илена. — Очень слабый. Дайте мне что-нибудь, что-то вроде жгута, чтобы остановить кровотечение. Дайте вон тот шелковый шарф. Быстро! — Алиса почувствовала, как ее запястья перевязывали шелковым шарфом, одновременно закрывая уже застывавший лак для ногтей. Потом Алиса услышала, как один из мужчин говорил о том, что вызвал карету «скорой помощи».— У нас нет времени ждать ее, — резко отвечала Илена. — Баронесса потеряла очень много крови. Мой автомобиль стоит неподалеку; я сама отвезу ее в больницу, в которой работаю. Вы, — Алиса почувствовала, как Илена властным жестом указала на одного из мужчин, — понесете ее. Но я буду идти рядом, чтобы держать ее руки у нее над головой.Когда Алису подняли (ей показалось, что это был оператор, который дал Альрауне апельсиновый сок), кто-то спросил:— Но что же, спрашивается, случилось здесь?— У меня нет времени на разговоры, — отрезала Илена. — Но, по-моему, все ясно. Баронесса убила мужчину, который мучил ее в Освенциме. Я была в Освенциме вместе с ней и знаю ее историю. А затем баронесса, раскаявшись, пыталась убить себя.— Мы сообщили, что я умерла по пути в больницу, — сказала Алиса слушателям. — Нам каким-то чудом удалось пройти все формальности. Конечно, было трудно убежать из студии и от полиции.— Детективы настояли бы на том, что место преступления должно оставаться без изменений, — сказал Лайам.— Верно. И иллюзия была бы разрушена. Как бы там ни было, для полиции мы оставили тело Драйера. А позже Илена сумела подготовить в больнице, в которой работала, свидетельство о моей смерти. Она очень рисковала, ее сразу же уволили бы и лишили лицензии, если бы обман открылся.— Но полиция должна была увидеть ваше тело, разве не так? — спросила Франческа.— Да, но это было лишь формальностью. Детективы ни на минуту не усомнились в свидетельстве о моей смерти, которое им предъявила Илена. А мне она просто дала огромную дозу веронала. Это снотворное в те времена было достаточно трудно достать. Конечно, это была не смертельная доза, но ее хватило, чтобы я казалась мертвой. Пришел хирург, бросил на меня поверхностный взгляд, и бюрократия была удовлетворена. Чуть позже я села в инвалидное кресло, и Илена вывезла меня из больницы. Потом я выпила несколько литров черного кофе, чтобы избавиться от действия веронала.— А как же вскрытие тела? — спросила Люси.— Не было никакого вскрытия. Илена могла быть очень властной и требовательной. Она раскричалась, что я много лет провела в концлагерях, что никто не посмеет коснуться моего тела, кроме нее. Илена говорила, что была хорошим врачом и что, по ее мнению, у полиции Ашвуда было достаточно информации об убийствах. Поэтому все были рады отпустить ее восвояси. Илена подготовила ложное свидетельство о смерти для коронера, в котором говорилось, что смерть наступила из-за большой потери крови.— А как же были проведены похороны? — спросила Люси.— Когда коронер разрешил забрать тело для похорон, Илена сказала, что похороны будут проведены скромно, что баронесса не желала пышных церемоний. Никто не знал, откуда приехала баронесса, где живут ее родственники. Я провела те дни в маленькой гостинице, далеко от Ашвуда. Я не пользовалась косметикой и носила косынку на голове, чтобы никто не мог узнать меня. «Алиса Уилсон» вернулась, как видите. Скоро волосы отросли, и я стала обычной седой леди, приближающейся к среднему возрасту.Люси внимательно слушала, но, когда Алиса замолчала, она сказала:— Алиса…— Что, Люси?— Наверное, ты очень устала, вспоминая все это…— Да, но это приятная усталость. Освобождение. Наверное, так чувствуют себя католики, когда исповедуются. Так что, если у тебя есть какие-то вопросы, задавай их.— Дебора знала правду, не так ли? — спросила Люси. — Она знала, что ты не умерла?Алиса внимательно посмотрела на Люси:— Почему ты так решила?— Во-первых, иногда мне казалось, — начала Люси, надеясь, что она не переходит ни через какие границы, — что тетя Деб хочет сообщить мне что-то важное о нашей семье. Во-вторых, мне кажется, что ты не могла позволить ей жить с мыслью, будто тебя больше нет.— Дорогая Люси, ты, конечно же, права, — улыбнулась Алиса. — Дебора действительно знала. Ей было четырнадцать лет, и она была очень умной девочкой. И независимой… Я ведь провела шесть лет в концентрационных лагерях, и Дебора вынуждена была стать самостоятельной. Илена привезла ее ко мне, и я ей все рассказала. — Алиса улыбнулась. — Дебора все поняла и поддержала меня. Моя дорогая Деб.— А моя мама?Казалось, Алиса пыталась подобрать нужные слова…— Марианна очень сильно отличалась от своей сестры. Ей было только три года, когда произошли эти убийства в Ашвуде, и она, конечно, ничего не поняла. Таким образом, мы, то есть Дебора, Илена и я, решили, что Илена заберет всех троих детей — Деб, Марианну и Альрауне — в Польшу, к своим родственникам. Позже мы собирались все рассказать Марианне. Я хотела, чтобы она сперва повзрослела.— Но ты так и не рассказала ей, — заметила Люси.— Нет. Марианна никогда не была похожа на Дебору. Она была болтушкой, кокеткой. И, возможно, не поняла бы того, что понимала Деб. Дебора знала о том, что Альрауне видел в Освенциме, и снисходительно к нему относилась. Марианна так не смогла бы. Я хотела защитить всех троих детей. Понимаешь? И Деб настаивала на том, что мои усилия не должны пропасть даром. Ведь я взяла на себя вину за два убийства. Однажды мы придумали, что я могла бы появиться в жизни Деборы и Марианны как старшая сестра Лукреции. Это была не такая уж дикая идея, как вам кажется. В те годы люди возвращались домой из концентрационных лагерей. Тогда я могла бы снова участвовать в жизни детей.— Почему же ты не вернулась? — спросила Люси.— Я недооценила интерес прессы. Журналисты хватались за любой клочок информации. Они говорили с соседями, школьными друзьями Деборы, коллегами Илены. Они раскопали практически все о Лукреции. Сегодня за жизнью многих кинозвезд постоянно наблюдают фото— и кинокамеры. Поверьте мне, в течение многих месяцев пресса бесцеремонно вторгалась в жизнь моей семьи. Какое-то время я боялась, что журналисты докопаются до правды, но им это не удалось. — Алиса обвела взглядом своих слушателей. — Все считали меня убийцей, — сказала она мягко. — Возможно, меня также считали сумасшедшей. Но, конечно, все думали, что я убила двух мужчин. Это было приговором.— Двое мужчин, — сказал Лайам. — Конрад был второй жертвой, не так ли? Вы слышали, как Конрад стучал в стену, отделявшую гримерку от костюмерной?— Да, — ответила Алиса, и бесконечная печаль блеснула в ее глазах на мгновение. — Позже я узнала, что ничто не могло спасти его. Конрад умер от потери крови и болевого шока, и Илена уверила меня, что это была быстрая смерть.— Итак, — сказал Лайам, — вы избежали неприятностей, создав иллюзию.— Да. Возможно, сегодня нам не удалось бы провернуть такое дело. Детективы стали более дотошными, технологии — более совершенными. Но в те времен Ашвуд был маленькой деревней, которая не развивалась с тридцатых годов. У полиции было три трупа. Все умершие были известными людьми, и все они погибли при странных обстоятельствах, так что полицейские старались раскрыть убийства изо всех сил. Следствие решило, что я совершила оба убийства. Никто не мог и представить себе, что в Ашвуде в один день два убийцы совершили два разных преступления.— Но если Криспин убил Конрада, разве вы не хотели отдать его под суд? — спросила Франческа.— До сегодняшнего дня, пока Майкл не рассказал мне историю Эдмунда, я не знала, что Криспин убил Конрада, — объяснила Алиса. — Я никогда не думала, что Криспин способен на убийство. Он был очаровательным мальчиком. Наивным. В тот день он был немного раздражен. Я всегда думала, что Конрада убил Лео Драйер.— А что случилось с Альрауне? — поинтересовалась Люси.— Мои дочери вернулись в Англию, когда Марианне было пять лет, — сказала Алиса, — чтобы она могла пойти в английскую школу. Альрауне пошел в школу в Польше. Казалось, его душевное равновесие было восстановлено. Он вел себя очень хорошо, ему нравилось в новой стране, так что он остался жить с семьей Илены. Именно поэтому Марианна не помнила Альрауне. Возможно, она смутно помнила мальчика по имени Алан, который когда-то жил вместе с ней и Деборой. В те годы любой мог засвидетельствовать, что Альрауне был адекватен и нормален. Когда ему исполнилось семнадцать, он поступил в Лейпцигский университет, но бросил его после первого семестра, и я потеряла его из виду на несколько лет. Через какое-то время Альрауне приехал в Англию и наладил со мной контакт. Однако он никогда не навещал меня. Время от времени я посылала ему деньги, вот так Майкл и узнал, где я жила. Он нашел письмо с моим адресом.— Деб всегда очень уклончиво отвечала на вопросы об Альрауне, — задумчиво произнесла Люси. — Она когда-то сказала, что его детство было очень трагичным и что не надо лишний раз вспоминать об этом.— Конечно, со временем общественности стали известны некоторые детали этой истории, — сказала Алиса. — Но репортеры так и не смогли раскопать всю правду об Освенциме. Они не узнали, что именно Альрауне видел в лаборатории Менгеля, но они знали, что это было страшное, жуткое зрелище. Я не знаю, что именно журналисты узнали о смерти Рейнарда Штульца. Но факты они заменяли выдуманными историями.— Итак, — сказала Люси глубокомысленно, — легенда была создана.— Да. На самом деле все эти вымышленные истории об Альрауне, или Алане, помогли скрыть правду о его жизни. Тем более все считали, что Альрауне — это девочка, а не мальчик.— А вы? — спросила Франческа. — Что делали вы?— Я снова стала Алисой Уилсон. Самой обычной пожилой леди. У меня остались деньги, которые я заработала, снимаясь в фильмах. Также я унаследовала состояние Конрада. Он все оставил мне и даже позаботился о том, чтобы в завещании было указано два моих имени — «Алиса» и «Лукреция». Ему всегда нравилась моя игра в баронессу. Это забавляло его. Маскарад. Так что я была в состоянии купить дом в Момбрей-Фэн и вложить деньги в некоторые предприятия, чтобы обеспечить своих детей. Я стала типичной англичанкой, активной в деревенской жизни, в церкви, неутомимым участником многих благотворительных акций.— В том числе акций ЧАРТ? — спросила Франческа.— Да. Я знала то, что значит быть бездомным, и никогда не забывала этого. Я помогала там, где могла.— Дебора тебя знала, ведь так? — спросила Люси, смотря на Майкла. — Именно поэтому она завещала дом ЧАРТ?— Она не знала меня очень хорошо, — сказал Майкл. — Она всегда помнила, что я сын Альрауне, и это создало барьер между нами. Но иногда она приезжала в этот дом, и мы тепло общались.— Столько всего происходило, а я ничего не знала, — сказала Люси. — И моя мама ничего не знала. — Она нахмурилась и затем добавила: — Мне не очень приятно признавать это, но думаю, ты была права, когда не посвятила Марианну в свою тайну. Наверное, она не сумела сохранить секрет. Но мне действительно жаль, что Дебора ничего мне не рассказала.— Она всегда хотела, — улыбнулась Алиса. — Ждала, когда ты подрастешь. Но…— Но она не смогла найти подходящего момента? — сказала Люси. — Нет, это не совсем так, не правда ли? Все дело было в Эдмунде.— Думаю, Деб не доверяла Эдмунду, — медленно произнесла Алиса. — А он всегда был рядом, не так ли? Мне кажется, Дебора чувствовала, что будет неправильно все рассказать Эдмунду. Возможно, потому что Ашвуд был связан с Криспином.— Эдмунд всегда связывал Криспина с Ашвудом, — сказала Люси глубокомысленно. — И тетя Деб всегда считала, что он сильно переживал из-за болезни Криспина. Когда Криспин умер, Эдмунд был один в доме. Он должен был остаться на всю ночь, наедине с телом, до тех пор, пока кто-нибудь не приехал бы. Ему было около девятнадцати… Возможно, пережитое так сильно повлияло на его состояние?— Да, наверное, — откликнулась Алиса. Люси наклонилась вперед и протянула ей руку.— Я так сожалею, что ты потеряла много родных, Алиса, — сказала она. — Конрада, Дебору и мою мать.— Я пережила много горестных минут в своей жизни, дорогая Люси, — сказала Алиса. — И много битв проиграла. Но я также познала великое счастье. Когда Майкл появился на моем пороге, я испытала большую радость. — Алиса улыбнулась ему. — Теперь у меня есть ты, Люси, дорогая. — Она посмотрела на Франческу. — Надеюсь, что скоро смогу назвать своим другом и вас, — сказала она.— Расскажите нам об Ашвуде, — сказала Фран, избегая взгляда Майкла. — О земле, я имею в виду.— Ах, об этом… — Это было сказано таким небрежным тоном, что Люси подумала: наверное, только Лукреция фон Вольф могла так беспечно отзываться о достаточно больших земельных владениях. — Кажется, уже стало притчей во языцех то, как мне удалось купить Ашвуд, — сказала Алиса. — Люди говорили, что это место часто посещали призраки. Но это все ерунда. У Лео Драйера никогда не было души, которая могла бы скитаться по земле, чтобы часто посещать что-нибудь, а Конрад, хоть и любил драматичные истории, никогда не смог бы никому причинить вреда.— Почему ты купила Ашвуд? — спросила Люси.— Чтобы не пустить людей, — ответила Алиса. — Чтобы остановить любознательных журналистов…— И защитить Альрауне.— Да.— Но вы согласились впустить Трикси? — спросила Франческа.— Да. К тому времени я уже знала, что Альрауне умирает, — ответила Алиса. — И я решила, что наступило время изгнать призраков из этого места. Я передала Ашвуд Альрауне, когда его выпустили из тюрьмы. Я подумала, что будет лучше, если он напрямую будет получать доход от земель, а не через меня. Тогда ведь я познакомилась с вами, не так ли? — спросила Алиса Лайама. — Я решила уйти на покой.— Вы переигрываете, — улыбнулся Лайам.— Всегда любила острый язык ирландцев, — отреагировала Алиса.— Не думаю, что ты когда-либо бездействовала, — сказал Майкл.Люси очень нерешительно спросила:— Ты сказал, что Альрауне умирает?— Да. Думаю, ему осталось жить неделю или две. Алиса посмотрела на Майкла.— А потом наступит конец.— А призраки?— И Ашвуд непосредственно? — спросил Лайам.— После смерти Альрауне Ашвуд перейдет к Майклу, — сказала Алиса. — Конечно, если он хочет этого.— Нет, — быстро сказал Майкл, — по-моему, лучше отдать это место ЧАРТ. Они снесут все старые здания и построят что-нибудь новое.— Избавиться от призраков раз и навсегда?— Да.— Это хорошая идея, — задумчиво произнесла Алиса. — Лайам, мы с вами позже поговорим об этом.— Я весь в вашем распоряжении, баронесса.— Мне кажется, — сказал Майкл после паузы, — что все не отказались бы от бокала бренди после всей этой мелодрамы, не так ли?— Полностью с тобой согласна, Майкл, — улыбнулась Алиса. — Уверена, всем надо немного расслабиться.Люси сделала глоток бренди и тихо произнесла:— Интересно, что будет с Эдмундом…

Глава 42Теперь, когда Эдмунд мог контролировать Криспина, он полюбил разговоры с этими двумя мужчинами, которые появились из ниоткуда и привезли его в большой и очень тихий дом.Он не очень хорошо понял, куда его увезли и почему. Эдмунд надеялся, что не заснул в течение этой поездки, потому что, по его мнению, было верхом неучтивости спать в чужом автомобиле. Эдмунд не понимал, кем были мужчины, так как он очень сильно устал. Ему казалось, что весь мир погружен в какой-то туман. Время от времени он должен был уделять внимание Криспину, который пытался вырваться и поговорить через Эдмунда. Подавлять Криспина было очень тяжело и грустно: когда-то Эдмунду нравилось отдавать бразды правления Криспину, чтобы бездельничать и любоваться тем, как ловко Криспин обращался с людьми. Но после того, что случилось, стало ясно — Криспину нельзя доверять. Эдмунд боялся, что Криспин снова начнет кричать и рассказывать те позорные истории о том, как он занимался любовью с этой сукой, Лукрецией фон Вольф, и о том, как он убил Конрада Кляйна, забив его, словно маньяк.Эдмунд попытался узнать, кем были те двое мужчин, с которыми ему было так приятно общаться. Он понял, что не знал даже их имена. Они представились. Но голос Криспина был слишком громок, и Эдмунд не услышал их слова. Поэтому ему было нужно узнать их имена каким-то другим образом. Главная неприятность состояла в том, что, когда он задавал мужчинам вопрос, они задавали ему ответный. Эти вопросы были не настойчивыми, вежливыми и всегда об Эдмунде и Криспине.Поговорив с мужчинами некоторое время, Эдмунд решил, что они хотели не исследовать причины депрессии или меланхолии, а написать книгу. Конечно, юность Криспина была очень хорошим материалом для книги. Эдмунд сам подумывал о том, чтобы написать рассказ о нем.Он рассказал о своей идее мужчине, которого считал старшим, и собеседник сразу заинтересовался. Блестящая мысль, сказал он. Они очень хотели бы прочитать этот рассказ. Действительно ли Эдмунд хочет заняться сочинительством? Возможно, они смогли бы профинансировать этот проект, обеспечить его ноутбуком и всем, что ему могло бы понадобиться в процессе написания книги. Ведь Эдмунд может остаться здесь и посвятить себя этому делу. Ведь для него это будет не трудно?Эдмунд сразу понял, что это было их хитрой уловкой. Они хотели узнать тайну Криспина! Узнать от него! Но он разгадал их хитрый замысел. Он согласится написать книгу (тем более он действительно подумывал об этом), но это будет не развратная история, а простой рассказ о молодом человеке, который любил черноволосую соблазнительную авантюристку и который был обманут ею. Жизнеописание Криспина. Чем больше Эдмунд думал об этом, тем больше ему нравилась эта идея. Криспину должна была понравиться такая книга. Он был достоин того, чтобы о нем писали книги. У него была бы интересная жизнь, если бы та сука не соблазнила его.Эдмунд сказал равнодушным тоном, что подумает над их предложением. Конечно, он мог бы оставить офис на пару недель и поручить подчиненным вести его дела. Только он должен постоянно быть с ними на связи, чтобы разъяснить им суть дел. В юриспруденции ничего нельзя бросать на произвол судьбы. Ведь у него были обязанности и клиенты, которые полагались на него.Мужчины выглядели удивленными. Ага, значит, они поняли, что его не так-то легко одурачить. Потом мужчины сказали, что могли бы попросить другого юриста присмотреть за делами Эдмунда, пока он будет отсутствовать. И конечно, они передадут его подчиненным все распоряжения и указания. Эти мужчины действительно очень сильно хотели, чтобы Эдмунд написал для них историю жизни Криспина. Они обеспечат ему лучшие условия.Эдмунд притворился, что думает, а затем сказал, что не видит причин отказываться. Он действительно мог дать подчиненным указания относительно всех текущих дел в офисе. Он добавил неохотно, что его секретарь могла бы оказаться полезной: она знала большинство клиентов и все, что происходило в офисе. И если они так настаивают, Эдмунд напишет для них книгу. Но ему будет нужен хороший ноутбук, уютная комната, стол около окна, и он привык обедать и ужинать в строго определенное время. Потом Эдмунд твердо заявил, что не позволит себя надуть.— Я уверен, что мы сможем удовлетворить все ваши запросы, — сказали мужчины.— Он никогда не сможет предстать перед судом, — сказал мужчина, которого Эдмунд считал старшим. Он оценивающе смотрел на детектива Дженни Флет-чер, как будто спрашивал: «Ну и что полицейские думают обо всем этом?»— Нам всегда казалось, что убийство Трикси Смит было совершено маньяком, — сказала Дженни. — Итак, каков ваш диагноз?— Немного рано навешивать ярлыки на этого беднягу, но, боюсь, он страдает шизофренией. Когда мы с ним беседуем, он часто прерывается.— Чтобы бороться со второй личностью?— Совершенно верно. Эдмунд изо всех сил старается держать «Криспина» под контролем. Мы подали ему идею написать рассказ. Кажется, он заинтересовался. Это поможет нам лучше понять его. Эдмунд прошел все круги ада.— Его жертвы тоже, — сухо заметила Дженни. — Его когда-нибудь выпишут из больницы?— Боюсь, что нет, — сразу же ответил психиатр. — Он останется здесь на всю жизнь.— В доме есть две гостевые комнаты, — сказала Алиса далеко за полночь. — Моя комната и комната Майкла находятся в передней части дома, а гостевые — в задней. Я не буду против, если кто-то останется здесь на ночь. Думаю, Майкл поможет вам устроиться.— Конечно.— Но если кто-то хочет вернуться в Лондон, я тоже не буду возражать, — сказала Алиса. — Или, может быть, вы хотите вернуться в тот трактир, где были вчера вечером…— «Белый олень», — сказал Майкл.— Верно. — Алиса внимательно изучила окружавших ее людей. — Был замечательный день, не так ли? И наша первая встреча.— Но не последняя, — улыбнулась Люси.— Надеюсь, нет. — Алиса внимательно посмотрела на Люси, а потом сказала: — Я была права, когда говорила, что ты очень похожа на Конрада. Это так странно.—; Я могу приехать снова? Я хочу сказать, что приеду, когда во всем разберусь. Надо узнать, что с Эдмундом, — сказала Люси.— Надеюсь, ты приедешь скоро и останешься на некоторое время, — отозвалась Алиса. — Я хочу больше узнать о тебе и твоей семье. Сегодня мы весь день проговорили обо мне, но в следующий раз мы полностью сосредоточимся на тебе. — Она снова внимательно всех осмотрела. — Я желаю вам всем доброй ночи. Надеюсь, вы сможете самостоятельно разобраться, кто где будет ночевать.— Должен признать, что баронесса умеет достойно уходить. В прощальных сценах она достойна статуэтки Оскара, — сказал Лайам, после того как Алиса ушла. Он посмотрел на других: — Согласны? Итак, нам предстоит принять решение. Кто едет и кто остается? И кто в чьей кровати будет спать? Я должен сказать, что вынужден вернуться в Ашвуд, — сказал Лайам, прежде чем кто-то что-то смог возразить. — Я выпил немного спиртного, но, думаю, мне еще позволительно сесть за руль, тем более что завтра утром у меня назначена деловая встреча. Так что, если кому-то надо ехать на юг, добро пожаловать на борт. Но я не знаю, у кого здесь есть машина, а у кого нет. — Лайам пристально посмотрел на Люси.— Мой автомобиль здесь… — начала Франческа.— А мой остался около «Белого оленя», — сказала Люси. — Если ехать по прямой, это не очень далеко, но я доберусь до трактира только к утру. Поэтому я думаю, что мне легче поехать в Лондон и завтра вернуться за машиной на поезде. Если я приеду завтра и проведаю Алису, это будет в порядке? Как вы думаете?— Она наверняка будет рада, — сказал Майкл.— С ней все будет в порядке, не так ли? — спросила Люси с тревогой. — Я имею в виду, этот разговор не был для нее слишком тяжелым?Майкл улыбнулся.— Он доставил Алисе удовольствие, — сказал он.— В таком случае, — улыбнулась Люси, которой идея поездки с Лайамом казалась очень привлекательной, — я принимаю ваше предложение, Лайам. Значит, вам все же придется заехать в Лондон. Это вас не затруднит?— Нет, нисколько. Но я должен сказать вам, что плохо ориентируюсь в этих краях. Наверное, рука Божья привела меня к этому дому. Вполне вероятно, что я смогу завезти вас в Румынию или на Елисейские Поля. Однако это может оказаться забавным приключением. А как поступите вы, Майкл?— Я останусь здесь, — сказал Майкл. — Моя комната всегда более или менее готова. — И голосом, который намеренно прозвучал равнодушно, спросил: — Франческа? Ты хочешь вернуться или остаться здесь?— Если ты уверен, что я не помешаю…— Ты не помешаешь, — заверил ее Майкл.— Мне кажется, мы должны выехать с автострады приблизительно через милю, — сказала Люси, вглядываясь в ночную тьму. Шел сильный дождь, и дороги было практически не видно.— Какая вы интересная девушка. Может быть, попытаемся разглядеть указатель?— Мы можем проскочить его в любую минуту. Тогда мы сильно отклонимся влево, — сказала Люси.— «Отклониться» — правильное слово, если учитывать сегодняшнюю погоду, не правда ли? Мне требуется собрать все силы, чтобы ехать…— По прямой, — съязвила Люси.— Знаете, в такую погоду сложно определить, по какой дороге ехать. Но вы наверняка надеетесь, что мы найдем свой путь?— Мне кажется, — Люси протерла лобовое стекло, — что у нас все получится в конце концов.— Надежда, как говорят, умирает последней…— Разве вы действительно не знаете дороги?— Нет, не знаю. А вы знаете? — Лайам на мгновение отвлекся от дороги и пристально посмотрел на Люси. — Кто знает, может быть, это дорога в Мандалай, или тропа к звездам, или же Золотая дорога в Самарканд.— Если ехать все время прямо, — сказала Люси прозаически, — мы в конце концов обязательно окажемся на шоссе М25?— О, мой Бог, неужели мы живем в мире, в котором все дороги приводят к М25.— Но, возможно, это лучше, чем Золотая дорога в Самарканд.— Тогда мы положим ей начало прямо сейчас, — сказал Лайам и одной рукой обнял Люси. — Возможно, Люси, мы найдем Золотую дорогу как раз тогда, когда решим, что ее не существует.* * *В спальне стояла широкая кровать, на которой Майкл уже сменил простыни.— В ванной есть запасная зубная щетка, — сказал он. — Алиса даст тебе пижаму и другие вещи, в которых ты нуждаешься.Мысль о том, что она будет спать в пижаме, принадлежавшей знаменитой Лукреции фон Вольф, казалась фантастической. Но Фран сказала, что взяла с собой зубную щетку и пижаму, так как помнила о предложении Майкла переночевать в «Белом олене».— Ах да, я совсем забыл про это. Кажется, будто это было сто лет назад. Хочешь выпить что-нибудь перед сном? Может быть, чашку чаю?Фран подумала немного, а потом ответила:— Я бы не отказалась от чашки чаю. Я могу помочь? Твоя рука…— Нет, спасибо, я справлюсь, — сказал Майкл и исчез.«Наверное, — думала Фран, — я сама должна намекнуть ему. Или нет? О боже, я совсем потеряла сноровку в таких делах. Но хочу ли я намекнуть? О, не будь так глупа, конечно, хочу!» Она побежала в смежную ванную комнату, приняла душ, переоделась, почистила зубы, завернулась в махровый халат и стремглав бросилась назад в спальню.Когда Майкл возвратился с чаем, занавески были задернуты, и Фран включила маленькую прикроватную лампу, так что комната буквально купалась в мягком свете.Майкл быстро огляделся и протянул Фран чашку чаю.— Хорошее освещение, — заметил он с улыбкой. — Могу ли я остаться, пока ты будешь пить свой чай? Сказать по правде, я принес чай и для себя, но я могу выпить его у себя в комнате.— Конечно, оставайся, — осторожно сказала Фран. — Хотя я задаюсь вопросом, хочу ли я пить чай.— Это просто замечательно, — сказал он, притягивая ее к себе.

Эпилог— В Вене ужасно много народу в Новый год, — сказал Майкл, встречая Люси, Франческу и Лайама в аэропорту. — И все идут в Оперу. Все, конечно, до ужаса традиционно — Марш Радецкого и все остальное, — но я люблю традиции. И здесь потрясающая атмосфера.— Ты прав, потрясающая атмосфера, — сказала Франческа, выглядывая из окон автомобиля. — Я никогда раньше не была в Вене.— Говорят, здесь даже тротуары играют музыку, — сказал Майкл, — и это можно почувствовать.— Ты уже почувствовал?— Не знаю. Смотрите, это Опера.Люси, которая сидела на заднем сиденье вместе с Лайамом, сказала:— Алиса танцевала с Конрадом на балу в Опере, не так ли? Она говорила, что воспоминания об этом помогли ей выжить в концлагерях. Она ждала того времени, когда будет однажды снова танцевать с ним под его музыку.— Мы собираемся организовать потрясающий выход завтра вечером, — сказала днем позже Алиса.— Возвращение баронессы, — не удержалась Люси.— Совершенно точно. Как в фильмах ужасов, когда злодей в последней сцене исчезает в огне горящего здания или в водах Рейхенбахского водопада, однако клянется вернуться.— Но вы же не злодей, — сказала Фран, улыбаясь.— Нет, не злодей, но я возвращаюсь из царства мертвых.— Ты действительно собираешься это сделать? — спросила Люси. — Я хочу сказать, ты пятьдесят лет оберегала тайны…— О, никто не будет знать, кто я, — перебила ее Алиса. — Но все будут думать, что я важная персона. Все будут заинтригованы, и я буду наслаждаться вниманием окружающих. Теперь покажите мне, что вы собираетесь надеть завтра вечером… Ах да, это просто замечательно, дорогая Люси. Я рада, что ты выбрала платье бронзового оттенка, — оно идеально подходит к твоим волосам. Шелк? Да, и это хороший шелк, не так ли? Франческа, позвольте мне посмотреть… Нет-нет, это платье лучше смотреть на свету. Оно очень красиво, моя дорогая. Зеленый цвет вам очень идет. Поверните его, пожалуйста… — попросила леди, которая носила наряды от Скиапарелли и Ланвин и драгоценности от Картье с небрежным безразличием. — Вы будете выглядеть великолепно завтра вечером, и я буду очень гордиться тем, что иду вместе с вами. Надеюсь, вам понравятся мои маленькие подарки. Люси, я хочу подарить тебе золотое ожерелье. Оно очень простое и современное. Мне кажется, оно идеально подойдет к твоему платью. А вас, Франческа, я прошу надеть вот эти нефритовые сережки. Пожалуйста, примите их. Это доставило бы мне большое удовольствие.— А что наденешь ты? — спросила Люси. На губах Алисы мелькнула лукавая улыбка.— Моя дорогая, — сказала Лукреция фон Вольф, — поверь, я выберу самый лучший из своих нарядов. Это будет самый прекрасный бал в моей жизни.Зал был переполнен, когда Алиса, Лайам, Майкл, Люси и Франческа наконец-то вошли в него. Алиса шла медленно, как будто говорила: я никуда не тороплюсь. У меня много времени, за мной наблюдают люди, и я наслаждаюсь их вниманием.Как и подобает пожилой леди, Алиса была одета в черное шелковое платье, которое выглядело очень дорогим. Ее плечи укутывал палантин с самой изящной серебряной вышивкой, какую Люси когда-либо видела. Волосы Алисы были безукоризненно уложены, а на шее у нее была нитка черного жемчуга.— Вероятно, бесценная вещица, — прошептал Майкл Франческе. — Если нас сегодня не ограбят, то это будет чудо.— Алиса выглядит очень необычно, — сказала Франческа. — Она будто сошла с полотна придворного художника. Высокомерна и изящна. Сегодня о ней будут говорить.Люстры сверкали под потолком, освещая блестящую сцену и движущуюся толпу людей. Все собрались здесь, чтобы соблюсти традицию празднования Нового года в Вене. Шампанское было готово в ведрах со льдом, платформа, на которой стоял оркестр, была окружена цветами, аромат которых смешивался с ароматом духов.Люди оглядывались. Они ни знают, кто она такая, думала Люси. Но они догадываются, что она кто-то. И ей нравится быть в центре внимания.Они поднялись на балкон и сели вокруг столика, на котором уже стояли бокалы и шампанское.— Превосходно, — заметила Алиса. — Я могу смотреть на танцующих. Вы все собираетесь танцевать, не так ли?— Конечно.За несколько минут до полуночи, когда шампанское уже было открыто, дирижер взмахнул палочкой и посмотрел в их сторону. Люси показалось, что Майкл кивнул, и оркестр заиграл чудесную музыкальную пьесу, которая вызывала целую бурю чувств. Пока все молчали, Майкл наклонился вперед и взял руку Алисы.— Ты не возражаешь? — спросил он. — Они действительно не знают, кто ты… Я связывался с дирижером на прошлой неделе, когда он с оркестром готовился к сегодняшнему балу, и спросил, не мог ли он сыграть эту музыку для леди, которая хорошо знала композитора.— «Песня Деборы», — сказала Алиса, и ее темные глаза засияли. На мгновение в них мелькнули слезы. — О, мой дорогой мальчик. — Она выпрямилась. — Мы не будем демонстрировать эмоции, это так смущает окружающих. Но Люси, мне доставило бы огромное удовольствие видеть тебя и Майкла, танцующими под эту музыку.Майкл встал и протянул руку Люси.— За Лукрецию и Конрада, — провозгласил он.— За Лукрецию и Конрада.Музыка разбудила самые прекрасные воспоминания Алисы. Она вновь видела мужчину, который написал это произведение много лет назад для экстравагантной баронессы.Когда прозвучали последние ноты произведения, Лайам очень спокойно позвал:— Франческа.Франческа, наслаждаясь музыкой, с улыбкой смотрела, как танцевали Майкл и Люси. Она повернулась к Лайаму и прижала руку ко рту:— Лайам, о нет… Она… она… умерла?— Да, — ответил он очень мягко. — Но она умерла в блестящем зале с бокалом шампанского в руке, слушая музыку, которую написал мужчина ее жизни. По-моему, она не желала смерти лучше.— Для Майкла это будет удар.— Я знаю. Для Люси тоже. Франческа еще раз посмотрела на Алису:— Она улыбается, не так ли?— Да. — Лайам заколебался, а потом сказал: — Посмотрите вон туда. Я не знаю, увидите ли вы это, и, возможно, это все из-за шампанского, но…— Нет, это не шампанское, — перебила его Фран. — Я действительно вижу это.Майкл и Люси все еще танцевали. Зал был переполнен, но за ними было легко наблюдать. И в какой-то момент Франческе показалось, что рядом с ними танцует еще одна пара.Лукреция фон Вольф и Конрад Кляйн, снова вместе, танцевали под блестящими люстрами венского зала…Фран посмотрела на Алису, которая еще минуту назад наблюдала за танцующими и пила шампанское. Она умерла спокойно и счастливо, повернув одну из ладоней вверх, как будто ей не терпелось пожать руку того, кто ждал ее…Сара Рейн

ТЕМНОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ(роман)

Гарри Фитцглену поручают сделать репортаж о талантливой фотохудожнице Симоне Андерсон. Журналист настроен скептически, но встреча с таинственной Симоной ставит перед Гарри ряд интригующих вопросов.Что стало с сестрой-близнецом Симоны, пропавшей несколько лет назад? И какая связь между ними и близнецами Виолой и Соррел Квинтон, родившимися 1 января 1900 года?Расследование приводит Гарри в деревушку на границе с Уэльсом и к зловещим руинам особняка Мортмэйн. История Мортмэйна завлекает Гарри в сети тайн прошлого, каждая из которых оказывается еще более неожиданной — и пугающей, — чем предыдущая…

Глава 1Меньше всего на свете Гарри Фитцглену хотелось писать об открытии картинной галереи в Блумсбери[58].Давиться переохлажденным вином и деревянными закусками в компании самодовольных дамочек, не знающих, чем заняться от избытка денег… об этом даже думать было страшно. Посещать все эти высокохудожественные светские мероприятия — занятие сугубо женское, отметил Гарри не без горечи, и эта фраза так ему понравилась, что он повторил ее еще раз, чтобы все присутствующие в редакции его наверняка услышали.— Да брось, мы же знаем, что в глубине души ты сам старомодный романтик, — поддел его заместитель редактора.Гарри запустил в него орфографическим словарем и направился в кабинет главного редактора. Гарри нанялся работать в «Глашатай» не для того, чтобы писать репортажи о пьянках в Блумсбери. Если босс об этом забыл, придется ему напомнить.— Открытие галереи состоится в следующем месяце. — Клиффорд Маркович не обратил никакого внимания на его возмущение. — Двадцать второго. С шести до восьми. Выставочный зал называется «Галерея Торн». Новая игрушка Анжелики Торн.— О господи, — вымолвил Гарри. — Откуда же у Анжелики Торн деньги на то, чтобы открыть в Блумсбери модную галерею?— Именно в этом тебе и предстоит разобраться, — ответил Маркович.— Видимо, отступные от бывшего любовника.— Если этот любовник — член парламента, и к тому же женатый, то было бы неплохо узнать его имя, — оживился Маркович. — Но вообще-то Анжелика известна как законодатель хорошего вкуса и покровитель Искусства с большой буквы, так что открытие галереи достойно нескольких колонок уже хотя бы поэтому. Запомни, мне нужны…— Имена, — закончил за него Гарри. — Известные имена. Чем больше знаменитостей — тем больше тираж.— Это наше золотое правило.— Знаю. Оно вырезано на дверях твоего кабинета, как приветствие на дверях ада в «Божественной комедии».— Порою, Гарри, я серьезно сомневаюсь, подходишь ли ты для этой работы, — заметил Маркович.— Я тоже. Что там дальше? Полагаю, на открытии галереи будут присутствовать все богатые и знаменитые? Анжелика Торн знает половину «Дебретта»[59], вернее, ей наверняка довелось просыпаться в постели со многими из них.— Да, только давай обойдемся без компромата, — предупредил Маркович. — Пусть будут сплетни, но не клевета. И заодно посмотри выставочные экспонаты. Насколько я знаю, там будут и серьезная живопись, и современная фотография. Ее партнерша — фотограф.— Если на этих фотографиях расчлененные овцы, замаринованные в формальдегиде, репортаж ты будешь писать сам.— Ты вообще знаешь, кто такая Анжелика Торн? — поинтересовался Маркович. — Видимо, нет. Ее имя вряд ли совместимо с расчлененными овцами.Он с минуту помолчал, а затем неожиданно перегнулся через стол и добавил серьезным голосом:— Вот что, Гарри. Больше всего меня интересует ее партнерша. Журналистам она известна как Симона Мэрриот, но я тут немного покопался… — Маркович обожал слово «копаться». — Ее настоящее имя — Симона Андерсон.Маркович откинулся в кресле, изучающе глядя на Гарри.— Теперь ты понимаешь, о чем речь? И почему я решил обсудить это дело задолго до открытия выставки?Гарри задумался.— Симона Андерсон… но ведь прошло больше двадцати лет. Ты уверен, что это именно она?Конечно, это именно она. Маркович никогда не ошибался. У него была обширнейшая картотека, содержащая информацию обо всем, что могло вызвать интерес лет через десять — двадцать. Гарри поставил бы свою зарплату на то, что старый хитрец Маркович давно хранит в памяти это имя. Недоброжелатели говорили, что содержимое «Глашатая» похоже на роскошный банкет из объедков многолетней давности, но Маркович не обращал внимания на сплетни. Для него журнал был образцом хорошего вкуса, и, если кто-то этого не понимал, значит, они вообще были неспособны понять, что такое хороший вкус и чем он отличается от плохого.— Симона Андерсон, — задумчиво повторил Гарри.— Вспомнил?— Да, — ответил Гарри с деланным безразличием. Когда речь идет о работе, не следует демонстрировать излишний энтузиазм. Нужно всегда придерживаться образа: упрямый писака с Флит-стрит; ему выпал трудный жребий, но он с честью выдержит все испытания.— Разумеется, мы напишем о галерее Торн, — продолжал Маркович. — Но меня намного больше интересует история Андерсонов. Покопайся в этом как следует. Только не нужно пережевывать старые факты…Для «Глашатая» это что-то новенькое, отметил Гарри про себя.— …не нужно пережевывать то, что все и так знают, — твердо закончил Маркович. — Постарайся найти новые детали. Поскольку Симона Андерсон снова, так сказать, вышла на свет, давай попытаемся выяснить, чем она занималась раньше — школа, колледж, университет, если таковой был. Подружки, друзья, любовники — может быть, любовницы. Почему она начала заниматься фотографией? Есть ли у нее способности? Как она связалась с Анжеликой Торн? Я полагаю, ты справишься с этим заданием.— Может быть.Помимо энтузиазма, также никогда не следует демонстрировать оптимизм. Бери пример с частных сыщиков из второсортных американских фильмов. Голос должен звучать так, словно в верхнем ящике комода спрятана початая бутылка «Чивас Регал».— Если я за это возьмусь, может быть, я и найду одну-две новые детали, — вяло проговорил Гарри. — Но ты уж будь добр, не забывай, что я тебе не мальчик на побегушках.— Гарри, с этой семьей случилось что-то очень странное. Я помню, какие тогда ходили слухи, половина Флит-стрит сбилась с ног, пытаясь что-то вынюхать. Это было двадцать лет назад, но я помню, как сейчас. Люди умирали и исчезали в этой семье, Гарри, и никто не смог добраться до правды, хотя все подозревали неладное. Говорили, что они скрывали какое-то убийство, и еще говорили о врачебном подлоге.— Подлоге? Каком подлоге?— Я не знаю. Так никто и не выяснил.— И ты надеешься, что я докопаюсь до правды спустя двадцать лет?— Не исключено. Но даже если нет, все равно, возвращение Симоны Андерсон — Симоны Мэрриот — это уже история, представляющая общественный интерес.«Глашатай» специализировался на историях, представляющих общественный интерес. Нет ничего лучше, чем пощекотать нервы публике трехстраничным репортажем о чете знаменитостей или членах королевской семьи, да еще снабженным скандальными фотографиями.Кроме этого, иногда они боролись за восстановление справедливости, например, подавали прошение об освобождении невинно осужденных.Скорее всего, всех этих невинно осужденных Маркович выбирал наобум. Конечно, Гарри никогда не говорил этого вслух, ведь ему нужна была работа. По правде говоря, он был согласен на любую работу, и хорошо еще, что ему не приходится писать публичные обращения об освобождении преступников.— И еще: записывай все свои разговоры. Заноси все в компьютер, и обязательно — в картотеку. — Маркович так и не научился доверять компьютерам. — Мало ли, может быть, через двадцать лет у этой истории будет продолжение. Я сохраню это на всякий случай.— Для меня можешь не хранить. Через десять лет меня здесь точно не будет, вернее, даже через пять. Впрочем, тебе очень повезет, если я останусь здесь до следующей недели. Так вот, я думаю, — раздраженно закончил Гарри, — что лучше будет отдать это дело кому-то другому.— Я даю его тебе.— Я не хочу этим заниматься.У них часто случались такие разговоры, но увольнение до сих пор не упоминалось. Маркович никогда не забывал, что Гарри пришел к ним из высших эшелонов Флит-стрит, откуда его вышвырнули после скандала с разводом. Гарри, в свою очередь, все время помнил о том, что его дом и банковский счет остались у Аманды и что в первую очередь ему нужны деньги.— Мы поставим твое имя в заголовок.— Зачем мне это? — засмеялся Гарри. — Я не хочу связывать свое имя с тем бредом, который публикует твой журнал. Можем договориться так: если после моей публикации тираж увеличится, я получу премию.Ни о какой премии не могло быть и речи, в «Глашатае» не существовало такого понятия. Гарри встал и направился к выходу, но не успел дойти до двери, как Маркович окликнул его:— Гарри!— Да?— Больше всего меня интересует ее мать.— Мне уже пришла в голову такая мысль.— Она, наверное, уже умерла, — сказал Маркович. — В свое время мы не смогли найти ее следов, она исчезла бесследно.— Она была красива? — Гарри понятия не имел, зачем он спросил это.— В ней было что-то… особенное. Что западало в душу. — На мгновение голос Марковича даже стал задумчивым.— Сколько ей сейчас, лет сорок?— Может быть, даже немного больше. Ее звали Мелисса Андерсон. Я очень хочу узнать, что с ней случилось, Гарри. Постарайся найти тропинку и пробраться в прошлое.— Для этого тебе понадобится не журналист, а следопыт, — фыркнул Гарри.— Куда ты?— В ближайший паб. Буду искать северный магнитный полюс, — сказал Гарри.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон28 октября 1899 г.Сегодня за ужином мне вдруг захотелось, чтобы существовала тропинка, по которой можно пробраться в будущее. Узнать, что ждет меня впереди, и обойти поджидающие опасности.Хорошо хоть Эдвард очень доволен — мы получили подтверждение, в январе почти наверняка родятся близнецы, как мы и подозревали, и он теперь говорит о том, чтобы после рождения детей переехать в дом побольше. Этот дом слишком темный и мрачный, детям здесь не место (как будто я сама не понимаю!), и потом, нужно будет нанять больше слуг, мне это не приходило в голову? Как ни странно, приходило.Уже всем знакомым рассказал про близнецов (некоторым даже по несколько раз), раздулся от важности, как индюк. Видимо, для него это — признак особой мужественности.Д-р Остин обещал облегчить мне роды — наверное, применит хлороформ, его сейчас используют все дорогие врачи, хотя мать Эдварда, ужинавшая у нас сегодня, не одобряет это нововведение и говорит, на это воля Господа, чтобы дети появлялись на свет в боли и страданиях. Сообщила ей, что медицина полностью одобряет облегчение боли при родах — это лучше и для матери, и для ребенка, на что она ответила, что я бестактна, и это результат моего общения с писателями и художниками из Блумсбери.Подозреваю, что Эдвард придерживается такого же мнения, как его мамочка. У него много мнений, у этого Эдварда, и большинство из них совершенно неприемлемые. Жаль, что я не знала об этом до того, как вышла за него замуж.10 ноября 1899 г.Обсуждали, какие имена дать детям, хотя мама Эдварда предупреждала нас, что гордыня предшествует падению и что лучше не искушать провидение.Итак, Эдварду нравятся Джордж и Вильям, это настоящие английские имена, а не какой-то иностранный вздор. Он напомнил мне миссис Тигг, она так разговаривает с продавцами. «Мадам, выберите мне, пожалуйста, седло английского барашка для воскресного обеда. Да-да, вот это подойдет».В крайнем случае, Эдвард согласен назвать близнецов Джордж и Элис, ведь всегда приятно иметь дочь, и, если имя Элис годится для дочери Ее Величества, значит, и для Квинтона подойдет.Спросила его, как насчет Джорджины и Элис, на что он ответил: что за глупости, дорогая, ведь ты создана, чтобы вынашивать мальчиков, это же очевидно. Ненавижу, когда Эдвард подлизывается! Раздраженно ответила ему, что я со своими узкими бедрами вряд ли сгожусь на роль многодетной матери, и вообще не хочу, чтобы он воспринимал меня как наседку, на что он потрясенно воскликнул: куда катится этот мир, если жена позволяет себе столь неприличные высказывания, а потом добавил, что его мама была полностью права, говоря, что порою я бываю крайне бестактна. Ответила ему, что неприлично и бестактно со стороны мужа обсуждать жену со своей матерью.В результате наш ужин прошел в мрачном молчании. Никогда бы не подумала, что можно быть мрачным, поедая пудинг с говядиной и бисквиты, но Эдварду это удалось.Вопрос: как меня угораздило выйти замуж за этого самовлюбленного эгоистичного индюка, который даже ужин ест с мрачной миной?Ответ: я пыталась отомстить Флою (которому, боюсь, совершенно наплевать на то, где я и что делаю).Ответ признан правильным во всех отношениях. И если бы я действительно знала тропинку, ведущую в будущее, я никогда (три раза подчеркнуть!) не стала бы жертвой сладкоречивого обольстителя Флоя.

Глава 2Несмотря на то, что и вино, и закуски оказались куда более изысканными, чем он ожидал, в целом открытие галереи Торн прошло именно так, как Гарри предсказывал. Толпа хорошо одетых и ухоженных людей перемещалась по залу, шепотом обсуждая картины. Женщины украдкой оценивали внешний вид друг друга. Хорошее освещение и идеально отполированный паркет.Среди экспонатов не оказалось ни ободранных овец, ни расчлененных трупов, ни вообще какого-либо намека на авангард или экзистенциализм. По правде говоря, некоторые из полотен были на удивление хороши.Галерея была расположена в очень старом здании, высоком и узком. Возможно, Анжелика Торн была не столь пафосной особой, как о ней говорили, а может быть, городские власти проявили благородство, но внешний вид здания остался совершенно нетронутым. Впрочем, что бы ни было в этом доме раньше, для своей нынешней роли он подходил как нельзя лучше. На первом этаже были выставлены полотна, на втором — фотографии. Гарри дал своему фотографу несколько указаний и принялся изучать обстановку.Среди присутствующих оказалось не так уж много ярких женщин, и Гарри сразу же заметил Анжелику Торн. Бросалось в глаза, что к своей публике она относится с преувеличенным жаром, свойственным неофитам. Наверняка ей не раз говорили, что она напоминает картины Берн-Джонса: копна сверкающих медно-рыжих волос несомненно относилась к периоду прерафаэлитов; ее облик требовал струящегося шелка накидок и нежного бархата вечерних платьев.Симоны Мэрриот в зале не оказалось, не было даже никого похожего на нее. Гарри выбрался из толпы, оперся о дверной косяк и записал в блокнот имена нескольких более-менее известных посетителей. Таким образом, он сделает приятное Марковичу и заодно даст понять присутствующим, что перед ними журналист, то есть человек, от которого можно ожидать чего угодно. После этого он взял еще один бокал «Шабли» и поднялся на второй этаж.Там людей было намного меньше. Возможно, потому, что вечер еще только начался, и гости не успели сюда добраться, а может быть, причиной было вино, которое разносили только внизу, или же для большинства присутствующих вина оказалось чуточку больше, чем нужно, и открытая винтовая лестница теперь представлялась им непреодолимым препятствием («Сломать шею, свалившись с лестницы на виду у всего высшего общества? Ну уж нет!» — так, должно быть, подумало большинство из них).Несмотря на несколько бокалов вина, Гарри преодолел лестницу достаточно легко. Пройдя последний виток, он вышел на второй этаж. Здесь были такие же изящные ампирные окна, как и на первом; из одного из них был даже виден Британский музей. Очень мило. Он медленно прошелся вдоль ряда снимков под стеклом.Его ожидало два сюрприза.В первую очередь его удивили фотографии. Они были сделаны мастерски, а в некотором смысле их можно было бы даже назвать провокационными. Во многих снимках использовалась оптическая иллюзия: с первого взгляда картинка казалась обычной и непримечательной, но, присмотревшись, можно было обнаружить внутри нее нечто совершенно другое. Все не так просто, как кажется, подумал Гарри, останавливаясь перед фотографией затемненной комнаты, в смутных очертаниях которой угадывалась зачехленная мебель — а может быть, что-то другое, более зловещее. Три ветви дерева за окном складывались в тюремную решетку, а одна из веток была сломана и свисала вниз, напоминая веревку на виселице. Гарри долго смотрел на эту последнюю фотографию, уже не слыша болтовни и звона бокалов, доносившихся снизу.— Вам нравится этот снимок? — раздался голос у него из-за спины. — Это не самый мой любимый, но вполне хороший. Ах да, я должна объяснить, что не пытаюсь заигрывать с вами или что-то в этом роде. Меня зовут Симона Мэрриот, я отвечаю за этот зал галереи Торн, так что мне приходится сидеть тут и вести интеллектуальные беседы с гостями.Вторым сюрпризом в этот вечер была Симона Мэрриот.— Мне показалось, что с вами будет легче заговорить, чем с другими, — сказала она. — Не знаю уж почему.Они сидели рядом на одном из узких подоконников, где-то за горизонтом уже садилось солнце, и вокруг них струились теплые запахи старого дома. Похоже, вечеринка внизу подходила к концу, было слышно, как Анжелика Торн созывает оставшихся гостей, предлагая поехать всем вместе куда-нибудь поужинать.У Симоны были длинные темно-каштановые волосы с мерцающим красным отливом, мягким каскадом обрамляющие лицо; простой черный свитер, узкая юбка и высокие черные ботинки. Единственным ярким пятном в ее облике был длинный шелковый шарф нефритово-зеленого цвета, повязанный вокруг шеи. На первый взгляд она казалась совершенно непримечательной — маленькая, худенькая, невзрачная. Ничего особенного, подумал Гарри. Но когда она заговорила о фотографии, ему пришлось пересмотреть свое мнение. Ее глаза — такого же цвета, как и шарф, — засверкали воодушевлением, совершенно преобразив лицо; она улыбнулась — и Гарри заметил крошечную щербинку на переднем зубе, придавшую ей неожиданно мальчишеский вид. Он поймал себя на том, что хочет снова увидеть, как она улыбается.— Мне очень понравились ваши работы, — сказал он. — Хотя признаюсь, от некоторых из них становится не по себе.— Например, этот снимок — с круглым окном и деревом, напоминающим виселицу?— Да. Но мне нравится то, как вы подмечаете во всем темную сторону и подчеркиваете ее какой-то образной деталью — веткой дерева, стулом или тенью.Гарри отметил, что ей понравились его слова.— Да, я всегда стараюсь найти эту темную сторону.— Темная сторона есть почти во всем, разве нет?Она посмотрела на него, словно пытаясь понять, не смеется ли он над ней. Убедившись, что он серьезен, она ответила:— Действительно почти во всем, правда? Меня это очень увлекает — находить эту темноту.— Могу я еще раз посмотреть фотографии? Только на этот раз — с вашими комментариями.— Да, конечно. Подождите минутку, я наполню ваш бокал.Она спрыгнула с подоконника. Никакой особой грации, но смотреть на нее было в высшей степени приятно, и Гарри неожиданно задумался: не унаследовала ли она от своей матери то, о чем давеча с такой задумчивостью вспоминал Маркович?Они вместе прошлись вдоль ряда застекленных снимков.— Мне нравится противопоставлять друг другу ухоженные и заброшенные пейзажи, — говорила Симона. — Когда я делала эту серию для…— Национального Треста против брошенных домов.— Да-да, точно. Когда я работала над ней, самые ветхие здания я приберегла напоследок. Это как в детстве, когда сначала съедаешь корочку с фруктового пирога и оставляешь мягкий кусочек с фруктами напоследок. Вот это — замок в графстве Поуис. Одна из старинных пограничных башен, некоторые ее фрагменты практически не изменились с четырнадцатого века. Очень красивый замок, правда? Разрушенный, но изумительно разрушенный, руины очень хорошо сохранились, в них словно навеки застыла частица прошлого.— А этот снимок вы решили ему противопоставить.Ему показалось, что она на мгновение замешкалась, прежде чем ответить:— Это замок семнадцатого или восемнадцатого века. Он символизирует умирающее прошлое — здание было заброшено на долгие годы, по сути, оно уже почти полностью сгнило. Должна вам признаться, этот снимок я включила в экспозицию из тщеславия — я сделала его, когда мне было лет двенадцать, своим самым первым фотоаппаратом, и он просто вызывает у меня сентиментальные чувства. В целом он достаточно неплох, и я решила включить его в качестве противоположности предыдущему.— Да, он достаточно хорош. Где это? — спросил Гарри, наклоняясь ближе, чтобы прочесть подпись.— Его называют Мортмэйн-хаус, — ответила Симона. — Он расположен на границе Шропшира — западная граница, где Англия переходит в Уэльс. Я жила там в детстве.— Мортмэйн… Это переводится как «мертвая рука»?— Да. В Средние века люди передавали землю церкви, чтобы после их смерти детям не пришлось платить феодальные пошлины. А потом наследники забирали землю обратно. Своего рода афера, которую впоследствии раскрыли, и был издан закон, пресекающий подобные случаи, — его называют «Законом мертвой руки». Я не слишком много говорю?— Нет-нет, продолжайте, это очень интересно. Он напоминает, — сказал Гарри, внимательно рассматривая место, которое Симона назвала Мортмэйн-хаус, — замок из классического фильма ужасов.— Похож, правда? — Она сказала это немного более беспечно, чем следовало. — Но я ничего не преувеличила. Он действительно выглядит именно так.— Наверное, он наполнен тенями и кошмарами.— Кошмар — понятие субъективное, не так ли? У каждого из нас есть свой кошмар.Гарри взглянул на нее сверху вниз. Ее макушка была на уровне его плеча. Он сказал:— Боже мой, я бы и в ореховой скорлупе считал себя властелином необъятного пространства, если б только не дурные сны[60].— Да. Да. — Она улыбнулась, словно ей было приятно видеть, что он понимает.Интересно, подумал Гарри, а если бы я сейчас сказал ей: «У каждого из нас есть свой кошмар, но вы, дорогая моя, не знаете, что я пришел сюда, чтобы повернуть время назад, чтобы найти тропинку в ваше прошлое…»Разумеется, он не сказал этого вслух. Никогда не снимай маску. Только если это вопрос жизни и смерти.Вместо этого он спросил:— Умение видеть в жизни темные стороны — это ваша отличительная черта?Симона надеялась, что она не слишком много наговорила этому журналисту из «Глашатая» про темноту, Мортмэйн-хаус и все такое. Но ей казалось, что он все понимает — ведь он вспомнил эту цитату про ночные кошмары. Его интерес казался искренним.И она неожиданно расстроилась, когда два дня спустя Анжелика, анализируя результаты открытия галереи, между делом сообщила ей, что Гарри Фитцглен позвонил ей и пригласил поужинать.— Это очень мило. — Симона не хотела ревновать Анжелику, ведь это именно она дала ей потрясающую возможность проявить себя. Говоря про Анжелику, люди обычно добавляли: «Та самая Анжелика Торн, понимаете — одна из тех самых девушек девяностых годов. Дюжины любовников, самые безумные вечеринки. Она перепробовала все на свете». Но сейчас Анжелика решила заняться меценатством, и Симона была одной из ее протеже, так что Симону не касалось то, чем она занимается — хоть черной магией или каннибализмом. Она не хотела завидовать тому, что Гарри Фитцглен пригласил Анжелику на ужин, даже несмотря на то, что Анжелика, со своей особенной кошачьей улыбкой, сообщила ей, что идут они в «Баклажан» в Челси.— Если он может позволить себе «Баклажан», значит, у него отлично идут дела.— Мне нравятся преуспевающие люди. Вообще-то… Боже мой, это что, счет за электричество? Не может быть, ты только посмотри на сумму! Не могли же мы использовать столько обогревателей, у нас тут, черт возьми, не оранжерея!Они сидели в галерее Блумсбери, в офисе наверху. Симона любила этот тесный уголок, затерявшийся среди многочисленных офисов; окна выходили на крохотную лондонскую площадь, кое-где из-за домов выглядывали Британский музей и университет — казалось, что эти маленькие фрагменты живут своей собственной жизнью, словно они решили отделиться от своих зданий и устроились там, где им удобно. Офис был символически отделен от остальной мансарды и получился совсем маленьким, поскольку они старались оставить как можно больше места для самой галереи, зато отсюда можно было видеть Лондон далеко поверх крыш — в неизменной туманной дымке, поскольку стекла в старинных окнах стали шероховатыми от времени.Еще Симона любила запахи этого дома; несмотря на все реконструкции, живущие здесь запахи принадлежали совсем не этому веку. В 1900-х годах Блумсбери был модным местом среди так называемых интеллектуалов — поэтов, писателей и художников. Порою ей казалось, что в какой-нибудь из щелей еще сохранился отблеск прошлого, и, заглянув туда, она увидит, как в комнате, уставленной свечами, разговаривают, смеются и спорят эти люди — хотя нет, в те времена свечами не пользовались, ведь было газовое освещение. Это совсем не так романтично.И все же было бы интересно проследить историю здания, узнать о людях, которые здесь жили, когда в этом доме были квартиры. Можно было бы сделать небольшую выставку на эту тему: может быть, удалось бы найти и отреставрировать старые фотографии. Интересно, у ГарриФитцглена есть доступ в архив газет и фотоагентств? Может, попросить Анжелику, чтобы она поговорила с ним? Обычно Анжелика с энтузиазмом берется за все, что касается галереи, но она может не захотеть обсуждать свои планы с малознакомым человеком.Симона украдкой рассматривала Анжелику. Сегодня на ней были новые очки с огромными стеклами в черепаховой оправе. Анжелике не нужно носить очки, это просто часть нового имиджа. В них она похожа на очень сексуальную оксфордскую преподавательницу, подумала Симона. Пожалуй, только Анжелика способна выглядеть необычайно сексуальной и в то же время предельно серьезной. Симоне вдруг захотелось сделать ее портрет, попытаться запечатлеть эту ее особенность. Интересно, а Гарри Фитцглен тоже заметил в Анжелике эти две стороны, когда пригласил ее на свидание? А если заметил, то какая из них привлекла его больше? Сексуальная, разумеется. Как и любого мужчину.А может, и нет. Он куда более умен, чем пытался показать в разговоре с нею, и куда более проницателен. Симона сразу же это почувствовала, даже если не принимать во внимание эту цитату из Шекспира. Он увидел темноту в мраке Мортмэйн. Впрочем, ее заметил бы любой человек более-менее нормальным зрением. Но вопрос, который он задал Симоне — про то, видит ли она темную сторону вещей, — этот вопрос означает многое. Никому, кроме него, еще не удавалось ощутить присутствие этой темноты внутри ее собственного разума.Никто не знал про маленькую девочку, которая следит за ней.Ей было всего четыре года, когда эта внутренняя темнота появилась впервые, а около пяти она начала понимать, откуда она приходит.Вторая маленькая девочка, человечек, которого никто никогда не видел и не слышал, была спрятана внутри Симоны. Симона не знала ее имени и называла просто девочкой.Сначала это было совсем не страшно. Симона даже не знала, что у других людей нет такого невидимого друга.Ей нравилось, что рядом всегда есть эта вторая девочка, нравилось разговаривать с ней, слушать ее чудесные истории. Она вообще любила слушать всякие истории, например, когда вслух читали книжки — хотя не все умели правильно читать истории из книжек.Мама всегда читала правильно. Симона любила слушать мать, смотреть, как она читает. У нее был очень нежный голос, все считали ее тихой и мягкой. В школе часто говорили: боже, у тебя такая чудесная мать, разве что немного слабохарактерная. Но на самом деле характер у нее был достаточно твердый, чтобы поддерживать существующие в их доме правила: не смотреть слишком долго телевизор, делать уроки, ложиться спать не позже семи — правда, все говорили, что так ведут себя и другие матери. Симоне очень повезло, что у нее не было утомительных родственников, с которыми пришлось бы вести себя по строгим правилам, — всех этих кузин, которые остаются ночевать и требуют уступить свою постель, дядюшек, которые слишком много пьют, или тетушек, которые постоянно ссорятся. Нет ничего хорошего в том, чтобы жить в большой семье.Хотя Симона хотела, чтобы ее семья была немножечко больше, и обрадовалась, когда девочка сказала: «Теперь мы с тобой будем одной семьей».Вторая девочка жила не так, как Симона. Она совсем не ходила в школу, хотя часто готовила какие-то уроки и что-то учила наизусть. Все это Симона узнала не сразу, общая картина складывалась из фрагментов, внезапно возникающих перед глазами по ночам, когда она не могла заснуть и слушала голоса, доносящиеся из телевизора внизу, — слишком тихие, чтобы понять, о чем говорят. Она всегда чувствовала, когда появляется девочка: внутри возникало ощущение неясного беспокойства, словно порыв ветра, вызывающий рябь на поверхности воды.Однажды она попыталась нарисовать девочку. Это оказалось намного легче, чем она ожидала, настолько легче, что ей стало страшно. С каждой линией лицо девочки все четче и четче проявлялось на рисунке, словно она слой за слоем стирала пыль с закопченного старого зеркала.Девочка смотрела теперь прямо на нее. У нее лицо сердечком, подумала Симона, должно быть, она очень симпатичная. Но она совершенно не казалась симпатичной. У нее были такие хитрые глаза, что Симоне стало не по себе. Сначала рисунок ей понравился, но когда она рассмотрела выражение глаз, то скомкала листок и тайком, пока мама не видела, выбросила его в мусорную корзину. Но даже это не избавило ее от ощущения, что глаза по-прежнему смотрят на нее снизу — сквозь картофельные очистки и мокрые чайные листья.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон30 ноября 1899 г.Эдвард обратил мое внимание на то, что, если подсчеты верны, близнецы родятся как раз 1 января 1900 года. Он думает, что это хороший знак. Он даже дошел до того, что позволил себе заметить, что помнит ту мартовскую ночь после моего дня рождения; видимо, он считает это очень волнующим. Вообще-то все вокруг сейчас стали очень внимательны ко мне. Если так и дальше будет продолжаться, это будет просто чудо Господне.Начало нового года и нового века — начало двух новых жизней, говорит Эдвард, довольный своим остроумием. И с увлечением добавляет: может быть, уже в новом доме, как я и хотел. Там, в Далвиче, есть несколько очень милых вилл.Когда ходила утром за покупками, видела у Хатчарда последнюю книгу Флоя. Это был неприятный сюрприз — вся витрина уставлена этими книгами, особенно потрясло меня то, что в центре повесили фотографию Флоя. У него было такое лицо, словно в студию фотографа его затащили силой. Очень грустно идти мимо портрета бывшего любовника, который сердито глядит на тебя из витрины Хатчарда.Пришла домой и сразу закрылась в спальне, сказав Эдварду, что мне нехорошо и кружится голова. Было ужасно неловко, когда он вызвал доктора Остина, поскольку мне пришлось описывать несуществующие тошноту и головокружение.Пришлось выдержать долгое и мучительное обследование. Правда, доктор Остин вел себя очень профессионально и благовоспитанно. Что ж, может быть, это отучит меня лгать. Он осматривал меня, измерял мне бедра, задавал вопросы, а потом с очень серьезным видом сказал: ах, вам не о чем волноваться, миссис Квинтон, я пришлю вам микстуру от тошноты.Мама Эдварда пришла сегодня на ужин (третий раз за этот месяц!), и, следовательно, мне пришлось выслушать еще одну проповедь. В этот раз она внушала мне, что я слишком много развлекаюсь и слишком часто езжу в город, а в моем положении отдых совершенно необходим. Сказала ей, что через несколько сотен лет наука найдет менее сложный и грязный способ производства себе подобных, за что меня обвинили в дарвинизме и неподобающих литературных пристрастиях, а также в том, что я не слежу за домом. В качестве примера был приведен не совсем удавшийся десерт, а томатный соус был объявлен слишком кислым. Неудивительно, что меня тошнит, раз на моем столе такие блюда… И так далее и так далее.Легла спать в плохом настроении. Не куплю книгу Флоя, ни за что не куплю…ПозжеПослала к Хатчарду за книгой Флоя, поскольку лучше прочитать ее до того, как кто-то начнет о ней рассказывать, пытаясь меня смутить. Всегда подозревала, что у Уиверн-Смит свои счеты с Флоем, уверена, что, заводя разговор за обеденным столом, она всегда заранее имеет в виду какую-то гадость. Мама Эдварда говорит, что она красит волосы — Клара Уиверн-Смит, а не мама Эдварда. Меня это совершенно не удивляет, хотя непонятно, откуда мама Эдварда знает об этом.6 декабря 1899 г.По-моему, что-то не в порядке. Доктор Остин о чем-то долго разговаривал с Эдвардом, но когда я спросила, что случилось, доктор Остин только сказал, что близнецы ведут себя слишком тихо, учитывая, сколько осталось времени до родов.Тем не менее, Эдвард ушел, как обычно, на совещание и просил ложиться, не дожидаясь его, он может вернуться поздно. Пусть приходит, когда хочет, мне все равно.9 декабря 1899 г.Книга Флоя восхитительна. Пришлось читать ее тайком, урывками, чтобы никто не заметил, а это не та книга, которую можно читать урывками. В нее нужно погрузиться и читать, читать, не отрываясь, отрезав себя от всего прочего мира, пока Флой разворачивает перед тобой свои картины — словно шелковистые гобелены, расшитые драгоценными камнями, раскрываются они перед твоим внутренним взором. Книга про потерянную любовь и позабытую страсть, про женщину, которая борется между долгом и любовью… Ни на секунду не позволила себе допустить, что Флой написал это после той последней, мучительной сцены, когда я сказала ему, что должна остаться с Эдвардом, а он в ответ назвал меня яркой представительницей среднего класса, ограниченной и бесконечно провинциальной — более язвительного сочетания эпитетов мне слышать от Флоя не доводилось.(Я лгу, конечно. Всю ночь я думала о том, действительно ли наш разрыв побудил его написать эту книгу.)Впрочем, что бы ни послужило причиной возникновения этой книги, у Флоя есть — и, наверное, всегда будет — чудесный дар, благодаря которому он создает для читателей свой тайный мир, расцвеченный лучами полуденного солнца или золотым сиянием ламп, где под старинными оконными ставнями звучат песни сирен, и ласковый шепот — волнующий и возбуждающий — звучит у тебя в ушах. В этом волшебном мире ты остаешься с ним наедине…Я не буду извиняться за этот приступ сентиментальности. Если нельзя быть сентиментальной, говоря о потерянной любви, значит, в этой жизни вообще мало что имеет смысл.12 декабряКак приятно переложить все рождественские хлопоты на миссис Тигг и Мэйзи-Дэйзи! И не ходить на эти скучные приемы с компаньонами Эдварда: «Мне так жаль, боюсь, что в этом году я не смогу присутствовать на обычных праздничных мероприятиях. Роды совсем близко, я так ужасно устаю, уверена, что ты понимаешь».«Это Рождество будет спокойным, — сообщил всем Эдвард. — Шарлотта не совсем в форме».Шарлотта совсем не в форме, особенно если нужно посещать бесконечные приемы с восемью сменами блюд, где говорят только о политике, банках или скандальном поведении принца Уэльского. На прошлое Рождество один из компаньонов Эдварда гладил мое колено под столом.Бессмысленно думать о том, как Флой проведет Рождество. Интересно, в Блумсбери бывает Рождество? Или они только без конца говорят о жизни, любви и искусстве (или Искусстве), как было в тот раз, когда Флой взял меня с собой в чью-то мастерскую: мы ели какие-то итальянские блюда и пили кьянти, и кто-то хотел нарисовать меня, но Флой был против, он сказал, что этот художник — жалкий осколок прерафаэлитов, а я так красива, что ни один художник в мире не сможет запечатлеть мою красоту.Конечно, это просто комплименты и не более того, сейчас я это понимаю. Пусть так, но все равно весь вечер я вспоминала дом Флоя в Блумсбери, где пахло старым деревом и ладаном; он всегда зажигал ладан, когда работал, говорил, что это стимулирует мозг… И та ночь, когда в спальне горели десятки свечей, и мы занимались любовью, как безумные, а сквозь окно доносились звуки Лондона, и где-то далеко в окне виднелся Британский музей.Интересно, а Флой стал бы гладить чужое колено под столом?ПозжеМеня все больше беспокоит замечание доктора Остина о том, что близнецы ведут себя слишком тихо. Конечно, я не хочу, чтобы они исполняли балетные па у меня в животе, но лучше бы они были чуточку побойчее.Если мы все подсчитали правильно, значит, осталась еще пара недель.

Глава 3Симоне было девять лет, когда она впервые услышала слово «одержимый». Она спросила о нем мать, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беспечно. Мама ответила, что когда-то давно люди верили, что один человек может завладеть сознанием другого, но это, конечно, неправда, и откуда Симона вообще взяла это слово?— Ниоткуда, просто в книге встретилось. То есть это неправда? Про то, что сознанием человека можно завладеть?Мама была уверена, что так не бывает. Это просто суеверие, Симоне не нужно думать о таких вещах.Мама была очень умной, но она ошиблась, когда говорила, что одержимость — это всего лишь суеверие. Симона знала, что девочка, приходящая к ней, пытается завладеть ее сознанием. Иногда она приходила в кошмарах, брала Симону за руку и пыталась затянуть ее в свой собственный мир.«Идем со мной, — говорила она. — Ты будешь моей подругой, чтобы я больше никогда не была одна. Разве ты не хочешь, чтобы мы всегда были вместе?»Но Симона совсем не хотела этого, потому что в таких снах она мельком видела мир, в котором живет девочка. Ее пугало место, в котором та живет: там был холодный каменный пол, и люди со страшными лицами, и тяжелые железные двери, которые каждый вечер захлопывались в одно и то же время. Это было странным, но девочка, похоже, всю свою жизнь прожила в этом холодном черном доме. Симона не могла этого понять, она думала, что люди уже не живут в таких домах.Сначала она решила, что этот черный каменный дом может быть тюрьмой, но потом вспомнила, что детей не сажают в тюрьму. Может быть, это больница — но в больницах чисто, светло и много серьезных занятых людей, Симона однажды была в больнице, когда упала с велосипеда. Ей наложили швы на ногу и сделали укол от столбняка, и медсестра, которая делала укол, неожиданно воскликнула: господи боже, что это у нее на левом боку, шрамы? И мама каким-то чужим голосом, который Симоне, наверное, не нужно было слышать, ответила что-то про трудные роды. Видимо, медсестра была не слишком образованная, раз не знает, какие следы остаются после родов; мама говорила, что такое бывает у многих, и в этом нет ничего особенного, только нужно быть немного осторожнее, когда ходишь в бассейн или переодеваешься в школе для занятий спортом.Черный каменный дом, где жила девочка, не был таким светлым и оживленным, и люди, жившие там, не разговаривали такими бодрыми, слегка фальшивыми голосами. Чем бы ни был этот дом, Симона с каждым разом видела его все яснее и яснее, и с каждым днем все отчетливее становилась девочка.Непонятно, как можно всю свою жизнь прожить на одном месте. Симона и мама постоянно переезжали; каждый раз, въезжая в новый дом, мама говорила: «Ну вот, здесь мы наконец осядем», но они нигде не могли осесть, и через какое-то время, иногда очень нескоро, а иногда всего через пару месяцев, в глазах у мамы появлялся страх, и они снова собирали вещи и уезжали в другой город.Девочка знала про их переезды, потому что знала почти все, что делала Симона. Она не понимала, зачем это, но раз Симона так часто переезжает, значит, однажды она будет жить рядом с ней, говорила девочка. Ведь Симона могла бы это устроить. Со взрослыми договориться очень просто. В этой фразе чувствовалась какая-то глубинная неприязнь — Симона подумала, что это звучит так презрительно, словно девочка не любит взрослых. Словно хочет стать лучше их.«Да, я хочу стать лучше их, — сказала она. — Если ты переедешь ближе ко мне, я много тебе об этом расскажу. Мы тогда по-настоящему сможем быть вместе. Это было бы так хорошо, правда?»Место, где жила девочка, называлось Уэльс-Марш, она сказала, что там Англия переходит в Уэльс. Симона никогда не слышала об этом и не знала, хочет ли она жить так близко к девочке. Она думала, что будет бояться ее.Но однажды она нашла Уэльс-Марш в школьном атласе и спросила о нем учителя географии. Он обрадовался вопросу Симоны и рассказал много интересного. Оказывается, защитники Уэльса сражались там с завоевателями, про это написано множество баллад, стихов и прекрасной музыки. Если никто не возражает, на следующей неделе они проведут специальный урок, посвященный этому. Симона молодец, что подняла такую важную тему.Симона рассказала об этом маме и сказала, что хотела бы когда-нибудь туда переехать. Мама не ответила ничего конкретного: «Не знаю, Сим, вряд ли мы снова будем переезжать. Нам ведь и здесь хорошо, как ты считаешь?»Симона знала, что хорошо им не будет, что однажды у мамы снова появится этот страх в глазах, по вечерам она начнет выглядывать в окно, словно кто-то следит за ними, будет спрашивать Симону, не подходили ли к ней незнакомые люди у ворот школы. Может быть, это начнется в следующем году, а может — и на следующей неделе. Когда-нибудь это случится, потому что это случаюсь всегда.Гарри Фитцглен закончил статью об открытии галереи Анжелики Торн и яростно нажал на кнопку «печать».В статье он назвал галерею «самым новым, но, скорее всего — наиболее успешным проектом той самой Анжелики Торн, знаменитой светской львицы», упомянул прекрасный интерьер здания и даже добавил несколько предложений об истории Блумсбери, включив сюда обдуманно импровизированное сравнение с Блемондсбери, особняком тринадцатого века, принадлежавшим Вильяму де Блемонт. Нужно было вызвать у читателей «Глашатая» ощущение приятной интеллектуальности, а чтобы достичь необходимого равновесия, он усеял статью именами знаменитостей, присутствовавших на открытии, а их фотографии отправил редактору женского раздела «Глашатая» — подписи под снимками должны содержать правильное имя дизайнера, создавшего запечатленный на снимке наряд. Чтобы порадовать Марковича, он упомянул нескольких бывших любовников Анжелики Торн, обойдя на этот раз вниманием скомпрометированного члена парламента и печатного магната, поскольку они как раз судились с несколькими газетами по делу о клевете.Несколько абзацев он посвятил фотографиям Симоны Мэрриот, и, хотя редактор скорее всего вычеркнет их, это были лучшие строки во всей статье. Принтер выбрасывал страницу за страницей, а он думал о том, куда подевался его былой идеализм. Десять — двенадцать лет назад он читал Китса и Джона Донна и мечтал написать роман, который получит Букеровскую премию, а что же случилось потом? А потом он связался не с той женщиной и погряз в болоте безнадежности. Он утонул в бочке с виски, как брат Ричарда Третьего в бочке мальвазии.Итак, статья была написана, и написана хорошо, он мог сказать об этом без ложной скромности. Когда-то он был писателем с большим будущим, и об этом он тоже мог сказать без ложной скромности. Черт возьми, он был не просто хорошим писателем. Он верил в то, что делал, и ему нравилась его жизнь, но однажды, вернувшись домой, он обнаружил на камине письмо от Аманды, в котором она сообщила, что уходит от него, потому что любит другого, и Гарри сам не хотел бы, чтобы они продолжали жить во лжи. Пусть лучше между ними все будет честно, ведь она же знает, что он желает ей счастья.Это было так неожиданно и так непоправимо, что Гарри яростно смял письмо, швырнул его на другой конец комнаты и пошел за бутылкой виски. И только когда бутылка опустела, он снова отыскал письмо, развернул его и прочел, что Аманда позволяет ему подать на развод на основании супружеской измены, и что она сняла некоторую сумму с их общего банковского счета, чтобы хватило на жизнь. Как выяснилось позже, она сняла почти все, что было на депозите; видимо, это должно было помочь ей пережить несколько тяжелых недель между разводом и новым браком. То, что эти несколько недель она решила прожить в престижной части Хэмпстеда[61], было уже совершенно не удивительно.Удивительно было другое. Как оказалось, все, кроме самого Гарри, знали, кто спит в его постели — а порою и завтракает на его кухне. Похоже, половина Флит-стрит развлекалась разговорами о проделках прекрасной Златовласки, при желании они могли бы дополнить список тех, с кем еще она путалась. А некоторые и сами были в этом списке.По этой причине Гарри на месяц ушел в запой, забросив все свои дела, а потом появился навеселе на интервью с какой-то безмозглой малолетней блондинкой, которая не нашла ничего лучше, чем пожаловаться на него генеральному директору. Так Гарри вылетел из респектабельного воскресного еженедельника, где он за пять лет работы дослужился до должности заместителя редактора очерков, дававшей право на личного помощника, задыхавшегося от энтузиазма и преданности, и услуги секретарши.Но, как призывает женский освободительный гимн, он выжил. И превратил в посмешище нового мужа Аманды. Неорганическое создание, говорил он. Тривиальная профессия. И, несмотря на то, что его жизнь была разрушена до самого фундамента, он нашел в себе силы заново начать восхождение по карьерной лестнице. Жаль только, что начать ему пришлось именно с «Глашатая».С тех пор он старался избегать общества красивых женщин; красивое лицо говорило ему лишь об отсутствии интеллекта и индивидуальности у своей обладательницы; и потом — такие женщины всегда уходят к тому, у кого больше денег.Итак, говоря о красивых женщинах с богатыми любовниками…Зайти в «Баклажан» вдвоем с Анжеликой Торн и не ощутить при этом некоторой доли тщеславия было бы противоестественно, подумал Гарри. Анжелика была одета в пурпурный бархат, короткая юбка обнажала невероятно красивые ноги, затянутые в черные чулки. Вернее, это были колготки. Или все же чулки? Оставалось надеяться, что этот вопрос не займет все его внимание. Гарри напомнил себе, что это деловой ужин, цель которого — выяснить все о Симоне, за что был вознагражден внутренним саркастическим смешком.Конечно же, официанты узнали Анжелику и забегали вокруг. Пожалуйста, меню и винная карта, а может быть, вы предпочли бы другой столик? Нет, все в порядке, спасибо. Я трачу деньги, как пьяный моряк, подумал Гарри, и что самое неприятное — я трачу деньги, которых у меня нет.Анжелика увлеченно рассказывала про то, как они готовили открытие галереи.— Во-первых, уйма времени ушла на то, чтобы найти подходящее здание. Вы не представляете себе цены на недвижимость в Лондоне, то есть представляете, наверное, — где, вы сказали, вы живете? А, понятно. Веселый район, должно быть.— Веселее не бывает. И как же вы нашли это здание?— Нас интересовал вполне определенный район Лондона, потому что… Ах, сегодня в меню куропатка au choux, давайте закажем, ладно? Потому что нельзя открывать галерею на улице Ист-Индийских доков или в Уайтчепел[62], правда? Да, там сейчас устраивают разные концерты, и довольно успешно, но это скорее исключение.— Итак, вы нашли Блумсбери, — сказал Гарри.— Его нашла Симона. Она сказала, что нам нужно именно это здание, во сколько бы это ни обошлось. Честно говоря, — добавила Анжелика, — она очень ревностно отстаивала свой выбор.Она замолчала и принялась за паштет. В ее движениях сквозила какая-то голодная чувственность, заставившая Гарри снова вспомнить про черные чулки. Он терпеливо ждал продолжения разговора, и, покончив с паштетом, Анжелика заговорила снова:— Я не хочу приплетать к этому Эдгара Аллана По или Сьюзан Хилл, но порою мне кажется, что у Симоны есть… какая-то связь с тем, с чем не сталкиваются обычные люди.— Вы говорите о наркотиках?— Нет-нет, я уверена, что она ничего не принимает. Но она всегда очень тонко чувствует обстановку.— Вот как?— Да. Я думаю, у нее есть некоторые телепатические способности, и порою это меня это действительно беспокоит.— Да, я понимаю.— По-моему, это часто встречается у близнецов, — добавила Анжелика.Гарри внимательно посмотрел на нее, немного помолчал и спросил с деланным безразличием:— Так у нее есть близнец?— Да, хотя она никогда об этом не говорит. Я не знаю, что случилось с сестрой — по-моему, это была сестра, а может, и брат — наверное, она умерла.Люди умирали и исчезали в этой семье, сказал Маркович.— Иногда я думаю, что Симона чувствует себя немного неполноценной из-за этого, — сказала Анжелика, и Гарри, наполняя вином бокалы, поднял на нее глаза. Это было неожиданно проницательное замечание.— Да, у близнецов обычно очень глубокая связь, — осторожно заметил он.— Да, и… О, отличное вино, Гарри. Так вот, Симона оказалась права насчет этого здания. Это место просто идеальное. Кстати, у нее появилась идея…— Да?— Я не люблю смешивать работу и развлечения, но… — произнесла Анжелика почти извиняющимся тоном.Гарри улыбнулся ей в ответ и подумал: неправда, дорогая моя. Ты смешиваешь все, что тебе захочется.— …но Симоне пришла в голову идея, что вы можете что-нибудь откопать об истории этого дома. Ведь там раньше собирались эстеты, да? Девяностые годы девятнадцатого века — начало двадцатого. Серьезные молодые люди в мягких рубашках и с задумчивыми глазами вели там метафизические беседы. Мы не собираемся вешать таблички «Здесь Айседора Дункан танцевала на столе» или «Здесь спал Оскар Уайльд», просто Симона подумала, что в здании могло быть что-то интересное, может быть, там жил кто-то знаменитый, и тогда мы бы сделали выставку. Старые фотографии, вырезки из газет и тому подобное. Знаете, прошлое часто оттеняет настоящее, а она очень хорошо чувствует такие вещи.— Это я уже понял.Выполнить эту просьбу — значит получить дополнительную ниточку к Анжелике и, что еще важнее, — к самой Симоне. Гарри помолчал минуту, потом ответил:— Я посмотрю. Может быть, действительно что-нибудь найдется.— Правда? Мы были бы вам очень признательны. — Анжелика произнесла это так, словно ее благодарность примет особо привлекательную форму.Гарри прикинул, сколько еще выдержит его кредитная карточка, и решил в любом случае заказать еще бутылку вина.— Так вы купили этот дом?Если Анжелика могла позволить себе купить дом в этой части Лондона, значит, она куда богаче, чем говорят бульварные газеты.— Нет, мы взяли его в аренду у какой-то управляющей компании. Все эти компании такие квалифицированные и при этом многоголовые и совершенно безликие. Можно быть одновременно многоголовым и безликим? — рассеянно говорила Анжелика, изучая поднос с десертами, принесенный официантом.— Угощайтесь, — сказал Гарри.— Вообще-то, — проговорила она, опершись подбородком на ладонь и глядя ему прямо в глаза, — я бы сейчас с удовольствием переместилась в свою квартиру. Там можно было бы попить кофе. — Гарри смотрел ей в глаза. — Что скажете? — спросила Анжелика, и се голос прозвучал на целую октаву ниже, превратившись в возбуждающее мурлыканье. Гарри чувствовал себя так, словно она гладила его по бедру ладонью в бархатной перчатке. Анжелика улыбнулась: — Или вы предпочли бы остаться здесь и насладиться десертом?— Я думаю, — наконец произнес Гарри, с трудом выпутавшись из ее улыбки, — что я предпочел бы поехать к вам.— За десертом?— Можно сказать и так.Зайдя в квартиру, Анжелика сразу поставила кофе, достала бутылку бренди и два стакана. Кухня оказалась крохотной, находиться на ней вдвоем и избежать физического контакта было совершенно невозможно, так что Гарри не стал и пытаться; Анжелика же явно получала удовольствие от происходящего.Она прильнула к нему всем телом, ее губы раскрылись навстречу его губам; несколько минут они простояли так, прижавшись друг к другу, все теснее сплетаясь в объятиях, а затем Гарри скользнул ладонями по ее бедрам и проник под шикарный темно-красный бархат, заставив Анжелику задержать дыхание от удовольствия. Щелкнули пуговицы, юбка соскользнула на пол, и Анжелика ногой отшвырнула ее прочь. Гарри еще хватило самообладания на то, чтобы подумать: хорошо так жить, имея возможность швыряться дизайнерской одеждой. Это она по привычке, ответил ему язвительный внутренний голос.На ней оказались все-таки чулки, а также подвязки и шелковое белье.Она подтолкнула его в гостиную, в конце которой виднелся заманчивый глубокий диван, и, выходя из кухни, Гарри успел заметить, что кофе уже сварился. Не страшно, потом можно будет выпить растворимого.Было почти три часа, когда он вышел на улицу, окунувшись в призрачный мир раннего утра. Одинокое такси подобрало его возле Холланд-парка и доставило домой. Утром — настоящим утром, когда весь мир проснется и примется за свои обычные дела, — он пошлет Анжелике цветы. «Спасибо за незабываемый вечер», — напишет он в карточке. Она прочитает и улыбнется своей кошачьей улыбкой.После этого он скажет Марковичу, что ему удалось напасть на след, что на пару недель ему нужен свободный график, и он попробует выяснить что-нибудь о Блумсбери и его прежних владельцах. Анжелика сказала, что Симона «очень ревностно» настаивала на том, чтобы Торны арендовали его. «Она очень тонко чувствует обстановку», — сказала Анжелика. Что же почувствовала Симона в этом доме, что заставило ее так страстно его отстаивать? Ложась в постель, Гарри все еще чувствовал запах духовАнжелики на своих волосах, но думал он не о ней. Он думал о Симоне.Его не должно было так поразить, что у Симоны была сестра-близнец.

Глава 4Близнецы. Мелисса Андерсон была поражена, но поражена очень приятно. Близнецы.— Во-первых, насколько можно судить, они оба развиты в нормальной степени, — сказал Мартин Бреннан, внимательно глядя на нее. Он оказался довольно привлекательным мужчиной — темноволосый, наполненный какой-то радостной энергией, и намного моложе, чем ожидала Мел. Видимо, ему едва за тридцать, не больше.— Но?Он не шевельнулся, но казалось, что внутри он весь сжался, словно перед прыжком в холодную темную воду. Мел терпеливо ждала. А затем он заговорил, пытаясь заставить свой голос звучать одновременно сочувственно и профессионально-бесстрастно:— Миссис Андерсон, они сросшиеся.— Сросшиеся? — Мел не сразу поняла, о чем он. — Я не… о… о боже, сросшиеся. Вы хотите сказать — это сиамские близнецы?— Сейчас это уже так не называют. Мы называем это сращиванием.Мел было все равно, как они это называют. Она услышала нарастающий гул в ушах, но не поддалась ему. Она не упадет здесь в обморок, как беспомощная клуша, нет, только не это…Нужно было узнать факты — и более того, записать. Когда она вернется домой, Джо захочет узнать все подробно, он будет задавать вопросы и очень разозлится, если Мел не сможет на них ответить. Вот только вряд ли она сейчас сможет держать ручку, не говоря уже о том, чтобы что-то записать.Но через минуту ей удалось взять себя в руки.— Но с этим можно что-то сделать? Я знаю, делают операции…По телевизору часто говорят об операциях. Реклама с душераздирающими кадрами, тихие голоса дикторов, чудовищные репортажи о восьми- и двенадцатичасовых операциях. Иногда один ребенок умирает ради другого. Иногда умирают оба. Как родители выдерживают это… Теперь я стала одной из них. «А Джо? — мелькнула в голове пугающая мысль. — Что скажет Джо?»Мартин Бреннан ответил:— Пока еще рано говорить об операции. Давайте не будем торопить события. Я думаю, вы знаете, что однояйцовые близнецы развиваются из одной яйцеклетки. Поэтому они всегда однополые. По одной из существующих теорий, сросшиеся близнецы — это просто эмбрион, который начал разделяться, но так и не разделился до конца.Это Мел понимала.— Мы пока не можем сказать, почему это происходит, но когда-нибудь обязательно узнаем. Ваш терапевт подозревал что-то в этом роде, поэтому и направил вас ко мне. Вот почему мы назначили УЗИ раньше, чем обычно. Согласно обследованию, ваши близнецы срослись в районе грудной клетки и немного выше. Это называется близнецы-торакопаги.— Они лицом к лицу? — Перед глазами у Мел мелькнула картина: близнецы, застывшие в немом объятии.— Нет, не совсем, — ответил он. — Соединение располагается на боку, в верхней части грудной клетки.— На боку.— Да. На картинке видно, что все конечности у них самостоятельные и свободные — это очень хорошо, поверьте мне. Вот здесь — два силуэта сердца, а у них могло быть общее сердце, как это бывает с близнецами-торакопагами.— Это хорошо, что у них два сердца?— Это просто замечательно.— Теперь расскажите про плохое.Я хорошо держусь, подумала Мел. Я спокойна и могу рассуждать логически, я не устроила истерику и не упала в обморок. Но она чувствовала, как внутри закипает паника, и подумала, что для нее паника теперь всегда будет пахнуть лавандой, как освежитель воздуха в этом кабинете, и цветами герани, стоящими на этом окне. Бреннан помолчал минуту, прежде чем ответить.— Есть некоторое сращение лопатки, — наконец сказал он. — Возле ключицы, вот здесь. — Он показал на своем плече. — Впрочем, это небольшая область, можно будет что-то сделать, наверное. Конечно, у обоих останутся большие шрамы, но возможна пересадка кожи, когда они вырастут.Он говорил так, словно заранее знал, что близнецы выживут при рождении и успешно пройдет операция, вырастут и доживут до того возраста, когда можно будет делать пересадку кожи. Мел была глубоко признательна ему за это.— Понимаете, могло бы быть намного хуже.— Да?— Да. — Он сказал это так убежденно, что Мел поверила ему и не захотела спрашивать, что же более ужасное могло произойти.— Но вы сможете… сможете разделить их?— Это очень сложная и опасная операция, — сказал Бреннан. — Задействовано несколько костей, возможно также — сухожилия и мускулы, разделение может повредить одну из них. Не обязательно, но это может случиться. — Он наклонился ближе к ней. — Послушайте, за эти несколько месяцев вы получите много разных противоречивых сведений — статистику, разные истории, постарайтесь не обращать на них внимания или сразу спрашивайте меня. И помните, что близнецы-торакопаги — это самый простой случай, по приблизительным подсчетам после операции по разделению выживают процентов семьдесят пять.— Оба близнеца?— Вы опять делаете поспешные выводы, — сказал он, а затем, прежде чем Мел успела понять его слова, добавил: — Хотите узнать, какого они пола?В его речи, уже не в первый раз, послышался легкий ирландский акцент. Очень мило.— А вы уже можете об этом сказать?— Согласно правилам, мы не обязаны это сообщать, но можем действовать по своему усмотрению. Мы получили результаты амниоцентеза и точно знаем их пол.Мел на секунду задумалась, а затем сказала:— Я бы хотела знать, если можно.— Конечно, можно. Пусть они станут для нас реальными людьми. Для нас обоих. — Он снова улыбнулся. — Это девочки.Это девочки. Девочки. Об этом я и мечтала. Две крошечные девочки, как две нераскрывшиеся почки, прижавшиеся друг к другу, но у каждой из них есть свое сердце, и они бьются в унисон.— Две девочки, — тихо произнесла Мел и почувствовала, как радостная улыбка, несмотря ни на что, озаряет ее лицо. — Спасибо вам.Джо отнесся к этому именно так, как ожидала Мел.Сначала он покраснел от ярости, а затем обзвонил каких-то людей — наверное, коллег по работе или членов городского совета, чьи жены или сестры недавно рожали. После чего вернулся к ней уже со списком в руках и сказал, что нужно просто найти соответствующего специалиста, который со всем разберется. Мел должна была все это выяснить на консультации, но она, конечно, была слишком расстроена. Он понимает. Его тон давал понять, что он позволяет ей быть расстроенной. Порою Мел казалось, что этот человек живет не в двадцатом веке.В списке Джо фигурировало несколько имен с Харли-стрит. Мел решила не спрашивать, как он собирается оплачивать специалистов с Харли-стрит и как вообще они будут платить частному врачу, учитывая, что кукольные Домики, которые продает компания Джо, пока что не пользуются особым спросом.Но он, похоже, обрадовался, что это девочки. Это действительно очень здорово, сказал он снисходительно. Все эти глупости со сращиванием мы уладим, вот увидишь, и тогда у нас будут две маленькие девочки. Две хорошенькие куколки, которых я буду холить и лелеять, сказал Джо. (А еще они будут отлично смотреться на фотографиях, дополняя образ советника Андерсона на общественных мероприятиях и благотворительных приемах… Нет-нет, так думать некрасиво.)Интересно, подумала Мел, почему Джо решил, что дети будут хорошенькими — ведь сама она совсем не красавица, да и Джо далек от идеала. Впрочем, это неважно, главное, чтобы они были добрыми и серьезными и прожили счастливую интересную жизнь.По правде говоря, ей не стоило выходить за Джо. Изабель, которая знала Мел лучше, чем кто-либо, была права, сказав, что Мел изменила самой себе, поступив так. Но Мел просто устала быть одна, без гроша в кармане, с тоскливой работой и туманным будущим, устала от того, что до тридцати лет у нее так и не было ни с кем серьезных отношений. Много было причин для этой усталости, заставившей ее поверить в то, что любой брак лучше, чем быть одной. Видимо, она тоже жила не в двадцатом веке.Мел старалась не думать о том, что Джо неприятен ей, ведь в браке не должно быть такой неприязни. Но еще старательнее она скрывала от себя то, что неприязнь постепенно перерастает в нечто худшее.Страх. Очень грустно осознавать, что тебе неприятен твой муж, но намного хуже, если ты боишься его.Симона все больше и больше боялась девочку.Она ненавидела мир, в котором жила девочка, ее черный каменный дом. И ей не нравилось, что девочка все глубже затягивает ее в свой мир. Затягивает?.. Тихий, но необъяснимо пугающий голос шептал ей: разве ты не хочешь узнать больше об этом мире? Об этом таинственном мире, где живет девочка?.. Хоть ненадолго попасть туда, как люди в книжках попадают в другие миры?..Девочка говорила, что однажды они расскажут друг другу все свои секреты, и это будет замечательно. Симона не считала, что это будет так уж замечательно, к тому же у нее не было особых секретов. Можно было попытаться не слушать секреты девочки, но это было сложно, потому что девочка со временем становилась все сильнее. Несколько раз Симона ощутила, что ее заставляют заглядывать в сознание девочки — и это показалось ей противным, как подслушивать чужой разговор. А еще это было похоже на старый глубокий колодец, на дне которого под толщей грязной воды хранятся чужие воспоминания и пугающие тайны. Всего этого Симона предпочла бы не видеть.Симоне исполнилось десять лет, и вскоре после этого в глазах у мамы снова появился страх, и им снова нужно было переезжать.— Ты недавно говорила про Уэльс-Марш, помнишь? — спросила мама. — У вас был о нем урок в школе, тебя это тогда очень увлекло. Хочешь там жить?Это прозвучало очень неожиданно. Симона не думала, что сможет решать, где им жить, и забеспокоилась при мысли о том, что окажется так близко к девочке.— А разве мы можем жить там?— Мы можем жить, где захотим, — ответила мама, и, несмотря на бодрый голос, Симона ощутила ее страх. — Мы же с тобой цыгане, правда? А наша бабушка или, может, прабабушка жила в разноцветном вагончике на колесах и танцевала под цыганский бубен.— Правда?— Нет. Я иногда спрашиваю себя, почему ты такая чудная.— Что значит «чудная»?— Это значит, что ты читаешь мысли других людей.Мама улыбнулась Симоне, а вечером она снова стояла у окна и долго смотрела на улицу.Мама очень быстро нашла дом в Уэльс-Марш, в Западной Эферне.— Это не Уэльс, но очень близко, — сказала она, когда они ехали вдвоем на машине, доверху загруженной чемоданами с одеждой, документами, фарфором и прочим, что мама не доверила багажному фургону — Хорошо за городом, правда? Ты здорово придумала, Сим, я думаю, нам здесь понравится.Симона тоже на это надеялась. Она еще не видела дом, который нашла мама, потому что обычно мама искала дом без нее, но на фотографии он казался очень симпатичным.— И мы будем вместе, Симона… Наконец-то мы действительно будем вместе…Симона замерла на своем сиденье. Голос девочки у нее в голове стал намного сильнее, казалось, он был ближе, чем раньше. Жутко было даже представить, что она наконец ее встретит, хотя, с другой стороны, это было так интересно, что захватывало дух. «Может быть, я узнаю, кто она такая и как попадает ко мне в голову, и тогда перестану ее бояться», — с надеждой подумала Симона.Они свернули с шоссе на проселочную дорогу, и Симона взглянула налево, где были поля. Она увидела пасущихся овец, и деревья, и восхитительный туманный силуэт далеких гор. Перед ней мелькнула ферма, группа коттеджей и старый церковный шпиль.А за полями, возвышаясь над всем и хмуро глядя на проезжающие машины, стоял этот старый дом. Симона увидела его, и внутри у нее все сжалось, как от удара.Этот дом. Черный каменный дом, где живет девочка. Дом, в котором тяжелые двери с грохотом запираются по вечерам, и в коридорах звучат чьи-то злые и безнадежные крики. Дом, где обедают за длинным деревянным столом, среди кислых запахов болезни и грязи, а в комнатах темно от отчаяния и одиночества.— Что случилось, Сим? — Мама не смотрела на нее, занятая незнакомой дорогой, но почувствовала, что ей нехорошо, ведь матери умеют читать мысли. — Тебя не укачало? Мы уже почти приехали.— Нет, я… все хорошо. — Ничего хорошего не было, конечно. Но Симона сказала: — Я просто рассматриваю старые дома и все остальное.Она развернулась на сиденье, пытаясь сквозь заднее стекло рассмотреть черный дом, становившийся все меньше и меньше. Она не ошиблась, это он. Симона точно знала, как он выглядит, знала про парадную дверь, похожую на усмехающийся квадратный рот, про покатую крышу кухни и про подземные комнаты, где запирали людей.Она даже знала про старые деревья вокруг дома, девочка рассказала ей про них. Она сказала Симоне, что это плохие деревья: если долго на них смотреть, увидишь страшные злые лица с тусклыми глазами, этим лицам тысяча лет. Это колдовские дубы. Про них даже есть стихотворение — про то, как старый колдун по ночам просыпается в кроне, раздвигает ветви и ищет в окнах маленьких детей, которых можно украсть.Симона смотрела на дом и не могла оторваться. Как страшно, что она нашла его здесь, среди полей, и самое страшное, что даже отсюда, из маминой машины, несущейся прочь по дороге, она рассмотрела его крошащиеся стены, зияющие дыры окон и птичьи гнезда в дымовых трубах. Там уже много лет никто не жил, особенно дети.До нового дома они доехали довольно быстро. Фургон с мебелью уже был там, их вещи разгрузили и занесли внутрь. Дом и впрямь оказался очень милый — остроконечная крыша, вьющиеся цветы вдоль стен и огромный сад, где можно так чудесно играть. И в комнатах тоже пахло садом, фруктовым садом в теплый летний полдень.Перевозчик уехал, а им предстояло сделать миллион разных дел — распаковать вещи, застелить постели, и за всем этим Симона ненадолго забыла про черный каменный дом. Ее спальня оказалась на самом верху, окно в ней было обито мягким войлоком, так что можно было лечь животом на подоконник и смотреть на поля, сколько душе угодно. Черный дом не было видно из ее окна, что уже хорошо. Она распаковала свои книжки, кассеты и диски, и ее комната стала совсем уютной, а после ужина откуда-то появился огромный рыжий кот, которого пришлось напоить молоком. За всем этим мама не заметила, что Симона такая тихая.Она не осмелилась рассказать маме про старый черный дом, ведь это означало бы, что с ней что-то не так. Если ты слышишь голоса, которых не слышит никто, и видишь места, где никогда не был, значит, ты сумасшедший. А сумасшедших увозят далеко-далеко и запирают, чтобы никогда не выпустить обратно.

Глава 5Черный каменный дом назывался Мортмэйн-хаус, а жившие в нем люди редко покидали его пределы. Иногда они были заперты внутри на долгие годы — и дети, и взрослые.Но хуже всего было то, что они не знали, кому можно верить. Порою к ним приходили незнакомые мужчины, некоторые из них были обычными людьми, они спрашивали, как идут уроки и хорошо ли их кормят, а некоторые, с приторно-слащавыми голосами, были самыми ужасными людьми на свете. Если ты научишься отличать их, сказала девочка Симоне, то, может быть, успеешь спрятаться, когда они придут, или подпереть дверь стулом, чтобы они не вошли. Вот только отличить их было невозможно.Симона спросила, кто были эти люди с приторными голосами, и девочка сказала, что их называют свиньями. У них жадные свиные глазки и толстые пальцы, они рассматривают детей, а потом улыбаются и тыкают в кого-нибудь пальцем: вот этот, пожалуй, сгодится.Сгодится для чего?Но девочка только рассмеялась в ответ, и в этом голосе было презрение, словно она считала Симону глупой. Ты понимаешь, сказала она. Ты понимаешь, о чем я, и Симона притворилась, что действительно понимает.«Мортмэйн» означает «мертвая рука». Это по-французски, объяснила Симоне девочка.— Он всегда так назывался, — сказала она. — Ты не знаешь, конечно: «морт» по-французски значит «мертвый», а «мэйн» — «рука».Похоже, девочка начинала зазнаваться, а Симона ненавидела зазнаек. Поэтому она сказала, что они как раз начали учить французский в школе, так что она сама прекрасно знала, что означает «Мортмэйн».Очень страшное имя для дома, даже для такого дома. Хотя еще страшнее то, что он почти разрушен, а значит, там уже много лет никто не живет.— Это очень известное место, — сказала мама, когда Симона однажды заговорила о нем.Они жили в Западной Эферне уже несколько недель и немного освоились, мама даже завела несколько знакомств среди родителей в школе Симоны.— Это своего рода достопримечательность, — рассказывала мама. — Я читала о ней в библиотеке — у них там есть несколько чудесных книг об истории этих мест. Сходим как-нибудь в субботу, почитаем.Мама очень любила читать книги по местной истории, узнавать разные легенды и предания и потом рассказывать их Симоне.— Но что там было раньше? Много лет назад, когда он еще не был разрушен?— Работный дом, куда раньше сажали людей за долги. Это было ужасное место, не лучше тюрьмы, и попасть туда было очень постыдно, ведь это означало, что ты не способен заплатить за свою жизнь. А во время войны Мортмэйн, наверное, использовали военные. Там жили солдаты.Вторая мировая война. Они проходили ее в школе, и Симона ненавидела это название, ведь это ужасно, когда воюет весь мир вокруг и все время бросают бомбы. Симона нарисовала солдат и бомбоубежище, а потом мама нашла старые фотографии своей матери, бабушки Симоны. Симона никогда ее не видела, она умерла, когда мама была совсем маленькой.Это были замечательные снимки: молодые люди в военной форме, девушки с закрученными на затылке волосами. Больше всего на свете Симона любила фотографии, даже больше, чем рисунки. Ей нравилось смотреть, как выглядят люди на фоне разных пейзажей — деревьев, домов или неба и как деревья и небо по-разному смотрятся в зависимости от времени дня, от того, шел дождь или светило солнце; даже лица людей казались разными на фоне грозового неба, или солнца, или черных зимних деревьев. Она часами рассматривала фотографии, и, в конце концов, мама сказала: если тебя это так увлекает, может быть, ты хочешь иметь свой фотоаппарат?— Я бы очень-очень хотела фотоаппарат, — сказала Симона. — Это было бы потрясающе, — добавила она и сразу же пожалела, что использовала слово «потрясающе», потому что оно было одним из выражений девочки. Она старалась их не использовать, но иногда они проскальзывали сами. — Я очень хочу. А когда мы сможем его купить?— Давай на следующий день рождения. Это довольно Дорогая вещь, мы не можем купить ее просто так. Лучше Сначала пройдемся по магазинам, наверняка их продают где-нибудь в Освестри, а может быть, съездим в Честер. Ты же никогда не была в Честере, правда? Там хорошо. Возьмем несколько каталогов, и ты выберешь себе фотоаппарат.Мама умела делать подарки. Симоне так хотелось иметь свой собственный фотоаппарат! Она бы сфотографировала Мортмэйн-хаус. Можно будет это сделать?— Какая ты смешная, зачем тебе эти ужасы? — сказала мама. — Давай сходим туда как-нибудь, например, в воскресенье днем, когда там много людей. Наверняка в развалинах ночуют бродяги и цыгане. То есть настоящие цыгане, не такие, как мы.— А нам нужно будет спрашивать у кого-то разрешения?— Не думаю. Я не знаю, кому он принадлежит, по-моему, этого никто не знает. Поэтому он в таком ужасном состоянии. Не знаю, зачем тебе фотографировать эти тоскливые развалины.Девочка не считала Мортмэйн тоскливыми развалинами, но ведь она больше нигде не была, не видела больших, залитых солнцем комнат или школьных классов, где смеются и болтают дети, никогда не была в кинотеатре или бассейне. Поэтому она и считает, что в Мортмэйне совсем неплохо, подумала Симона.Зато в таких тоскливых развалинах можно играть. Например, девочка рассказала Симоне про игру под названием «Танец повешенного» и даже спела ей песенку об этом. Симона не совсем поняла текст, там было что-то вроде: «Пробьют утренние часы, и шея, которую Господь создал для другого, тогда будет перетянута веревкой». Потом все хором поют о том, как плотник делает каркас, как стучит по гвоздям молоток, соединяя перекладины для виселицы; потом повешенный начинает танцевать, а все остальные двигаются в танце по двору, повторяя движения повешенного. Симона подумала, что двор — это какая-то игровая площадка.Она так и не поняла, в чем суть игры, но звучало все это очень противно, и девочка очень неприятно смеялась, когда говорила об этом. Словно кому-то в этой игре сделали больно, а она считала, что это весело. Симона не очень хорошо представляла себе, что такое повешенный, наверное, это было как-то связано с убийством. Но кого именно убили и была ли это только игра, Симона не знала и решила, что все это как-то связано с людьми, приходившими проверять детей. Она поняла, что эти люди были очень жестокими и злыми, хотя внешне выглядели вполне нормальными.— Относитесь к ним так, словно они совершенно нормальные, — сказал Мартин Бреннан во время их следующей встречи. — Они действительно нормальные, вы сами это увидите, когда они родятся. Мы разместим вас в секции «Ц». Надеюсь, вы не возражаете?— Нет, конечно, если так будет лучше. — Мел было все равно, где рожать, главное, чтобы дети были в безопасности.— Так будет лучше всего. Думаю, это произойдет на тридцать седьмой неделе. Полная анестезия, конечно, это будет легче, чем спинномозговая эпидурация. Вы просто заснете, а когда проснетесь, все уже будет позади, а на столике вас будет ждать чашка чая.— А можно, это будет джин с тоником?— Можно, только чуть попозже.— Еще немного, и вы возьмете меня за руку со словами: «Доверьтесь мне!»Он улыбнулся. Улыбка вышла очень теплой и дружеской, хотя он, наверное, улыбался так всем пациентам.— В этом нет необходимости. Я знаю, что вы доверяете мне. Вам нужно будет лечь в стационар за несколько дней, чтобы все спланировать заранее. Тогда роды пройдут успешно. Вы знаете, я вот что подумал…— Да?— Может быть, вам будет полезно узнать побольше о других случаях сращивания, — осторожно предложил он.— Вы имеете в виду, про настоящих сиамских близнецов? — Мел не хотела использовать это слово, но оно само вырвалось.— Да, например, Ченг и Энг. Их жизнь была довольно странной, хотя они выросли вполне нормальными людьми, что поразительно для того времени. Умерли они в тысяча восемьсот семьдесят каком-то году, насколько я помню. Их так и не разделили, но, несмотря на это, оба были женаты и имели детей.Мел осторожно заметила, что это, должно быть, были несколько странные семьи, и Мартин Бреннан согласился: да, странные — не то слово. И улыбнулся, в этот раз веселой и озорной улыбкой. Поразительно, этот мужчина знает ее тело ближе, чем кто-либо другой, а через несколько недель его руки войдут к ней в матку, откроют ее и вынут два крохотных создания… Настолько близок должен быть только собственный муж. Интересно, Мартин Бреннан женат, есть ли у него дети? Наверное, да, подумала Мел.— Про эти случаи написано много всего, — продолжал Мартин. — Но мы не будем касаться медицинской стороны, ладно? Это может вас расстроить, а нам это совсем не нужно. Почитайте про тех близнецов, которые пережили разделение и после этого вели нормальную жизнь, или даже про тех, кто неплохо жил и без разделения.— Да, так будет лучше, — задумчиво сказала Мел. — Если я узнаю больше про другие случаи, про других родителей, я не буду чувствовать себя в такой изоляции.— Мел… — Они незаметно прошли стадию «миссис Андерсон — мистер Бреннан», хотя Мел пока не решилась назвать его Мартином. — Мел, вы не в изоляции. И близнецы не в изоляции.— Симона и Соня. — Мел вдруг вспомнила имена девочек и снова почувствовала внутри радостное волнение. — Мы назовем их Симона и Соня.— Чудесно. — Он улыбнулся ей в ответ — Симона и Соня Андерсон. Мне тоже очень нравится.Джо решил, что Мел рехнулась, когда увидел у нее стопку историй про сращенных близнецов. Господи Боже, сказал он, зачем читать об этих несчастных существах, живших до появления нормальной медицины? По его мнению, она только зря себя расстраивает, и его мама, между прочим, с ним согласна. Природа обо всем позаботится, нужно только подождать родов, вполне возможно, что все будет в порядке.— Как же все может быть в порядке, — возразила Мел, — если результаты обследований показывают, что близнецы срослись? Сами они не разделятся!Но Джо не интересовали результаты обследований, так же как и молодые доктора, запугивающие пациентов до смерти. Ей просто нужно приободриться, сказал он. Может, им съездить в какой-нибудь супермаркет, купить детской одежды? Можно прямо сейчас вместе поехать. В «Марк и Спенсер» или «Бритиш Хоум Сторз»[63]. Где-нибудь там и пообедают.Вот так, подумала Мел, я искала родственную душу, нежного и страстного любовника, того, кто будет читать мне стихи о любви и старинные романы, обнимая меня перед горящим камином, кто по первой просьбе умчит меня в Париж, в Самарканд или на остров Авалон[64]. А Джо Андерсон зачитывает мне отчеты совещаний по градостроительству и зовет пообедать в «Бритиш Хоум Сторз».— Если ты не возражаешь, — ответила она, — я лучше останусь дома.Даже если бы ей вдруг захотелось потолкаться среди толпы субботних покупателей, она все равно не поехала бы вместе с Джо. Он всегда так противно любезничает с продавцами, десять раз называя свое имя с надеждой, что они узнают в нем члена городского совета. Нет, сейчас ей хотелось остаться дома, в тепле, и не спеша читать про других близнецов, про тех, кому удалось справиться со своими особенностями. Она хотела представить их родителей, понять, что они чувствовали и как вели себя.— Может быть, ты тоже почитаешь что-нибудь из этого? — заговорила она. — Очень обнадеживает. Большинство из этих близнецов прожили очень интересную жизнь, несмотря на свою необычность. Ведь операции по разделению стали делать сравнительно недавно, так что большинство из них всю жизнь прожили сращенными. Вот, например, девочки-близняшки, они снимались в американских фильмах в двадцатых годах, Дэйзи и Вайолет Хилтон. Их еще в детстве забрали в шоу уродов, и они всякого натерпелись, пока не сбежали оттуда. Или Ченг и Энг Бункер, самые знаменитые. Настоящие сиамские близнецы. Они женились на двух сестрах, и у каждого были дети. А в двадцатом веке были девицы Бидденден. Они родились в богатой семье и прославились своими добрыми делами, их до сих пор изображают на коробках с пирожными…Но Джо не хотел слышать про девиц Бидденден, про Дэйзи и Вайолет Хилтон или каких-то других сращенных близнецов. Он считал, что Мелиссе не следует все это читать, странно, что этот Бреннан ее поощряет. Как раз вчера мама сказала…— Но ведь это значит, что наши близнецы, они… ну, не уроды, понимаешь? — перебила его Мел, не желавшая знать, что сказала мама Джо. — Это просто каприз природы, и, если их смогут разделить, они не будут калеками…Неожиданная ярость исказила лицо Джо. Впрочем, он быстро взял себя в руки и только заметил, что Мел в последнее время стала довольно эксцентричной, вот уж действительно, капризы природы!Как только Мел произнесла слово калеки, она сразу поняла, что совершила ошибку. Но сказанного не воротишь, и это слово встало между ними, отравляя все, о чем они говорили. Теперь эта мысль останется где-то глубоко внутри и заставит снова и снова задавать себе вопрос: виновата ли она в том, что все так вышло с ее девочками. Или может быть, в этом виноват Джо…Думай о чем угодно, но никогда больше не произноси слова уроды и калеки, когда говоришь о своих детях.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон1 января 1900 г.Не ожидала, что от хлороформа мне будет настолько плохо. Он так его хвалил: никакой боли, миссис Квинтон, это вам очень поможет, но забыл сказать, что меня будет так мучительно тошнить весь следующий день.Так странно думать о том, что близнецы наконец родились. Я их пока что не видела, но доктор Остин сказал, что это две девочки. Эдвард будет не в восторге, он хотел сыновей, но я очень рада. Я очень хотела дочек, скорей бы увидеть их.2 января: 10 утраО господи, о господи, меня руки не слушаются. Доктор Остин сказал, что девочки приросли друг к другу — они сросшиеся. Они растут друг из друга, как какие-то монстры в цирке. Вот почему их не принесли мне, когда я пришла в себя после ужасного хлороформа.Я спросила, когда я смогу увидеть их, и доктор Остин так удивился, словно не ожидал от меня такого вопроса. Он немного помялся и наконец сказал: ну, небольшое посещение, наверное, не повредит, давайте после обеда, только сначала вздремните.Я не хочу спать и обедать тоже не хочу. Но спорить с доктором Остином я не решилась, вдруг он вообще запретит мне видеть моих дочек; не знаю, может ли доктор такое сделать, но боюсь, чтобы он не сговорился о чем-то у меня за спиной с моим мужем Эдвардом.Эдвард. Мой муж. Эти слова совершенно не звучат вместе.Он еще не навещал меня, но прислал цветы — красные и белые гвоздики. Очень дорогие и яркие, ведь он хочет, чтобы все медсестры сказали: ах, какая красота! Какой внимательный муж! Интересно, Эдвард знает, что букет из красных и белых цветов предвещает смерть?Почти двенадцать. Еще два часа.2 января: 13.30Я слышу в коридоре голос д-ра Остина и грохот кресла на колесиках, которое везут для меня. Глупо, но мне кажется, что его колеса стучат, как биение двух сердец, навсегда связанных друг с другом…

Глава 6Единственное, что нарушало тишину операционной, — это ритмичные гудки, отмечавшие биение пульса. Пахло апельсинами — на столе стоял стакан с соком для доктора Бреннана.— Итак, — заговорил анестезиолог, — леди предпочла общую анестезию?— У нее не было выбора. Розамунда, ты не могла бы немного наклонить лампу…— Извините, мистер Бреннан, — засуетилась молоденькая сестра. — Так лучше?— Да. Минуточку, выпускаем околоплодные воды… Еще тампоны, пожалуйста… И отсос… Да, вот так. Ну что, все готовы? Начинаем. Инкубатор готов?— Да, — отозвался педиатр.— Итак, нежно и ласково, как шелест листьев летней ночью… — Его руки двигались осторожно, но уверенно.— О боже! — воскликнула медсестра, всплеснув руками.— Торакопаги, — вполголоса проговорил анестезиолог.— Да. Но мы это уже знали. — Мартин передал педиатру два крохотных создания. — Между прочим, бывают вещи и похуже. Вы видели когда-нибудь ребенка с пупочной грыжей, Роз? Если бы видели, вы бы сейчас благодарили Бога за то, что у этих двоих все органы находятся внутри тела, а не снаружи. Освобождаю плаценту… — На несколько минут снова воцарилась тишина. — Ну вот, отлично. Можно закрывать матку. Как девочки?— Все еще слегка синеватые, — ответил педиатр, склоняясь над инкубатором. — Сердцебиение нормальное, вес неплохой. Пять килограммов двести граммов вместе — скорее всего, не поровну, но точно сказать нельзя.— Уже дышат?— У той, что поменьше, — небольшая тахикардия, ей пока требуется помощь. Вторая в порядке, уже приобретает нормальный цвет. Но, как вы сказали, доктор Бреннан, они обе выглядят куда лучше, чем можно было ожидать.Мартин выпрямился и вдруг почувствовал, как ноют мышцы спины и шеи. Он потянулся за апельсиновым соком, его вторая рука по-прежнему оставалась внутри бесчувственного тела Мел.Негодующий вопль огласил операционную, и врачи переглянулись, улыбаясь.— Ну вот, — сказал педиатр. — Это та, что сильнее.— Ее зовут Симона, — сказал Мартин. — А вторую — Соня.Первое, что увидела Мел, вернувшись из бархатной темноты анестезии, была высокая ваза на тонкой ножке на столике у кровати, а в ней — полураскрывшаяся роза бледно-кремового цвета. Очень мило. Мел слабо улыбнулась. Конечно, Джо всегда старается соблюдать условности, но на него это не похоже. Возможно, я была к нему несправедлива, и в нем все-таки есть немного романтичности. Мел перевернула карточку, прикрепленную к вазе, и увидела наклонный почерк Мартина Бреннана.«Простите, что пока не могу угостить Вас джином с тоником, и надеюсь, что это хоть немного Вас обрадует. Обещаю — на восемнадцатилетии Симоны и Сони мы вместе выпьем по двойному коктейлю».Мел откинулась на подушку, задумавшись. Интересно, когда ей позволят увидеть детей? В палату зашла медсестра с огромной корзиной темно-красных гвоздик.— Великолепные, правда? — улыбнулась она. — Это от вашего мужа, миссис Андерсон.— Правда? Никогда бы не подумала, — сказала Мел.Сначала Джо Андерсон обрадовался, узнав, что Мел ожидает двойню, и, хотя он мечтал о сыне, две красивые дочки тоже хорошо вписывались в образ его блестящего будущего. Он уже представил себе абзацы в прессе: «М-р Джозеф Андерсон, недавно избранный член парламента, отпраздновал свое избрание в кругу семьи…» Это было не так уж фантастично, ведь практически решено, что его выберут кандидатом на следующих дополнительных выборах.А потом, если все пойдет хорошо, писать будут все больше. «Джозеф Андерсон сопровождал своих дочерей на частном приеме у…», «М-р Андерсон вместе с дочерьми-близнецами провел прием в честь принца Уэльского в своем избирательном округе…»Им понадобится большой дом, но после избрания им все равно пришлось бы переезжать. Какой-нибудь старинный особняк, возможно, восемнадцатого века. Большой сад и бархатные лужайки для близнецов и их друзей. Маленький теннисный корт и конюшня для пони. Для двух пони. «Джо Андерсон, чье назначение в состав кабинета министров ожидается во время его грядущей смены, присутствовал в это воскресенье на местном ипподроме вместе со своими дочерьми-близнецами».А сейчас все эти сладкие мечты потеряли смысл. Жизнь сыграла с ним слишком жестокую шутку.Или нет? Может быть, это еще не конец? Может быть, и эту трагедию можно обратить себе на пользу? Он задумался. Конечно, когда близнецы переживут операцию по разделению, все симпатии определенно будут на его стороне, но и сейчас, пока они еще не разделены, из этого можно извлечь немало выгоды. Он будет горячо рассуждать об этической стороне разделения и о своих религиозных убеждениях, беспокоиться по поводу риска, которому приходится подвергать детей. Избирателям это понравится.Может быть, стоит связаться с парочкой детских благотворительных организаций. «М-р Джозеф Андерсон, переживший глубокую личную трагедию, без устали трудится на благо детских благотворительных фондов…». А вот это уже хорошая идея. Скромное упоминание о собственном несчастье, которое привело его в эти сферы, и репутация готова. «Джозеф Андерсон на фоне Букингемского дворца, награжденный орденом Британской империи за заботу о детях…». Надо будет спросить в совете насчет подходящих благотворительных заведений. Если собираешься сделать доброе дело, будь уверен, что оно не останется незамеченным.Все эти мысли привели Джо в такое благодушное настроение, что он заказал для Мел две дюжины гвоздик в золоченой корзине. Теперь никто в этой больнице не посмеет назвать советника Андерсона скупцом.По традиции хороших журналистов Гарри начал свое исследование о семье Симоны Мэрриот с проверки газет. Не стоит игнорировать знакомую территорию. При собственной объективной позиции изучение газет позволяет воссоздать полную картину событий, однако для этого необходимо прочитать и проанализировать все представленные точки зрения. Нужно раздобыть все факты. Последняя фраза прозвучала как из американского полицейского сериала пятидесятых годов. Я здесь, чтобы получить факты, гони факты, Мак. Герой закуривает «Собрание», наклоняет шляпу под лихим углом, поднимает воротник плаща и принимает позу мачо под вручную выставленным уличным светом. Гарри Лайм в «Третьем человеке» или герой X. Богарта Филип Марлоу, насмешливый и циничный. Оба — прекрасные образцы для подражания.Поручая Гарри это дело, Маркович, хитрый старый «ремесленник от пера», использовал неожиданно яркий образ — тропинка в прошлое. Он вызвал в воображении пыльные стопки архивных папок и писем с завернувшимися краями, трансы медиумов, и Гарри подозревал, что Маркович использовал его расчетливо, чтобы вызвать интерес. Он быстро поужинал в своей маленькой кухне, бросил тарелки в раковину, и в отсутствие «Собрания» и шляпы налил себе большой стакан виски и сел у компьютера. Интернет-сайты, возможно, не столь романтичны, как выцветшие фотографии и дневники с порыжевшими чернилами, но они открывают прошлое намного быстрее. Как видите, мистер Уэллс, мы все-таки изобрели машину времени, способную переместить нас в прошлое. Но мы называем ее интернет-поиском. Как думаете, подойдет это для названия научно-фантастического романа, Г. Д., или я могу называть вас Герберт?Он достаточно быстро нашел сообщение о рождении близнецов. Это было всего двадцать с лишним лет назад, и близнеца Симоны звали Соня — слегка иностранное имя, с немного экзотическим звучанием, что, в общем, нравилось Гарри. Журналисты тогда ухватились за эту историю, конечно, и пережевывали ее на всех страницах. «В Северном Лондоне родились сросшиеся близнецы…», «Жена лидера дополнительных выборов родила сиамских близнецов…»Но история приобрела серьезный оборот, когда Джозеф Андерсон неожиданно начал терзаться религиозными сомнениями насчет операции по разделению. Внимательно читая статьи, Гарри пытался понять, насколько искренней была его позиция. Неоднократные упоминания политических амбиций Андерсона позволяли предположить, что это могло быть просто удобной позой. Насколько он смог вспомнить, в начале 1980-х уже существовало движение в поддержку морали.По какими бы ни были мотивы Андерсона, выглядело это безупречно. Душещипательная история, этическая дилемма о том, как обычный человек оказывается в необычном положении. Ушлый Маркович, тертый калач, должно быть, здорово тогда повеселился. Черт, похоже, почти вся Флит-стрит тогда веселилась. «Отец сиамских близнецов сказал: «Когда Богу что-то не с руки, мы только ухмыляемся и терпим».Это, конечно, «Зеркало». А «Телеграф» собрал несколько комментариев церковных лидеров, и один или два епископа довольно сдержанно похвалили высказанное отцом девочек почтение перед новорожденными, отметили, что медицинская наука — замечательная вещь, но Рим ответственно подходит к вопросу абортов, и подчеркнули, что неприкосновенность жизни всегда должна иметь первостепенное значение.«Тайме» с присущим ей достоинством поместила статьи, написанные несколькими знаменитыми гинекологами. Большинство из них посвятили основную часть статей описанию самого процесса хирургической процедуры, которая предстояла близнецам Андерсон, и нескольких других хирургических процедур, которые, насколько мог понять Гарри, мало относились к обсуждаемому вопросу.«Мэйл» была настроена вполне сочувственно по отношению к Джозефу Андерсону («Страдания отца…»), но «Сан» без лишней драматизации раздобыла поразительно плохую фотографию Андерсона, хищно глядящего на избирательную урну. Заместитель редактора разместил се рядом с очень размытой фотографией двух маленьких детей, которые могли бы быть кем угодно, скорее всего, даже не близнецами Андерсон. В заключение были представлены несколько сфабрикованных высказываний о невинных и беззащитных новорожденных созданиях и даже цитата из Папы о доверчивом ягненке, который лижет ладонь, которая занесена, чтобы выпустить из него кровь, хотя один Господь знал, где они взяли эту цитатуИтак, пока неплохо. Гарри отложил некоторые статьи для детального изучения, наметил несколько направлений дальнейшего исследования и набросал многообещающие, на его взгляд, тезисы. Спустя час он откинулся назад и помассировал шею, чтобы расслабить мышцы, затекшие от долгого сидения над клавиатурой.Конечно, он постарается как можно подробнее проследить жизнь близнецов. Ему нужно выяснить про операцию по разделению. Видимо, Симона выжила, а что случилось со второй девочкой? С Соней. Кто эта Соня, чем занимается, почему вызывает такой интерес? Ближе к делу: где Соня? Гарри записал себе — проверить регистрации браков и смертей на предмет упоминания се имени. И еще надо будет изучить политическую карьеру их отца. Он никогда не слышал про Джозефа Андерсона, но это не значит, что Андерсон не попал в конце концов в Вестминстер.А как насчет личностей самих близнецов? Анжелика сказала, что Симона порою бывает одержимой и что ее очень привлек дом Блумсбери. Она даже сказала, что они обязаны получить его. Почему? Что такого было в этом доме, что так впечатлило ее? Гарри очень настороженно относился к женщинам, руководствующимся принципом «должны иметь». Они обычно чрезвычайно, в крайней степени эгоцентричны, им нельзя доверять. Аманда была такой «должна иметь» в высшем своем проявлении, и Гарри пришлось продать квартиру в Лондоне, чтобы предоставить ей половину стоимости, которую Аманда «должна иметь». Это было ее полное право, адвокат подтвердил. Адвокат Гарри тоже был вынужден это подтвердить. После того как посреднические организации взяли свою долю от вырученной суммы, и после того как адвокаты взяли свою, и после того как цены на недвижимость упали на десять процентов, Гарри остался с ничтожной тысячей фунтов стерлингов. На это даже сервант не купишь. Вот и все, жизнь — стерва, особенно если ты сам женился на стерве.Он налил себе еще виски, обыскал книжные полки, нашел телефон и адрес государственной конторы, регистрирующей земельные сделки, и сел писать запрос о прежних владельцах дома Блумсбери.Вопреки злому року, даже лежа внутри инкубатора, Симона и Соня были очень красивыми детьми, Мел сразу это увидела.Маленькие рыжевато-коричневые шапочки шелковых волос. Маленькие очаровательные личики с озорными глазами. Как что-то из сказки девятнадцатого века или из этой сцены «Сна в летнюю ночь», где на берегу кивают друг другу очаровательные фиалка и мускусная роза. Она подумала, согласится ли Джо добавить Фиалка и Роза к их именам. Обычно на рубеже столетий вспыхивала своеобразная мода на цветочные имена. У Мел была двоюродная бабушка, которая родилась в такой период, и ее звали Лили. А в одной из книг, которую она читала, было небольшое упоминание о сросшихся близнецах, родившихся у некой Шарлотты Квинтон в первые минуты 1 января 1900 года. Время и дата — самое начало нового века — были, наверное, единственной причиной, по которой ее упомянули, и в жизни этих близнецов не было ничего особенного, и их никогда не разделили. Но их назвали Виола и Соррел, что Мел казалось довольно привлекательным. Виола и Соррел[65] Квинтон. Интересно, их мать тоже думала, что они похожи на озорные цветы с загибающимися кверху лепестками?* * *Из дневника Шарлотты Квинтон2 января 1900 г., 22.00Биение невидимого сердца, которое мне прислышалось, раздавалось, разумеется, только у меня в голове. У меня громко стучало в ушах, потому что вопреки своему собственному утверждению я боялась увидеть близнецов.Мы двигались по ужасным безлюдным коридорам, и медсестра доктора Остина, толкавшая кресло-каталку, всю дорогу пыталась вести со мной разговор, глупое создание. Но была ли она действительно такой уж глупой? Сложно сказать, потому что у меня шумело в ушах и голова была тяжелой. А что, если я упаду в обморок как раз у входа в детскую комнату? Мама Эдварда не пропустит такое без комментариев! Бедная Шарлотта, никакой выдержки. Всегда устраивает сцену. Плохое воспитание, сразу видно.Мне удалось не упасть в обморок, просто для того, чтобы не доставить удовольствие старой крысе.Во время всего нашего пути я ощущала вокруг себя темноту; она была как огромная черная птица, безжалостно и бессмысленно бившая крыльями по тюремной решетке. Колесики кресла скрипели и царапали каменный пол, и звук был похож на то, как кто-то проводит ногтем по стеклянной поверхности, и колеса пели зловещую песню сами себе, как колеса поезда. Ты-не-справишься… Ты-не-справишься…Я-справлюсь… Я-справлюсь…Наконец мы добрались до места и вошли в комнату, выкрашенную в неприятный темно-зеленый цвет. Сестра направила кресло к широкой больничной кроватке в углу, и я хотела встать из этого постыдного кресла и пройти через комнату, чтобы надлежаще встретить близнецов, но я все еще была очень слаба после родов, и голова кружилась от хлороформа.Свет из узкого окна освещал кровать, и глазки детей были плотно закрыты, чтобы не видеть неприветливый мир. Если бы доктор Остин не объяснил мне, что они срослись в талии, я просто подумала бы, что они прижались поближе друг к другу. Девочка, которая лежала ближе к окну, повернула свое маленькое личико к солнечному свету, словно впитывая его золотое тепло через кожу, и я хотела схватить их с сестрой и вытащить из этого сурового места, где люди считают возможным оставлять детей в таких мрачных темно-зеленых комнатах.Неожиданно я подумала, что очень важно дать им имена, чтобы они стали настоящими людьми. Я долго смотрела на них, рассматривая, как они крепко прижимаются Друг к другу, словно пытаются разделить силы поровну.Прижимаются. Я помню, что хотела дать им модные Цветочные имена.— Айви, — сказала я вслух, вслушиваясь в звучание. — Айви и Вайолет[66]И потом я снова посмотрела на маленькие личики с закрытыми глазами и поняла, что эти имена не подходят. Айви это ползучее цепкое растение, Вайолет — скромное, короткое и закрытое имя. Близнецам потребуется много сил; нельзя давать им ползучие, сморщенные имена. И я сказала:— Нет, не Вайолет, Виола.Виола была одной из прекраснейших героинь Шекспира — она тоже была одной из близнецов, и она справилась со всеми бедами.— Виола. Очень красиво. — Медсестра наклонилась, чтобы написать его на бирке на одном из крохотных запястий. — И Айви — для второй, так вы сказали?— Нет. Айви — это паразит. Соррел, — произнесла я прежде, чем поняла, что говорю вслух. Кислица росла в саду нашего дома, когда я была ребенком, она была красивой и сильной, и само это имя рождало в памяти яркую картину осеннего леса и зарослей фиолетовых колокольчиков.— Виола и Соррел.— Да.Виола и Соррел.Они оставили меня с близнецами. Оставайтесь с ними столько времени, сколько захотите, сказали они. Мы вас беспокоить не будем. Вам удобно в кресле? Если хотите, вот подушка.И я осталась в комнате одна с детьми. Когда сестра ушла, я протянула обе руки в колыбель, по одной руке к каждой из них, и они обе обвили свои маленькие ручонки вокруг моего пальца, как всегда это делают младенцы. Только в этот раз все было по-другому, потому что эти младенцы были моими. Я оставалась с ними очень, очень долго.А сейчас я лежу на высокой узкой кровати одна в комнате и вдруг понимаю, что сестры и доктор, которые с таким пониманием оставили меня с детьми наедине, наверняка почти надеялись, что я возьму подушку и прижму ее к беспомощным маленьким личикам. Быстро, чисто и милосердно. Но разве я могла бы убить своих детей? Разве это возможно?ПозжеНе знаю пока, как я буду смотреть в лицо Эдварду. Все эти обвинения: я говорил тебе не носиться по городу все эти месяцы, я говорил тебе жить спокойно, я даже предлагал снять дом за городом на несколько недель, но ты же все делаешь по-своему…(А Эдвард хотел бы, чтобы я воспользовалась этой подушкой сегодня? Если я в это поверю, мне придется уйти от него. Нет, конечно, он не хотел бы этого.)Но смотреть в лицо придется не только Эдварду. Еще есть его мать; боже мой, как я буду смотреть в лицо матери Эдварда, которая и так никогда не считала меня подходящей парой ее сыну и которая сейчас скажет мрачно, что она ни капельки не удивлена, что все обернулось так катастрофически плохо, чего еще можно было ожидать…Но я справлюсь, и я посмотрю в лицо Эдварду, и как-нибудь я посмотрю в лицо его матери тоже.7 января 1900 г.Значит, так. Мне и не придется ни с чем справляться, и не нужно больше волноваться по поводу встречи с Эдвардом и его матерью.Они умерли. Мои два человечка, Виола и Соррел, которые цеплялись друг за друга так решительно и которые так крепко держали мои руки тем вечером, — они умерли.Мне сказали сегодня утром. Доктор Остин стоял в ногах кровати, Эдвард — рядом с ним, а еще медсестра поблизости, на случай если у меня начнется истерика. Что-то вроде того, что у них не полностью развились легкие, и еще сердце было слишком слабым, чтобы выдержать напряжение.А Эдвард сказал: нет худа без добра. Конечно, именно так.А потом я разразилась неуправляемым потоком глупых беспомощных слез, и Эдвард поспешно вышел вон, покрасневший и старающийся сдержать свое раздражение (злость?) на меня из-за этой сцены…8 январяЭдвард предложил мне не ходить на похороны — Все поймут, никто этого и не ждет, и что, если я снова начну плакать, и всем станет неловко, подумала я об этом?Да, я подумала об этом, и мне все равно. Я буду там, даже если меня придется нести на руках.10 январяПохороны завтра, а сегодня я наконец вернулась домой. Занавески на всех окнах закрыты, и миссис Тигг то и дело переходит от слезливого сочувствия к суетливой кулинарной деятельности. «Ах, эти святые ангелочки, мадам, как вы это выдерживаете? Говорят, Господь берет маленьких детей прямо себе, и мы не должны роптать… Так вот, я заказала отличный окорок, чтобы запечь его для поминок, и что вы думаете насчет салата из омаров?»Мэйзи-Дэйзи, взволнованная серьезностью происходящего, всегда поспешно скрывается с глаз долой, если я захожу в комнату. Миссис Тигг говорит, что она сошлась с сыном торговца рыбой и очень волнуется, так как он в некотором смысле ловелас, и Мэйзи такая впечатлительная последнее время, если вы понимаете, о чем я, мадам.У нас будет запеченный окорок и омары для поминок (молодой человек Мэйзи доставит парочку живых омаров утром), и миссис Тигг приготовит чудесный суп, поскольку день обещает быть холодным, и вы же не хотите замерзнуть до смерти на кладбище, мадам, вы и так не вполне оправились от родов.Все время думаю о том, что, если бы я была замужем за Флоем, мы держали бы сейчас друг друга в крепких объятиях, помогая друг другу преодолеть это горе, и он не стеснялся бы своих слез. Скорее всего, он почитал бы мне что-нибудь — стихотворение, или сонет, или философское изречение, которое поддержало бы меня, пока я не найду свой путь назад к свету.Вопрос: было бы легче вынести потерю Виолы и Соррел рядом с Флоем, вместе с музыкой и философией, и плакать в его объятиях, и все остальное, чем с салатом из омаров и закрытыми занавесками, и Эдвардом с его мамой, и всеми этими наставлениями — пожалуйста, не устраивай сцену в церкви, Шарлотта, и я не думаю, что это платье подойдет для церемонии, тебе не кажется?Ответ: понятия не имею, но знаю точно, что Флой не волновался бы, даже если я устрою пятьдесят сцен в церкви, думаю, что он бы сам к ним присоединился.Я оденусь в черный крепдешин и юбку-колокол на службу. Очень стильно, очень belle epoque. Эдвард может не одобрять все, что хочет, и его мама может склониться и жужжать над могилой в своем вдовьем платье и мерзких траурных брошах до второго пришествия, мне наплевать.Для прощального свидания со своими малышками я выберу самый красивый и стильный наряд.

Глава 7Из дневника Шарлотты Квинтон11 января 1900 г.Сегодня были похороны близнецов. Это самый ужасный день моей жизни.Конечно, Эдвард не хотел, чтобы я шла, и его мать тоже не хотела, чтобы я шла. Неужели я не хочу остаться в постели, ведь всего одиннадцать дней прошло после родов? Я сказала, что чувствую себя вполне в состоянии пойти на похороны своих дочерей. Китайские крестьянки, например, возвращаются к работе на рисовых полях спустя несколько часов после родов. Меня обвинили в эксцентричных воззрениях и поддержке социализма; вообще-то мать Эдварда не удивилась бы, если бы узнала, что я последователь Keir Hardie и Независимой лейбористской партии, хотя, по ее мнению, они никогда не будут по-настоящему популярны.Церковь была полна, разумеется — в основном попрошайки и любопытные, насколько я могла заметить, и мрачная семья Эдварда в полном составе. Его мать опоздала (подозреваю, что это было сделано специально, для эффекта), она была в подчеркнуто глубоком трауре и искала насыщенный аромат розового масла. Она уныло прошествовала на свое место, тяжело опираясь на палку Из черного дерева, громко стуча ею по мраморному полу. (Когда эта старая ведьма начала использовать трость? Лично я вижу ее в первый раз с тростью.)Эдвард выбрал церковные гимны — «Господь, Пастырь мой» и «День, данный Господом, окончен». Викарий говорил о том, как жестоко забрали новые жизни, но указал, что пути Господни неисповедимы и чудесны, но мне от этого как-то не стало легче. Брат Эдварда прочел поэму Роберта Льюиса Стивенсона про то, что покойные не умерли, а просто ушли на несколько шагов вперед и ждут момента, когда снова встретятся со старыми друзьями. Я обожаю Стивенсона, но мне это показалось совершенно неуместным в данных обстоятельствах.Крохотный гробик стоял на усыпанной цветами скамье. Слишком уж все продумано — латунные ручки, и латунная табличка, и отполированное красное дерево, но конечно, так принято. Я старалась думать только о том моменте, когда близнецам было всего несколько часов от роду, и их крохотные пальчики обвились вокруг моей руки. Если я смогу сохранить это воспоминание, то частичка их навсегда останется со мной. Но это было трудно, потому что я все время представляла, как они лежат в своем гробу, все еще в этом печальном объятии. «И смерть не разделит их…» Не совсем подходящая для данного случая цитата.Жаль, что Эдвард не обсудил со мной детали похорон, потому что я бы предпочла, чтобы все было проще — маленькие букетики фиалок и кислицы на крышке гроба вместо глупых претенциозных тепличных лилий и белых гиацинтов. Но мне удалось не заплакать, назло матери Эдварда.Сдержанно и спокойно мы шли за гробом по проходу между скамьями. Орган играл Largo Генделя, и все шли за мной. Эдвард был очень внимателен, держал меня под руку и наклонялся спросить, все ли со мной в порядке каждые сорок секунд, что меня раздражало.Мы подошли к двери, ведущей из церкви на кладбище. Я уже думала о том, что прекрасно держалась и не устроила истерику, как вдруг увидела мужчину, сидящего в дальнем конце, в углу церкви рядом с одним из высоких каменных сводов. Он не присоединился к похоронной процессии, а продолжал молча и спокойно сидеть глубоко в тени каменных столбов, явно желая остаться незамеченным. Увидев его, я уже не могла отвести взгляд. Он был похож на бродягу, который забрел в церковь по ошибке, или мог быть странствующим ирландским жестянщиком, остановившим неподалеку свою повозку. Он посмотрел на меня, и глубокая тень вдруг исчезла в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь грязное окно у него над головой. Под разноцветным светом церковного витража он уже не был похож на бродягу, а напоминал собой нечто среднее между раннехристианским аскетом и преступником из мелодрамы.Но он не был ни тем, ни другим, и он уж точно не был бродягой. Что же касается злодейских сюжетов, то он скорее был их автором, и, имея теоретическое представление об аскетизме, он никогда, насколько я знаю, не практиковал его.Любимец компании Блумсбери. Молодой человек, которого восхваляли, которому подражали и завидовали. Поклонники говорили, что его проза написана железной ручкой с алмазным пером, а враги — что в его работах не было ничего, кроме эксцентричных, мерцающих, как пламя свечи, переживаний затуманенного мечтами разума.Какой бы ни была правда, сегодня он был самим собой. Писатель, частная школа Винчестера и Оксфорд. Сумасшедший, любовник и поэт. И его фантазии совсем не были эксцентричными, и никогда они не были вызваны наркотиками — они всегда были с ним, они были такой же частью его, как форма глаз или то, как росли волосы. И было время, когда он завел меня в эти фантазии, и я ничего больше не хотела, только жить там.Он никогда не был скромным и никогда не смог бы уйти незамеченным, в какой бы компании он ни был.Филип Флери. Флой.Я и подумать не могла, что он придет в церковь и будет слушать службу, спокойно и выдержанно, как любопытный кот, но он сделал именно это.Я слегка кивнула ему в знак того, что узнала, и потом мы вышли наружу в сопровождении тихой музыки Генделя. Дождь, который должен был служить траурным фоном для службы, наконец пошел сильнее, потоками обрушиваясь со ставшего вдруг свинцовым неба, капая с деревьев и придавая церковному двору темный унылый вид, соответствующий описаниям грустно-мрачных романтиков. Острые могильные камни блестели под дождем, за исключением совсем старых, сильно поврежденных непогодой и покрытых мхом.Постаралась снова сосредоточиться на близнецах, но в течение всего короткого процесса погребения я остро чувствовала близкое присутствие Флоя, который стоял неподалеку под одним из старых деревьев, с поднятым воротником, и дождь покрывал мелкими капельками его черные волосы.ПозжеТак странно убедиться в правоте старой пословицы о том, что, помогая кому-то в трудностях, забываешь о своих собственных.Поминки, которые только что закончились, были наиболее гнетущим событием из всех виденных мною, несмотря на слегка чрезмерный энтузиазм и человеколюбие, наполняющие любое послепохоронное собрание. Тетки Эдварда стояли по углам и деловито кивали капорами, обсуждая возможные надписи на могильном камне. Кто-то предложил: «Они не умерли, они просто уснули», и, когда я сказала, что не могу представить себе более скверную надпись для могилы, они все посмотрели на меня в шоке, а потом с некоторым вежливым сожалением. Бедная Шарлотта, это такая трагедия для нее. Ничего удивительного, что перенесенное горе сказалось на ее умственных способностях.Прошла на кухню, чтобы посмотреть, как миссис Тигг справляется (салат из омаров приняли вполне хорошо), когда услышала, как Мэйзи-Дэйзи тошнит в уборной внизу возле задней лестницы.Виновник этого, конечно, — сын торговца рыбой, и, судя по всему, он никогда и не собирался жениться на ней. Бедная девушка, она пыталась рассказать свою печальную историю между приступами тошноты, рыданиями и извинениями: «Госпожа, пожалуйста, не говорите никому, особенно хозяину, он же такой строгий».По-моему, самое печальное то, что бедное создание, похоже, даже не получило никакого удовольствия от процесса; я не уверена даже, что она вообще понимает, что вызвало зачатие. Скорее всего, это случилось ночью после того, как он проводил ее домой с церковного собрания, и она отдалась ему в чулане. (Все это было совершенно лишено романтики для них обоих. Девственность нужно отдавать в красивой комнате, после должного, но и не слишком настойчивого сопротивления, а не уступать в суматохе и беспорядке под звуки и запахи приготовления воскресного ростбифа.)Все это увело мои мысли в другом направлении. Я буду решительно сопротивляться тому, чтобы Мэйзи выгнали на улицу под благочестивые разглагольствования Эдварда вперемежку с викторианским бахвальством типа: никогда больше не омрачай этот дом своим присутствием, избавь нас от лицезрения своего стыда, проститутка. Господи, ведь уже двадцатый век, и Мэйзи-Дэйзи не какая-нибудь жадная девка с улицы Пикадилли или одна из тех развязных девок, которые развлекают мужчин в курительной комнате на мужских вечеринках! Я бы поспорила, что про этик женщин Эдвард знает намного больше, чем говорит! Но поведение его собственной прислуги должно быть безукоризненным, конечно, и он так этого не оставит, чтобы применить на практике чопорную мораль и нравственность восьмидесятых и выбросить девушку на улицу.Так что я попросила ее не волноваться, мы что-нибудь придумаем. Мне кажется, что лучше всего было бы поехать надолго к моей семье и забрать Мэйзи с собой. Эдвард говорил, что мне нужно отдохнуть, и почему бы не поехать куда-нибудь на несколько недель — на юг Франции или Германии, там очень хорошо в это время года, и поездку легко организовать. А Шропшир и Уэльс-Марш очень хороши в любое время года — даже сейчас, с покрытыми снегом лугами и безмолвными голыми деревьями — или Западная Эферна, глухое местечко, и даже мать Эдварда не сможет упрекнуть меня в том, что я ношусь.Кстати говоря, за Западной Эферной есть место под названием Мортмэйн-хаус, где находится больница и сиротский приют и где девушки в положении Мэйзи могут спокойно родить в дружелюбной обстановке и потом оставить ребенка на попечение приюта.Насколько я могу судить, до родов осталось четыре или пять месяцев, и будет довольно легко найти ей какую-нибудь временную работу на месте. Там большое сельскохозяйственное общество, и они всегда рады честным, старательным девушкам для работы на кухне и молочной ферме, а потом, по возвращении в Лондон, можно объяснить челяди, что она осталась работать в Шропшире. Я понимаю, что ей не по душе будет отказаться от ребенка, и я ей сочувствую, но вряд ли у нее есть другой выбор — она слишком молода, чтобы выдавать себя за вдову, и (это придется сказать) не настолько сметлива, чтобы убедительно врать про мужа, убитого при Мафекинге или Ледисмите[67]. Не уверена, что она вообще знает, где эти города находятся.Итак, завтра утром я скажу Эдварду, что по его совету я еду в Западную Эферну на несколько недель, и Мэйзи едет со мной.Вопрос: делаю ли я это для того, чтобы, сохранив жизнь ребенка Мэйзи и дав ей самой возможность начать новую жизнь, таким образом компенсировать несправедливость того, что произошло с Виолой и Соррел?Ответ: да, возможно.Вывод: в любом случае, какая разница?— В любом случае, какая разница, — медленно сказал Джо, — если операцию не сделают?Полуденное солнце освещало палату Мел, и приезд Джо резко вырвал ее из теплой дремоты. Она не сразу поняла, что именно он сказал.— Я не думаю, что они хотят делать ее сразу. Мистер Бреннан сказал, что хирурги, наверное, предпочтут, чтобы близнецам исполнилось хотя бы шесть месяцев, потому что…— Я имею в виду, — сказал Джо слегка нетерпеливо, — какая разница, если ее не сделают вообще?В этот раз смысл слов до нее дошел. Мел посмотрела на него и подумала: «Конечно же, он не хочет сказать, что против разделения? О боже, я думаю, что это именно то, что он имеет в виду». Через мгновение она сказала, максимально сдержанно:— Но мы не можем допустить, чтобы они так выросли. Они не смогут… ну, ходить в обычную школу, например, если все-таки пойдут, на них будут показывать пальцами как… как на уродов. И они не смогут ни с кем встречаться, не смогут выйти замуж…«Ты этого и хочешь, — вдруг подумала она, глядя на него с ужасом. — Ты хочешь иметь возможность выставлять их напоказ, потому что это вызовет сочувствие к тебе. Бедный Джо Андерсон, какая трагедия, но он такой смелый и самоотверженный, посвятил свою жизнь этим бедным девочкам… И все для того, чтобы помочь тебе выиграть выборы, ты, эгоистичное чудовище! Боже мой, мне нужно как-то отговорить тебя!»Джо объяснял, что в первую очередь они купят большой дом:— В каком-нибудь месте, где близнецам будет спокойно. Я думаю, мы можем себе это позволить, особенно учитывая, что уже почти решено, что Фарадей слагает с себя полномочия члена парламента. И все говорят, что я пробьюсь на дополнительных выборах.— Я уверена, что пробьешься, — сказала Мел, автоматически ответив ему. — Но послушай, близнецам нужно сделать операцию как можно скорее! Это просто необходимо!— Я же не отклоняю эту мысль совсем. В будущем…Он говорил голосом «я разумный человек, и это разумное рассуждение», но Мел слышала в его голосе стальную нотку. Она искала какой-нибудь аргумент, чтобы не оттолкнуть его, даже польстить, но ничего не могла придумать.— Я не хочу тебя смущать, — торжественно сказал Джо, — но это вопрос религии, Мел. Я много думал над Этим. И надеялся, что ты поймешь.Похоже, что его религиозные убеждения основывались на личных эгоистических амбициях. Бессмысленно терять самообладание и вообще демонстрировать эмоции. Мел осторожно сказала:— Но операция не противоречит никаким религиозным запретам, ведь так? Мартин Бреннан сказал, что это довольно простая процедура. И риск очень мал. Я думаю, нам следует доверять ему.На мгновение в глазах Джо мелькнуло раздражение. Он сказал:— Я не знаю, почему ты не видишь, что Бреннан просто дамский угодник и карьерист, ищущий славы. Ты бы видела его донжуанский список!— Мне наплевать, если у него целый гарем! — резко ответила Мел и затем поняла, что это прозвучало слишком резко.Черт! Она хотела сказать что-нибудь, что сгладило бы это впечатление, но Джо уже встал и собирался уходить. Ему не хотелось бы сильно утомлять ее после родов, сказал он заботливо. И он понимает, что ей трудно говорить об этом, поэтому они обсудят это в другой раз. Но Мел должна помнить, что он вполне способен позаботиться о своей семье. Не важно, что случиться, близнецы всегда будут в достатке, даже в роскоши. У них будет прекрасная жизнь.Кроме, подумала Мел, обычной нормальной жизни, которая должна быть у них. Она откинулась на подушку, размышляя.Между 1898 и 1915 годами дом Блумсбери принадлежал какому-то Филипу Флери. Гарри добыл эту информацию с удивительной легкостью, уже через неделю получив ответ от агентства по регистрации земельных сделок. Флери, кем бы он ни был, видимо, продал дом вскоре после начала Первой мировой войны одному из небольших отделов Военного министерства. Возможно, это была дань патриотизму или было вызвано тем, что здание реквизировали. Также могло быть, что владелец хотел выбраться из Лондона до того, как в небо над ним поднимутся цеппелины.Позже, в середине двадцатых годов двадцатого века, домом завладела некая компания по управлению собственностью, о которой говорила Анжелика, и с этого времени у него, видимо, часто сменялись арендаторы.По данным агентства недвижимости, местом предыдущего проживания Филипа Флери было графство Оксфордшир. Не очень конкретная информация, зато точно указывала, что его профессия — писатель. Писатель. Один из серьезных молодых людей в мягких рубашках и с задумчивыми глазами, о которых говорила Анжелика? Гарри думал, что невозможно жить в Блумсбери и быть писателем, не разделяя, хотя бы в определенной степени, основные взгляды той эпохи. Фабианское общество и прерафаэлиты. Раскин, и Милле, и Обри Бердсли, различные движения и идеализм во всех своих многочисленных проявлениях. Был ли Филип Флери частью всего этого? Что он писал? Стихи? Романы? Три маленькие статьи про свободную любовь или бунтарские брошюры, призывающие к созданию Лиги Наций? А ведь именно то, что он писал, и хотела найти Симона. Интересно, сохранились ли какие-нибудь его работы? Совсем маловероятно, но все же…Гарри рано ушел из «Глашатая» и, придя домой, включил компьютер и запустил поиск на имя «Филип Флери». Он мог сделать это на работе, но по какой-то странной причине не хотел. «Ты что же, боишься прослыть безнадежным романтиком?» — спросил он сам себя. Ой, заткнись.Было несколько генеалогических сайтов, в которых американцы пытались проследить свое происхождение. Они с особой гордостью упоминали предков-гугенотов; но среди них не было членов семьи Флери, которые могли иметь хотя бы приблизительно отношение к человеку, который жил в Блумсбери. Гарри не особо ожидал что-то найти. Но Флери писал книги…Он начат просматривать списки антикварных книжных магазинов. У них было больше сайтов, чем он ожидал; видимо, продавцы редких и больше не издающихся Книг перемещались из тумана эпохи Диккенса в мир соименных технологий. Он упорно прошел через списки Их изданий.Это заняло много времени. На это ушел почти весь вечер, с перерывом на то, чтобы заказать пиццу, а затем съесть ее, запив половиной бутылки солодового виски. Он уже думал, что ему придется сдаться, когда вдруг поиск дал положительный результат. Сердце Гарри сильно забилось в предвкушении. Он нашел его! У него возникло абсурдное желание распечатать имя с экрана на случай, если оно растает в хаотичном, туманном эфире киберпространства.В списке значилась только одна книга — «Врата из слоновой кости»; но там было примечание, описывающее Филипа Флери как видного члена общества Блумсбери и близкого друга многих знаменитостей, включая Генри Джеймса, Ребекку Вест и Обри Бердсли. Еще была ссылка на каталоговый номер книги, дату публикации — 1916 год (этого издания) и короткое описание, сообщавшее всем желающим, что состояние книги вполне неплохое, хотя она слегка выцвела. Цена — £95.Девяносто пять фунтов стерлингов. «Господи боже мой, — подумал Гарри, — а ведь это не первое издание Шекспира или автограф Байрона».А затем он увидел, что рядом с ценой было краткое примечание: «Посвящение на титульном листе. Принадлежит руке автора».Книжный магазин находился где-то недалеко от границы с Уэльсом, сразу за Освестри. Гарри было все равно, даже если бы он находился где-нибудь в Катманду или в середине Баренцева моря. Ему нужна была книга Филипа Флери. Он не знал еще, оставит ли он ее себе или подарит Симоне, как Ланселот принес Грааль в руки Гуиневера. Как бы там ни было, им овладела страсть, характерная для заядлых игроков, участников аукционов и бегов.Он заполнил форму заказа на сайте книжного магазина, внес номер кредитной карточки в окошко для оплаты и нажал «отправить». Затем он написал письмо в магазин, подтверждая свой заказ и объясняя, что это невероятно важно, что он покупает книгу для научного исследования. Если бы уже не была половина двенадцатого ночи, он бы еще и позвонил им. Впрочем, он позвонил им в пять минут десятого на следующее утро, чтобы удостовериться, что они получили его заказ и письмо и что они отправят книгу немедленно. Да, это важно. Да, конечно, он заплатит за специальную доставку, или за курьерскую службу, или чего бы они ни пожелали. Да, и не могли бы они зачитать ему, что написано в посвящении?Наступило мучительное ожидание, а затем голос на том конце сказал:— Да, я могу прочитать вам. Здесь написано: «Ш., Виоле и Соррел. Флой».— Флой?— Да.— Вы же сказали, что это подпись автора, — сказал Гарри с ноткой обвинения в голосе.— Ничего не могу поделать, у нас в каталоге так значится. Мы не можем гарантировать, что это действительно автор, разумеется.— Я думал, его зовут Флери. Филип Флери.— Это так, — сказал голос, на этот раз немного раздраженно. — Но если бы вас звали Филип Флери, вы не думаете, что могли бы принять прозвище Флой? Созвучные имена, не правда ли?Гарри подумал и нашел это объяснение вполне разумным.— Вы знаете, откуда эта книга? Я имею в виду, как она попала к вам?— Нет. Это довольно старый магазин. Я работаю здесь двенадцать лет, и, когда я пришел сюда, она уже была здесь. Скорее всего, она откуда-то из этих краев. Распродажа домашних книг. Личная библиотека. У нас таких много — раньше было, по крайней мере. Большинство больших домов в округе сейчас разрушены или превращены в государственные офисы или шикарные рестораны. — Уэльский акцент, который был вначале едва различим, стал более заметным. — Название издателя — «Лонгманс Грин Ко», если вам это поможет.Вряд ли это как-то поможет, но Гарри смутно помнил, что сейчас это уже нефункционирующий, но ранее престижный издательский дом.— То есть, нет указаний любого рода, откуда появилась эта книга?— Вообще никаких, — ответил голос — Я сказал вам, этот магазин довольно старый. Вы подтверждаете, что согласны заплатить три фунта девяносто пять центов за доставку в течение суток, мистер Фитцглен?

Глава 8Даже в минуты самого глубокого отчаяния Мел не допускала мысли, что Джо будет выступать перед журналистами, которые собрались у входа в больницу после рождения близнецов. Она представить себе не могла, что он сделает заявление, не посоветовавшись с ней.Невероятно, но оно появилось в поздних вечерних новостях. Как раз в это время пришла Роз Раффан, принесла кружку горячего молока и предложила снотворное.— Я думала, что вы сегодня в театре. Вы же работаете по совместительству, да? Разносите напитки? — сказала Мел, которая уже почти начала засыпать, но обрадовалась знакомому лицу. Приятно было завязать приятельские отношения с операционной сестрой Мартина Бреннана.— Я подумала, что зайду пожелать вам доброй ночи, прежде чем уйду с работы. На кухне раздавали напитки, и я решила сама принести вам молоко. Вы же не возражаете? Вы наша знаменитость, миссис Андерсон.— Это близнецы знаменитость, а не я. И я прошу, зовите меня Мел. Мне обязательно пить эту гадость?— Нет, если не хотите, то не надо. Я вылью ее в раковину. Это идут вечерние новости?— Да. — Мел вполглаза смотрела в телевизор в углу комнаты и одновременно читала. — Все такое мрачное. Войны, голод и все такое.— В обеденном выпуске они рассказывали про близнецов, — сказала Роз, остановившись в ногах кровати и глядя на экран. — Я видела это в столовой. Вам никто не сказал? Я думала, что ваш муж согласовал это с нашим пресс-представителем, так ведь?— Необязательно, — сказала Мел холодно, и Роз посмотрела на нее с явным удивлением.— Я уверена, что согласовал, миссис Андерсон, то есть, Мел. Он всегда очень предусмотрителен.— И что говорили в новостях?— Было только короткое сообщение. И имена не упоминались, но кто-то сказал, что журналисты целым роем слетелись сюда.— О нет, — об этом Мел не подумала.— Ну, это же просто новости, правда? Людям интересно. Они переживают за вас.— Я готова поспорить, что репортеры не интересуются мною и не переживают за меня, — сказала Мел язвительно. — Вообще-то…Она замолчала, потому что диктор сказал:— Сиамские близнецы, родившиеся два дня назад в больнице Святого Луки, находятся в хорошем состоянии и самостоятельно дышат. Девочки-близнецы срослись сбоку в верхней части грудной клетки. Однако, несмотря на то, что Мартин Бреннан, консультант-гинеколог, ведущий этот случай, сообщил, что операция по их разделению будет достаточно простой, похоже, назревает скандал. Репортаж из больницы Святого Луки…Мел заговорила:— Что значит «скандал»… — и замолчала, потому что на экране появились голова и плечи Джо. Репортер держал перед ним микрофон.Джо стоял, низко наклонив голову, что утяжеляло нижнюю часть лица и придавало ему благочестивый вид. Как лягушка-бык, подумала Мел. И ему не стоило надевать этот ужасный пиджак в клетку, в нем он похож на спекулянта билетами на скачки. Ее сердце забилось в мрачном предчувствии, потому что Джо редко делал что-либо в эти дни, не рассчитав заранее эффект.Репортер спросил:— Мы слышали, мистер Андерсон, что вы не рады возможной операции по разделению ваших дочерей.Джо замолчал на минуту, а затем, нахмурившись, сказал глухим голосом, который должен был выражать, что он сейчас принимает трудное решение:— Да, это правда. Я действительно не рад этому.— Можно спросить почему? Мистер Бреннан уже сделал заявление о том, что операция должна пройти успешно….— Мистер Бреннан замечательный врач, но он не отец близнецов, — резко ответил Джо. А затем, быстро изменившись в лице, сказал доверительно: — Видите ли, я человек глубоких религиозных убеждений, и одно из этих убеждений гласит, что мы должны смириться с волей Господа.Наступила неловкая пауза. Мел подумала: это поставило журналиста в тупик. Они вырежут эту паузу, когда будут позже включать это в новости. Потом репортер осторожно спросил:— То есть вы против медицинского вмешательства?— Я не являюсь членом «Христианской науки»[68], если вы об этом спрашиваете. Я не против медицинского вмешательства как такового. Я был очень рад, что моей жене сделали кесарево сечение, например. Я прекрасно понимаю, что это нужно было сделать, чтобы сохранить ей жизнь, а ведь это самое главное. — Это прозвучало с каким-то самодовольством. — Но, — сказал Джо, — согласно медицинской статистике, в более сложных случаях — когда приходится жертвовать одним из близнецов — тот, что выжил, часто тоже умирает или не может жить без искусственных легких. — Он сложил руки в просящий жест. — Как я могу подвергнуть своих дочерей подобному риску?— Вы изучали статистические данные? — было очевидно, что репортер почувствовал твердую почву под ногами.— Да, я прочел несколько публикаций о последних исследованиях, — сказал Джон и назвал свои источники. Один был профессором гинекологии на Сейшельских островах, второй — медицинским историком в Мичигане.Мел удивилась: она не ожидала, что он так хорошо осведомлен.— Но простите меня, мистер Андерсон, — сказал репортер, — как мы понимаем, в этом случае исключается необходимость пожертвовать одним из близнецов. Сращение в области груди…— Торакопаги, — сказал Джо. — Да, это одно из наименее серьезных сращений. Но есть слияние костей и сухожилий вокруг плеч, то есть риск все равно большой, как вы видите. И в результате одному из них может быть нанесена серьезная травма. — Пауза. — Я подумал, многие бы из вас, зрителей, смогли решиться подвергнуть собственных детей риску постоянной неподвижности?Умно, подумала Мел, не отрывая глаз от экрана. О боже, с этим будет сложно бороться.— В любом случае, — сказал Джо, опуская брови, — я должен это сказать. Помимо статистики и медицинской истории, когда речь идет об опасной и сложной операции на двух таких крохотных существах, я обратился к своей совести, и… — Тут он замолчал, и Мел видела, что он думает, не переборщит ли, если скажет: «И я не стыжусь признаться, что я молился». Репортер наверняка поежится, если он это скажет. Но Джо решил, что он уже достаточно далеко зашел в этом направлении, и сказал: — Я не хочу никого смутить своей верой. Я знаю, что сейчас считается дурным тоном говорить о религии. Но я старомодный человек…И сейчас, подумала Мел, он заведет песню «на все воля Божия».И он завел. Он сказал репортеру, который явно разрывался между желанием сделать стоящее интервью и неуверенностью, одобрит ли шеф религиозный уклон, что жизнь — это драгоценный дар. Нельзя вмешиваться в жизнь или в природу, сказал Джо торжественно. Если на то была воля Господа, чтобы его дочери встретили жизнь с увечьем, тогда он, Джо Андерсон, не думает, что может противопоставить себя Господу.— Вы не дадите разрешения на операцию?Снова пауза. А затем Джо сказал:— Нет. Нет, после мучительного раздумья, с большим сожалением я решил отказаться.— Как же ваша жена? Она ведь может сама дать согласие, правда?Вопрос был острый и резкий, но Джо сразу же ответил:— Мы с женой едины в этом решении.Мел почувствовала боль в крепко сжатых руках. «Я должна избавиться от этого чувства, — подумала она. — Я должна держать себя в руках, я должна быть совершенно спокойной. Если кто-то хотя бы заподозрит, о чем я думаю…»Мельком показали фасад больницы, а затем дали краткое сообщение о стабильности национальной валюты. Мел поискала пульт управления и выключила телевизор, крепко задумавшись. Джо оказался намного умнее и находчивее, чем она думала.Она повернулась к Роз, которая смотрела на экран.— Ваш муж все это серьезно говорил? — медленно спросила Роз. — О том, что нельзя вмешиваться в природу и о том, что он не даст согласия на операцию?— Похоже, что да. — Мел порадовалась, что ее голос звучал вполне нормально.— Но я думаю, это не такой уж большой риск. Мистер Бреннан определенно сказал, что риска нет, а ведь он такой умный. — Мел услышала нотки поклонения в голосе Роз, и внутренне улыбнулась. Роз была такой серьезной и одновременно немного старомодной, что Мел все время забывала, что она такая юная.Но она только сказала:— Да, я знаю. И я все равно за то, чтобы пойти на риск. Дети не могут жить так.— Нет, конечно, нет. — Однако в голосе Роз было некоторое сомнение, и Мел посмотрела на нее. Роз залилась краской и сказала: — Я просто подумала, что в каком-то смысле им повезло. Я имею в виду время, когда они родились. Восемьдесят или сто лет назад их бы тайно сдали в приют и забыли про них.— Да, это правда.— Мне кажется, они будут очень хорошенькими, — неожиданно сказала Роз. — Я захожу к ним каждый вечер, когда заканчиваю работу.— Правда? — это было довольно трогательно.— Я чувствую своеобразную причастность к ним. Из-за того, что присутствовала при их рождении, и все такое. Когда они будут постарше, у них будет прекрасный цвет волос, так ведь?— Да, у них волосы моей матери. — Мел почувствовала, что ей приятно было слышать эти слова, она была благодарна Роз за то, что та увидела еще неярко выраженный рыже-каштановый блеск на маленьких нежных головках.Роз произнесла, немного нерешительно:— Мистер Андерсон не захочет же действительно препятствовать операции, когда до этого дойдет?— Я не знаю.Лгунья, сказал внутренний голос. Ты знаешь чертовски хорошо, что он будет препятствовать.— Я уверена, что, когда дойдет до дела, он не будет, — сказала Роз. — Но если вам когда-нибудь придется… ну принимать меры… — Роз вдруг замолчала, и Мел охватило мрачное предчувствие.Но она безмятежно сказала:— Вы о чем, Роз? Какие меры?— Передавать их под опеку суда или что-то в этом роде…— А, понятно. Нет, я не думаю, что до этого дойдет, — сказала Мел. — Я почти уверена, что они могут оперировать просто от моего имени.— Могут? Да, наверное. Но что бы ни случилось, Мел, я на вашей стороне. Я сделаю все, чтобы помочь. Я правда сделаю.Это было сказано с такой искренней убежденностью, что Мел немного растерялась и не знала, что ответить. В конце концов, она сказала:— Спасибо большое. И все.Она не могла сказать Роз о том плане, который начал созревать у нее в голове, никому не могла сказать. Если ей придется воплощать его в жизнь и если она победит, это может сделать ее самым одиноким человеком на земле.Но у нее будут близнецы, и это единственное, что имеет значение.Роз Раффан была совершенно спокойна в отношении того, как развивалась ее дружба с Мелиссой Андерсон. В ее работе приходилось быть осторожной с такими вещами. Когда люди находятся в больнице, их ценности зачастую меняются, и они порою устанавливают эмоциональные отношения с медсестрами и докторами. Обычно это связано с зависимостью и снижением в такой обстановке социальных барьеров. Роз это говорили во время обучения и предупреждали о том, что нельзя слишком близко сходиться с пациентами. Но она не считала, что дружба между нею и Мелиссой объясняется этими причинами. Ей казалось, что она не переходит допустимые границы.Тетка, которая вырастила ее, всегда говорила, что удача редко приходит к тем, кому она по-настоящему нужна, и Роз знала, что это чистая правда. Взять, к примеру, Мелиссу Андерсон. Можно было подумать, что она должна быть более чем довольна, более чем счастлива, живя такой жизнью, которая ей досталась. Но достаточно поговорить с ней две минуты, и становилось понятно, что она совсем не счастлива. И это несмотря на то, что у нее был муж, который прекрасно обеспечен по сравнению со многими другими, и хороший дом, и, скорее всего, потрясающе интересная жизнь впереди, если Джозеф Андерсон станет членом парламента. Роз была почти уверена, что он наверняка станет: у него было такое замечательное мировоззрение. Роз сама выросла на таких же принципах, и было радостно увидеть кого-то, разделяющего их. Уважай Господа, и люди будут уважать тебя. Всегда делай то, что считаешь правильным, несмотря на последствия.Достаточно было послушать мистера Андерсона, чтобы понять, что он действительно руководствуется этими принципами. В наши дни найдется не много людей, готовых отстаивать свои религиозные убеждения, но Джозеф Андерсон был готов, и Роз уважала его за это, хотя она и считала, что он неправ, запрещая операцию.Близнецы. Оставалось надеяться, что Мелисса будет считать себя счастливой, что родила их. Роз не была уверена в этом. Она несколько раз думала, что Мелисса вообще не представляет, как ей повезло.А еще она думала, что Мелисса, скорее всего, не представляет, как ей повезло, что у нее такой хороший, надежный, богобоязненный муж.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон30 января 1900 г.Все еще не могу поверить, что мне удалось обмануть Эдварда, этого хорошего, надежного, богобоязненного мужа, и остальных домашних (включая мать Эдварда!) и что Мэйзи-Дэйзи и я уже едем в Западную Эферну.Пишу это в поезде (здесь хотя бы не трясет, разве что когда мы переезжаем стрелочные переводы, так что это отличная возможность обновить записи в дневнике). Мэйзи никогда раньше не была в поезде, очень волнуется, сидит выпрямившись на краешке сиденья и широко раскрытыми глазами испуганно смотрит в окно. Она хотела вернуться домой, когда мы подъехали к Паддингтон-Стэйшн, пришлось усадить ее и успокоить. Я объяснила про силу пара (не уверена, что сделала это абсолютно правильно). Справедливости ради нужно сказать, постоянное стремительное движение людей и машин, неожиданные выбросы струй пара от поездов — все это слегка устрашает. Флой увидел бы всевозможные картинки: он бы страстно говорил о железных и стальных двигателях, дышащих огнем, как современные драконы, и провел бы аналоги с каким-нибудь дантовским адом, а потом включил бы все это в книгу. Но я вижу только поезда и людей и чувствую запах горячего железа, и только Господь знает, что видит Мэйзи, бедное создание.Миссис Тигг собрала нам корзину с едой: «Ведь вы же не можете отправиться в поездку без надлежащей пищи, мадам», словно Уэльс-Марш находится на краю вселенной — и Эдвард заказал купе первого класса, потому что его жене не подобает путешествовать каким-то другим образом.ПозжеВ корзине с едой лежит холодная курица и ветчина, Ржаной хлеб и масло, сэндвичи с яйцом и салатом и сливовый пирог миссис Тигг. И еще две маленькие бутылочки ее вкуснейшего лимонада, так что у нас тут настоящий банкет.Поезд все еще трясется по сельской местности, и сейчас мы проезжаем уродливые промышленные города центральных графств. Слезливый дождь стекает по чумазым окнам нашего вагона, но я вижу фабрики с серыми крышами и облаками дыма над ними, и порою мелькают узкие улицы с прилипшими друг к другу домами, где живут муравьи-рабочие, снующие между домами и заводами. Туда-сюда, туда-сюда, вперед-назад, как лемминги, они и света белого не видят, бедняжки. Возможно, однажды кто-нибудь — кто-то с проницательностью Флоя — найдет способ зафиксировать эту серость и тусклость и туманные от дождя фигуры.Рассказала сейчас Мэйзи, как детьми мы часто сочиняли песенки в поезде, чтобы попадать в ритм постоянного перестука колес, но она не поняла, потому что у нее не было такого детства. Я бы научила Виолу и Соррел петь эти песни — или, возможно, они придумали бы свои, — но этого уже никогда не случится. (Однако я все еще храню одно мимолетное воспоминание — маленькие теплые пальчики, решительно обвившие мои. Пока я помню это, я не верю, что потеряла их навсегда.)Говорю себе, что будут другие дети — доктора уверяют, нет причин не заводить других, дети будут совершенно нормальными, — но как-то не могу радоваться этой мысли. Эдвард искренне говорит, что он очень хочет сыновей, но у меня есть ужасное подозрение, что сыновья будут все в него, и это очень печальная перспектива.Вопрос: как я найду смелость вернуться к Эдварду после того, как решу эту проблему с Мэйзи?Ответ: не имею ни малейшего понятия. Но я знаю, что придется.Мы почти приехали. Путешествие было долгим, и еще эта утомительная задержка на линии какое-то время назад, так что мы стояли почти час, но поезд уже замедляет ход, и впереди у нас только маленькая остановка прямо перед Западной Эферной. Если нагнуться вперед и протереть запотевшее окно перчаткой, я смогу увидеть свет от фонарика станционного смотрителя, подающего сигналы машинисту. Мы уже дома.Дом. Как много воспоминаний связано с этим словом. Я помню, я помню дом, где я родилась… Рождество, лето и весна. Потрескивающие поленья в камине, и ягоды на деревьях, и желтеющие лютиками луга.И восторг путешествия — я обожаю путешествия. Ездить в Лондон за покупками, или в гости, или на дни рождения, сначала детские, потом на настоящие вечеринки с танцами, но всегда возвращаться в Западную Эферну. Поезд всегда пел свою собственную песенку, когда мы ехали домой, и колеса выстукивали: домой, домой…Я помню, я помню розы: красные и белые… И извилистая дорожка с бордюрчиком, таволга и сирень летом. Я впервые поцеловалась на этом бордюрчике — у отца был бы приступ, а мама пришла бы в ужас. Мне было четырнадцать, когда это случилось, а мальчик был кем-то из местных, я забыла его имя. Какой шлюхой надо быть, чтобы не помнить того, кто впервые поцеловал меня.Черная смородина осенью, и запах яблок. И обжигающие морозы в ноябре, когда воздух звонкий и колючий, так что щиплет нос, и паутинки на ограде — блестящие и белые, как кружево. Я потеряла девственность в один из таких дней, под деревьями в Бекс-Корпс. Это было немного страшно, и немного больно, а потом прекрасно, но я помню его имя, и я помню, что он был сыном одного из наших соседей. Когда все закончилось, он был ужасно расстроен; он сказал, что обесчестил меня и совершил огромный грех против женственности. Какая глупость, мне так же хотелось этого, как и ему. (Хотя какое открытие я сделала потом, когда узнала, что не все мужчины проходят весь цикл ровно за три минуты, а потом рыдают от стыда. Флой однажды сказал мне, что большинство мужчин считают преждевременную эякуляцию чем-то betise. Вполне справедливо.)И все же тем ледяным днем под буковыми деревьями — и один или два раза в полдень и ночами потом (и будем честными, Шарлотта, четыре или пять любовников после этого!) — все это означало, что мне пришлось притворяться с Эдвардом в брачную ночь. Эдвард считал бы огромным оскорблением и позором, если бы его жена не оказалась девственницей.Мы почти дома, едем в коляске, запряженной пони. Мы взяли ее на этой крохотной станции и проедем на ней последние несколько миль до дома моих родителей. Поворачиваем направо на перекрестке — местные называют его перекрестком четырех дорог, — и я вижу указатель с названием нашего дома. Через поля видна церковь, где нас венчали с Эдвардом. Она довольно мрачная и никогда мне особо не нравилась.Сейчас уже почти темно, но я наклоняюсь вперед и вижу старые деревья на холме слева.Я помню, я помню эти темные и высокие пихты… И дом, расположенный за этими деревьями, куда мы с Мэйзи уже почти приехали.Мортмэйн.

Глава 9Мел казалось странным и удивительным, как незначительное на первый взгляд событие может сыграть роль катализатора и как именно оно в конце концов заставляет тебя перейти свой собственный и очень личный Рубикон, сделать шаг, на который ты не можешь отважиться вот уже несколько месяцев. Или может быть, она пересекла этот Рубикон давным-давно и просто не заметила?Близнецам было четыре месяца, когда место в парламенте, на которое рассчитывал Джо, освободилось. Его кандидатура как кандидата от партии на дополнительных выборах была объявлена официально, и он сказал Мел, что они должны дать прием. Так много людей будут вовлечены в кампанию, что было бы хорошо заранее отблагодарить их за работу, которую они сделают, обеспечивая его победу.Все это было очень разумно. Мел всегда знала, что, если Джо действительно будет официально баллотироваться в парламент, придется принимать участие в разнообразных увеселительных и других публичные мероприятиях, и думала, что это внесет разнообразие в ее жизнь и даже понравится. Но затем Джо самым обычным голосом добавил, что этот вечер должен стать дебютом близнецов. Нужно купить им новую одежду для этого случая — цена не имеет значения, конечно, в пределах разумного, — и Джо заранее сделает несколько их фотографий для рекламы. И раз уж он сейчас подумает об этом, то нужно пригласить несколько других маленьких детей в качестве компании для близнецов. Это будет потом хорошо смотреться на фотографиях, не правда ли, Мел?Что думала Мел на самом деле — было совершенно неважно, потому что Джо сделает то, что хочет, независимо от ее мнения. Становилось очевидным, что вечеринка для членов избирательной кампании не имеет приоритетного значения и что он рассматривает прием как главное мероприятие по пиару, чтобы привлечь внимание избирателей к близнецам.Это привело ее в смятение. Мел была уверена, что такая шумиха не пойдет на пользу близнецам и вряд ли им понравится. Казалась невыносимой сама идея, что их будут использовать, и Мел с болью представляла, как они неожиданно окажутся в гуще других детей — нормальных детей, — которые не поймут, что с ними не так, и, возможно, будут смотреть на них и показывать пальцами. И ей самой придется смотреть на всех этих детей и чувствовать возмущение и обиду, что она не смогла родить нормальных детей, как все другие женщины!Хуже всего, что это только начало: Джо будет постоянно привлекать внимание к близнецам, если поймет, что это может быть ему на руку. «Я не могу допустить, чтобы такое случилось, — подумала Мел. — Я не могу».Джо продолжал обсуждать свои планы на вечеринку, Несколько раз высказывая сожаление, что они так пока и Не купили большой дом, который произвел бы большее Впечатление, хотя, возможно, это и к лучшему: так он не окажется хвастуном или богатым выскочкой, это всегда отталкивает людей. Какое платье Мел купила на этот вечер? Ой, слишком экстравагантно. Довольно яркий зеленый цвет, нет? Ну, если ей нравится… И без сомнения, она потом сможет еще несколько раз надеть платье, чтобы окупить его стоимость, правда? А в чем будут близнецы? А, бледно-зеленый для Симоны и бледно-голубой для Сони? Без сомнения, Мел знает лучше, но он всегда думал, что розовый — самый красивый цвет для девочек. Чушь, их волосы совсем не рыжие, разве что слабоватый оттенок. Ярко-розовый вполне бы подошел. Нужно думать о том, как будут смотреться цвета на черно-белых фото. А не поздно еще поменять одежду в магазине?Мартин Бреннан и педиатр охарактеризовали детей как совершенно здоровых. Прибавка веса в норме, сердце, легкие и почки работали у обеих отлично. Близнецы идеально реагировали на раздражители; уже было понятно, что Симона любит яркие цвета, а Соня — звуки, они активно и жизнерадостно смотрели на окружающий мир и радовались, когда с ними разговаривали или пели.— Сейчас нужно стараться сделать их жизнь как можно более нормальной, — сказал Мартин Мел. — Выводите их на прогулку, понемногу закаляйте. Заворачивайте их так, чтобы они не привлекали внимания — мы не хотим, чтобы они вызывали праздное любопытство, — но приучайте их к людям, шуму магазинов и транспорта. Они не должны жить в стеклянной клетке.Мел передала все это Джо и потом, стараясь говорить обычным голосом, сказала:— Они хотели бы начать подбирать группу хирургов для операции. Это займет некоторое время — собрать вместе нужных людей в нужное время, — но если они начнут приготовления сейчас, Мартин Бреннан думает, что разделение будет сделано перед Рождеством.— Не самое приятное время, чтобы лежать в больнице, — сказал Джо. — Дети проводят свое первое Рождество в больничной кровати…— На Рождество они будут уже дома.— И все равно, я думаю, мы оставим все как есть. Уж точно до выборов.Его тон не допускал возражений, он сводил с ума, и Мел, прежде чем ответить, пришлось унять гнев. Потом она сказала:— Мы не можем надолго откладывать операцию после исполнения им шести месяцев. Это решительное требование врачей. Джо, я знаю, у тебя были сомнения на этот счет, но я надеялась, что ты уже смирился с этой мыслью. — Пауза. — Или все-таки нет?— Нет. — И в этот раз никаких объяснений, никаких «это воля Божия».— Жаль, — медленно сказала Мел. — Я надеялась, что ты передумал. Это было бы намного лучше.Мартин Бреннан сказал, что близнецы не должны жить в стеклянной клетке, но если все будет так, как решил Джо, они будут заперты в этой клетке на всю жизнь.Интересно, а у других матерей со сросшимися близнецами была такая дилемма? Наверняка было много родителей в восемнадцатом и девятнадцатом веках, которые продали своих детей в шоу уродов. Было ли что-нибудь общее между этим и теперешним поведением Джо? Эти аналогии были неприятными, но Мел их проводила. И все же большинство родителей, о которых она читала, были обычными, более-менее честными людьми, которые мучительно переживали положение своих детей и сделали бы все, чтобы обеспечить им нормальную жизнь.Например, Шарлотта Квинтон, имя которой лишь кратко было указано в одной из книг про сросшихся близнецов. Близнецы Шарлотты родились в самом конце викторианской эпохи, но в книгах только называлось ее имя, так что нельзя было узнать, выжили ли ее дети, и если да, то как и где они жили. Мел часто думала о Шарлотте, может быть, потому, что о ней было всего лишь короткое дразнящее упоминание и ничего больше. Это делало ее немного загадочной, довольно романтичной фигурой.Было вообще-то довольно странно, что про близнецов Шарлотты не написали подробнее. Странно. Возможно, они умерли, и рассказывать было не о чем. Или, возможно, было о чем рассказать, но это скрывали от публики или это было недостаточно интересно. Или, если взглянуть с другой стороны, возможно, история была такой интересной, что Шарлотта уехала из страны. Сменила имя и исчезла…Сменила имя и исчезла…«Спасибо, Шарлотта, — тихо сказала Мел. — Что бы ни случилось с тобой и твоими близнецами, я думаю, именно ты подсказала, что я должна делать».* * *Из дневника Шарлотты Квинтон31 января 1900 г.Завтрак с отцом и матерью всегда кажется немного странным после замужества. Часто чувствовала себя снова незамужней девушкой, словно меня волей-неволей подняли и унесли обратно в детство.Но жизнь здесь почти не изменилась. Мама озабочена местными событиями — церковные праздники, музыкальный вечер у некой дамы, волнуется из-за здоровья королевы — хотя чего ожидать в ее возрасте, но какая жалость, если она умрет этим летом: часто устраивают садовые вечеринки, и всем придется носить черное, а это так неудобно в жаркую погоду…Отец ворчит по поводу мировой политики — в Мафекинге и Ледисмите хорошенькая заварушка, хотя не нужно верить всему, что об этом пишут, проклятые газетчики расскажут вам все, что угодно… Англо-немецкий альянс обречен, помяните мое слово, этот фон Булов не годится для них в качестве канцлера…Моим двум младшим сестрам уже позволяют выходить из классной комнаты и разрешают спускаться к ужину, кроме вечеров, когда приглашены гости. Они вместе хихикают над модными книгами и играют джаз на пианино, когда отца нет рядом… Каролина умеет танцевать мазурку и обещает научить меня…Меня все это очень успокаивает.После завтрака сказала маме, что Мэйзи думает устроиться на работу в церковный приют в Северном Лондоне, потому что хочет помогать детям. Сказала, что собираюсь пойти в Мортмэйн, чтобы она могла посмотреть там детей.Чувствовала себя чудовищно виноватой, потому что мать, чистая душа, подумала, что это так заботливо и ответственно с моей стороны, и заметила, что девушки на кухне неизменно неблагодарны, всегда хотят уйти, как раз когда ты научил их быть достаточно полезными, хотя в случае Мэйзи никто не будет возражать против такого достойного намерения.— И хотя я верю, что в Мортмэйне есть дети-сироты, говорят, многие другие его жители слегка придурковатые, — сказала она, понизив голос, и затем напомнила мне, что не нужно волновать Эдварда болтовней о слугах, потому что мужчины никогда не хотят слушать подобные разговоры.Это надо запомнить, но стоит мне вернуться в тот дом, как через полдня все мамины советы вылетают из головы. «Мужчины любят говорить о своих увлечениях, их нужно слушать и не перебивать…; леди никогда не должна устраивать сцену… не отвечай и постарайся не замечать, если кто-то настолько невежлив, что делает грубое замечание в твоем присутствии…»Я сказала маме, что Эдвард вообще никогда не интересуется слугами, а интересуется только тем, чтобы ужин подавали вовремя и дом содержали в чистоте.(Не уверена, что это правда. Как раз перед отъездом из Лондона узнала, что Эдвард подыскал замену Мэйзи, и подозреваю, это немного нахальная девушка.)Затем мама спросила про Эдварда и вежливо расспросила про его мать, которую она не переносит, хоть нам и приходится притворяться. Как приятно слышать, как мамочка сквозь зубы вежливо говорит про старую крысу.Мне предложили взять повозку, чтобы съездить в Мортмэйн, и Григгса в качестве кучера: «Ведь ты все еще слаба, Шарлотта», — но я сказала, что Григгс нам не нужен. Правда, я не управляла повозкой с тех пор, как вышла за Эдварда, но вряд ли этому можно разучиться.Надеюсь, что Мортмэйн-хаус вблизи окажется не Столь отталкивающим, как кажется с дороги.ПозжеМортмэйн-хаус вблизи еще более отталкивающий, чем он кажется с дороги; вообще-то я думаю, что это самый уродливый и неправильно используемый дом, какой я когда-либо видела.Нам пришлось оставить повозку у дороги, привязать пони к дереву и подниматься пешком по крутой дороге. Как хорошо для ослабленного здоровья!Чем ближе мы подходили к зданию, тем больше я начинала испытывать серьезные сомнения в своих планах относительно ребенка Мэйзи-Дэйзи. Это совершенно не было похоже на место, где стоит оставлять беспомощного ребенка, где вообще стоит оставлять кого бы то ни было. Если бы Флой был здесь, он бы начал рассказывать мрачные фантастические сказки об этом месте и его обитателях и о старых деревьях с шишковатыми стволами, которые выглядят так, словно сквозь них проглядывают лица, но я видела только уродливые черные камни, грязные окна, неухоженные кусты и тропинки.Однако смогла принять бодрый вид для Мэйзи (которая выглядела все более перепуганной с каждой минутой) и сказала, что очень большая ошибка — судить о чем-нибудь по внешнему виду; скорее всего, внутри дом куда более приветливый и светлый.Она, конечно, не поверила мне, и я ее не виню. Родить ребенка без отца — это уже достаточно плохо, а потом еще и оставить бедную крошку в этом мрачном месте. Думаю, сын торговца рыбой сам заслуживал такой перспективы, но это было не в нашей воле.Густой кустарник заслонял почти весь фасад здания и, скорее всего, создавал ужасную темень в большинстве комнат на первом этаже, хотя кто-то и подрезал часть кустарника, придав ему видимость ухоженности. По мере приближения у меня появилось зловещее ощущение, что мы где-то неправильно повернули, вышли за пределы нашего времени и попали в совершенно иное временное пространство. Помню, как я однажды пожелала, чтобы существовала тропинка в будущее, чтобы я могла предвидеть сложные ситуации и обойти их, и почти подумала, не нашла ли я сегодня днем непреднамеренно одну из таких тропинок. Это меня обеспокоило, но самое тревожное было не то, что мы, возможно, по ошибке выпали из своего времени (читала изумительную книгу мистера Уэллса в прошлом году и с радостью попутешествовала бы сквозь время, хотя, пожалуй, не так далеко, как это сделали герои «Машины времени»!). Нет, самое зловещее было то, что я не могла сказать, были ли мы в прошлом или в настоящем, когда заблудились.Дверного молотка не было, потому я использовала свой складной зонтик (очень полезные штуки эти складные зонтики) и энергично постучала в дверь. Мы подождали. Еще подождали. Минуты шли, а я думала, что если это будущее, то оно не очень-то приветливое, когда Мэйзи сказала:— Из дымовых труб идет дым, мэм.— Где? Ах да, точно. Тогда я осмелюсь сказать, что они просто не услышали наш стук. Дом ведь такой большой. Я думаю, нам нужно попытаться войти, Мэйзи, мы же пришли по совершенно законному поводу.Поразмыслив, я пришла к выводу, что слово «законный» было не вполне тактичным, учитывая обстоятельства, но Мэйзи, похоже, не заметила.Так что я потянула за огромное железное кольцо. Дверь сначала слегка сопротивлялась, а потом сдвинулась с места и открылась.Петли пронзительно завизжали, как тысяча привидений в муках ада, и мы вступили внутрь. Тяжелая старая дверь сама захлопнулась, со стуком встав на место, как могильный камень, который сдвигается только в день Страшного суда; и, если этот звук жители Мортмэйна слышат каждый раз, когда кто-то заходит или выходит, я не удивляюсь, что некоторые из них, как выразилась мать, слегка придурковатые.Как только дверь закрылась, мы обе застыли, ожидая, что сразу появятся люди и спросят, с чем мы пришли, но нигде ничего не пошевелилось. Чувствовался старый запах плесени и мышей, и повсюду было довольно темно, с болезненной, удручающей мрачностью, что забило меня почувствовать себя так, словно мы попали в тоннель. Но через мгновение мои глаза привыкли, и я увидела, что мы находимся в просторном холле, стены которого были обшиты хорошими старыми панелями; жаль только, что никто не удосужился отполировать или хотя бы вытереть с них пыль. В холл выходило несколько открытых дверей, а в конце его была широкая лестница с прогнутыми невысокими ступенями и прекрасными резными перилами.Кем бы ни был владелец Мортмэйн-хауса, он явно был человеком проницательным. Припоминаю, отец однажды говорил, что это был какой-то помещик, который принимал участие в «Пузыре южных морей»[69] и потерял все деньги, бедняга, хотя отец никогда не испытывал особой симпатии к рискованному вложению денег: «Это не пристало джентльмену, и ты должна считать, тебе повезло, Шарлотта, что Эдвард такой надежный, когда речь идет о финансовых делах».— Мы осмотрим дом, — твердо сказала я Мэйзи.Сейчас я понимаю, что это было не самое обдуманное решение. Теперь, когда я пишу эти строки в полном одиночестве в своей старой спальне (восхитительно хоть какое-то время не делить постель с Эдвардом!), я могу совершенно точно сказать, что это был глупый поступок.Но мы вошли, Мэйзи и я, Безрассудство и Невинность, рука в руке, в логово льва или в дьявольскую берлогу, чем бы это ни было. Я громко спросила, есть ли там кто-нибудь («Всегда будь вежливой, Шарлотта, вне зависимости от обстоятельств…»). Пугающее эхо моего голоса вернулось к нам, как если бы дом был совершенно пустым, и бедная маленькая Мэйзи съежилась от испуга. (Рожденная в Ист-Энде в семье из четырнадцати человек, она не привыкла видеть такое количество пустого места.) И чтобы приободрить ее, не говоря уже о себе самой, я сказала, что мы пойдем и осмотрим дом.Мортмэйн — ужасное место. Стены влажные, и повсюду отвратительно пахнет, и нам приходилось переступать через лужу на полу, где скапливался капающий конденсат. По крайней мере, я притворилась, что это конденсат — другие объяснения были бы слишком отталкивающими. Темный лабиринт промозглых коридоров заставил меня вспомнить лабиринт минотавра, высокомерно требующего девственницу раз в год (интересно, почему монстры в сказках всегда мужчины и почему они всегда требуют девственниц?).По мере продвижения по коридорам мы слышали непонятно откуда доносившийся стук посуды, и несколько раз мы почувствовали запах готовящейся еды. Не очень хорошей еды, судя по запаху, вообще-то это была вареная капуста и постная похлебка, насколько я поняла, но это уже было что-то домашнее, ободряющее (есть что-то обнадеживающе-земное в вареной капусте). Но на самом деле это нисколько не подбодрило нас, потому что всякий раз, когда мы пытались идти на звук, надеясь найти хотя бы какую-то кухню, мы заходили только еще глубже в темноту. Как в кошмаре, когда ты видишь место, в которое хочешь попасть, но никак не можешь к нему приблизиться. Я начала думать, не стоило ли нам взять с собой клубок ниток или хотя бы палочку угля, чтобы делать пометки на тупиковых коридорах.Я уже подумала, что несмотря на вареную капусту Мортмэйн все же заброшен, когда мы завернули за угол, где сходились два коридора, и вдруг увидели ребенка. Сначала мне показалось, что это просто игра теней, но потом он пошевелился, и я увидела, что это был ребенок лет десяти. Как ни печально, я не смогла сразу понять, мальчик это или девочка, из-за чрезвычайной худобы, бесформенной рваной одежды и очень коротко остриженных волос.— Незваные гости? — сказало маленькое создание. — Пришли посмотреть на нас, да?Акцент был не вполне местный, но в нем был небольшой оттенок, который напомнил мне, что мы почти в Уэльсе и что уэльсцы создают самую прекрасную музыку. И еще я подумала, что при других обстоятельствах этот грубый, подозрительный голосок мог бы петь прекрасные уэльские баллады, и любовные песни, и военные элегии.Я сказала так мягко, как смогла:— Конечно, мы пришли не на вас смотреть. Просто зашли. Посмотреть, что это за место.Ребенок рассматривал нас, наклонив голову, и мне вдруг ужасно захотелось подбежать к нему, обнять, чтобы вдохнуть тепло в его напряженное личико, взлохматить его короткие волосы и сказать, что мир за пределами этих стен — хорошее место. Конечно же, я этого не сделала. Почти слышу, как шокированный голос матери говорит: «Но у него же могут быть блохи, Шарлотта, или вши!» Меня не особо волнует, хоть были бы и те и другие, но пришлось преодолеть неожиданно нахлынувшие чувства и напомнить себе очень твердо, что, если бы Виола и Соррел выжили, их детство было бы совсем другим! Как глупо! И все же в течение нескольких минут я боролась с тем, чтобы проявить свои чувства. «Леди никогда не должна устраивать сцену, Шарлотта».Ребенок продолжал внимательно нас рассматривать. А потом сказал:— Но о нас вы тоже хотите что-нибудь узнать, так? Вот почему сюда приходят все взрослые. Мы знаем это.— Возможно, будет ребенок, которого нам придется принести сюда жить. — Как только я сказала это, я уже знала, что не позволю ребенку Мэйзи остаться здесь, даже если мне придется усыновить его самой и бороться с Эдвардом и его матерью.— А, ублюдок, — сказал ребенок неопределенным тоном — мол, вот и все. — Сюда таких много приносят.Неожиданное использование этого слова и молчаливое осмысление его значения не должно было меня шокировать, но шокировало. Я сказала:— Здесь живет много детей?— Иногда больше, чем других. Многих забирают, правда.— В новые семьи? — Ведь Мортмэйн был, в конце концов, честным и официальным приютом, где сиротам могли подобрать достойные дома…— Семьи? — насмешливо сказал ребенок. — Нет. — Это было почти, но не вполне «не-а». — Вы откуда взялись, миссис? Когда мы становимся достаточно взрослыми, нас забирают мужчины.— Мужчины? Я не понимаю… — Не будь наивной, Шарлотта, конечно, ты понимаешь!Ребенок посмотрел на меня с презрительным сожалением:— Для заведений в Лондоне. Они покупают для них детей. Вы разве ничего не знаете?Бордели. Заведения с дурной репутацией. Но дети? Да, дети, Шарлотта. Ты же знала, что это практикуется, разве нет?Я знала, конечно, знала. Но я с трудом повторила:— Сюда приходят люди, чтобы забрать маленьких девочек?— Не только девочек.— И мальчиков тоже забирают?— Некоторые мужчины любят мальчиков, разве вы не знали?Я не стала отвечать.— Но разве вы ничего не можете с этим сделать? — сказала я. — Прости, я не знаю, как тебя зовут…— Робин.Это было мальчишеское имя, но по тому, как она сказала это, я поняла, что это был женский вариант. Это была маленькая девочка, чьи волосы должны быть завиты в локоны и которая должна быть одета в кружева и ленты вместо этих ужасных бесцветных и бесформенных лохмотьев.— Итак, Робин, разве здесь нет никого, кому вы могли бы сказать? Про этих мужчин, которые приходят.— А кому можно сказать? — Снова нота презрения. — Они же все в доле. Мы никому не доверяем. Особенно незваным гостям. — Это было сказано с вызовом.— Мне ты можешь доверять. Точно можешь. Возможно, я смогу сделать что-то, чтобы помочь вам.Она посмотрела на меня задумчиво, словно решая, Насколько можно доверять нам. Я подумала, что она оценивает мою одежду и ее возможную стоимость, и мне стало на удивление легче, что, несмотря на то, что я все еще ношу траур по моим детям, я надела шерстяное платье темно-серого цвета с очень непритязательной шляпкой («Всегда одевайся соответственно случаю, Шарлотта, не нужно смущать тех, кому повезло не так, как тебе»).— В любом случае, у нас есть свой способ вести дела со свиньями, — сказала Робин.Свиньи. Обычно дети считают свинок довольно милыми созданиями — хвостик колечком, элегантные, розовые и толстенькие, как в сказках и баснях, — но когда Робин сказала это слово, оно было наполнено такой ненавистью, что я увидела этих людей ее глазами: я увидела их злые маленькие свинячьи глазки и морды. Они важно вышагивают по просторному Мортмэйну, многозначительно показывая толстыми пальцами: «Мы сегодня заберем вот этого и вот этого, а эти два останутся еще на пару лет, пока не дозреют…»— Что ты имеешь в виду «вести дела со свиньями»? — спросила я. — Какие у вас с ними дела?И снова оценивающий взгляд. Он был удивительно пронзительный и очень тревожный. На мгновение я подумала, что она не ответит, но потом она, видимо, пришла к какому-то решению и сказала:— Хорошо. Я покажу вам. Но вы должны обещать, что никому не расскажете.Я посмотрела на Мэйзи и сказала:— Я обещаю. — Мэйзи кивнула, боясь заговорить, и я добавила: — Мы обе обещаем. Даем тебе честное слово.— Этого недостаточно. Вы должны поклясться тем, что у вас есть самого святого в жизни. Так мы делаем здесь. Обычно это наши матери, если мы их помним, брат или сестра. Вы должны поклясться чем-то подобным.Не задумываясь, я ответила:— Тогда я клянусь памятью своих умерших дочерей. Я клянусь памятью Виолы и Соррел, что я никому не расскажу. — Я посмотрела на нее. — Это самая святая и дорогая клятва, какую я могу вообще дать, Робин.— Хорошо. Я верю вам. Но сначала, — сказало странное маленькое создание, — мы должны плюнуть на руки и соединить их вместе.Это был детский ритуал, но Робин вложила в него столько торжественности, что я, не сомневаясь ни минуты, сделала то, что она просила, и заставила Мэйзи сделать то же самое. После того как мы все плюнули на руки и пожали их друг другу, Робин сказала:— Это означает, что ты никогда не сможешь предать меня, а я никогда не смогу предать тебя. Мы теперь друзья, и мы связаны вместе до конца нашей жизни.Связаны вместе. Я стояла и смотрела на странного измученного ребенка с огромными напряженными глазами и подумала: теперь четыре, нет, пятеро людей, с которыми я связана в ходе своей жизни: я чуть не забыла Эдварда, конечно, я связана с Эдвардом, нас связали супружескими узами два года назад в церкви близ Мортмэйна.И я связана с Виолой и Соррел, сложной и вечной связью, и для этого не нужны слова.И Флой. Для этого тоже не нужны слова. Потому что если я связана хоть с кем-то на этой земле, то это Флой.

Глава 10Гарри прочел не более трех страниц из «Врат слоновой кости» и уже понял, что Филип Флери был исключительно хорошим писателем. Флери умел создавать яркие, запоминающиеся словесные образы, а также обладал экстраординарной способностью проникать в самые глубины интеллекта своих героев, обнажать их внутренние переживания, а затем предлагать эти переживания читателю со своеобразной небрежной самоуверенностью. Хотите — верьте, хотите — нет, но так оно и было.Страницы книги приходилось переворачивать очень осторожно, потому что они были крайне старыми и хрупкими, но, несмотря на это сюжет и герои — особенно главная героиня Флери — сходили с ветхих страниц и облекались в плоть и кровь.Ребенком героиню забрали в одно из ужасающих заведений английской жизни времени Виктории и Эдварда, насколько Гарри мог понять, это было нечто среднее между работным домом и приютом, сочетающее в себе самые плохие качества обоих заведений. Он взглянул на дату издания, но там не было никаких указаний на первую публикацию, только запись издателя о том, что на-стоящее издание опубликовано в 1916 году.Ребенок — ее звали Тэнси — был помещен в заведение вскоре после рождения. Филип Флери упомянул, что ее рождение было «позорным в глазах ханжеского мошеннического мира», и, как только Гарри подумал, что это вежливое иносказание противоречит образу, который он начал складывать о Флери, в следующей строчке автор добавил: «Дитя любви. Иными словами, ублюдок», и Гарри расслабился, потому что по какой-то непостижимой причине он ожидал, что Филип Флери — Флой — был кем угодно, но только не самодовольным ханжой.Флой не был самодовольным ханжой. Настолько не был, что, как и Чарльз Диккенс за пятьдесят или шестьдесят лет до него, он, должно быть, вызвал серьезные возмущения своими описаниями условий жизни в работном доме в целом и своими едкими обвинениями в адрес церковной бюрократии, имевшей власть. Он также наверняка взволновал большое количество своих читателей описаниями тех страданий, которые выпали на долю обитателей его собственного мифического работного дома — приюта. Читать книгу было мучительно, но отложить ее Гарри уже не мог. Ты настоящий колдун, Флой, подумал он. Сейчас мы называем это «мастер слова». Боже мой, я надеюсь, твоя работа получила должное признание. Я надеюсь, она принесла тебе богатство. Я надеюсь, что «Ш.», Виола и Соррел, кем бы они ни были, тоже получили свою долю.История, написанная Флоем, была соткана из действительно очень темных нитей — по крайней мере, ее начало, — и история маленькой Тэнси развивалась на очень мрачном фоне. С четырех лет она должна была щипать паклю в помещении, которое называлось Женским цехом, по сути — распутывать старые куски веревки и выскребать деготь. Она жила и спала вместе со взрослыми женщинами и ела с ними в столовой с деревянным полом. Чаще всего еда состояла из жидкой овсянки и иногда солонины, грубою хлеба и воды. «Я все же надеюсь, что ты разбогател, Флой, — подумал Гарри, — но я начинаю надеяться, что ты придумал для Тэнси счастливый конец. Или ты был одним из этих одержимых больных писателей своей эпохи, погружавших своих читателей в страх, мировую скорбь и все такое без каких-либо проблесков надежды или счастья в конце тоннеля?»Детство Тэнси, впрочем, не было совсем уж несчастным, в основном потому, что она никогда не знала другой жизни. Но ее создатель переживал за нее всей душой, и читатель не мог остаться равнодушным. Гарри, отчетливо и ярко представлявший маленькую покорную фигурку с короткими волосами и в бесформенной одежде, то и дело напоминал себе, что все это выдумки, что эта история существовала лишь в воображении человека, который жил почти сто лет назад. Но основа истории Тэнси не была выдумкой, и некоторые из героев, возможно, тоже.Что наиболее сильно ощущалось на сухих, ломких страницах — это атмосфера страха и отчаяния ребенка, и вместе с тем — какие-то сюрреалистические образы в духе Сальвадора Дали, которые словно обожгли сознание шестилетнего ребенка. Женщины, жившие в работном доме… Их лица были как растаявшие сальные свечи, говорила Тэнси. Словно они подошли слишком близко к печи, и их лица немного растеклись. Это на мгновение озадачило Гарри, но потом он понял, что недостаток свежего воздуха и безжалостная жестокая работа могут сделать женщину бледной и безжизненной и что все они, скорее всего, были бесформенно полные из-за нездоровой пищи, которой их кормили.Были и надсмотрщики — женщины с жесткими лицами, — которые пристально следили за тем, чтобы все работали в полную силу. Тэнси сказала, что их пальцы были как кнуты, которые больно жалили при ударе, а в темноте можно было увидеть, что у них красные глаза, как глаза крыс, которые светятся в темноте красным. «Значит, она знала, как выглядят в темноте крысы», — подумал Гарри с ужасом и жалостью. А потом с возмущением тряхнул головой: «О, ради всего святого, это же выдумки. Она никогда не существовала на самом деле, эта странная, коротко стриженная девочка с ярким и необычным воображением».Взрослые, рядом с которыми Тэнси иногда сидела во время еды или работы, говорили о чем-то, что они называли системой Спинхэмлэнд, говоря об этом украдкой и с испугом, и сразу замолкали, если кто-то из крысоглазых надсмотрщиков или церковников подходил к ним. Тэнси не знала, что такое система Спинхэмлэнд, пока какой-то мужчина не объяснил это всем однажды ночью в общей спальне, думая, что остальные уже спят. Была такая деревня — Спин, где какие-то люди под названием мировые судьи сказали, что бедным людям нужно оказывать больше помощи и больше сочувствия.Тэнси не все понимала, но она внимательно слушала, потому что было очень увлекательно участвовать в этом тайном собрании взрослых, на котором выступал мужчина, похожий на дьявола, когда принимает человеческий облик, чтобы соблазнить беззащитные души. Дети все знали про дьявола благодаря еженедельным посещениям церкви и урокам Закона Божьего с сестрой миссис Бидл по воскресным дням, когда иногда раздавали печенье. Дьявол мог быть действительно очень коварным, так что приходилось держать ухо востро. Но никто не думал, что дьявол снизойдет до того, чтобы принять человеческий облик и присоединиться к нищим, так что, скорее всего, ничего страшного не было в том, чтобы слушать этого черноволосого человека. Он немного странно произносил слова, потому что приехал из другой страны, и это было интересно. Он сказал, что им всем нужно объединиться и настаивать, чтобы Спинхэмлэндская система применялась здесь, это был закон и их право, сказал он, и он хотел, чтобы они подняли бунт, но когда дошло до дела, никто не оказался достаточно храбрым. Вскоре после этого человек исчез, и Тэнси так никогда и не узнала, что с ним случилось.Иногда се друзья, другие дети, тоже исчезали. Кто-то сказал, что, когда тебе девять, тебя могут отправить работать на мельницу, туда забирали детей, но кто-то еще сказал, шепотом, и это по-настоящему напугало Тэнси, что нет, это совсем не мельницы, что их забрали люди-свиньи. Тэнси уже видела людей-свиней: у них была жирная грубая кожа, лоснящаяся от жира из-за слишком богатой еды, и маленькие злые глазки, и толстые пальцы с кольцами, и все знали, что нужно держаться как можно дальше от них.Люди-свиньи забирали детей в Лондон в публичные дома. Вот почему нужно было держаться по возможности подальше от них, хотя однажды дети сделают то, что сказал черноволосый мужчина, и они дадут отпор людям-свиньям. Но никто не знал, как это сделать, и, даже если можно было бы найти способ, ни у кого не хватило бы смелости решиться.Но Тэнси думала, что однажды кто-то окажется достаточно смелым или просто достаточно сильно испугается. Она думала, что, если до этого дойдет — если придет ее очередь или очередь ее друзей уезжать в публичный дом, — страх придаст ей силы, чтобы бороться с людьми-свиньями. Она думала, что будет так сильно их ненавидеть, что сможет даже убить.Она не вполне понимала, что такое публичный дом, потому что это слово означало какую-то пищу[70], то есть ее друзей уносили для того, чтобы съесть в горячем аппетитном соусе. Она не могла придумать способ обмануть людей-свиней, и никто из ее друзей не мог, и поэтому она поклялась — по-настоящему торжественно, встав на колени рядом с кроватью и помолившись милосердному Иисусу, смиренно и тихо, «посмотри на меня, смиренную рабу Твою», — что она никогда не позволит людям-свиньям забрать ее, чтобы положить в рагу. Она пообещала всегда хорошо себя вести, если Иисус сделает так, что этого никогда не случится, и попросила Иисуса помочь ей и ее друзьям найти способ сбежать, если люди-свиньи когда-нибудь придут забрать их в Лондон.Мысль о том, что можно как-нибудь сбежать, немного уменьшила ее страх перед будущим.Мысль о том, чтобы как-нибудь сбежать — сбежать от Джо навсегда, — была единственной зацепкой, что позволяла Мел сохранять рассудок и вести себя нормально в обществе Джо и даже обсуждать запланированную вечеринку.Но идеи, планы и различные стратегии беспорядочно роились в ее мозгу, пока однажды утром она вдруг не осознала, что нашла подходящий вариант. Хорошо, теперь я знаю, что делать. Наступило время соединить теорию с практикой. Тайные телефонные звонки агентам по аренде. Несколько вопросов, которые нужно задать, и ответов, которые нужно обдумать. Самая большая сложность заключалась в том, что все это приходилось делать в квартире Изабель, и вся почта посылалась на адрес Изабель, чтобы Джо не догадался, что она делает.— Тебе давно пора было сделать это, — сказала Изабель, красивая и энергичная, с интересной работой и массой любовников, прошлых, настоящих и потенциальных, и которая не вполне понимала, что это такое — выйти замуж за неподходящего человека. Но Изабель понимала, что Джо был достаточно злобным, чтобы устроить на пути Мел всевозможные препятствия, если он узнает о ее планах, и она понимала, что для Мел жизненно важно просто исчезнуть, не оставив никаких следов. Она была хорошей подругой, и ей можно было полностью доверять.Один из агентов прислал сообщение о маленьком доме в крошечной деревушке в Норфолке, и Мел подумала, что, возможно, это именно то, что она искала. Всего лишь маленький коттедж, по словам агента, но очень уютный и прочный. Да, там очень тихо. Он довольно далеко от дороги, если вы хотите романтики. Мел было наплевать на романтику, нужно было, чтобы место было достаточно далеко от дороги, чтобы быть невидимым.Похоже, место было подходящее, но информацию о самом коттедже приходилось принимать более-менее на веру. В конце концов, Изабель поехала туда от имени Мел и позвонила отчитаться, когда Джо не было дома. Дом был довольно старый и немного простоватый, сказала она, но он ни в коем случае не заброшенный и, по ее мнению, как раз подойдет. Там был довольно просторный сад.И никаких соседей рядом, а деревня, которая была в полумиле от него, состояла из нескольких коттеджей, церкви, здания местной администрации и небольших магазинов.— Там немного промозгло, потому что близко к побережью, но мне кажется, это лучшее, что ты можешь найти. И вообще я думаю, что обстановка именно такая, как ты хотела. Дом внутри идеально чистый, хотя мебель немного потертая, а кухня и ванная несколько старомодные.— Я не против старомодности, — сказала Мел. — И я совсем не против промозглости и потертости. Это всего на пару месяцев до операции. После этого неважно, если Джо нас найдет. А до этого времени мне нужно пожить в безопасном, но не слишком отдаленном месте, чтобы рядом были магазины и врачи.Изабель сказала, что это всего в восемнадцати — двадцати милях от Норвича, а вокруг разбросаны еще небольшие городишки.— Послушай, как насчет денег? Я знаю, ты сказала, что справишься, но ты уверена? Ты же не сможешь пользоваться банковским счетом, иначе Джо узнает, где ты.У Мел было немного денег, оставшихся после смерти родителей, и она думала, что при бережливом расходовании их хватит на три-четыре месяца. Они были на отдельном счете в строительном обществе — крохотный плацдарм ее независимости, — и она сможет снять их все перед тем, как уехать, а потом открыть новый банковский счет на другое имя. Когда ты протягиваешь в кассу наличные, люди особо не интересуются тем, кем ты был раньше.В Норфолке она сможет жить очень просто, самым большим расходом будет арендная плата. Она оказалась немаленькой, но ей пришлось согласиться на полгода аренды.— Я полагаю, все в порядке, — сказала Изабель, выслушав ее планы. — Но у тебя нет машины, а там она тебе понадобится.— Машину выследить почти так же легко, как человеку Я справлюсь без нее. Многие справляются.— Но не на окраине Норфолка, — сказала Изабель. — И не с четырехмесячными сросшимися близнецами на руках. Прости, если это звучит грубовато, но тебе нужно быть практичной. Я знаю, что ты собираешься превратиться в отшельника, но тебе придется ездить за едой и выбираться дышать свежим воздухом время от времени.— Я что-нибудь придумаю.— Я уже придумала. Возьми мою машину. Мне все равно пора заводить другую, и стоимость старых машин в наше время смехотворна.— Я никак не могу твою… — Машине Изабель было года три.— Можешь. Пусть это будет подарком на крестины. В любом случае, я крестная Сони. И там открывается задняя дверь, так что ты сможешь убирать туда складную коляску.Так что Мел приняла машину, решив потом найти способ отблагодарить Изабель, и начала продумывать дальнейшие планы. Если каким-то невероятным образом Джо сообразит, где искать ее, и вычислит восточную часть Англии, там столько маленьких деревень и так много домов и коттеджей вдоль извилистых дорог, что ему понадобится уйма времени, чтобы найти ее. Особенно под другим именем.Другое имя. Она использовала имя Шарлотты Квинтон в договоре аренды и открыла счет в строительном обществе на имя миссис Ш. Квинтон, и это дало ей странное чувство близости с Шарлоттой, Виолой и Соррел, которые, видимо, исчезли из поля зрения писателей и историков.Ее захватил дух приключения в то утро, когда Джо ушел в свой офис, а она села в машину Изабель, бросила туда наскоро сложенные чемоданы и осторожно поставила переносную кроватку с близнецами.Уезжая, Мел с трудом верила, что так легко смогла обмануть Джо.

Глава 11Розамунда Раффан думала, что они с Мелиссой Андерсон стали хорошими подругами за то время, пока Мелисса была в клинике с детьми. Роз усердно развивала эти отношения и была довольна тем, чего добилась.Но на самом деле она добилась не так много, как думала. Когда близнецам было четыре месяца, Мелисса исчезла без лишних слов, словно растворилась, забрав с собой детей, и не сказала Роз, куда уехала. Это ее разочаровало и расстроило, но потом выяснилось, что даже своему мужу Мел не сообщила, куда уезжает.Роз была в ужасе, она не могла представить, что можно так поступить со своим мужем. Вырастившая ее старая тетка всегда говорила, что, если тебе повезет получить мужа, нужно относиться к нему с уважением. Конечно, это был безнадежно старомодный взгляд на вещи, но все равно Роз не могла поверить, что Мелисса могла быть такой равнодушной и жестокой с мистером Андерсоном, с этим самоотверженным человеком. Какая сука. И мистер Андерсон совершенно потерял рассудок после ее исчезновения. Ну конечно. Он позвонил Роз домой, рассказал ей, что случилось (было очень приятно стать его доверенным лицом, хотя Роз не дала ему этого понять), и потом сказал, что хочет ее о чем-то попросить.Роз спросила — о чем же, и мистер Андерсон сказал, что дело личное и немного деликатное. Было бы лучше, если бы они встретились. Он не хочет нагружать ее своими проблемами, но…Роз, не уверенная в том, чего он ожидает от нее, подумала немного и затем довольно нерешительно пригласила его к себе домой. Они смогут поговорить без посторонних, потому что она живет одна. Нет, это ее совершенно не затруднит. В любой удобный ему вечер. Прямо сегодня? Да, сегодня у нее нет ночного дежурства. Да, семь часов подходит. Вот адрес. Нет, совершенно никакого беспокойства, и она вполне понимает, Что он не может пригласить се к себе, потому что мало ли кто это увидит.У всего этого был приятный и довольно лестный привкус важности. Это напомнило Роз, что Джозеф Андерсон, возможно, еще до конца года будет сидеть в палате общин, выполняя важные и ответственные обязанности, будет знаком или даже дружен с министрами и госсекретарями. Она собиралась поужинать тостами с сыром, но поскольку придет мистер Андерсон, пришлось забежать по дороге домой в супермаркет. Он, скорее всего, не будет ожидать ужина, и Роз не собирается выказывать никакого любопытства или почтения перед его политическими успехами. Однако лучше, чтобы в доме было что-нибудь посущественнее, чем тосты с сыром.Она купила свежую курицу и грибы в супермаркете и добавила бутылку вина. Она не очень хорошо разбиралась в вине: ее тетка не одобряла, когда женщины пили, и, хотя у Роз уже была парочка нерешительных и вялых приятелей, все они пили крепкие напитки, так что вино было совершенно неисследованной территорией. В супермаркете был целый строй бутылок, сбивающий с толку, с потрясающей разницей в цене, но, в конце концов, она купила что-то под названием «Кьянти Классико», потому что все знают что такое кьянти, а «Классико» звучало убедительно. Она взяла еще бутылку виски и содовую, потому что большинство мужчин любят виски с содовой, и купила свежие цветы по дороге домой: цветы всегда хорошо смотрятся в комнате. Дом был немного старомодный, потому что не было никакой особой причины что-то менять в нем после смерти тетки. Но мебель была хорошо отполирована, и в любом случае Джозеф Андерсон придет не для того, чтобы провести обзор дома и сада.Когда он пришел, она налила ему большую порцию виски и попутно, чтобы смягчить неловкость, сказала:— Знаете, мистер Андерсон, пока вы не позвонили, я вправду не знала, что ваша жена убежала. Я думала — мы все думали, — что она уехала к семье.— Это официальная версия, — сказал он печально. — И слушайте, называйте меня Джо, ладно? Так все называют.— Джо.Он выпил виски и поставил бокал, и Роз подумала, нужно ли снова его наполнить. Виски было ужасно дорогим, но ей не хотелось показаться невежливой. Она снова налила, на этот раз немного меньше.Мистер Андерсон — Джо — рассказывал про Мел и близнецов и сказал, что камня на камне не оставит, чтобы найти их. И вот он подумал: может быть, что-то — какую-то зацепку — Розамунда могла бы найти для него в больнице? Он знает, что, возможно, переступает этические или медицинские границы, прося об этом, но он уже был на пределе своего рассудка, на самом деле. Он понимает, конечно, что Мелисса поддалась панике и убежала, чтобы немного побыть одной. Он понимает, что, скорее всего, это что-то гормональное, из-за родов. Это было сказано без того смущения, которое обычно проявляют мужчины, когда говорят о таких вещах. Даже так называемые новые мужчины. Роз еще больше прониклась симпатией к Джо за то, что он говорил об этом так спокойно, и ей очень польстило, что он открыт с ней.Что его больше всего беспокоит, сказал Джо, это то, что у Мел, скорее всего, очень мало денег. Разумеется, она не сняла ничего с их банковского счета, так что он не представляет себе, на что она живет. Его мучают картины того, как она борется за то, чтобы накормить себя и детей, — и возможно, она не может позволить себе достаточно еды и хорошее отопление, мерзнет, страдает и голодает где-то… Может быть, он просто старомодный романтик со слишком живым воображением, но просто не может вынести это. Роз видела, что он едва сдерживал рыдания, рассказывая об этом.В любом случае, сказал Джозеф, сев немного прямее и говоря бодрым голосом мужчины, решившего взять себя в руки, он думает, что, может быть, офис Бреннана поддерживает связь с Мелиссой для какого-нибудь медицинского наблюдения и у них есть адрес или телефон. Нет, он не будет сам беспокоить Бреннана. Но он знает, что Розамунда была хорошей подругой Мел, и он подумал, что она может заглянуть в медицинские документы. Осторожно и неофициально. Не слишком ли много он просит? Он посмотрел на нее очень пристально, и Роз поняла, что «осторожно и неофициально» означало «секретно и украдкой». Посмотреть дело пациента, чтобы найти адрес или номер телефона, который, скорее всего, держится в тайне.Она осторожно сказала, что все это кажется немного рискованным. И конечно, у них довольно жесткие правила соблюдения конфиденциальности об информации о пациентах.— Я слишком много прошу, — сразу сказал Джо. — Я должен был понимать…Он сделал паузу, нахмурился, и Роз поняла, что он пытается овладеть своими чувствами. Он сидел в кресле у огня, но тут встал, подошел к ней и сел рядом на диван, протянув к ней руки. У него была горячая на ощупь кожа, и руки немного коротковаты, но эти руки, возможно, однажды будут подписывать государственные бумаги, и эта мысль ей очень понравилась. Роз позволила ему держать себя за руки.— Простите меня, — сказал он серьезно. — Я переступил черту, я вижу. Просто я так расстроен, что не вполне понимаю, что делаю. И мне всегда было очень легко разговаривать с вами. Вообще-то я всегда считал вас своим хорошим другом — Его голос прозвучал по-другому. Теплее. — Я всегда думал, что вы тот человек, к которому я могу обратиться в случае беды, Рози.Рози. Это прозвучало так неожиданно интимно и сильно поразило Роз. Никто никогда не называл ее Рози. Она была Розамундой для своей тетки, которая не любила сокращать имена, и в школе она была Розамундой, и для сестры-преподавательницы в школе медсестер тоже. В последнее время она была Роз, это звучало по-дружески, привычно и современно. Но она никогда не была Рози, ни для кого, даже для вялых бойфрендов. И это почти что заставило ее ощутить себя другим человеком. Кем-то, кого мужчины — даже такие важные мужчины, как Джозеф Андерсон, — могут найти привлекательными.Он все еще держал ее руки в своих. Роз чувствовала, что ее это нисколько не раздражает. Спустя мгновение она сказала:— А полиция? Вы думали о том, чтобы поручить им найти Мел?..Это явно было не то, потому что в его глазах промелькнул неожиданный гнев.— О нет, полицию нельзя в это вмешивать. Это не в мою пользу. Публичность может сильно повредить.— А это важно?— Я имею в виду, повредить Мел и близнецам, — быстро сказал он. — Вы понимаете, конечно.Роз не понимала совсем, и она не знала, почему Джо не позвонит в полицию, но не решилась ни о чем расспрашивать. Помолчав минуту, она сказала:— Я посмотрю, что смогу выяснить. Возможно, там есть какая-то зацепка. Я, конечно, смогу просмотреть дело Мел, чтобы никто не узнал, и поговорю с секретаршей мистера Бреннана — я довольно хорошо ее знаю.— Отличная идея, — сказал он оживленно. — Девичьи дела. Сплетни. Вы сделаете это для меня, Рози?Рози. Роз допустила возможность, что Рози, скорее всего, готова совершить все эти бесстрашные и безрассудные поступки (такие, как позволять чужому мужу держать тебя за руки?..).— Да, — сказала она. — Да, я сделаю. И если я что-то найду, что сможет помочь, адрес или что-то в этом роде, я позвоню вам, да?— Я буду вам так признателен.Он поставил стакан с виски и сказал, что ему, наверное, пора, он и так уже занял большую часть ее вечера.То, что он жадно взглянул на потрескивающий камин и удобное кресло с вечерней газетой, заметила Роз, но сказала именно Рози:— Не знаю, ужинали ли вы, но я буду рада, если вы разделите со мной ужин.— Я не хочу доставлять вам хлопоты…— Никаких хлопот. Просто курица. — Пауза. Не торопи события, Роз. — Там достаточно для двоих, и я думаю, что вам стоит остаться. После всех этих переживаний… А пока мы едим, я постараюсь подумать, как еще можно выйти на след Мелиссы в больнице.— Вы очень добрая девушка, — сказал он. — Сочувствующая. Я с удовольствием разделю с вами ужин. Слишком одиноко в большом доме сейчас. Помочь вам с едой?Было так волнующе видеть мужчину у себя на кухне; он не вполне привычно обращался с тарелками и ножами, но быстро и легко открыл бутылку вина. К счастью, оно подошло; Роз выпила бокал, а Джо допил остальное, и немного раскраснелся, хотя Роз подумала, что она, скорее всего, тоже. Такое неожиданное событие. Пригласить мужчину на ужин и разрабатывать план найти Мел. Может быть, это еще немного от вина.После еды Джо выпил еще виски и снова заговорил о Мел и близнецах:— Если бы я только знал, где она, Рози, — мне невыносима сама мысль о том, что эти два беспомощных ребенка находятся где-то в нищенских трущобах.Он замолчал, моргая, и стал рыться в кармане в поисках платка. Роз вышла в кухню, чтобы приготовить кофе и дать ему возможность справиться со своими чувствами. Бедняга. Не часто видишь мужчину, который дает волю чувствам; ей очень льстило, что такой важный мужчина держится с ней так легко.Вернувшись в комнату, она увидела, что он налил себе еще виски; очень хорошо, что он чувствовал себя здесь как дома, раз сделал это. Он сказал, что ему очень жаль, что он ведет себя как старый дурак и дает волю чувствам, но у него нет никого, с кем он мог бы так поговорить, — никого, кого он мог бы попросить о помощи.Он откинулся на спинку дивана и одной рукой как бы невзначай обнял Роз за плечи. Он прижал ее к себе и наклонил голову, чтобы поцеловать ее. Роз так разволновалась, что он нашел ее привлекательной для поцелуя, что ей было все равно, что его поцелуй был слегка слюняв и пах виски и что его руки жадно шарили под ее свитером. Но когда его руки неожиданно опустились вниз, скользнули под юбку и проникли прямо между бедер, она ахнула и постаралась отодвинуться. Никогда нельзя делать это с чужим мужем — тетя Роз не осмелилась бы даже подумать об этом. На мгновение тень ее тетки появилась в комнате, а потом Джо пробормотал что-то о том, что любит ее и хочет ее, и слово «любовь» прозвучало как благословение. Любовь. Он любит ее. Он так сказал. Это все меняет: это превратило кувыркание на диване во что-то серьезное и определенное.Она была рада, что, хотя у нее не было ни одного нормального приятеля, она не была девственницей. Что она делала это с кем-то — ну, почти делала. Вроде как делала, несмотря на то, что парень был неумелый, и все это произошло на ужасном выпускном вечере в чьем-то богатом родительском доме, когда все разошлись парами по спальням.Обычно нужно избегать того, кто остался один в такой ситуации, но это был случай, когда нужно было или соглашаться на то, что осталось, или потом жалеть. Роз была сыта по горло тем, что она всегда оставалась одна и что в восемнадцать лет все еще была девственницей, что вообще-то у нее никогда не было приятеля.Поэтому она и тот парень без пары пошли в одну из спален, то есть в комнату гувернантки, потому что все остальные помещения к тому времени были заняты. Из соседней комнаты доносился звук скрипящих пружин и приглушенные хихиканья, а потом было пять минут стыда и еще пять минут ощупывания, сопровождавшегося прерывистым дыханием… Когда он расстегнул штаны, Роз была удивлена, потому что уроки биологии не вполне готовят тебя к реальности.Она помнила ощущение грубой твердой плоти, которая проникала в нее, повреждая и разрывая, и горячего дыхания в лицо, и как она подумала: неужели это все, и как скучно все это и утомительно. Им пришлось вытереть одеяло гувернантки салфетками, и потом Роз увидела, что лежала на своей юбке, которая тоже испачкалась, так что ей пришлось надеть ее задом наперед и так носить до конца вечеринки, и с тем парнем они избегали разговаривать до конца вечера. Она подумала, что если это то, что воспевают поэты, и на чем основана вся культура современных любовных песен, и ради чего люди умирали и отрекались от престола, то, насколько она поняла, ей этого не надо.Но Джо Андерсон любил ее, он был старше и более опытный, и это было другое.Но разницы не было. Он взгромоздился на нее, говоря, что она невероятно помогла ему, что он был таким мрачным и обезумевшим, а она была так добра. От него немного пахло виски, и его движения были резковатыми. Роз старалась на это не обращать внимания, она старалась не замечать, что он был тяжелый и ей трудно было дышать. Диван был довольно узким для двоих, но Роз не была уверена, стоило ли предложить ему перейти наверх в спальню.Потом, похоже, у него возникли проблемы с тем, чтобы войти в нее, какое-то мгновение Роз думала, что он вообще с этим не справится, потому что у нее между ног ощущалось нечто мягкое. Она не представляла себе, что делать в такой ситуации. Но потом он справился с собой и начал двигаться настойчивее и быстрее, так что ей пришлось выкрикнуть, что она не выпила таблетку и все такое.После этого он сказал, что извиняется, что не смог остановиться вовремя, но он был во власти такой страсти… Так восхитительно было услышать от него такое, даже несмотря на то, что Роз не особо понравилось то, что он делал. Она сказала, что ему вовсе не стоит об этом беспокоиться.Он выпил еще виски, и Роз хотела вызвать такси, потому что он выпил довольно много, но он сказал, что все будет нормально, он был одним из тех редких людей, чьи реакции только обостряются от пары стаканов спиртного.После его ухода Рози оделась и пошла мыть посуду. Работы было довольно много, и, потому что она не сделала этого сразу же после еды, как обычно, посуда была жирной, и жир застыл, высох и прилип к кастрюлям. Она вымыла и вытерла все, с особенной осторожностью протерев бокалы, которые достались ей от тетки. Тот, из которого пил мистер Андерсон, оказался с трещиной. Когда Роз доставала его из серванта, на нем не было трещины, так что, видимо, он слишком резко поставил его на стол. Жаль, потому что теперь набор был неполным, но они же были такие хрупкие, и нельзя ожидать, что мужчина будет осторожно обращаться со стеклянными бокалами.

Глава 12В точности так же, как бесстрашная и безрассудная Рози пригласила Джо Андерсона на ужин, так же Рози пробралась в кабинет Мартина Бреннана после смены и начала рыться в его папках.Роз и подумать не могла сделать что-то подобное: разумеется, она никогда не стала бы читать конфиденциальные сведения о пациентах или коллегах, но Рози получала потрясающее удовольствие от этого. Как героиня шпионского фильма. Бесстрашная и находчивая. Которая рискует всем ради мужчины, который любит ее.Сначала ничего не было, и это было досадно, не потому что Роз было дело до Мелиссы, а потому что нужна была причина, чтобы позвонить Джо. Конечно же, должна появиться в конце концов какая-то зацепка, и когда она найдет ее, то позвонит и предложит снова приготовить ужин для них двоих. Она в этот раз сделает что-нибудь особенное, с большим разнообразием блюд, и украсит стол свечами и хрустальными бокалами своей тетки — в серванте осталось еще целых три нетреснутых.Она записалась к своему терапевту, чтобы он выписал ей противозачаточные таблетки. Важно было показать Джо, что она отвечает на его любовь — что ей понравилось, как они занимались любовью, и что она хочет, чтобы это случилось снова, и чтобы он не волновался о том, чтобы вовремя остановиться. Эта мысль слегка смущала Роз. Было бы проще купить презервативы, чем садиться на таблетки, но это, пожалуй, было бы еще более неловко, особенно если она будет покупать их в маленьком местном супермаркете, где она сама и ее тетка были многолетними постоянными покупателями и где персонал знает всех покупателей, дружелюбно рассматривает покупки и иногда отпускает комментарии. Представить только, как она поставит перед кассой корзину с вином, ароматизированными свечами и презервативами. Купить таблетки — намного лучшая идея, все сейчас принимают их.Однако прошло три недели, прежде чем она смогла позвонить в офис Джо.— Может, это не так уж и много, — сказала она, — так Что я не хочу слишком вас обнадеживать. Но возможно, На это стоит взглянуть.— Да? — По телефону его голос звучал строго и по-деловому. Роз представила, как он сидит за столом, деловой и занятый, одетый в накрахмаленную белую рубашку и темный костюм.— Сегодня утром, — сказала она, стараясь говорить ему в тон по-деловому, — мистер Бреннан получил письмо с пометкой «Личное». Его секретарь взяла его из почты — все секретари забирают почту боссов и приносят ее им в десять часов каждое утро. Конечно, она не открыла письмо, но после того, как мистер Бреннан прочитал его, он попросил ее организовать встречу с одним из детских хирургов. Она сказала мне об этом в обед в столовой — она, кстати, моя подруга, и мы часто обедаем вместе.Стоит ли говорить, что она тщательно подпитывала эту дружбу в течение последних трех недель.— Мистер Бреннан не сказал ничего про пациента, для которого эта встреча, — сказала Роз, — и его секретарь думает, что это довольно странно, потому что обычно он просит ее собрать все данные на пациента и все такое и убеждается, что она будет свободна, чтобы делать записи на встрече.— Ты думаешь, что письмо прислала Мелисса? — Роз думала именно так, но после прямого вопроса она заколебалась. Может быть, она приняла скоропалительное решение. Но еще до того, как она заговорила, он сказал: — Это разумное предположение, конечно, — и Роз немного расслабилась.С абсолютным бесстрашием она сказала:— Если это Мелисса, похоже, она договаривается об операции для близнецов у вас за спиной, да? — и в этот раз услышала, как он быстро вздохнул в трубку. Да, она была уверена, что это привлечет его внимание.Но он только сказал:— Ты нашла что-нибудь еще?— Да, нашла. — Роз старалась говорить не так победоносно. — Я достала конверт из мусорной корзины до того, как пришла уборщица. И я думаю, что я смогу разобрать марку.— Хорошая девочка.— Она запачкана, но читаема. Норвич. И буква «В» после Норвич. На почте сказали, это означает Восток. Я звонила на почту, чтобы уточнить. — Она замолчала, чтобы до него дошел смысл сказанного, и затем продолжила: — Так что я думаю, что Мел и близнецы где-то на восточном побережье Норфолка, прямо рядом с Норвичем.— Прекрасно, — сказал он. — Просто прекрасно.О, теперь в его голосе появилось тепло.— Как вы думаете, вы сможете там ее найти? — спросила она.— О, думаю, да. Это не такая уж густонаселенная территория, восточное побережье. Не то что большой город. Я отправлю туда частного детектива, — быстро ответил он.— Может быть, она там под другим именем?— Да, но мой человек будет искать молодую женщину с двумя маленькими детьми, которая приехала в определенный день. — Снова небольшое высокомерие. «Мой человек».— Да, понятно.— Нужно будет просто проверить недавно сданные дома или, может быть, списки постояльцев в гостиницах, — сказал Джо, — хотя я не думаю, что она поселилась в гостинице.Роз тоже так не думала. Она осторожно спросила:— Вам нужен конверт? Для… для вашего детектива?— Я думаю, он бы пригодился, правда? — Он замолчал, и Роз с надеждой ждала, что он скажет, что заедет к ней сегодня вечером. Она уже размышляла, сможет ли улизнуть к парикмахеру в обеденный перерыв.Но он сказал:— Я так занят эти дни. Выборы, понимаешь…— Да, конечно.— Ты не могла бы подсунуть его под дверь, когда будешь проходить мимо?— Да, да. Конечно, я так и сделаю. — Роз не собиралась проходить мимо, потому что дом был довольно далеко от больницы и от ее дома. Но она добавила: — Да, я подсуну его под дверь.— Ты звезда, Рози. Я расскажу тебе, как идет поиск.Той ночью она легла спать, размышляя о том, когда лучше отнести ему конверт, в какое время дня, чтобы застать его дома. Ранний вечер подойдет, часов в семь. В это время Джо уже вернется с работы, но еще не успеет куда-нибудь уйти. Да, она зайдет завтра вечером около семи.Погружаясь в сон, она думала о том, какое место нашла себе Мелисса Андерсон и где именно была она в Норфолке.Крохотная деревенька называлась Касталлак. Первые несколько недель каждый скрип старой лестницы коттеджа заставлял Мел просыпаться в ужасе, и она впадала в панику от вида каждого незнакомца, прогуливавшего собаку по дороге перед домом или наблюдавшего за птицами в полях за ним. Но вскоре она поняла, что это довольно мирное и тихое место.Касталлак находился почти на границе самой восточной точки Англии, и коттедж был буквально в полумиле от начала береговой линии. Существовало несколько довольно интригующих местных легенд о том, что это место было одним из сторожевых постов друидов; о том, как они поставили стражей — кастелянов — вдоль побережья, чтобы защищать Англию от возрастающей угрозы вторжения христианских монахов, французов, римлян и разных викингов. Было бы интересно прочитать немного больше об истории этого места, и Мел почти начала жалеть, что не пробудет здесь достаточно долго, чтобы по-настоящему его узнать.Она решила, что через месяц будет чувствовать себя в достаточной безопасности и напишет Мартину Бреннану, чтобы спросить, могут ли они начать приготовления к операции. Она объяснит, что оставила Джо, попросит его провести операцию от своего имени и сохранить это все в полном секрете. Она была уверена, что он поймет все правильно, и думала, что может доверять ему. Письмо придется отправить в больницу, но если оно будет помечено как личное, то попадет прямо к нему.Как и сказала Изабель, коттедж был довольно простой и маленький. Там была гостиная со старомодным открытым камином, в нее выходила кухня; за дверью располагалась винтовая лестница, которая вела в две маленькие спальни — одна еще с одним небольшим камином — и ванную. Все было незамысловатым, но ничего плохого в этом не было. Система горячего водоснабжения была немного несовременная, но в рабочем состоянии. «Я справляюсь, я выживаю, — думала Мел. — Значит, все в порядке».Ей нравился Касталлак, и ей нравилось огромное небо и чистый восточный свет. Какой художник сказал, что нигде в мире нет такого света, как в Норфолке? Тернер, наверное. И коттедж был таким местом, которое она с удовольствием взялась бы отремонтировать — обновить износившиеся оконные рамы и кирпичную кладку, которая размякла до красного цвета за годы и которая в зареве заходящего солнца выглядела словно залитая огнем. Было бы даже приятно объехать местные антикварные магазины в поисках отдельных предметов действительно красивой старой мебели — резные сундуки для хранения постельных принадлежностей или викторианские столы для шитья с шелковыми мешочками под крышкой. Конечно, она не сделала этого. Состояние коттеджа было заботой владельца, и не было лишних денег на то, чтобы покупать мебель. И к тому же она все еще боялась вывозить близнецов, кроме самых необходимых случаев, чтобы никто не узнал, что они тут живут.Так что большую часть времени она проводила в коттедже и работала в маленьком заросшем саду, пока Симона и Соня лежали на коврике на траве или в своей переносной кроватке. Она читала и немного рисовала, слушала музыку и смотрела маленький портативный телевизор, хотя прием был не очень хороший. Изредка она набиралась храбрости и отправлялась с близнецами на прогулку по дорогам, но всегда боялась встретить кого-то, кто по деревенской привычке остановится и заговорит. Близнецы получали достаточно свежего воздуха в саду в восхитительном солнце позднего лета, а Мел — достаточно физической нагрузки в уходе за садом. Одежды она привезла коляску туда, где начинались болота — здесь они назывались Марш-Флэтс и в конце сливались с Северным морем, — но это было такое унылое место и там было столько табличек, предупреждающих о ненадежной зыбкости самих низменностей, что она повернула назад.Молоко, яйца и сыр поставляла близлежащая ферма, и один раз в неделю она ездила в Норвич за покупками в один из больших супермаркетов. Она делала эти вылазки в разные дни, каждую неделю ездила в другой супермаркет, закутывая близнецов как можно больше и используя в качестве коляски широкую переносную кроватку, которая ставилась на разборные колеса. Ее покупки были обычными и непримечательными, и любой, кто смотрел в коляску, увидел бы только двух детишек, спящих рядом, и не провел бы связи между неброско одетой женщиной с детьми и недавними близнецами Андерсон, которые вызвали такой интерес в прессе.Она открыла счет строительного общества в Норвиче как наследство своих родителей и была вынуждена использовать собственное имя, но это было маленькое местное строительное общество, и вряд ли Джо определил бы его. Она не рискнула пользоваться какой-нибудь кредитной картой и снимала наличные первого числа каждого месяца, чтобы покрыть издержки по дому, и оформляла перевод на счет агентства по найму, потому что аренда была на имя Квинтон. Кроме этих поездок за покупками и случайных походов в библиотеку или книжный магазин, она никуда не ходила.В коттедже не было телефона, и Мел не рискнула установить его, чтобы Джо не смог выследить ее по нему. Мобильные телефоны использовались преимущественно молодыми энергичными бизнесменами, но уже становились более доступными, хотя оставались довольно дорогими. Мел купила самый дешевый, какой нашла, чтобы иметь возможность вызвать помощь в случае необходимости. Изабель звонила ей каждые два-три дня. Джо, похоже, сказал, что Мел уехала к родителям на одну-две недели, и, насколько знала Изабель, он не затевал расследование о ее местонахождении. Это значило, подумала Мел, что он либо принял мой уход, либо слишком хитро организовал поиски. Ну что ж, любые незнакомцы в Касталлаке будут заметны, и, если Джо пришлет частных детективов, она узнает об этом.Она боялась, что ей будет скучно, но этого не случилось. Ей нравилось возвращаться из еженедельных поездок за покупками, открывать дверь в коттедж своим собственным ключом, ставить коляску в углу кухни, разговаривать или петь девочкам, пока вынимает продукты. Они уже откликались на ее голос, тихонько смеясь и поднимая свои маленькие ручки. (Но это всегда была правая рука Симоны и левая рука Сони, потому что они все еще были заключены в беспомощные объятия…) Они любили звук ее голоса, и они любили, когда она пела. Может быть, у них будут музыкальные способности.Каждый вечер после того, как близнецы были накормлены и выкупаны, она готовила себе еду, а потом уютно устраивалась на продавленном диване и включала музыку в маленьком кассетном плеере, который прихватила с собой, уходя из дома. После пары недель погода стала дождливой, и было довольно приятно каждый вечер закрывать занавески, зажигать огонь из поленьев, взятых в небольшом сарайчике у коттеджа, и слушать, как дождь стучит в окна. Она начала уже расслабляться, чувствовать себя в безопасности. Даже до того, как закончился самой себе назначенный месяц, она почувствовала, что готова написать письмо Мартину Бреннану, и в тот же день опустила его в маленький деревенский почтовый ящик. Она удивилась самой себе, когда на следующее утро проснулась с приятным ощущением того, что он, может быть, прочитает это письмо уже в тот же день. Нет, конечно, нужно прибавить несколько дней на работу местной почты. А потом еще пара дней уйдет на получение его ответа. И возможно, как раз через неделю у нее уже будет его письмо. Может быть, он даже приедет посмотреть на близнецов. Наивно и по-детски так думать? Что ж, она все равно будет так думать. Он сможет остановиться в деревенском трактире, когда приедет, а в один из вечеров Мел приготовит им ужин.Роз решила приготовить ужин и принести его Джо домой вместе с конвертом из Норфолка. Бедняга все еще один в своем большом доме, чувствует себя, должно быть, очень одиноко и, наверное, будет рад хорошей еде. Роз не будет настаивать на том, чтобы остаться и поесть вместе, но он наверняка предложит это сам. Он сможет рассказать, как продвигаются поиски Мел, он обещал это, и она очень хотела послушать.На следующий день после того, как она позвонила насчет конверта, ей принесли цветы. Богатый букет из розовых и белых гвоздик, завернутый в целлофан, и с карточкой, подписанной круглым, довольно детским почерком, почти наверняка рукой флориста. Ее имя было написано неправильно: «Для Розамунды. Спасибо большое за Вашу доброту. Самые теплые пожелания. Джо Андерсон».«Самые теплые пожелания». «Спасибо большое за Вашу доброту». Это не вполне те слова, которые можно ожидать от мужчины, который сказал, что любит тебя, и который раздел тебя и разделся сам на твоем диване, а потом извинялся, что был так поглощен страстью, что не смог выйти до того, как достиг оргазма. Но конечно, у него столько дел, и возможно, рядом были люди, когда он звонил, чтобы заказать цветы. Роз могла это понять. Она решила вести себя сдержанно и тактично, хотя правда будет иногда шепотком просачиваться наружу. «Джозеф Андерсон был замечен с таинственной дамой, которая, как говорят, его близкая подруга». Такие сплетни обычно появлялись в газетах. Это было бы романтично.Она с удовольствием планировала ужин, который принесет ему домой. Купила свиные стейки в супермаркете, тайно польщенная комментариями продавщиц: «Два стейка, мисс Раффан? Это необычно для вас. У вас гость?» Роз улыбнулась и сказала: да, друг придет поужинать, нет ли у них в продаже яблочного пюре? О да, там, на новой полке. Приятно было думать, что люди в супермаркете будут сплетничать, когда она уйдет, говоря друг другу, что она темная лошадка, эта мисс Раффан, и гадая, был ли этот гость ее ухажером.Придя домой, она радостно возилась на кухне, готовя стейки в грибной подливке и перекладывая яблочное пюре в маленький контейнер, чтобы потом разогреть. Если она немного недоварит картофель в мундире, его можно будет завернуть в фольгу и довести до полной готовности в микроволновке у Джо. Она подумала про десерт и решила сделать пирог с патокой — все мужчины любят пирог с патокой. Она раскатала пирог по старинке, как ее учила тетя, используя не скалку, а бутылку от лимонада с холодной водой, и обсыпала верх подсушенной хлебной крошкой. Все это очень хорошо пахло в духовке.Шел сильный дождь, когда за ней приехало такси. Поездка туда на такси обойдется довольно дорого, но до дома Джо было две пересадки на автобусе, и Роз не могла везти свинину и пирог на автобусе.Даже после всех этих лет она немного нервничала и испытывала чувство вины из-за дороговизны такси. Ее тетка не одобряла траты на подобные вещи. На что Господь дал тебе ноги, говорила она, если не для ходьбы? Она не вполне одобряла и то, чтобы люди выходили куда-либо после темноты, разве что на церковную службу или в случае крайней необходимости, когда нужно сыграть роль доброго самаритянина. Но обычно, как только наступала темнота, занавески плотно задергивались и двери и окна безапелляционно закрывались. Сила Сатаны повсюду, говорила тетка Роз сурово, но ночью он силен как никогда. Когда ночь затемняет улицы, сыны дьявола рыщут повсюду, управляемые не только дерзостью, но и вином. Сама тетя никогда не упоминала в этой цитате вино, что было для нее характерно. А может быть, она и не знала всю цитату до конца.Роз попросила таксиста высадить ее в конце ближайшей улицы. Она уже решила, что остаток пути пройдет пешком, на случай если ее заметят соседи. Нужно помнить, что Джо был довольно важной персоной и, возможно, вскоре станет еще более влиятельной особой. Не нужно давать людям повода сплетничать про него — хотя бы не о чем-то низком. Романтические сплетни подойдут.Таксист запросил восемь фунтов семьдесят пять центов, и это было больше, на что Роз рассчитывала. Оставалось надеяться, что Джо предложит отвезти се домой, потому что у нее осталось в кошельке только пять фунтов.Впрочем, он может предложить ей остаться на ночь. Роз не знала, радоваться такой перспективе или опасаться ее.По-прежнему шел сильный дождь, и на дороге было много грязи. Роз надела плащ и натянула капюшон на голову, потому что она не смогла бы нести одновременно и зонт, и сумку с едой. Она сможет стянуть капюшон до того, как постучит в двери: она не хотела, чтобы Джо видел ее с клеенчатым капюшоном на голове. А вот туфли на высоких каблуках, которые в выгодном свете выставляли ее лодыжки, быстро промокли от дождя и грязи. Капюшон уже тоже сполз немного, и ее волосы начали намокать. Ну ладно, в доме она сможет обсохнуть и согреться.В большой гостиной горел свет, и машина Джо стояла на парковке. Сердце Роз забилось в тревожном ожидании, и в уме она уже представляла Джо — как он открывает двери и встречает ее с удивлением и радостью, потом он ведет ее в теплую кухню, чтобы она могла обсохнуть. Как чудесно пахнут твои влажные волосы, Рози… Потом он вытрет ей волосы полотенцем и наклонится, чтобы поцеловать шею сзади, как это делают в кино. Да, и он скажет, что свинина и яблочный соус — его самое любимое блюдо. Ты такая заботливая. Мы откроем к ужину бутылку вина, правда?..Она как раз поравнялась с воротами, когда открылась парадная дверь и через сад протянулась полоска света. Джо вышел из дома с маленьким чемоданом в руках, закрыл и запер за собой дверь. Этого в плане не было, так что Роз замешкалась.Она видела, как он кладет чемодан в багажник и закрывает крышку, и отступила в тень густой изгороди. Он не может уехать — он же не уедет, не сказав ей? Мужчина, который был во власти такой страсти той ночью, что не смог вовремя остановиться?..Тем не менее, он уезжал. Он быстро прошел через газон и подошел к небольшому проему между своим домом и соседним. Роз, заинтересованная и озадаченная, немного прокралась вперед, дойдя до соседнего дома. Кто-то открыл дверь, и Джо говорил что-то про то, что вот ключ, и спасибо за то, что они согласились присмотреть за домом, пока его не будет. Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы с доставкой молока не произошло ошибки и бутылки не начали скапливаться перед дверью. А то получится прямо приглашение для взломщиков, правда?О да, сказал он, всего на пару дней, как и планировалось. Да, все это работа и никаких развлечений, но знаете же как говорят: от работы еще никто не умирал, ха-ха. Да, с ним вернутся жена и близнецы, они провели пару недель в Норфолке — это чудесное тихое место. Отдых очень помог Мел, она была немного раздражена всем этим интересом прессы к близнецам, и потом, она еще не совсем оправилась от родов, вы же понимаете, как это у женщин. Все же он рад, что она и девочки возвращаются, без них дом похож на морг. Ладно, вот ключ. Спасибо большое.Он вернулся к своему дому, сел в машину и уехал.Через несколько минут Роз повернулась и побрела домой. Ее ноги в красивых туфлях на тонкой подошве промокли, а волосы прилипли к шее в том месте, где дождь попадал под капюшон. Но все это было не важно. Было только ощущение безысходности и страдания, а люди, которые пишут о поэтичности дождя, который смешивается со слезами и смывает горе несчастной любви, явно никогда сами этого не ощущали — с промокшими ногами и замерзшими руками, с тяжелой сумкой с остывающей свининой и подливкой, просачивающейся в свежий пирог… Она выбросила еду вместе с сумкой в первую же урну, которая ей встретилась.Джо выследил Мелиссу — его детектив, наверное, нашел ее и сказал ему, где она. И сейчас он привезет ее назад. Он не позаботился сообщить об этом Роз, хотя обещал, хотя сказал, что любит ее, и занимался с ней любовью той ночью…Похоже, она сама выставила себя дурой. Похоже, ее тетя была права в своих предостережениях. Знай себе цену. Мужчина никогда не уважает девушку, которая позволяет ему делать все, что он хочет.Было почти девять, когда она наконец попала домой. Красные и белые гвоздики Джо все еще стояли в вазе на Столике в прихожей, запах их наполнил дом, смешиваясь с ароматом жареной свинины из все еще теплой плиты. Роз неожиданно стало так дурно, что пришлось бежать в кухню, где ее вывернуло в глубокую старомодную раковину. С этого момента страдание и стыд всегда будут пахнуть гвоздиками, свининой и мокрым кухонным полотенцем.После того как ее перестало тошнить, она выпила воды и выбросила цветы в мусорную корзину. Затем принесла упаковку противозачаточных таблеток из ванной и отправила их туда же. Только зря потратила деньги на рецепт, сказала бы тетка. Ты должна была знать, что он бросит тебя после того, как ты позволила ему отыметь тебя. Отыметь. Неужели это все, что было?

Глава 13Мел рано легла спать после дня усердной работы в саду. Перед сном она долго лежала в горячей ванне, чтобы расслабить ноющие после длительной прополки мышцы. Так приятно было иметь свою собственную постель, после всех этих лет, когда ее приходилось делить с кем-то, кто тебе не особо нравится. Сегодня ночью стало холоднее, и она разожгла в камине небольшой огонь. Когда она была ребенком, у нее в спальне зимой всегда горел камин. Поразительно, он создает такое приятное чувство защищенности. Как бы ей хотелось, чтобы у близнецов тоже осталось это воспоминание теплой защищенности во время засыпания.Пламя играло тенями на белых стенах, и близнецы мирно спали в своей кроватке возле окна. Симона любила рассматривать причудливые узоры, которые утренний свет, проникая через ветки деревьев, рисовал на стене, и поэтому Мел поставила кроватку так, чтобы Симона была ближе к окну. Возможно, Симона будет заниматься искусством — рисованием или дизайном, а Соня — музыкой.Она немного почитала, чувствуя, что начинает засыпать. Когда она потянулась, чтобы выключить ночник, угасающий огонь в камине на мгновение слился с тонким лучом лунного света, просочившимся в комнату там, где Мел неплотно закрыла занавески. Очень мило. Она заберет лунный луч и запах горящих поленьев в свой сон. У нее было ощущение, что сегодня ночью ей приснятся приятные сны. «Мартин Бреннан?» — пронеслось у нее в голове, и ее губы расплылись в улыбке. Это была вероломная мысль — но все же, она вскоре получит от него письмо, уже прошла неделя с тех пор, как она отправила свое.Она уже почти заснула, когда в ее сознание проник звук. Она не почувствовала страха, она уже знала почти все звуки в коттедже; это, скорее всего, ветер в саду или деревянная крыша потрескивала в холодном ночном воздухе. Нет, вот снова. Мел села, напряженно вслушиваясь. Это был не звук от крыши или старого дерева, это было больше похоже на тихие шаги вокруг коттеджа. Кто-то бродит по саду? Она взглянула на часы у кровати. Ровно полночь. Возможно, это просто лиса роется в мусоре, ничего больше. Двери коттеджа она заперла, прежде чем лечь. На двери главного входа был мощный засов, а маленькая дверь из кухни закрыта на цепочку. Никто не сможет залезть. Она приготовилась снова лечь.Звук раздался снова, в этот раз ошибки не было: этот скрипучий звук издавали ворота, ведущие в задний сад коттеджа, когда их открывали. Значит, там действительно кто-то бродил! Какое-то время, охваченная паникой, Мел не знала, что нужно делать. Она взглянула на близнецов, они все еще спали.Ночной грабитель? Но в коттедже не было абсолютно ничего, что стоило бы украсть. «Да, но дом расположен в таком уединенном месте, — пронеслось в голове Мел. — А что, если меня заметили и все знают, что я живу одна с Двумя детьми…»Она схватила халат, лежащий в ногах кровати, и накинула его па плечи, соображая, что делать. Она оставила мобильный телефон внизу, включив его на зарядку, но она может спуститься и за минуту вызвать помощь: 999, и полиция приедет с визжащими сиренами и мигающими огнями. Да, но полицейский участок здесь курирует большую территорию, и находится он в соседней деревне, семь миль отсюда. Им понадобится минут десять, чтобы доехать? Да, не меньше. А что, если он ворвется сюда за эти десять минут? Но давай удостоверимся в фактах, прежде чем начнем вовлекать сирены и голубые сверкающие огни.Она осторожно подошла к окну и всмотрелась сквозь тонкую полоску, которая осталась незанавешенной. Вокруг стен коттеджа лежала глубокая темнота, и ничто не шевелилось. Ложная тревога? Или только что было какое-то движение как раз под этим окном? Она обернулась на кроватку близнецов. Пожалуйста, только не просыпайтесь, близнецы. Вы только испугаетесь, а я отдам все на свете, чтобы вы не пугались.Послышался хруст шагов прямо под окном, и в поле зрения Мел попал темный силуэт мужчины. Его голова была откинута назад, словно он всматривался в окна коттеджа, рассматривая, есть ли кто-нибудь там. Мел тотчас отпрянула от окна, слушая, как сердце громко стучит в груди. Там кто-то есть! О боже, о боже, почему, прячась от Джо, я приехала сюда! Почему я не поселилась в каком-нибудь большом современном доме, где люди остаются чужими друг другу, но ответят на крик о помощи!Она осмотрела комнату. Симона все еще спала, а Соня проснулась и повернула голову к окну. «Она знает, что там кто-то есть! — подумала Мел. — Или она просто чувствует мой страх». В ней проснулась ярость. Чудовищно, возмутительно; подлый, низкий грабитель приходит шпионить, крадется вокруг дома и пугает детей!Дверь спальни была старомодной, деревянной, со щеколдой. Она не закрывалась на ключ, конечно, и в спальне не было ничего достаточно тяжелого, чтобы подпереть дверь. Но около кровати стояла массивная фаянсовая лампа, ею можно нанести довольно сильный удар. Сможет ли она воспользоваться ею, если он проникнет в дом? Она снова посмотрела на близнецов. Да, она сможет. Хорошо, теперь надо пробраться вниз к телефону.Она пересекла комнату и поспешно пошла вниз по узкой лестнице, пытаясь делать это очень тихо, чтобы не побеспокоить близнецов. Если он услышит, как плачут дети, то сразу поймет, как она невероятно уязвима.«Большой злой волк вынюхивает вокруг загона с ягнятами — не думай об этом!»Она открыла дверь в гостиную; от легкого движения воздуха угли умирающего огня на мгновение вновь ожили и вспыхнули огоньком. Тени зашевелились, и Мел подумала, что он уже внутри. Нет, это только камин. Ладно, пока все не так плохо. Телефон был там, где она его оставила, воткнутый в розетку рядом с камином. Она была на середине комнаты, когда увидела, как что-то движется за занавешенным окном. В следующее мгновение раздался стук в дверь.Мел почти дотянулась до телефона, но настойчивый стук заставил ее застыть, а затем обернуться к двери.Снова постучали, на этот раз громче. Конечно, он знает, что она здесь. Неужели он правда думает, что она откроет дверь в это время ночи? Или что она будет вести себя как беспечная героиня фильма ужасов семидесятых и пригласит заблудившегося путника или застрявшего водителя в свой одинокий коттедж? «Сломалась машина? Хм, хм, какая жалость, о да, конечно, вы можете войти и воспользоваться моим телефоном…»Дрожащими руками она пыталась включить телефон, когда послышался звук снаружи и, к ее ужасу, старинная дверная ручка пошевелилась. Он пытается войти, подумала Мел, и в этот жуткий момент ей на ум пришла известная сцена из «Красной Шапочки» — та часть истории, где девочка стучит в дверь дома бабушки, и ей отвечают: «Дерни за веревочку, щеколда и поднимется…»И щеколда поднималась. Дверь медленно открывали с той стороны: Мел ясно видела это в неверном свете умирающего огня. Дверь слегка содрогнулась от давления. Она не откроется, конечно, она крепко заперта на замок и засов. Но вдруг он подойдет к двери кухни и сможет открыть цепочку? Или разобьет одно из окон первого этажа и залезет внутрь… Нужно успокоиться и набрать номер полиции…С другой стороны двери голос — голос, который она сразу же узнала, — позвал: «Мелисса! Мел, это я. Я знаю, Что ты там. Впусти меня».Ужас уступил место страху совершенно другого рода. Джо! Он нашел меня! Ее рука замерла на телефоне. Если я вызову полицию и станет ясно, что это мой муж, они подумают, что это… как они это называют? — семейное дело. Ведь Джо может быть очень убедителен, когда хочет этого…— Мелисса, — сказал голос Джо совсем близко, видимо, он наклонился к двери, — если ты не откроешь дверь, я выбью окно и залезу внутрь.Все как в сказке, промелькнула сумасшедшая мысль. Только сейчас это злой и страшный серый волк, которому стоит только дунуть, и домик развалится, если я не открою дверь… Я должна открыть, конечно. Если он выбьет окно, это точно разбудит близнецов, и они испугаются. В груди вспыхнул огонек гнева, а затем она подошла к двери, отодвинула засов и отперла ее. Дверь открылась внутрь, и холодный, немного влажный запах уличного воздуха заполнил коттедж. Некоторое время Джо стоял молча и смотрел на нее, он казался большим и опасным.Наступила тишина, и Мел не знала, как долго они молчали, прежде чем она наконец спросила:— Как ты нашел меня? Джо ответил:— Это не важно. Я приехал забрать тебя домой.* * *Он не скажет, как нашел ее. Он пробормотал что-то про частных детективов и выслеживание машин, но Мел чувствовала, как он злорадно торжествовал свою победу, и не стала больше ничего спрашивать.— Я не вернусь с тобой, Джо. Не вернусь, правда.— Вернешься, — сказал он, и в его глазах и голосе была ледяная твердость, — Я не позволю тебе забрать моих дочерей, и я не позволю Мартину Бреннану изувечить их.— То есть теперь это не операция, а увечье? И почему ты решил, что операция до сих пор не сделана?— Я знаю точно, — сказал он. — Хотя бы потому, что не было достаточно времени. — Он оглядел коттедж. Сколько кроватей наверху?— Одна.— Тогда я буду спать здесь на диване. Мне понадобилось больше времени, чем я ожидал, чтобы доехать, — я не смог вырваться из офиса почти до семи, и потом на шоссе были дорожные работы. Вот почему я приехал так поздно. Не пытайся делать какие-нибудь глупые попытки, ладно? Я услышу, если ты попытаешься выскользнуть.Остаток ночи был кошмарен. Мел, похоже, вообще не спала. Она лежала наверху, смотрела в потолок, снова и снова перебирая в голове идеи о том, чтобы прокрасться вниз, сесть в свою машину и уехать. Но что бы она ни сделала, ей нужно забрать близнецов, и она не представляла, как сделать это, не разбудив Джо. И даже если бы она смогла убежать, то куда?Утром Джо уселся за маленький деревянный кухонный столик, явно ожидая, что Мел приготовит ему завтрак. Когда Мел резко сказала, что у нее нет ни бекона, ни сосисок, потому что она не ест такое на завтрак, он сказал, что согласится на яичницу и тосты. Он даже похвалил яйца, которые, по его мнению, намного лучше тех, которые они покупают в супермаркете, всегда можно отличить настоящие фермерские яйца, и выпил две чашки кофе. Конечно, жаль, что нет хорошего молотого кофе, но разочек можно выпить и растворимый.Было уже почти девять, и тонкий осенний туман стелился за окном, обхватывая деревья своими призрачными серыми пальцами. Если бы Мел была одна, ей было бы приятно сидеть дома в такое утро: она включила бы свет и бегала по дому с тряпками и полиролем, а радио играло бы какую-нибудь радостную музыку.Она как раз вымыла посуду после завтрака, когда Джо сказал: «Нам пора домой, Мелисса».Домой. В стеклянную клетку. Мел все еще пыталась найти способ освободиться от него, но, похоже, серый туман окутал ее мозг, и ни одна из призрачных ночных идей не казалась ей выполнимой.— Упакуй самое необходимое, — сказал Джо, идя за ней в спальню. — Если ты не сможешь упаковать все, мы позже пришлем кого-нибудь за вещами. Нам все равно придется потом забирать твою машину.Итак, он не собирался позволить ей ехать на другой машине. Она до последнего надеялась на это, словно цеплялась за соломинку.Мел чувствовала, что в этом утре было что-то странное, но она не могла точно определить это ощущение. Она достала одежду из шкафа и тумбочки — вещей было не так уж много, — сложила все в чемодан и сверху положила вещи близнецов. Одевая близнецов, она почувствовала легкое головокружение, а чуть позже, когда завязывала чепчик Симоне, ей пришлось схватиться за стул, потому что комната наклонилась и закружилась вокруг нее. Конечно, все дело в бессонной ночи и в шоке от приезда Джо. На свежем воздухе ей станет легче, и она сможет о чем-нибудь подумать. Она обернула еще один платок вокруг близнецов: утро было сырое. Когда она опускала их в маленькую переносную кроватку, Джо неодобрительно хмыкнул, и на пару секунд он снова стал таким, каким она его знала и за которого вышла замуж: раздражающий, старомодный и чересчур внимательный к внешнему виду.Но она подошла к машине Джо, которую он оставил сбоку от коттеджа, и села на заднее сиденье рядом с близнецами. От свежего воздуха ей легче не стало, а когда Джо стал спускаться по переулку, у нее закружилась голова и слегка затошнило. Мысль о том, что придется ехать три или четыре часа до дома в таком состоянии, запертой в машине с Джо, была невыносимой. Хорошо еще, что близнецы чувствовали себя нормально, им нравилось ездить в машине. Мел обычно пела им, пока вела машину, и сейчас она видела, что Соня смотрит на нее, словно ожидая этого.— Вот так-то лучше, — сказал Джо. — Я рад, что мы выбрались из этого душного коттеджа.Ей было неприятно слышать, что он порочит дом, где было так удобно и безопасно. Если бы голова была ясной, Мел бы с ним поспорила. Она опустила окно, чтобы впустить свежего воздуха, и поняла, что они едут не по той дороге.— Мы едем в объезд. — Он взглянул на нее. — Мы едем в Марш-Флэтс. Да, я знаю все про них, Мелисса. Я хорошо изучил это место, прежде чем приехать сюда за тобой.Мел почувствовала, что леденящий страх снова охватил ее. Болота Марш-Флэтс. Место, где люди иногда гибли, сделав неосторожный шаг. Мальчик-посыльный с фермы, когда приходил за деньгами за молоко и яйца каждую неделю, оживленно рассказывал истории про несчастных туристов и натуралистов, попавших в клейкие объятия болот. «Они засасывают, как зыбучие пески», — сказал он, и после первой короткой разведки Мел решила держаться как можно дальше от этого места.А сейчас Джо вез ее к ним.Она сделала над собой усилие и сказала:— По Флэтс не очень приятно ехать. Они очень мрачные.— Я знаю.Он свернул с дороги и ехал прямо на них, унылое пространство, покрытое болотом и топями. Мел смотрела через окно. Флэтс не были в прямом смысле ползучими песками из готических рассказов, но они очень их напоминали. Тут и там виднелись островки неприкрытого песка, неравномерно перемешанные с жирным сочным илом, который может засосать человека в свои недра… («Засасывают, как зыбучие пески…»)И вот Джо — Джо, который обычно считал деревенскую местность просто промежутком на пути куда-то еще и который никогда, насколько помнила Мел, не имел даже пары прогулочных ботинок, — остановил машину там, где заканчивалась трава, и сказал ей выйти, чтобы они могли немного пройтись.— Я лучше останусь в машине…— Нет, ты не останешься в машине. — Он явно был готов вытащить ее силой, если она будет настаивать.— А дети…— Полежат на заднем сиденье, за несколько минут с ними ничего не случится. Я закрою все двери. И мы не будем выпускать их из виду.Когда Мел вышла из машины, ее ноги стали как резиновые, и она схватилась за дверь, чтобы не упасть. Тут явно было что-то еще, кроме недостатка сна и шока от возвращения Джо. Или нет? Но как только Джо обхватил ее рукой за плечи и повел к воротам, ведущим во Флэтс, она вдруг поняла. Он отравил ее! Чертов ублюдок меня отравил! Положил что-то в кофе за завтраком. Она оттолкнула его руку, но к этому времени была уже так слаба, что смогла только изобразить вялые отмахивающиеся движения.— Ты положил что-то мне в кофе, — это прозвучало невнятно, словно она слишком много выпила.— Да. — Он кивнул, словно ему было приятно. — Шесть таблеток парацетамола. Я привез их с собой, растертые, в конверте. И подмешал в твою чашку, когда ты не видела. — Невероятно, но в его голосе слышались самодовольные нотки. — Этого достаточно, чтобы у тебя закружилась голова, ты ослабела и стала сонливой.В это время Мел изо всех сил боролась с головокружением и засасывающей дремотой и почти не заметила, что он толкает ее через ворота, к опасной узкой тропинке, ведущей через Флэтс.Весенним или летним днем топи, возможно, выглядят привлекательно или благожелательно, наверное, там много всякой дикой природы и необычных растений, но сегодня, в это раннее осеннее утро с морским туманом, стелющимся по земле и обвивающим редкие чахлые деревья, они казались унылыми и немного зловещими. Несколько редких деревьев, которые росли там, были покрыты каплями влаги. Капли срывались вниз, со звуком тихих крадущихся шагов. Кап-кап, шаг-шаг…Мел смогла выговорить:— Джо, что все это значит?..— А вот что, — неожиданным резким движением он шлепнул ее по спине, и Мел полетела с тропинки вперед, прямо в хлюпающую, засасывающую грязь Марш-Флэтс.

Глава 14Мел не упала головой вниз, она неловко соскользнула; в попытке затормозить вывихнула лодыжку и в результате упала вперед ногами в трясину. Это было самое отвратительное ощущение, какое она когда-либо испытывала. На ней были вельветовые джинсы и кроссовки, но даже сквозь них она чувствовала, как жирная грязь с жадностью покрывает ее ноги.Она попыталась выкарабкаться и сразу поняла с новым приступом страха, что не может: ее ноги словно завязли в быстро застывающем цементе. Чем больше она боролась, тем больше клейкая грязь засасывала ее. Но это не страшно: Джо стоял на тропинке, и между ними было буквально два метра. Мел вытянула руки, ожидая, что он наклонится и вытащит ее. Но он не пошевелился. Ее начала охватывать паника.— Джо! Ради бога, вытащи меня!Долгая пауза. Затем он сказал:— Мне нужно подумать над этим.— Джо, не дурачься! Ради бога, вытащи меня!— Понимаешь, я не могу допустить, чтобы ты мешала моим планам, — сказал Джо. Он почти опустился на колени на тропинке, наблюдая за ней. Тихим голосом, будто самому себе, он говорил: — У меня большое будущее, понимаешь. Парламент, а потом кабинет министров. Я вполне смогу этого добиться. Нет преград. Разве ты не хочешь разделить все это со мной, Мелисса?— Да. Да, конечно, хочу! — О боже, ты, чудовище, я разделю все, что угодно, если ты меня вытащишь!— Тогда почему ты пытаешься забрать у меня мое лучшее оружие? — сказал он укоризненно.— Оружие…— Близнецов. Близнецы вызовут столько сочувствия. Благодаря им я пробьюсь на дополнительных выборах. Добрый старый Джо Андерсон мужественно несет такую тяжелую ношу. Такие крепкие религиозные убеждения. Именно такой человек нужен нам сейчас в парламенте, именно такой человек нужен в кабинете министров.Мел не могла поверить в то, что он говорит все это, хотя где-то в глубине души она уже давно все это понимала, какой-то момент она хотела возразить ему: «Ты, глупое эгоистичное чудовище, если ты оставишь меня здесь умирать, тебе это так даром не пройдет!» А через мгновение она очень ясно увидела, что, скорее всего, пройдет; он расскажет, как нашел свою несчастную растерянную жену здесь и как пытался отвезти ее домой, но она убежала от него и попала прямо в болото. Я пытался вытащить ее, скажет он печально и, возможно, даже пустит слезу. Я пытался спасти ее, но болото засасывало все глубже и глубже. Он, скорее всего, добавит, что с момента рождения близнецов она была чересчур чувствительна, впадала в меланхолию. Он не будет использовать слова «послеродовая депрессия», но это сделают за него, и кивнут важно, и скажут: бедняжка, а чего еще можно было ожидать.Изабель, возможно, будет возражать, и Мартин Бреннан, возможно, поддержит ее, но даже они не подумают, что Джо способен на убийство. Так что его истории поверят, и, даже если вскроют тело Мел, они найдут только следы парацетамола, причем в количестве, недостаточном для передозировки.Но у меня нет времени спорить с ним, у меня нет времени даже думать, потому что мне нужно выбраться, ради близнецов мне нужно выбраться… Но каждый раз, когда она пыталась высвободиться, трясина затягивала ее глубже, хлюпая и чавкая, словно чмокая губами вокруг неожиданного лакомства. Она умрет, и, когда она умрет, Джо заберет девочек себе, и будет использовать их в своей кампании, и будет продолжать использовать их — снова и снова… О боже, я не могу этого допустить!Она сказала:— Джо, послушай, я сделаю все, что ты захочешь. Если ты хочешь, чтобы близнецы остались как есть, я приму это. Я постараюсь понять твои чувства — и уважать их.— Правда? Я могу тебе доверять, Мелисса? Если я вправду поверю, что тебе можно доверять, может быть, я позволю тебе жить дальше, — сказал он.— Ты можешь мне доверять, правда, можешь!Грязь пахла влагой и плесенью, и она затягивала ее все глубже и глубже. Это будет ужасная смерть. Одна из ее рук уже попала в трясину, и чем больше она боролась, тем дальше ее засасывало. Как жирные серые пальцы. Как ужасные гоблины, тянущие ее вниз.— Джо, я обещаю! Я согласна на что угодно…Если бы был хотя бы древесный корень, за который она могла схватиться, тогда она смогла бы вылезти сама, не было ничего. Ничего, кроме стелющегося тумана, который уже начинал рассеиваться, выпуская замутненное солнце, и ничего, кроме пустынных просторов болот. Джо сказал, словно раздумывая:— Ну, если ты вправду обещаешь… У меня есть веревка в багажнике, я могу ее принести. — Он встал и посмотрел на часы. — Я быстро схожу за ней, но не уверен, что хватит времени… Может быть, уже слишком поздно.Ах ты чертов ублюдок, подумала Мел, которая почти никогда не ругалась. Ты играешь со мной! Ты прекрасно знаешь, сколько секунд займет сходить за веревкой, и ты точно знаешь, как долго эта убийственная трясина будет затягивать меня! Стараясь говорить спокойно, она сказала:— Да, Джо, пожалуйста, принеси веревку.Трясина уже доходила ей до талии, и правая рука начинала невыносимо ныть от напряжения, потому что она старалась держать ее на поверхности. Но я должна удержать эту руку, потому что он принесет веревку, и я должна буду схватить ее — я знаю, что он принесет веревку, правда…Он действительно принес ее, конечно; с самого начала собирался сделать это. Джо быстро вернулся к машине, залез в багажник за мотком веревки и проворно вернулся по тропинке. Мел не выпускала его из виду. Один раз он чуть не сбился с тропинки и не угодил в ненасытное чрево трясины, но все-таки не оступился. Он вернулся и остановился, снова глядя на нее:— Есть еще кое-что, Мелисса.— Что? — Мышцы правой руки и плеча уже сводило от боли. — Скажи же, быстрее!— Мы никогда не будем говорить о том, что произошло сегодня, — сказал он. — Ничего этого не было. Если ты расскажешь кому-то об этом, я буду, конечно, все отрицать. Я могу даже добиться, чтобы тебя признали недееспособной. Душевнобольной. Я думаю, я смогу этого добиться.— Я понимаю.Ей было невыносимо больно удерживать правую руку на весу, каждую минуту та могла опуститься, и тогда ей не удастся схватить веревку, которую он все еще сворачивал и разворачивал в своих руках. «Ужасные руки. Как я могла позволить этим рукам касаться моего тела?»— Я никому не скажу, Джо. Даю слово.Драгоценные секунды текли, секунды, которые нельзя было тратить. И потом Джо сказал:— Ладно, вот веревка. Сейчас я тебя вытащу.Древние трясины не так-то просто расстаются со своей жертвой. На какой-то ужасный момент Мел увидела, что в глазах Джо мелькнула паника, и подумала: «Он все же не хотел меня убивать! Но он не рассчитал — он действительно оставил меня здесь слишком надолго!»А потом медленно, дюйм за дюймом, неохотно чавкающая, сосущая грязь ослабила свою хватку, и со звуком открывающейся раны Мел выскочила наружу. Он выволок ее на тропинку, она дрожала и всхлипывала, перед глазами все ходило ходуном, и она оперлась на Джо, потому что стоять уже не могла. Но она была жива.Ему пришлось помочь ей идти по тропинке — сама она точно упала бы. И потом она действительно упала. Она споткнулась или поскользнулась — возможно, тропинка или ее кроссовки были скользкими от грязи — и в этом движении натолкнулась на него.Балансируя в воздухе руками в попытке удержать равновесие, он упал и попал прямо в трясину, где буквально мгновение назад Мел боролась за свою жизнь.Он боролся так же, как она. Конечно, боролся. Он боролся против клейкой трясины, и с каждым движением проваливался все глубже. Он выглядел нелепо, барахтаясь в серой каше, как чудовищная муха с человеческий рост, пытающаяся отцепиться от липкой ленты.Мел опустилась на колени, все еще беспомощная от головокружения и слабости, но, ища глазами веревку, которую он использовал, чтобы спасти ее. Ее не было. Конечно, не было — он минуту назад выбросил ее в трясину.Джо кричал на нее:— Вытащи меня, ты, глупая сука! Сделай что-нибудь! Сделать что-нибудь… Да, что-нибудь, что угодно — Мел вытащила узкий кожаный ремень из своих брюк, с трудом расстегивая пряжку, потому что ее руки были все еще липкие от тины и сильно замерзшие, но наконец справилась.— Джо, хватай конец ремня…Он сделал слабую попытку схватить ремень, но промахнулся.— Это бесполезно! Он недостаточно длинный, ты, сумасшедшая сука! Найди что-то крепче! Черт тебя подери, сделай что-нибудь!Он был отвратителен и груб, он задыхался и орал, его глаза вылезли на лоб от ужаса. Трясина хлюпала вокруг его талии, и одна из его рук уже увязла.— Я позову на помощь, — сказала Мел, но, когда она встала, мир снова закружился вокруг нее, и она упала на тропинку. И все-таки она сказала: — Я вернусь в машину — постараюсь дойти до нее. Ты сможешь держаться на поверхности?— Ради бога, конечно, нет!— У меня в машине мобильный телефон…— Нет времени на это, неужели ты не понимаешь! Она меня засасывает с каждой минутой — я это чувствую. Словно в меня вцепились руки… — Значит, он тоже чувствует эти руки? — О боже, сделай же что-нибудь…В этот раз Мел удалось встать и оглядеть горизонт, потому что точно, точно должен быть кто-то рядом, кто поможет. Но никого не было видно, и ничего нельзя было сделать, и он все быстрее погружался, потому что его вес вытеснял больше грязи. Как только его плечи погрузятся, У него вообще не будет шансов выбраться. Сколько времени это займет? Пять минут? Больше?Это заняло почти восемь минут, и эти восемь минут казались абсолютно бесконечными. Он сказал:— Я умру, да?— Нет. Я тебя вытащу, — ответила она, стоя на колеях на тропинке, борясь с обволакивающей тошнотой, бессмысленно пытаясь протянуть ему руку — Мы что-нибудь придумаем. Постарайся еще раз схватиться за мой ремень.Но он не мог, и больше ничего не осталось на свете, кроме покрытой туманом и сочащейся трясины, и чаек наверху, и машущей руки Джо, до которой она не могла дотянуться. У него были ужасные руки. Как я могла позволить этим рукам прикасаться к моему телу? Да, но я не могу допустить, чтобы он умер так…— Джо, я не допущу, чтобы ты захлебнулся там…Но он захлебнулся. Он погружался все ниже и ниже в тяжелую грязь, и, в конце концов, он начал задыхаться, медленно и ужасно, беспомощно вдыхая заиленную грязь, яростно старясь держать свой рот и ноздри подальше от нее, но ему это не удалось. Его лицо было покрыто полосками тины, она была у него на глазах, мучительно ослепляя его, и, хотя он пытался поднять руку, чтобы вытереть ее, он не смог. Несколько раз его сильно тошнило тиной, которая попала ему в рот.Даже после того, как он полностью исчез в болоте, еще некоторое время были слышны чудовищные всхлипывающие звуки. Маленькие пузырьки воздуха выходили на поверхность, но в конце концов и они исчезли.Мел показалось, что прошло очень много времени, прежде чем она достаточно оправилась, чтобы на машине Джо вернуться в коттедж. Поездка была сплошным кошмаром, хорошо, что не было других машин на дороге, потому что она с большим трудом ехала даже по прямой.Она оставила близнецов в гостиной и, прежде всего, смешала и выпила пинту теплой воды с размешанной столовой ложкой горчицы. Ее вырвало два или три раза, и, несмотря на то, что ее все еще трясло, в голове прояснилось. Избавившись таким образом от большей части парацетамола и отвратительной грязи, она позвонила в полицейский участок с мобильного телефона и рассказала о случившемся.В ожидании их приезда в коттедж она залезла в горячую ванну и с помощью щетки, мочалки и шампуня долго смывала с себя зловоние болота.Тело Джо было вытащено, конечно, хотя на это понадобилось два дня, и это был ужасный, неприятный процесс. Но, учитывая общественный интерес — который был вызван и близнецами, и самой личностью Джозефа Андерсона, — тело нужно было достать.Все были очень добры к Мел и очень терпеливы с ней, и все приняли без вопросов ее объяснение утренней прогулки и неосторожный шаг с узкой скользкой тропинки. Чудовищно, сказали они. И конечно, они понимают, что она хотела провести несколько недель инкогнито со своими детьми, после всего этого ажиотажа в прессе. Вполне понятно. Но как трагично, что все закончилось таким образом, ее муж погиб такой страшной смертью в тот же день, когда приехал повидаться с ней.Изабель приехала в Касталлак и осталась в коттедже с Мел. Господи, как же это страшно, сказала она. Настоящая трагедия. Мел полагала, что без Изабель она не смогла бы справиться со всем этим.Разумеется, последовало вскрытие и следствие. Вскрытие показало, что смерть наступила вследствие попадания в легкие жидкой грязи, вообще-то, говоря по-обывательски, Джозеф Андерсон захлебнулся. Анализ содержимого желудка показал яйца, хлеб и кофе, и анализ пищеварительного процесса показал, что они были съедены примерно за час до смерти. Когда ее спросили, Мел ответила — да, мы ели тосты и яичницу на завтрак.Заключение следователя было единственно возможным, учитывая факты. Несчастный случай. Следователь снова выразил соболезнования Мел и сделал заключение о том, что местные власти должны сделать Марш-Флэтс менее доступными публике. Никто не ожидал, что миссис Андерсон останется в маленьком коттедже, и никто не удивился, когда она и ее подруга, которая приехала поддержать, вернулись в Северный Лондон, домой, на следующий день после расследования, забрав малышек с собой.Мел полагала, что, когда близнецы будут постарше, она скажет им, что их отец утонул во время несчастного случая на море, когда они были совсем маленькими. Она не сильно погрешит против истины.Она никогда не сможет сказать Симоне и Соне, что Джо пытался убить ее. Она никогда никому не сможет рассказать о том, что случилось.

Глава 15Симона знала, что никогда никому не сможет рассказать о том, что случилось. Она пообещала не делать этого, но это было излишним, потому что рассказывать об этом слишком страшно.В том же году, когда они переехали в Западную Эферну, летом ей исполнилось одиннадцать лет. Мама сдержала обещание и купила фотоаппарат в подарок на день рождения. Она сказала, что Симона уже достаточно взрослая, чтобы научиться обращаться с дорогими вещами. Фотоаппарат был действительно хороший, и Симона сделала несметное количество фотографий тем летом. Мама думала, что они получились очень удачными; она была уверена, что у Симоны настоящий талант.Все это время она не могла избавиться от образа Мортмэйн-хауса и неотступного желания сфотографировать его — не только снаружи, но и изнутри. Мысль о том, чтобы дойти хотя бы до дверей Мортмэйна, была самой страшной на свете, но Симона знала истории о людях, которые делали обычные фотографии и вдруг обнаруживали на напечатанных снимках нечто, чего не было там, когда они снимали. Существовал особый мир — призрачный, то есть не совсем реальный, и в каком-то смысле он имел отношение к привидениям, а Мортмэйн, несомненно, был местом, где можно было ожидать встречи с привидениями.Привидения. Люди-свиньи, забиравшие детей. Девочка с хитрыми темными глазами, которая разговаривала шепотом в голове Симоны.Насколько сложно будет попасть внутрь Мортмэйна? Симона и мама много раз проезжали мимо, даже с дороги можно было видеть зияющие дыры на месте окон, и Симона думала, что попасть внутрь будет достаточно просто. Мама как-то сказала: «Боже мой, какое ужасное место, и, кто бы ни был его владельцем, его давно пора снести, пока не произошла какая-нибудь беда».Симона дождалась до утра пятницы в конце семестра и за завтраком сказала, словно только что вспомнив, что будет репетиция концерта, приуроченного к концу учебных занятий, как раз сегодня днем.— Я хотела вчера сказать тебе, но забыла. Я должна остаться, если можно. Всего лишь на часик. — Неприятно было врать маме — другие, похоже, все время врали родителям, и их это не беспокоило, но Симона ненавидела ложь.И из-за того, что она почти никогда не врала, мама ничего не заподозрила. Она сказала:— Правда? Похоже, это будет хороший концерт, да? Я жду с нетерпением. Но если ты задержишься дольше обычного, я лучше заберу тебя.— Ну, я собиралась поехать на велосипеде домой, как обычно. Все так едут. И ведь еще не будет темно, правда? В полпятого?— Нет, не будет, хотя я уверена, что закончишь ты не раньше чем без десяти пять. Ладно. Но постарайся не отстать от других, хорошо? И езжай прямо домой.Мама всегда говорила так, если Симона делала что-то после школы, например, шла к кому-нибудь домой на чай и делать уроки, и потом позже ехала домой на велосипеде. До школы было не очень далеко, и Западная Эферна была такой крохотной, что можно было практически видеть все дома с главной улицы, и это значило, что в школу все ехали одной толпой. Маму это вполне устраивало. Только в случае, если Симона куда-то шла одна, мама настаивала на том, чтобы отвезти ее на машине и потом забрать.Но она всегда говорила: езжай прямо домой — и почти всегда добавляла: и ни в коем случае ни с кем не разговаривай по дороге.Симона сказала: я поеду прямо домой.После того как в школе прозвенел последний звонок, Симона достала фотоаппарат из шкафчика, где она спряла его утром. Она осторожно засунула его в школьный портфель, между учебниками с домашним заданием. Нужно было решить несколько задач по математике — домашние задания по математике всегда были просто тошнотворными, — и еще нужно было выучить стихотворение, что было довольно здорово, если удавалось придумывать в уме картинки, соответствующие словам.Она подождала, пока большинство ушло вперед, чтобы никто не ехал и не шел рядом с ней, а затем помчалась что есть сил к Мортмэйн-хаусу.Даже с дороги она ощущала темноту Мортмэйна. Она остановилась и долго смотрела вверх на черные каменные стены. Смогу ли я сделать это? Смогу ли подняться туда и сфотографировать это неприятный, уродливый старый дом? Пройти по извилистой тропинке с деревьями по обеим сторонами, к центральной двери, и внутрь, в комнаты?.. Была ли она сейчас там, эта девочка, которая, похоже, жила в прошлом и которая знала о людях со свиными глазами и игре про танец повешенного? Неважно, где и когда она жила, как она смогла залезть в голову Симоне и рассказать ей все эти вещи? Я не понимаю ничего из этого, подумала Симона. Я понимаю, что мне страшно, но это какой-то приятный страх. Я хочу знать, что все это значит.Она завела свой велосипед в подлесок, чтобы его не было видно, но замкнула маленький висячий замок на колесах, чтобы если его заметят, то не смогли украсть. Она оставила свой школьный портфель, потому что вряд ли кто-нибудь стал бы красть учебники по математике, а если бы кто-то и украл, то на здоровье, но взяла фотоаппарат, потому что это была основная причина ее прихода.Было без десяти четыре, и мама ожидала ее дома около пяти, что означало, что у нее есть сорок пять минут. Она глубоко вздохнула и начала подниматься по склону к дому; фотоаппарат в кожаном футляре висел у нее на плече.Яркое солнце позднего лета производило странное впечатление. Симона всегда думала, что Мортмэйн — это место темноты и жутких теней, как в ночных кошмарах. Она всегда видела его в своем сознании в оттенках черного и серого цветов, как на старых фотографиях, так что было немного странно видеть его в дневном свете; вообще-то она уже почти задумалась, не попадали она в один из плохих снов, не заметив этого.Между тем она прошла половину пути, и деревья становились реже, так что она уже могла вполне ясно разглядеть дом. Он выглядел кривым: левая сторона была в порядке, а другая просела, словно получив откуда-то ужасный удар, и крыша была с вмятинами, так что с этого угла дом выглядел как сгорбленный великан, ползущий по склону на четвереньках. Симона с сомнением оглядела его, а затем расстегнула футляр фотоаппарата и сняла затвор. Фокусируя камеру, она почувствовала себя лучше: возникло ощущение, словно она контролирует Мортмэйн, а не наоборот. Она попробовала разные ракурсы, а затем сделала множество быстрых снимков.Хватит изображений снаружи. Она действительно собирается зайти внутрь и попытаться сфотографировать девочку? Сейчас, будучи здесь, она не была уверена, что сможет это сделать. Там может быть что угодно. Маленькие зверьки с когтистыми лапами и длинными тонкими хвостами. Ужасные старые бродяги — да, мама говорила, что туда приходят бродяги. Или цыгане, или даже…Или даже привидения.Привидения.В ту же минуту она увидела какое-то быстрое движение дальше на дороге, неясный проблеск яркого цвета — что-то вишнево-красное на фоне блеклых каменных стен Мортмэйна. Симона моргнула и взглянула на солнце: оно уже стояло низко, позднее летнее солнце, которое во время заката иногда окрашивало вполне обычные вещи в раскаленный красный цвет. Затем она снова посмотрела на Мортмэйн, на чахлую траву и толстые старые деревья за ним. Но нигде ничего не шевелилось. Воображение. Или, может быть, там было животное, которое при ее приближении испугалось и убежало. Нет, не похоже, оно было слишком большим. Она снова оглянулась вокруг. Может быть, там кто-то прячется и наблюдает за ней? Цыган? Но цыгане обычно ходят толпами, и у них есть рыбаки, и дети, и пестрые шатры, и они очень шумят. Бродяга тогда? Но бродяги не бегают так быстро и стремительно.А затем это показалось снова, неожиданное мгновенное движение, как будто кто-то — или что-то? — обогнул угол здания и скрылся из виду. Что бы это ни было, оно двигалось так быстро, что его форму трудно было различить, но в этот раз Симоне показалось, этот кто-то бежал, пригнувшись к земле, немного криво, вскинув одну руку.Вскинув руку, чтобы спрятать лицо? Или — и это было страшно — он подзывал Симону, чтобы она подошла ближе, прошла оставшиеся несколько метров дороги?Она здесь, подумала Симона, и сердце ее глухо застучало. Девочка. Она где-то внутри Мортмэйна, и я чувствую, что она там. Она теперь ближе ко мне, чем когда-либо, и я абсолютно уверена, что это она только что пробежала вдоль стены. И если я смогу увидеть ее и попросить объяснить все это, попросить ее перестать приходить ко мне в голову… Это звучало глупо. Это было похоже на отрывок из истории о привидениях. Но я должна это сделать, подумала Симона. Это мой лучший шанс по-настоящему познакомиться с ней, и, если я сейчас не войду внутрь, я буду безумно жалеть об этом.Но сначала она села на траву и установила на камеру вспышку. Она еще не фотографировала со вспышкой, но очень внимательно изучила инструкцию, перед тем как прийти сюда, и думала, что все поняла правильно. Маленькие лампочки были в боковом кармане, их нужно было только привинтить. Она обнаружила, что истратила уже почти всю пленку, но она принесла с собой еще одну, так что осторожно перемотала пленку, вынула ее и вставила новую. Пока что все идет неплохо.Она глубоко вздохнула и прошла оставшийся путь, бережно держа камеру, чтобы не сместить вспышку. Она немного замедлила шаг, когда громада Мортмэйна оказалась перед ней, а затем сфокусировала камеру и сделала несколько снимков снизу вверх. Возможно, они не выйдут, потому что слишком близко, но если выйдут, то дом будет выглядеть так, словно он находится на краю и вот-вот обрушится вперед. Это будет очень интересный вид. Огромная старая дверь провисла на петлях, и она была куда тяжелее, чем казалась снаружи. Но Симона смогла еще немного подтолкнуть ее и проскользнула в проем. «Ну вот. Я внутри».Там, за дверью, было намного темнее, чем она ожидала, так что сначала пришлось пробираться вперед, вытянув перед собой обе руки. «И что я сделаю, если из темноты вдруг возникнет рука и дотронется до меня?» — подумала Симона, и ее сердце как будто остановилось на мгновение. Если это действительно случится, то это будет рука из далекого прошлого. «Мертвая рука. Мертвая рука, как название дома. Или я сама попала в прошлое и не заметила этого. Не глупи, люди не могут попасть в прошлое, это же не кино!» Но ее сердце учащенно забилось, и она чувствовала, что здесь с ней может случиться абсолютно все, что угодно.Но даже без ужасных рук старых призраков там были другие опасности. Она могла споткнуться обо что-нибудь в темноте и разбить колено или налететь на стену по ошибке и потерять сознание. Если что-то такое случится, она пролежит здесь несколько дней, прежде чем кто-то найдет ее.Ее глаза постепенно привыкли к темноте, и она внимательно осмотрелась. Это был огромный холл, размером с очень большую комнату, почти как спортзал в школе. По обеим сторонам главной двери располагались два узких окна, но они были заколочены, и это делало холл еще темнее. В помещение выходило множество дверей, Симона могла разглядеть только их очертания, и она подумала, что комнаты за ними должны быть действительно отвратительными. Она решила, что не будет открывать ни одну из них.Холл был не только грязным, но еще и каким-то печальным. Через трещины в полу проросла трава, и повсюду отвратительно пахло, и было похоже, что темные углы кишели пауками и другими насекомыми. Широкая лестница в конце холла вела наверх, но даже если бы Симона решилась обследовать верхние помещения, она едва ли смогла бы подняться по ней: почти все перила были сломаны, и ступени выглядели так, словно они обрушатся в ту же секунду, как только нога ступит на них. Так же, как она не собиралась открывать ни одну из дверей, она не собиралась идти по этой разрушенной старой лестнице.Было очень тихо, но не так тихо, как должно быть в пустом доме. Симона напряженно вслушивалась, и через мгновение в голове раздался знакомый голос.Итак, ты пришла, Симона… Я знала, что однажды ты придешь… И теперь мы наконец по-настоящему вместе…Симона не шелохнулась. Внутренний голос или в этот раз слова были произнесены кем-то вслух? Она не была уверена, потому что здесь все казалось другим; вообще-то она была почти готова поверить, что действительно попала в прошлое — в то время, когда черные железные двери с лязгом закрывались каждую ночь и люди-свиньи крались по темным коридорам. Если она будет слушать внимательно, то сможет услышать эхо голосов людей, которые когда-то жили здесь.Но это было не эхо; откуда-то доносился звук капающей воды. Чтобы обеспечить себе кошмары на сто лет вперед, можешь поверить, что это хрупкий шепчущий голос, как стук сосулек за окном спальни зимой.А затем она снова услышала: заходи внутрь, Симона… Пора нам хорошенько познакомиться друг с другом… Я так долго ждала тебя…Симона спросила вслух: «Кто ты? Скажи мне, кто ты?» Ее голос звучал странно в тишине. И он слегка дрожал. Она сказала, немного громче: «Я знаю, что ты здесь. Я чувствую, что ты здесь. Но я не вижу тебя».Ничего. Тишина. Но Симона по-прежнему ощущала, как сводит живот — так бывает перед чем-то ужасным или непонятным. «Что-то должно случиться, — подумала она. — Что-то очень важное».Она снова сняла затвор фотоаппарата; руки плохо слушались, и это было неприятно, но если она действительно сможет сфотографировать девочку, это будет своего рода ее оружием. Она сможет сказать: у меня есть твои фотографии. И если ты не оставишь меня в покое, я покажу их людям. И девочке это не понравится, она хочет остаться тайной и загадочной, Симона знала это.Вспышка была на месте, она будет очень кстати из-за заколоченных окон; пока что использованы всего два кадра новой пленки. Она сейчас попробует сфотографировать внутри, будет здорово, если она сможет запечатлеть темноту и загадочность Мортмэйна и ощущение присутствия тех людей, которые жили здесь.Люди, которые слышали лязганье двери, запирающейся каждую ночь, отрезающей их от мира, и люди, которые иногда должны были прятаться от злодеев. «Не думай об этом».Вспышка сработала в точности, как надо; она выпустила резкий белый луч света, который осветил пыльный старый холл так, что Симона смогла отчетливо его разглядеть. Она увидела черные рыхлые камни, и побеги ползучей плесени на стенах, и растрескавшиеся деревянные панели, свисающие со стен.А еще она увидела маленькую фигурку, стоящую в верном проеме в конце холла, которая смотрела на нее, точно как в кошмаре. Девочка с темными, хитрыми глазами.Вспышка погасла, и темнота снова накрыла все, как вонючая черная занавеска. Но из этой свернувшейся темноты послышался голос. Он очень нежно произнес:— Привет, Симона. Я думала, ты никогда не придешь.Наступило долгое молчание. Потом Симона спросила:— Кто ты? Я не знаю, кто ты.— Не глупи, — сказала девочка и шагнула вперед. — Конечно, ты знаешь, кто я. Так же как я знаю, кто ты.Симона ощутила знакомый слабый толчок в голове. Это она так забавляется. Смеется. Потом вдруг Симона поняла — нет, не смеется, она злорадствует. «Она скрывает какую-то тайну. Вот что я сделаю: я выясню, кто она, и выясню все это насчет Мортмэйна, а потом сяду на велосипед и что есть духу помчусь домой». Симона почувствовала легкое разочарование. «Вся эта подготовка, эта таинственность и возбуждение, а в результате — всего лишь девочка моего возраста в разрушенном доме». Через мгновение она сказала:— Ты знаешь мое имя, но я не знаю твоего. Как тебя зовут?— Не глупи, — ответила девочка и сделала шаг вперед.Тени соскользнули с нее, как вода стекает с человека, поднимающегося из ванны. Симона увидела, что на ней был вишнево-красный свитер с рисунком, и что она шла, подволакивая немного ногу, и ее плечи были слегка перекошены. Если она бежала или просто быстро двигалась, она должна была делать это как-то согнувшись и кривобоко. Но помимо этого…Помимо этого у Симоны возникло ощущение, что она смотрится в зеркало.— Кто ты? — снова спросила Симона.— Я — Соня, — сказала девочка. — Я думала, ты знаешь. — Она улыбнулась, и Симона увидела маленькую щербинку на ее переднем зубе, как и у самой Симоны. Крохотный отколотый кусочек.Соня протянула ей руку.— Пойдем со мной, Симона, — сказала она, и Симона взяла протянутую ей руку.

Глава 16От соприкосновения рук у Симоны возникло самое странное, необыкновенное и удивительное чувство, которое она до сих пор не испытывала никогда в жизни. На несколько мгновений оно подчинило себе весь мир, так что она с трудом понимала, где она и что здесь делает.Много лет спустя она описала это чувство как замыкание электрической цепи, или встреча и слияние отрицательных и положительных сил. Но тогда, стоя среди кружащихся теней Мортмэйна, глядя на Соню, она понимала только, что случилось что-то важное и потрясающее. Она не поняла, что именно, и не была уверена, что когда-нибудь поймет, но в тот момент она чувствовала, что нашла нечто, чего ей не хватало, как будто последний кусочек головоломки встал на свое место, и неожиданно вся картинка стала цельной и понятной.Соня, похоже, не была особо подвержена резкой смене сильных эмоций; она тащила Симону через холл к одной из дверей возле лестницы.— Все нормально, Симона, — сказала она. — Здесь никого нет, кроме нас.И привидений.— И подумай, возможно, это тот день, о котором я говорила тебе. Помнишь? Помнишь, как я сказала, что однажды мы встретимся? И ты узнаешь тайну, которая свяжет нас навеки?— Как кровных сестер.— Да. Да. Это то, что произойдет сегодня. Мы уже разговаривали мысленно, но это — общение во мраке. Я бы хотела, чтобы у нас было что-то еще, а ты? Что-то в реальном мире. Что-то в мире дневного света. И есть кое-кто, кого я просто ненавижу, — кое-кто, кого я хочу победить. Помнишь, как мы говорили об этом?Симона заговорила: «Что ты…» — и вдруг остановилась, потому что не была уверена, что действительно хочет знать, что имеет в виду Соня. Чего она действительно хотела, так это сбежать от Сони как можно скорее, но проблема была в том, что ей хотелось сделать это вежливо. Соня была немного странная, и, если ее разозлить, она, возможно, станет агрессивной. Если бы рука Сони не держала все еще ее руку и если бы не это настойчивое ощущение завязывающейся вокруг нее петли, она бы, скорее всего, просто прямо сейчас на полном ходу бежала по дороге к велосипеду, а потом на максимальной скорости ехала домой.Но она не сделала этого. Она шла с Соней через кружащуюся темноту Мортмэйна, стараясь не замечать, что Соня двигалась неловко из-за перекоса плеч, и, стараясь не думать о том, что могло послужить тому причиной, чтобы Соня не поймала ее на этой мысли. Мама всегда говорила, что это грубо — размышлять о причинах чьих-то увечий, и было бы действительно очень грубо и нетактично проявить подобное любопытство. Поэтому Симона рассматривала дом: длинные, отзывающиеся эхом Коридоры с черными каменными стенами, покрытыми склизкой влагой, словно бесчисленное множество червей проползло по ним; ржавые печные заслонки, торчавшие в неожиданных углах, с проступающими железными рейками. Когда никого не было рядом, печи, возможно, выползали из своих углов и собирались в одной из комнат, шепча друг другу лязгающими ржавыми голосами, и строили планы, как схватить следующего, кто зайдет в Мортмэйн.Куда бы Соня ни вела ее, дорогу она знала. Когда они проходили через длинную сумрачную комнату с длинным столом, прикрученным к полу, Соня сказала очень тихим голосом:— Сюда все обязаны были приходить, чтобы есть. Все — дети, взрослые, все. Трапезная, они называли ее. Здесь были деревянные скамьи для сидения.И не все могли есть без посторонней помощи…— И еда всегда была ужасная, — сказала Соня резко.— А откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь все это про Мортмэйн?Соня бросила на нее один из своих мимолетных взглядов и затем сказала:— Я знаю то, что есть, и то, что было.Это был не ответ, вообще-то Симона не была уверена, что Соня не хвастается, потому что это прозвучало как строчка из стихотворения. Все равно, рано или поздно нужно было задать этот вопрос, поэтому она сказала:— Ты же… хм… не живешь здесь, да? В Мортмэйне? — На какой-то жуткий момент это показалось вполне возможным. Может, Соня и вправду живет здесь, как когда-то думала Симона; действительно спит, ест и живет внутри Мортмэйна, бродя по пустым комнатам. (Разговаривая с призраками и слушая их рассказы?.. Нет, это вообще глупо!)— Конечно, я не живу здесь. Я живу в Западной Эферне. То есть за ней. Несколько миль. Но мне можно ездить по округе днем на велосипеде, потому что это укрепляет мои ноги.Это было сказано совершенно равнодушным тоном, поскольку Симона не знала, как реагировать, она сказала:— Я никогда тебя не видела.— Нет, я обычно езжу по тропинкам. И в Мортмэйн ведет проселочная дорога. Она скрыта от главной дороги, но если ты знаешь, где она, можешь по ней проехать и подняться на велосипеде на холм. Обычно я так и делаю.— А школа? — На многие мили кругом была только одна школа, в которую ходила Симона, и Соня туда точно не ходила.— Я не хожу в школу. Я не такая, как другие люди. — Это прозвучало самодовольно. Будто Соне нравилось, что у нее перекошенные плечи и слабые ноги, словно она считала, что это ставит ее выше других. — Я учусь дома, — сказала она и бросила на Симону быстрый взгляд, чтобы увидеть, как она это воспримет.— А, понятно. — Симона не хотела говорить, что учиться дома, должно быть, очень скучно. Не было возможности наслаждаться уроками искусства или школьными концертами, веселиться с друзьями, подшучивая над учителями. Со школой было связано много плохого (математика и география были одними из самых плохих вещей), но было также довольно много хорошего.— Я живу здесь уже много лет, — сказала Соня. — Вообще-то… — Она остановилась, и в первый раз Симона увидела, что Соня сомневается. Но затем она сказала: — Я слушаю то, что говорят люди, разные истории, которые они рассказывают. Мне не всегда нравится все это слушать, но мне приходится, нравится мне это или нет. Возможно, я знаю про Мортмэйн больше, чем кто-либо из ныне живущих.Симона чувствовала, что Соня уже собиралась рассказать ей что-то, а затем передумала. Ей стало любопытно. «Я останусь немного дольше. Узнаю, что она хотела сказать».Они дошли до конца коридора. Соня толкнула дверь перед собой и подождала, пока зайдет Симона. За дверью была длинная комната, сквозь высокие окна пробивался угасающий солнечный свет, оголяющий грязь и гниль. Разбросанные в беспорядке по полу, валялись маленькие кучки мусора, оставленные бродягами и алкоголиками, которые заночевали тут и не видели призраков Мортмэйна или, может быть, видели, но были настолько пьяны, что приняли их за живых людей.Комната была отвратительная. Симона никогда не была в таком отвратительном месте. Даже стоя снаружи, в дверях, она чувствовала, как на нее накатывают мощные удушающие волны боли и страдания, и было ощущение, что что-то терзает ее сознание, словно она попала в те дни, когда люди вынуждены были жить здесь, потому что им некуда было пойти, и у них не было ни друзей, ни семьи, которые могли бы помочь им.Почему ты юная, красивая и свободная? Мы никогда не были красивыми и никогда не могли быть молодыми по-настоящему… Почему ты живешь в красивом доме и ходишь в школу, у тебя есть подруги, и игры, и деньги, а у нас никогда этого не было?..На несколько мгновений комната, казалось, наполнилась яростью и горечью, и Симоне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, прежде чем она смогла зайти внутрь. Она не позволит Соне заметить, что она напугана, нет, ни за что.Но так же, как раньше Соня, похоже, не почувствовала огромного прилива эмоций, который возник, когда они коснулись друг друга руками, так и сейчас она не ощущала царящей в комнате атмосферы ярости и боли.— Они называли это место Женским цехом, — сказала она, пристально глядя на Симону — Женщины приходили сюда, потому что у них не было денег и негде было жить. Если бы они не пришли в Мортмэйн, они бы умерли от голода. Но они ненавидели это место.— Это потому, что здесь был работный дом. — Симона помнила, что мама рассказывала ей об этом. — Считалось большим позором попасть в работный дом.— Они должны были все время работать. С раннего утра и до поздней ночи. Им приходилось чистить полы, стирать белье и штопать одежду — ужасную одежду, как саваны для мертвецов, — и если они не делали этого хорошо, их наказывали. Запирали или били. А некоторые из тех, кто жил здесь, были сумасшедшими, и иногда их приходилось… как это называется, когда тебя связывают, чтобы ты никому не причинил вреда?— Изолировать? Запирать?— Изолировать. В подвале есть комнаты с железными дверьми — они закрывали там сумасшедших, пока те не успокоятся. (Это и есть звук из кошмаров: лязг железной двери и следом — вопли беспомощности?)Соня подошла ближе, ее лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от лица Симоны. Было довольно жутко близко видеть лицо, которое так похоже на твое собственное. «Не считая глаз, — подумала Симона. — Я знаю, что у меня не такие глаза, хитрые и злые. Я постараюсь никогда в жизни не думать ни о чем хитром и злом, если это придает глазам такой вид».Соня сказала:— Представь себе, каково это, быть таким безумным, что тебя закрывают в темноте и оставляют там на много дней. Но самое ужасное, если ты совсем не сумасшедший, а просто не нравишься людям или они хотят избавиться от тебя, потому что ты узнал какие-то их секреты. Ты кричишь и кричишь и стараешься сказать, что ты не сумасшедший, но тебе никто не верит.— А это вправду случалось? Или ты выдумываешь?— Я не выдумываю. Я говорила тебе — я знаю то, что есть, и то, что было. — Она взглянула на Симону.— Ты это уже говорила. Что это значит?— Ты не знаешь? — тихим голосом сказала Симона.Что будет, знаю, и что есть — ничто меня не удивит.Я много прожил, и теперь меня уже не изменить.Я знаю их,Я знаю их —Здоровых и больных,Я знаю добрых, знаю злых,Печальных, радостных.Я знаю их,Я знаю их —В уме и не в себе.Я знаю их,Я знаю их —Всех спящих — мертвых иль живых.Симона подумала: она сумасшедшая. Она совершенно чокнутая. Я стою в доме с привидениями с сумасшедшей девочкой, которая читает мне стихи! То есть я полагаю, что стихи — звучит похоже. Она взглянула напряженно на Соню, стараясь не дрожать. Призраки все еще здесь, им ненавистно было присутствие незваных гостей, потому что им было стыдно за то, что они жили в работном доме, этим призракам, и их возмущали две девочки из будущего, которые жили нормальной жизнью и делали нормальные вещи. (Не считая того, что Соня была ненормальной; если бы она жила здесь сто лет назад, они бы заперли ее в одну из этих клеток, потому что решили бы, что она сумасшедшая…)Симона немедленно отогнала эту мысль и решительно отступила в проход:— А что за этой дверью в конце?На лице Сони снова появилось хитрое выражение.— Зайди и посмотри, — сказала она и потянулась, чтобы открыть ее. Раздался скрежет покоробленного дуба, и дверь распахнулась внутрь.Это была еще одна из этих мрачных, плохо освещенных комнат, с еще одной злой железной печью, наблюдающей за ними из тени. Симона чувствовала отвращение к этой печи и к этой комнате, но она не могла позволить Соне увидеть это, поэтому осмотрелась вокруг, словно ей интересно.Из окна открывался вид на маленький дворик. Это тот дворик, где играли в игру про повешенного? Нет, это было только притворство.Возле одной из стен на полу было небольшое возвышение. Сначала Симона подумала, что это то, что называется кафедрой: у них была одна в спортзале в школе, чтобы учитель физкультуры мог видеть, как они занимаются, и еще одна в маленьком театре для дирижера, когда выступал школьный оркестр. Впрочем, странно, что здесь была такая же.Соня сказала:— Помоги мне передвинуть это, и тогда я расскажу тебе еще кое-что про Мортмэйн, если захочешь.Она приблизилась к возвышению и стукнула ногой об угол, и вдруг Симона увидела, что это была не часть пола вообще, а чем-то вроде деревянной крышки с железными ручками по бокам. Местами дерево сгнило, и под ним сверкал черный металл.— Что это? Что там внизу?— Это старый колодец. Я полагаю, ты знаешь, что такое колодец, да?— Конечно, знаю. — Симону задел высокомерный тон. — Это место, где люди раньше брали воду, пока у них не было водопровода и ванных. Правда, обычно колодцев в домах не бывает.— Раньше он был снаружи. Они построили эту часть Мортмэйна на месте старого дворика, — сказала Соня.— Того дворика, что снаружи?— Да. Большая часть Мортмэйна очень старая, и колодец тоже очень старый, им никто не пользовался долгие годы. Но много лет назад — сто лет назад — им нужны были новые комнаты, и кто-то сказал, что это лучшее место для их постройки, поэтому они просто поставили крышку на колодец и построили здесь еще одну комнату. Понимаешь, они просто хотели иметь больше комнат для бедняков, сумасшедших и брошенных детей. Вот как они подумали. Они думали, что таким людям неважно, что им придется жить в комнате с колодцем. Они оставили маленький кусочек дворика — его видно из окон.— Я тебе не верю. Никто не станет строить комнату на месте колодца.— А они построили. Если ты выйдешь наружу и посмотришь на стены, то увидишь, что там разные кирпичи, и крыша тоже другая.Соня стянула красный свитер через голову, как мужчина, который снимает одежду перед тем, как взяться за тяжелую работу. Она положила его, аккуратно сложенный, на пол и обернулась к Симоне:— Ты готова помочь мне? Если ты возьмешься за эту сторону, мы сможем сдвинуть крышку. Я не думаю, что смогу сделать это сама, она обита железом и очень тяжелая.«Хотела бы я знать, зачем ей это, — подумала Симона и собралась было спросить, откуда она знает все это. — Я думаю, что мне лучше помочь ей с крышкой колодца, а затем извиниться и уйти. Я скажу, что меня ждут дома — это в любом случае правда». У нее появилась легкое, едва осознанное ощущение уверенности, когда она вспомнила маму, ожидающую ее в коттедже. Завтра суббота, и они Довольно часто куда-нибудь ходят по субботам. Осматривают близлежащие деревни и маленькие города, и это очень здорово.— Нам нужно тянуть крышку на себя, — сказало Соня. — Она не привинчена и не прикреплена петлями или чем-то в этом роде, она просто скользит. Хорошо?— Ну да.Соня уже стояла на коленях, обхватив край крышки. Девочка выглядела немного нелепо в этой позе из-за своих перекошенных плеч, но Симона старалась не замечать этого. Она сняла футляр фотоаппарата и положила его сверху Сониного свитера, а затем встала на колени и взялась за край. Крышка была холодная и тяжелая, и за годы железо покрылось рубцами, так что на ощупь крышка казалась чешуйчатой, как мертвая змея. Но как только они ее сдвинут, она сможет сказать, что ей пора домой.Крышка действительно оказалась тяжелой. Сначала Симона подумала, что они не справятся, но со второй попытки она немного пошла, издавая скрипучий скрежет, прошедшийся прямо по зубным нервам. Полоска черноты показалась на том конце. Соня сказала: «Еще раз!» — и они потянули снова. Темнота расширилась, и легкий вздох донесся из глубин колодца. Влажная, нездоровая вонь ударила им в лицо; Симона подумала, что это было похоже на то, словно колодец выдохнул.Соня сказала: «Еще рывок!» — и в этот раз старинная крышка соскользнула и упала на пол с оглушающим грохотом. Поднялась туча пыли, заставив их обоих закашляться, и сердце Симоны забилось сильнее, потому что звук прозвучал так громко в этом тихом старом месте, что он точно мог кого-то или что-то побеспокоить… Но эхо уже стихало вдали, и пыль садилась, и, хотя печь за их спиной мерзко скрипела из своего угла, словно собиралась ожить, Симона знала, что это просто крышка колодца сотрясла ее ржавый механизм.Они смотрели на открытую шахту колодца, пока Мортмэйн погружался обратно в свою задумчивую тишину. Обе молчали, и Симона, украдкой глядя на Соню, подумала, что та не ожидала, что колодец окажется таким страшным. Его верхняя часть была выложена черными кирпичами, сам он был не очень большой — возможно, чуть больше двух метров в ширину, — но весь он был таким невероятно старым и таким ужасающе зловещим.Соня все еще стояла на коленях, заглядывая в недра колодца. Холодный свет от влажных кирпичей бросал отблески на ее лицо, и поэтому глаза казались черными ямами. Симона отодвинулась от колодца, но даже отсюда она видела остатки старой веревки, привязанной к нему. Видимо, отсюда люди опускали ведро, чтобы набрать воды.— Пахнет отвратительно, — сказала Соня, оглядываясь на Симону. — И, похоже, он чудовищно глубокий. — Ее слова вызвали легкое шипящее эхо внутри колодца. Чудовищно глубокий-глубокий-глубокий… Чудовищно глубокий, сказал колодец черным, зловонным шепотом.Соню это, похоже, не беспокоило. Она сказала:— Кажется, я вижу воду внизу. Какой-то черный отблеск. Погоди, я брошу что-нибудь вниз. Камешек или что-нибудь такое…Камень бесшумно улетел в темноту, и, после того как прошла, казалось, вечность, раздался слабый звук, который мог бы быть слабым всплеском или же просто звуком камня, ударившегося о твердую поверхность. Соня встала, отряхивая пыль с юбки:— Глубокий! Любой, кто упадет пуда, уже не сможет выбраться, правда?Она задумчиво рассматривала Симону, и Симона с ужасом подумала, что это правда. «Она заманила меня сюда, чтобы убить. Она хочет бросить меня в колодец, как в том дурацком детском стишке, и оставить меня там. Только она не сделает этого, потому что я ей не позволю». Она встала с коленей и начала двигаться украдкой в сторону двери. «Ведь я намного сильнее ее, и, если смогу добраться до двери, я побегу так быстро, как только смогу…»Соня засмеялась, и смех отозвался в колодце, а потом на мгновение — в голове Симоны.— Глупая, — сказала она. — Я не собираюсь убивать тебя. Ты же так не думала?— Ну, я… а что мы собираемся делать?— Мы уже сделали, — сказала Соня. — Мы создали Тайцу. Ты помогла мне снять крышку, и поэтому появись тайна. Мы заключили соглашение.«Я что-то не поняла, — подумала Симона. — За всем этим что-то стоит — я почти слышу, как она об этом думает. Это как-то связано с планом, который она вынашивала многие годы, только она не могла сделать это сама. Ей нужна была помощь — ей нужна была я… Чтобы сдвинуть крышку колодца? Да, наверное. Я думаю, она за этим меня сюда заманила».Соня смотрела на Симону с улыбкой.— Как только у людей появляется общий секрет, они связаны друг с другом навсегда, — сказала она. — Так говорит моя… — Она вдруг остановилась.«Она чуть не сказала мне что-то о своем доме, — подумала Симона. — Но снова остановилась, потому что не хочет, чтобы я знала, где она живет и кто ее семья. Ну ладно, я тоже не хочу, чтобы она знала, где я живу и кто моя семья».— Но, Соня… м-м-м… если мы оставим крышку открытой, кто-нибудь может упасть в колодец.— Да, — сказала Соня, не сводя с Симоны глаз. — В этом и суть.— Но так нельзя! Мы не можем так сделать! — Симона уже снова встала на колени, схватила крышку и пыталась толкнуть ее обратно на место, но без помощи Сони крышку сдвинуть было невозможно.— Ты одна не сделаешь этого, — сказала Соня, наблюдая за ней. — Глупо даже пытаться. У меня никак не получалось, хотя я делаю специальные упражнения для спины, и мои руки наверняка намного сильнее твоих. — И снова этот тон — «я лучше тебя», «я не такая, как ты».— Соня, ты должна мне помочь! Мы должны вернуть ее на место!— Нет, не должны. Я сказала тебе, благодаря этому мы станем родными сестрами. Мы обе будем знать, что мы сделали, но никогда никому не сможем рассказать об этом. Потому что если у одной из нас будут из-за этого проблемы, то и у другой тоже будут.— Но ведь это убийство! — с отчаянием воскликнула Симона. — Если кто-нибудь упадет туда и погибнет, это будет убийство!— Да, убийство, — сказала Соня очень тихо, и Симона ясно поняла, что это и был план Сони, именно это она все время и хотела сделать.Она с ужасом смотрела на Соню и почувствовала знакомую рябь в голове, что означало, что мысли Сони вытесняют ее собственные. Она моргнула, и перед глазами вспыхнул образ женщины с простоватым лицом, всклокоченными каштановыми волосами и нервными руками. Она ощутила сильную холодную неприязнь Сони к этой женщине так ясно, словно она засунула руки в морозилку и держала их там.«Вот кого она хочет убить, — подумала Симона с ужасом. — Она планировала это и размышляла над этим многие годы. Эту женщину она ненавидит — так сильно, что это ее изводит». Она попыталась рассмотреть женщину: картинка была немного расплывчатой, как бы прозрачной по краям, но она могла видеть, что женщина выглядела старомодной.А затем Соня сказала:— Ну, сюда может упасть только какой-нибудь вонючий старый бродяга. Они приходят сюда или в общую спальню, потому что это задняя сторона дома, и, когда они разжигают огонь на каменном полу, его не видно с дороги. Если один из них придет сюда в темноте, он не увидит, что здесь колодец; он подумает что это просто тень.Соня врет, конечно. Симона чувствовала ложь в голове у Сони, словно трогала ее руками. Это было все равно что трогать заусенец или волдырь. Она сказала:— Соня, неважно, кто это будет! Ведь это все равно будет убийство!— Я знаю. — Соня придвинулась ближе, и ее рука снова обвилась вокруг руки Симоны. — Это будет наш страшный секрет, правда?— Нет…— Мы сможем поговорить об этом лично — мысленно, я имею в виду. Я буду все так же приходить сюда — я говорила, что мне нужно кататься на велосипеде каждый День, — и я расскажу тебе, когда мы кого-нибудь поймаем.— Ты хочешь убить эту женщину с каштановыми волосами, да?Лицо Сони исказилось от бешенства.— Откуда ты знаешь о ней?— Я только что увидела ее у тебя в голове. — Разговор получался очень странным, но Симона не собиралась отвлекаться. — Ты можешь видеть то, что у меня в голове, так почему же я не могу видеть то, что в голове у тебя? Я могу делать это только иногда. Тебе она не нравится, эта женщина, да? Кто она? Она твоя мать?— Нет, — сердито сказала Соня. — Она не моя мать. — На этот раз в ее голосе чувствовалось какое-то уныние. — Но я ее ненавижу.— Почему? Потому что она не твоя мать?— Нет.Симона подумала, что это прозвучало немного громче, чем нужно.— Потому что она душит меня, — сказала Соня. — Я не имею в виду, что она кладет мне подушку на голову…— Нет, я понимаю, о чем ты.— Она заставляет меня слушать множество разных историй — я не против, хотя она все время повторяет их. Снова и снова. «Правда интересно, Соня? — говорит она. — Правда здорово, что ты теперь тоже знаешь об этом?» И она никогда не разрешает мне ходить куда-то и общаться с людьми — вот это я ненавижу больше всего.Когда Соня сказала все это, Симона вдруг ощутила один из моментов озарения, и на несколько секунд возник образ душного дома, довольно старомодного, и женщина с каштановыми волосами всегда там, всегда рядом с Соней. Никогда никуда не ходить, никогда ни с кем не встречаться. Впрочем, женщина была уверена, что это нормально. «Нам ведь не нужны другие люди, правда? — иногда говорила она Соне. — У нас есть все, что нужно, для нас двоих».Несмотря на свой страх Симона ощутила сочувствие к Соне, но сказала твердо:— Слушай, я все равно не могу позволить тебе… м-м-м-убить кого-то. Я поставлю эту штуку обратно.— Ты не сможешь. Она слишком тяжелая.Но деревянные перекладины по краям крышки сильно раскололись, когда она упала, и Симона смогла схватить железную раму сама. В этот раз, когда она потащила крышку, та поддалась.— Не надо! — закричала Соня и бросилась к ней. Она толкнула Симону на землю, и они покатились по грязному полу, сцепленные вместе. Симоне приходилось раньше принимать участие в подвижных играх и драках на детской площадке, но по какой-то причине ощущение тела Сони наверху ее было очень неприятным. Глаза Сони, когда та смотрела сверху в ее глаза, были пугающими. Они были как два черных тоннеля, и если смотреть в них слишком долго, то можно было увидеть любые ужасные вещи и ощутить любые кошмарные чувства. Симона моргнула и постаралась отвести взгляд — и вдруг поняла, что не может.— Ты не помешаешь мне сделать это! — сказала Соня охрипшим от злости голосом. — Ты не сможешь… Это правильно — ненавидеть людей и наказывать их! Да-да! Они так и поступали — дети в историях! Дети, которые жили здесь!— Слезь с меня! — закричала Симона, почти не слыша ее. — Ты сумасшедшая, я тебя ненавижу!Она боролась, пытаясь сбросить ее, но Соня схватила ее за горло и начала душить.— Я не позволю тебе остановить меня! — сказала она тем же яростным полушепотом.Ее пальцы железным обручем сжались вокруг горла, и красный туман начал застилать глаза Симоны. Она душит меня! Если я не смогу от нее вырваться, она убьет меня! Я умру! Ей пришла в голову дикая мысль, что это невозможно — умереть здесь, она не может этого допустить — из-за привидений. Как только она умрет, призраки набросятся на нее, потому что они ненавидят ее, она уже знала это. Они ненавидят всех обычных детей, у которых есть родители и свой дом, и они отыграются на Симоне, если смогут. Они превратят ее в ребенка работного дома и заставят штопать саваны, они будут закрывать ее за черными лязгающими железными дверьми каждую ночь, и, даже если она будет кричать и кричать, никто не придет ей на помощь… С этой ужасной мыслью она сделала последнюю отчаянную попытку и в этот раз столкнула с себя Соню.Соня свалилась с Симоны и покатилась по полу. Симона в самом деле очень сильно ее толкнула, и Соня беспомощно скользила по пыльному полу, руками и ногами пытаясь помочь себе остановиться.Но она не остановилась. Она стремительно соскальзывала к краю открытого колодца, и, когда Симона, вся дрожа, поднялась с пола, Соня перекатилась через край и упала прямо в мрачную черноту.

Глава 17Звук, который сопровождал ее падение, был похож на ночной ветер, свистящий в древней пещере, или поезд, проезжающий через тоннель среди ночи. Перепуганной Симоне показалось, что он длился целую вечность, но, как раз когда она начала бояться, что он никогда не прекратится, он грубо оборвался, и раздался тяжелый глухой удар. И затем — тишина.Симона не имела никакого представления, что теперь делать. Ее все еще шатало после нападения Сони; ей не было больно, но казалось, что когда она перестанет дрожать, то по-настоящему испугается.Самым страшным было то, что тишина вокруг не была полной. Как только она начала осторожно идти в сторону колодца, послышались тихие вздохи и скрипы. Она подумала, что, если вслушаться, можно услышать голоса в этих вздохах. Это призраки шепчут друг другу, как старые сплетницы или как дети, которые хихикают и обмениваются секретами в углу детской площадки? Возьмем эту?.. Да, она вполне подойдет, правда?.. Давайте возьмем ее и заставим шить саваны и тереть полы вместе с нами… Она такая ухоженная, и упитанная, и хорошо одетая — давайте покажем ей, каково быть нищим; ничейным ребенком, нежеланным, нелюбимым…Да, если она что-то слышит, то это призраки. Но я не буду слушать, твердо подумала Симона. На самом деле призраки вреда причинить не могут.Разве? Ты уверена в этом, Симона?..«Я не слушаю, — мысленно сказала Симона призракам. — Я постараюсь узнать, что случилось с Соней, а затем подумаю, что делать дальше».На самом деле она хотела одного — убежать из Мортмэйна так быстро, как только понесут ее ноги, и разрыдаться у себя дома, и услышать, как мама скажет, что все в порядке. Ей было до ужаса страшно, что Соня умерла, но если она только покалечилась и «скорая» сможет быстро приехать… Симона знала, как вызывать «скорую»: она знала, что нужно набрать 999. Она пыталась вспомнить, есть ли телефон где-то по дороге, и не смогла. Она перегнулась через край шахты колодца.— Соня! — позвала она осторожно и затем немного громче: — Соня! Ты меня слышишь? Ты можешь говорить?Колодец завладел словами, завертел их и вернул ей.Соня, Соня… Говори, Соня, говори, говори…«И что ты сделаешь, — раздался вопрос в голове Симоны, — если Соня заговорит? Что ты сделаешь, если ее голос эхом прошепчет из темноты: Да, я умерла, и я умерла потому, что ты убила меня, Симона»?..»Прошло очень много времени, прежде чем Симона наконец смогла отползти от колодца и пробраться через всю комнату в коридор. Задыхаясь от страха и паники, она бежала через пустую темноту Мортмэйна, и, пока она бежала, казалось, что все призраки выползли из темных углов и бежали рядом с ней.Бесполезно бежать, Симона… Мы знаем, что ты сделала… Мы все видели… Мы знаем то, что есть, и то, что было, Симона… И куда бы ты ни убежала, мы найдем тебя… Ты убийца, Симона… Убийца…По узким коридорам с наблюдающими железными печами в углах и через трапезную с печальным эхом. «Я почти выбралась, я почти дошла до выхода, и эта дверь ведет наружу…»Не уходи, Симона… Останься здесь, с нами…Тени теперь были очень темными, словно черные костлявые пальцы гоблинов, и в любую минуту они могут дотянуться и схватить ее за колени… Симона бежала, молясь о том, чтобы она выбрала правильное направление. Однажды она не туда свернула и поняла, что проход ведет в никуда. Широкие полосы паутины свисали с низкого потолка, собирая пыль из воздуха, которую поднимал ее неистовый бег, они покачивались, как тонкие пальцы призраков, гладя ее по лицу. Она содрогнулась и оттолкнула их и затем побежала назад по следам, в этот раз выбирая проход почти наугад, но тут с облегчением увидела знакомые очертания центрального холла со сгнившей лестницей и треснувшим полом.И полуоткрытая дверь, выходящая на холм.Мама была на кухне, она помешивала в большой сковороде мясо со жгучим перцем, что было самым-самым любимым блюдом Симоны на ужин по пятницам, учитывая, что к этому прилагались кусочки французского батона, который они обмакивали в изысканный соус.Она хотела улыбнуться, когда вошла Симона, и начала спрашивать, как прошла репетиция, как вдруг замерла. Симоне подумалось, что она, должно быть, выглядела ужасно: вся в грязи и в паутине, ее школьная юбка порвалась, и она продолжала дрожать так сильно, что ей казалось, что она разобьется на тысячи мелких осколков.Мама сказала своим волшебным голосом — голосом, что изгонял все плохое и заставлял Симону чувствовать себя в безопасности:— Сим, дорогая, что-нибудь не так?И Симона, которая до этого мгновения изо всех сил старалась не заплакать, опустилась на табуретку, положила голову на кухонный стол, от которого пахло помидорами, пряностями и домом, разрыдалась и сказала:— Я кого-то убила.Много времени ушло на объяснения, ведь было довольно трудно рассказать маме о том, что она знала Соню, и о том, что она разговаривала с ней все эти годы. Но она сделала все, что смогла, и говорила быстро, потому что нужно было бежать на помощь Соне, которая могла быть еще жива.Мама внимательно слушала, только иногда перебивая, чтобы задать вопрос. Казалось, ее больше интересовало то, что Симона разговаривала с другим ребенком в своем сознании. Она спросила:— Когда это началось? О чем говорила девочка?Мама не слишком-то спрашивала о несуществовавшей репетиции, и Симона подумала, что она, должно быть, вспомнит немного позже. И вдруг мама сказала:— Ах, Сим, почему ты мне раньше не рассказала все это?И Симона только пробормотала в ответ, что она не хотела, чтобы ее сочли сумасшедшей, потому что только сумасшедшие слышат голоса в своей голове.— Не обязательно. Мама поставила чайник.— Давай-ка выпьем по чашке чая, и лучше с сахаром, сахар помогает при стрессах. И еще выпей аспирин.Она поднялась с места, и Симона поняла, что раз мама хочет заварить чай и развести аспирин — это значит, что ей нужно время подумать. Приготовив чай и достав лекарство, мама сказала:— Дело в том, что у тебя редкое, чрезвычайно развитое воображение, и всегда было так, Сим. И потому возможно, что временами реальность смешивается в твоем воображении с тем, чего не было на самом деле. Это не страшно, хотя мы могли бы поговорить с кем-нибудь, кто знает об этом больше, чем мы с тобой.— Я не выдумала то, что случилось в Мортмэйне сегодня.Симона выпила чаю и почувствовала себя лучше. Настолько, что отважилась сказать:— И я думаю, что нужно вызвать полицию и «скорую помощь», потому что Соня, может быть, еще жива.Мама наливала себе чай, но вдруг застыла на месте. Глядя поверх стола, она спросила таким голосом, какого Симона никогда не слышала прежде:— Соня? Симона, ты сказала Соня!— Да, это ее имя, разве я не говорила?— Нет, не говорила. О господи, боже мой, — сказала мама, и ее лицо побледнело так, что Симоне показалось, что она сейчас упадет в обморок или ее стошнит. Она схватилась за край стола, как будто была готова упасть, если не ухватится за что-то твердое.Симона с беспокойством ждала, но после короткой паузы мама сказала:— Я в порядке.И затем она повторила это еще раз, как если бы заставляла себя поверить в это. Симона сказала нервно:— Мы говорили о Мортмэйнс.— Да-да, мы пойдем в Мортмэйн сейчас, только ты и я, но сначала ты смой всю эту грязь с себя, прими душ, а потом надень джинсы и свитер. Я должна тебе кое-что рассказать.Симона сказала, выказав нетерпение:— Но у нас нет на это все времени — на разговоры, мытье и джинсы. Мы должны вернуться в Мортмэйн.— У нас есть время.В голосе матери прозвучали такие нотки, которые Симона почти никогда не слышала прежде.— Хорошо, мама, — сказала она и покорно поднялась наверх.Когда она вернулась, чувствуя себя еще немного лучше — после горячего душа и от приятного запаха мыла и шампуня, — мать сидела в той же самой позе за кухонным столом, глядя в пустое пространство перед собой. Но она обернулась, когда вошла Симона, и сказала опять странным, чужим голосом:— Подойди и сядь. И не бойся, мой совенок. Я приготовила тосты с медом. Мясо еще не готово, а тебе бы надо поесть.Она подождала, пока Симона намазала мед на ломтик тоста, и затем сказала:— Я хочу тебе кое-что рассказать. Я думала, что сделаю это позже, когда ты будешь старше, но раз уж это случилось — то, что ты рассказала мне, — мне кажется, тебе надо знать это сейчас.И сделав паузу, она продолжала:— Когда ты была маленькой, у тебя была сестра. Сестра-близнец. Но она умерла, когда была совсем еще крошечной.Симона почувствовала, как ледяной кулак сжимает ее желудок. Ей показалось, что внутри нее будто что-то сорвалось со своего места и затем неверным круговым движением возвращалось назад. Наконец ей удалось выговорить:— Ее звали Соня. Ты ведь это хочешь сказать?— Да, но Соня не выросла. Она умерла много лет назад.Ярко и весело освещенная кухня, с приятными запахами готовящейся пищи, казалось, омрачилась, как если бы в нее вошла темнота Мортмэйна. Соня. Соня. С трудом осознавая услышанное, Симона осторожно произнесла:— Если она умерла…— Да, она умерла.— Тогда, — сказала Симона, превозмогая ужас, — кто же это разговаривал со мной все эти годы? И кто держал меня за руку сегодня в Мортмэйне?— Я не знаю. Я не могу объяснить. Иногда встречаются очень необычные, особенные люди, которые могут…— Говорить с призраками?Симона пожалела, что сказала это, поскольку лицо мамы исказилось от боли. И она спросила:— Ее правда звали Соня?— Да, я назвала ее Соней в честь моей бабушки, так же как тебя я назвала в честь моего отца — Саймона, — сказала мама, и Симона подумала, как таинственно, странно звучит то, что мама говорит о Соне так, как будто близко ее знает. Но она внимательно выслушала рассказ о том, как Соня умерла, когда была совсем малюткой, и все мамины скудные воспоминания о ней.Соня была прелестной малюткой, при том что она была копией Симоны. Они спали в одной кроватке — Симона обратила на это внимание, поскольку нечто особенное зазвучало в голосе мамы, — но, несмотря на то, что внешне они были так похожи, по характеру они были совсем разными. Даже в те дни Симона любила смотреть за игрой света и теней, любила контрасты, а Соня была больше восприимчива к звукам, к музыке.— Я приучила себя к мысли, что ты пойдешь по артистической линии, Сим, — да, и я по-прежнему так считаю, — а Соня будет заниматься музыкой. Я строила планы на будущее, представляла себе, как вы обе вырастете…Голос мамы был так печален, был наполнен такой тоской, что, услышав это, Симона чуть не заплакала. У мамы была мечта, и она не знала, что Соня не вырастет такой, не знала, что она будет лукавой и скрытной и не такой уж симпатичной. Она тайно злорадствовала по поводу бедных безумных людей, запертых в подземельях Мортмэйна. Она хотела, чтобы у них с Симоной была общая тайна — открыть старый колодец и ждать, пока кто-то в него упадет. Но Соня умерла, говорил разум Симоны. Она умерла много, много лет назад. Она не могла сделать ничего такого.— Что с ней случилось? Почему она умерла?Поколебавшись, мама ответила:— Вы были сросшимися, Сим, дорогая. Вы родились сросшимися…Сросшимися. Симона тупо уставилась на мать:— Я не понимаю, о чем ты… Ах! Ты говоришь — как сиамские близнецы?— Да, но теперь это называют сросшимися или соединенными близнецами. Вы были соединены с одной стороны — твоим левым боком и правым боком Сони.Симоне показалось, что чья-то рука обхватила ее.— Но не было ничего ужасного или некрасивого, Сим, в этом не было решительно ничего отвратительного, клянусь тебе. Вы были очень красивыми младенцами, всегда рядом друг с другом, в объятиях друг друга. Ваш доктор все время говорил, до чего вы прекрасны, и все медсестры обожали вас.Симону охватил ужас. Я была соединена с другим человеческим существом, и этим существом была Соня — Соня с этими лукавыми глазками и злым языком. Я была соединена с ней, кожей, костью — всем. И они разрезали нас надвое, и мы стали двумя отдельными людьми, но затем моя половина умерла — вот что случилось на самом деле, но мама не хотела мне об этом говорить.И может быть, я не полный, не целый человек сейчас, в ужасе думала она. Может быть, я только половина чего-то. Половина уродца. Сама мысль была невыносимой и омерзительной. Но внутри ее охваченной ужасом души еще жило воспоминание о том удивительном чувстве, которое охватило ее, когда Соня взяла ее за руку, — как будто вернулась на место какая-то недостающая, давно утраченная часть. А еще она очень хорошо помнила, что Соня выглядела немного кривобокой, словно правая и левая стороны ее тела были разными.— Иногда случается, что близнецы рождаются сросшимися, — сказала мама. — Не слишком часто, но и не так редко, как считают. Была сделана операция, чтобы разделить вас…— А что у меня за родимые пятна? — спросила Симона, уставившись на нее. — Ты всегда говорила, что это родимые пятна, а ведь это неправда?— Нет, не родимые пятна, но ты была такой крохой, когда делали операцию, что ты не помнишь.— Но я помню, как была в больнице. Я помню, что лежу в палате, и вокруг меня полно докторов.— Они делали пересадку кожи, вам двоим, и ты, может быть, это помнишь. Это делалось для того, чтобы избавиться от шрамов предыдущей операции. Через пару лет они могут сделать еще одну пересадку, если это тебя беспокоит.Симона не знала, беспокоит это ее или нет. Она не задумывалась над этим, это всегда было неотъемлемой частью ее внешности. По крайней мере до того, как она решит надеть купальник или позагорать на пляже с нудистами, никто не увидит ее шрамов. Она сказала, очень тихо:— Так она умерла при разделении?Мама собиралась с ответом очень долго, по крайней мере, Симоне так показалось. Наконец она сказала:— Она умерла не во время операции, но очень быстро после нее.Помолчав немного, мама продолжила:— В то время вокруг нас поднялась страшная шумиха. Газеты хотели писать про вас статьи, телевидение собиралось снять документарный фильм. Разными уловками мне удаюсь избежать большую часть всего этого, но нас так и не ставили в покое, поэтому мне пришлось сменить фамилию.— Ты сменила фамилию? А какая моя настоящая фамилия?— Андерсон.— А-а.— Именно поэтому мы столько раз переезжали.— Отрываясь от журналистов?— Ты правильно догадалась, это было главной причиной. Когда ты была маленькой, они все время старались что-то вынюхать, или, — сказала мать довольно сухо, — мне казалось, что они что-то вынюхивают. Может быть, просто сдавали нервы, а может, так оно и было. Эта история была очень привлекательной для газетчиков. Думаю, вряд ли кто-то сейчас захочет об этом писать, но вполне вероятно, что какой-нибудь репортер займется этим в будущем. Скажем, когда тебе исполнится восемнадцать или двадцать один или если ты будешь выходить замуж. Нам придется задуматься об этом тогда. И также…Мама умолкла, и Симона посмотрела на нее, потому что по маминому голосу она поняла, что есть еще нечто или некто, кого им следует опасаться. Но мама молчала, и тогда Симона сказала так резко, как только могла:— Я думаю, что она где-то похоронена, так ведь? — Она была раздражена тем, что не может произнести имя Сони вслух.— Ты говоришь о Соне?Мама, конечно, смогла произнести это имя, и она произнесла его легко и естественно, как произносят имя хорошо знакомого человека. Симону охватило холодное, неприятное чувство от осознания того, что был и другой ребенок, которого мама знала и любила и для которого она была такой же мамой, как и для Симоны.— Да, она похоронена, но это очень далеко отсюда, — сказала мама, и ее голос был столь безрадостным, что Симона поняла, что мать только что впервые рассказала ей все это, что сердце ее переполнялось тоской, и это воспоминание о другом, таинственном близнеце, который умер, — это воспоминание было больше, чем мама может вынести.Симона удивлялась тому, что Соня умерла почти одновременно с ее отцом; мама никогда не упоминала о нем, не считая того раза, когда она сказала, что он погиб от несчастного случая, когда Симоне было всего несколько месяцев, и рассказ об этом приносил ей столько огорчения, что Симона никогда не решалась расспрашивать о деталях. Она собиралась спросить о Сониной могиле и о том, смогут ли они посетить ее, но, взглянув на мать, она решила, что лучше не спрашивать.Затем мама сказала, вдруг оживившись:— А сейчас, Сим, мы должны полностью удостовериться в том, что сегодня в Мортмэйне с тобой никого не было.Она взяла в свои руки руки Симоны, их пожатие было теплым и успокаивающим.— Я верю всему, что ты рассказала мне. Честное слово. Что была маленькая девочка, которая разговаривала с тобой. Я не знаю, как это объяснить, но я думаю, что нечего бояться. Странные случаются вещи время от времени, и не всегда можно это объяснить логически. И у близнецов бывает иногда сильная связь друг с другом — нечто вроде телепатии. Это хорошо известно.«Даже после смерти одного из них?» — подумала Симона, но не сказала об этом вслух.— Если бы я была сильно религиозной, я бы могла говорить о жизни после смерти либо о том, что сущность, или душа, продолжает жить в других обличьях. Но, послушай, если даже мы точно узнаем, что сегодня в Мортмэйне с тобой была девочка и что она погибла, то это не твоя вина. Очень важно помнить об этом.Симона задумалась, а потом спросила:— Но ты ведь считаешь, что никого не было, да?— Я думаю, что нам нужно полностью убедиться в этом.— То есть нам обеим?Мама выключала конфорку под сковородой с мясом, но при этих словах быстро повернулась и внимательно посмотрела на Симону:— Да, я думаю, нам обеим. Это не займет много времени, и мы возьмем пару мощных фонарей.«Она считает, что я это выдумала, — размышляла Симона, когда мама вышла за курткой и ключами от машины. — Она хочет показать мне, что в Мортмэйне ничего не было».

Глава 18Пока мама выводила машину по узкой дорожке перед домом, Симона сказала:— Я думаю, сейчас в Мортмэйне будет страшновато. Темно и все такое.— Только шесть часов, сейчас еще не очень темно. Мы же не на ночной разбой идем. В любом случае, у нас с собой два больших фонаря, каждому по одному, и все, что мы будем делать, — это осмотрим комнаты и заглянем в колодец. Так что мы вернемся домой еще до семи и вкусно поужинаем.Она снизила скорость на перекрестке и посмотрела по сторонам. Затем сказала довольно резко:— Ты знаешь, Сим, что бы там ни случилось в Мортмэйне, и эти голоса в голове — я думаю, с этим покончено. Ты так не думаешь?Симоне тоже казалось, что все кончилось, хотя она и не была абсолютно уверена. Она не говорила об этом, но два последних часа у нее было такое ощущение, что нечто крайне важное ушло — нечто такое, что ничем не заменить. Вместо этого она спросила, не должны ли они позвонить в полицию.— Я думала, что ты это сделаешь.— Хорошо, может быть, позвоним. Но я хочу, чтобы сначала мы посмотрели сами. Будет довольно трудно объяснить все это, если там не будет… если в Мортмэйне не будет никаких следов ребенка. А еще если понаедут репортеры…— Да, я поняла.— Мы ведь едем в верном направлении?— Да, но тебе нужно повернуть здесь, за этим деревом.Было немного странно возвращаться в Мортмэйн, и Симона была в замешательстве. Они ехали по крутой, узкой дороге, машина подпрыгивала на рытвинах и тонула в глубоких колеях.— Могла бы выбрать место попроще для своих тайных опытов, — пошутила мама. — Не повредить бы подвески, но мы все-таки подъедем как можно ближе; мне не хватит сил карабкаться по грязным холмам в темноте.Они не добрались до вершины, но проехали больше половины подъема. Они закрыли машину и пошли наверх пешком; Симона крепко держалась за мамину руку. Холодный ветер дул в лицо, большие темные облака неслись по небу, деревья потрескивали и шелестели листвой. Симона старалась не думать о том, что шелест деревьев был похож на коварные шипящие голоса в Мортмэйне.Казалось, что маму не пугает атмосфера Мортмэйна; напротив, Симона подумала, что она с интересом его разглядывает.— Это совершенная, прекрасная готика, посмотри! Я не удивлена тем, что ты захотела пофотографировать здесь. Мы должны проявить твои пленки завтра. Когда же это было построено?— Я не знаю, но Мортмэйн означает «мертвая рука».— Правда? Да, похоже на то. Откуда ты знаешь? Я думала, что занятия по французскому начнутся только в следующем году.— Ну, я нашла это в словаре, — смущенно сказала Симона, но мать только промолвила:— А, понятно. Я думаю, что у этого здания довольно интересная история, в самом деле. Господи, здесь ты вошла? Жутковато, честно сказать, бедная моя девочка. Все же интересно было бы узнать о людях, что жили здесь прежде, до того как здание стало работным домом, как ты думаешь? Я думаю, в семнадцатом или восемнадцатом веке здесь жила семья с дюжиной детей, собаками, лошадьми, слугами и всем остальным. Здание тогда, должно быть, выглядело иначе. Давай зайдем внутрь. Возьми этот фонарь, а я возьму тот, побольше.Фонари вырвали из тьмы два острых треугольника света, и Симона забеспокоилась, что она не сможет найти комнату с колодцем, ей даже подумалось, что комнаты вообще может не оказаться, но когда они открыли дверь и увидели полусгнившую лестницу, она узнала коридор, ведущий в Женский цех.Теперь, когда мама была рядом, прогулка по Морт-Мэйну стала почти приключением. Мама любила старые здания: любила узнавать их историю, их прошлое, то, какие люди жили там и как они выглядели, когда были молоды. Симона ни от кого прежде не слышала, чтобы называли дома и строения «молодыми», как делала это мама. Дома от этого казались иными.Но Мортмэйн не казался иным. Ничто не могло заставить исчезнуть ощущение, что за тобой следят, и эти ужасные железные печи, неожиданно возникающие в темных углах, и чувство, что здесь призраки жарко шепчутся в темноте и строят козни, чтобы поймать тебя, потому что они ненавидят в тебе человека современного, с его современной жизнью…Когда они подошли к двери Женского цеха, Симона заколебалась, ей на мгновение показалось, что тихие злые голоса шепчут во мраке: мы знали, что ты вернешься, Симона…Но затем она услышала только веселый мамин голос: она говорила, что нужно будет вернуться сюда летним днем, чтобы получше рассмотреть прекрасную резьбу на панелях, и до чего возмутительно, что все это так запущено. Как бы между прочим, она спросила:— Все в порядке, Сим?— Да, но только я подумала, что слышу…— Что?— Какой-то шепот.Мама старательно прислушалась, но ничего не услышала.— Это лишь ветер, — сказала она. — Ветер часто напоминает шепот, особенно ночью, особенно когда вокруг стоят высокие старые деревья.Но когда они вошли в Женский цех, она умолкла на несколько минут, осматриваясь по сторонам. Потом она прервала молчание, сказав тихонько:— Да, это ужасно. Очень тяжелое ощущение, в самом деле. Не удивительно, что ты была этим напугана, Сим. Здесь все так и дышит тоской и горем.— И злобой, — сказала Симона. Чувствует ли мама эту злобу?— Люди, которые жили здесь, были по-настоящему озлоблены, считалось позорным быть в работном доме.— Да, это правда. Ты очень проницательна. — Мел подняла фонарь повыше и сказала, отчасти себе самой: — Мы уже привыкли к тому, что существует государственная поддержка, и многие люди, в самом деле, хвастаются, как они могут перехитрить систему и получить больше, чем им причитается, или как они жульничают с подоходным налогом. Лично я верю в старую истину «Каждому по потребностям и от каждого по способностям». — Затем она добавила, уже быстрее: — Хорошо, Сим, давай закончим это дело. Если мы вернемся вовремя, то можем купить к мясу французский батон в деревенской лавке — они работают до половины седьмого по пятницам. Сюда идти в комнату с колодцем?— Да, сюда.Симона понимала, что мама говорит о мясе и о деревенской лавке, чтобы напомнить ей, что за стенами Мортмэйна есть обычный мир и что они очень скоро вернутся туда. Но когда она подошла вслед за Мел к внутренней двери, освещая себе дорогу фонарем, она поняла, что, будь за стенами Мортмэйна хоть тысяча миров, этот будет худшим из них, самым ужасным из них. С одной стороны, страшно будет найти тело Сони, с другой стороны, еще страшнее — не найти его… Что бы я предпочла? — думала Симона.— Ты знаешь, довольно необычно, когда колодец находится внутри дома. Ты уверена, что мы идем правильно?— Да. Прежде колодец был вне дома, но им потребовалось больше комнат для нищих и бездомных, и они построили комнату над колодцем. Они ни во что не ставили жизнь бедняков и поэтому даже не задумывались о том, как тем придется жить в комнатах с колодцами. Я же тебе уже говорила, — сказала Симона с отчаянием в голосе.— Да, говорила, я помню. Все хорошо.Они стояли в дверях, не заходя внутрь комнаты, медленно и осторожно освещая фонарями пыль и грязь. Сердце Симоны сильно билось в груди, и под ложечкой сосало от ужаса, потому что через минуту-другую свет должен был упасть на зияющую черноту открытого колодца, и им придется заглянуть в него, и Симона узнает, была ли Соня в действительности или лишь привиделась ей.— Это крышка колодца, Сим?Мамин голос немного развеял чары и страх. Симона начала уже говорить: «Да, это…» — и замерла, не в силах оторваться оттого места, куда бил свет фонаря. Колодезная крышка. Огромная деревянная, обитая железом крышка. Та, что они с Соней — она с кем-то еще — отодвинули сегодня днем, оставив колодец открытым и зловонным. Она увидела отпечатки в пыли, которые могли быть следами человеческих ног, но также могли быть оставлены мышами, или бродягами, или небольшими порывами ветра, веявшего через разбитые окна. Все это она видела очень ясно.Она видела, что крышка плотно лежит на колодце.Через какое-то время Симона почувствовала, что она как будто бы сама падает в глубокий, отзывающийся эхом тоннель. Она почувствовала, будто она — это Соня и падает, падает в темноту, как Алиса в кроличью нору или как дети, падающие в один из миров Нарнии. Она услышала голос, который казался ее собственным голосом:— Но мы отодвинули крышку. Я помню, мы отодвинули ее. Она не должна была оказаться на своем месте, вот так… Я не смогла бы задвинуть ее.— Это не важно. Но, похоже, теперь у нас есть выбор. Мы можем вернуться домой и поужинать.— Но тогда мы никогда не узнаем…— Да, или, — сказала Мел, — мы можем все исследовать и во всем разобраться.Она посмотрела на Симону так, как будто ждала, чтобы та приняла решение. В тусклом свете лицо ее было бледным, и глаза казались черными впадинами, и Симона вдруг вспомнила, как Соня в точности так же смотрела, вглядывалась в тьму колодца, и потом сказала, что если кто-то упадет вниз, то никогда уже не выберется оттуда. Лежит ли Соня там внизу, в темноте?— Раз уж мы здесь, то нам нужно заглянуть внутрь. Чтобы полностью убедиться.— Пусть так. Иначе ты никогда не сможешь избавиться от воспоминаний и предположений, да и я тоже. Дай я сама. Ты лучше посвети мне.Она уже пересекла комнату и навела свой фонарь прямо на колодец. Помедлив мгновение, Симона последовала за ней и направила свет вниз.— Хорошо, — сказала мама, наклонившись, чтобы сдвинуть крышку. — Господи, Сим, теперь-то я понимаю, что мне в прошлом году исполнилось сорок; эта штука дьявольски тяжелая.Симона опять вспомнила Соню, пробирающуюся через комнату своей хромающей походкой, царапающую края крышки и говорящую нетерпеливо, что они должны тянуть крышку на себя… И то, как она сказала, что людей нужно наказывать, и дети Мортмэйна так и делали…Крышка сдвинулась довольно легко, хотя опять раздался скрежет ржавого железа, который эхом отозвался в съежившейся в углу печи. Симона боязливо оглянулась на нее, а затем повернулась обратно в сторону колодца.— Дай мне большой фонарь, Сим, спасибо. Колодцы становятся ужасно противными, когда их забрасывают на долгие, долгие годы, но этот был во внутреннем дворе, и повар посылал кухарок за водой, чтобы помыть посуду — Она светила фонарем прямо в глубину, и сердце Симоны задрожало от страха. Что там? Есть там тело Сони или нет?Мел сказала:— Сим, дорогая, там абсолютно ничего нет, не считая небольших луж и мусора. — Она протянула руку — Подойди, посмотри сама.Через мгновение Симона подошла и заглянула за черный край в пустую тьму.Так. Так, хотя Соня была в действительности — она была кровной сестрой Симоны, той Соней, чей голос звучал в ее голове все эти годы, и той Соней, что вела Симону сквозь призрачный мрак Мортмэйна, — той Сони не могло быть в реальности.Соня была призраком, эхом в голове Симоны, эхом близнеца, и если нужно доказательство жизни после смерти, то Симона обрела это доказательство. Соня умерла много лет назад — мама ясно сказала об этом, — но весьма загадочным способом она нашла ее, свою кровную сестру, с которой была соединена при рождении. Она была так рассержена и возмущена, что должна умереть еще совсем маленькой, что не исчезла полностью, а зацепилась за ее жизнь и продолжала жить в Симоне. Так считает мама, может быть, так оно и есть? Это объясняет многое, но кое-что остается непонятным. Не понятна ее связь и с Мортмэйном, и все это «я знаю, что есть и что было». Не понятно также, почему Соня жила в Мортмэйне все эти годы.Они достали пленку, чтобы проявить ее назавтра, и, когда фотографии были готовы, мама сказала, что они в самом деле очень хороши. Мама посоветовала Симоне вставить их в специальный альбом и сохранить негативы; когда-нибудь она порадуется, что сделала так.Казалось, что Мортмэйн перестал быть таким страшным после того, как Симона разложила фотографии в специально купленном альбоме и поставила дату внизу своим каллиграфическим почерком.Беда была в том, что Мортмэйн навсегда останется местом мрака для Симоны, местом, навсегда связанным с Соней. И хотя колодец был пуст, она так и не поняла, была ли Соня реальным человеком или лишь призраком.

Глава 19Гарри решил узнать, была ли Соня Андерсон реальным человеком или призраком.Он поднял все упоминания имен Сони Андерсон и Сони Мэрриот, но ни одна из дат рождения не совпадала с днем рождения его Сони. Он изучил все возможные источники, чтобы найти ее, — большинство из них были официальными, за исключением двух. Банки данных полиции, паспортный стол. Нелегальная информация, которой он также смог воспользоваться. Но даже по этим источникам он не смог найти Соню; все, что он узнал, — это что Соня Мэрриот была урожденной Соней Андерсон, близнецом Симоны; потом она исчезла.(«Люди умирают, и люди исчезают», — сказал Маркович.)Разгадка, возможно, была в том, что Соня покинула родину маленьким ребенком, путешествуя по паспорту взрослого, и так никогда и не вернулась, или — и это было больше похоже на правду — Гарри что-то пропустил. Обе мысли были одинаково тягостны, хотя теперь он мог сказать Марковичу: «Извини, дорогой, ты кормил себя иллюзиями. В этой семье нет никакой тайны».«Лжец, — говорил его разум. — Ты не хочешь писать статью, ты бы лучше голодал, чем писал ее. Но тебе хорошо известно, что тайна здесь есть, и ты уже подсел на всю эту историю». А что мать? Эта таинственная Мелисса? Можно ли было найти ее? Гарри задумался.Каждый исследователь, знающий себе цену, прекрасно понимает, что вести расследование нужно не в одном-единственном направлении, а одновременно в нескольких, соединяя обрывочные ниточки данных, и тогда они могут привести тебя к золотому донцу на конце радуги, а могут и к большому куску дерьма. А бывает и так, что самые слабые зацепки, кажущиеся золотыми нитями дочери мельника из старой сказки, вдруг сами с шипением вырастают из земли и начинают вести в правильном направлении.Гарри подошел к офису «Глашатая» около десяти часов утра, получив накануне книгу Флоя. Он размышлял о Мелиссе Андерсон — Мелиссе Мэрриот, — которая могла быть сейчас в любой части света, но которую можно было найти.На его голосовой почте было несколько звонков, один из них поступил полчаса назад и был переведен на его кабинетный телефон. Гарри прослушал его, попивая кофе, которым Маркович обеспечивал персонал.Несколько неуверенный женский голос сказал, что она прочитала статью о галерее Торн и что ей было так интересно посмотреть фотографии Симоны Мэрриот и узнать о ее замечательной карьере и о галерее. Она в самом деле очень хорошо знала семью Андерсонов, когда близнецы были маленькими, но, к несчастью, потеряла контакт с ними. Она бы с радостью снова встретилась с ними — есть ли возможность, чтобы Гарри Фитцглен из «Глашатая» передал прилагаемое письмо адресату? Это так важно. Может быть, мистер Фитцглен перезвонит или напишет, если возможно. Там был ее телефон — о, и ее адрес. Она работает в больнице Святого Луки — номер тоже прилагался, а также добавочный номер коммутатора. Она будет благодарна, если он позвонит, и, если он позвонит в больницу, нужно спросить сестру Раффан. Огромное спасибо. До свидания.Гарри немедленно набрал номер больницы Святого Луки.Роз всегда знала, что однажды она найдет Симону, и была глубоко благодарна этому журналисту, этому Гарри Фитцглену, который написал статью о дурацкой претенциозной галерее Торн. Роз пробежала заметку глазами во время обеденного перерыва, почти без интереса, но затем она внимательнее взглянула на фотографии. Была ли это Симона? Могла ли это действительно быть Симона? Она была уверена, что это так, и возликовала. Я нашла ее! После стольких лет я нашла ее! Я знаю, где она работает, и что она делает, и я знаю фамилию! Мэрриот — вот ее фамилия теперь. Симона Мэрриот.Почтенная тетушка, воспитавшая се, скорее всего, была бы сильно поражена при мысли о том, что Роз позвонила незнакомцу, и в еще больший ужас пришла бы при мысли о том, что она согласилась встретиться с ним сегодня вечером в винном баре. Хорошие девочки так себя не ведут, сказала бы тетя, неодобрительно поджимая губы, и отметила бы, что женщина ее возраста, позволяя себе такую взбалмошность, будет иметь неприятности, если бегает за мужчинами. Роз часто думала, как хорошо, что тетя умерла до начала злых восьмидесятых, и особенно хорошо, что она не застала упадка девяностых.Гарри Фитцглен сказал по телефону, что он постарается помочь мисс Раффан связаться с Симоной Мэрриот, но считает, что сначала ей надо встретиться с ним. Он спросил, занята ли она сегодня вечером, и Роз сказала: «Пожалуйста, зовите меня Рози. Прямо сегодня? Хорошо, я постараюсь выбраться». Ей удалось это представить так, будто ей нужно перенести другую встречу.И где точно? О да, в «Джорджио» будет отлично. Да, она знает, где это. Ей хотелось создать впечатление, что ее довольно часто приглашают в «Джорджио», современный довольно дорогой винный бар недалеко от больницы. Прежде чем повесить трубку, она вспомнила, что нужно спросить, как они узнают друг друга.«Я закажу столик и скажу им, что ожидаю одного человека. Когда вы спросите меня, они проведут вас к столику. Хорошо? Отлично. Жду вас около восьми, Рози».Рози. Вот уже более двадцати лет никто не называл ее так, и она вздрогнула. Но как только она поняла, за десять секунд пробежав глазами заметку, что нашла Симону, она почувствовала, что пришло время воскресить Рози.Конечно же, Рози, а не Роз отправилась в «Джорджио» этим вечером на встречу с Гарри Фитцгленом. Даже одежду она выбрала на вкус Рози. Красная шелковая юбка, дико дорогая, юбка, о которой тетя сказала бы, что такой цвет носят только проститутки, но она увидела ее в витрине маленького бутика эксклюзивной одежды по пути домой в тот самый вечер и не смогла справиться с искушением купить ее. К юбке она надела черный шелковый свитер и взбила прическу больше, чем обычно, и даже добавила к этому большие золотые серьги. Они были подарком на Рождество от одной из медсестер, и она никогда не надевала их, но сегодня это именно то, что подойдет. Она почувствована себя привлекательной и была вполне довольна собой. Самое главное, она почувствовала себя другой.Гарри Фитцглен уже ждал ее, что было очень вежливо с его стороны. Он купил ей выпить и затем сказал, что с Удовольствием передаст ее письмо Симоне Мэрриот, но сначала хотел встретиться с Рози, чтобы быть уверенным в том, с кем имеет дело. Иногда в редакции газет звонят всякие странные люди — она должна это, конечно, понимать.— Да, конечно.— Можно спросить вас: насколько хорошо вы знали Симону и Соню?Симона и Соня. Имена отозвались в голове Роз ледяными сосульками, и на мгновение переполненный винный бар затуманился, в ушах зазвенело. «Сиди спокойно, — мягко сказал голос Рози. — Ты с этим справишься. Бывали ситуации и похуже». Она отпила еще немного вина, радуясь его прохладному сухому вкусу, и сказала:— Я знала близнецов, когда они были совсем крошечными, еще до операции по разделению; конечно, я была знакома и с их родителями.— С их матерью? Вы знали их мать?Он наклонился вперед, глядя ей прямо в глаза. На него приятно было смотреть, когда он не дулся на весь мир. Его глаза были ясного серого цвета, темнее к краям, что редко бывает. Роз задумалась, сколько ему лет. Сначала он показался ей значительно моложе, но теперь она поняла, что ему было около тридцати, максимум тридцать два. Но не меньше. Всего десять или двенадцать лет разницы.— Извините, если это прозвучало навязчиво. После этой заметки о галерее Торн мой издатель загорелся идеей написать сенсационную статье о близнецах — как они прожили свои жизни, как взрослели. Я думаю, вы знаете, что я имею в виду, — сказал Гарри, и Роз кивнула в ответ и прошептала: конечно, она знает, и это так интересно, и какая хорошая мысль.Это было нисколько не интересно, это была очень опасная мысль, и хорошо, что Роз набралась храбрости позвонить и прийти в «Джорджио» сегодня, а то она бы даже не узнала об этих планах. Журнальная сенсация, статья о близнецах. Люди будут копаться в прошлом, заинтересуются именно этой частью прошлого! Опасно! Опасно! Этот человек, этот журналист с такими красивыми глазами, умен и проницателен и сможет раскрыть любую тайну. Выждав момент, Роз спросила:— Это вы будете писать статью?— Надеюсь, что нет. Лично я считаю, что сама идея дерьмовая, — сказал Гарри, — но мой издатель попросил меня провести предварительное исследование, узнать, достаточно ли материала, и это еще одна причина, по которой я хотел встретиться сегодня с вами.Он прервался, чтобы отпить из бокала.— Я пытался найти Соню, но потерпел неудачу. Насколько я понимаю, она не умерла, не вышла замуж, у нее не было детей, она не получила паспорт и водительские права.— Все это кажется таким печальным, — сказала Роз мягко.— Или ей удалось сделать что-нибудь из этого, нигде не оставив никакой записи. Так что я подумал: если вы знали эту семью, то могли бы мне дать какую-то подсказку. Но, кажется, вы не знали их достаточно хорошо.Он ясно предлагал ей возможность дать вежливый отказ, если она не хочет говорить, но Роз могла только посмеяться над этим. Как хорошо она знала семью? Ах, достаточно хорошо, чтобы заниматься любовью с отцом близнецов в чопорной гостиной маленького домика своей тети. Достаточно хорошо для того, чтобы, когда эта неверная сучка, Мелисса, сбежала с детьми, раскопать, куда неблагодарная тварь исчезла. Прошлое налетело на нее, темное, ранящее, ужасно порочное и несправедливое.Но ничего из этого не могло быть произнесено, и почти все это не нужно было и вспоминать.— Я работала в больнице, когда близнецы родились, — сказала она медленно, как будто вспоминая. — Я была тогда еще на курсах обучения медсестер, но я помню, как это все публично освещалось и весь ажиотаж. И я несколько раз приходила к ним домой, чтобы помочь с детьми, когда они выписались, и несколько раз работала няней. Вот почему я хотела бы написать Симоне сейчас — сказать, как я рада прочесть про ее успех.Она поколебалась и затем спросила:— Кстати, почему Симона носит фамилию Мэрриот теперь? Она вышла замуж?— Не имею понятия. О муже нет никаких упоминаний, но это ничего не значит.Он, конечно, уклонился от ответа. Ответ был совершенно ясен: Мелисса сменила имя много лет назад; Роз давно догадывалась об этом, конечно, и она всегда знала, что однажды найдет эту сучку. Хотя она и не предполагала, что это произойдет именно так. Но она сказала:— Может быть, я найду фотографии семьи или письма для вашей статьи.— Вы могли бы? Ведь прошло столько лет! — Он был удивлен.— Я немного волшебница, — сказала Роз весело. — У меня есть коробки с фотографиями и старые рождественские открытки и все такое. Я посмотрю и позвоню вам, ладно?— Это было бы здорово. И если хотите, я с радостью передам письмо Симоне.— Мне так хочется увидеть ее снова, — сказала Роз задумчиво. — Я не хотела бы писать в эту галерею Торн. Не очень личное письмо получилось бы.— Я понимаю вас — Он улыбнулся ей. Он выглядел совсем другим, когда улыбался. — Я рад, что вы позвонили мне, Рози, — сказал он, — Хотите что-нибудь съесть, раз уж мы здесь? Здесь подают хорошую лазанью.Роз еще никогда не ужинала в баре итальянской кухни с мужчиной. Так что это была Рози — Рози, в чьей голове уже строились планы и разрабатывались стратегии. Она улыбнулась и сказала:— Какая хорошая мысль. Я люблю лазанью.Гарри вернулся в свою квартиру часом позже, во рту его до сих пор был немного кислый вкус лазаньи и дешевого красного вина, которое, скорее всего, вызовет пронзительную головную боль завтра утром.Он налил полный стакан виски и стал проматывать сообщения на автоответчике. Одно было от Анжелики Торн, которое содержало дорогостоящие планы о походе с несколькими друзьями в клуб с веселым названием вечером в понедельник. Она интересовалась, не присоединится ли Гарри, что он думает по этому поводу.По этому поводу Гарри думал, что если так будет продолжаться, то он будет разорен даже больше, чем когда имел дело с Амандой, и, судя по всему, вдвое быстрее. Он заглянул в телефонную книгу, чтобы узнать подробности о ночном клубе, и затем проверил свои последние банковские счета и карточку. Это было печальное занятие, и получалось так, что клятва скорее умереть с голоду, чем писать статью об Андерсон-Мэрриот, была ближе к истине, чем он думал. Следующие десять минут он потратил на то, чтобы представить, как он выходит из суда по делу о банкротстве, изнуренный и небритый, сетуя на вероломство женщин, и как он идет к ближайшему центру для бездомных, преисполненный горечью потерянной любви и, посыпая солью раны, оставленные страстью. Этот случайная смесь образов так понравилась ему, что он записал их, на случай если пригодятся в будущем.Филип Флери знал толк в хорошей фразе. Гарри сдерживал себя, читая только по паре глав «Врат слоновой кости» за раз, потому что иначе он проглотил бы книгу целиком; такое много раз случалось в прошлом. Его привычка раздражала Аманду и досаждала ей; она называла это «жить эмоциями других людей», преподнося свое замечание как оригинальное наблюдение Кьеркегора или Гете.Но книга Филипа Флери не принадлежала к тем, которую Гарри хотел бы прочесть в жадном едином порыве; эту книгу он хотел читать медленно, тщательно вбирая в себя жизнь людей и их историю. Он еще не был готов решить, почему он не сказал Симоне о том, что нашел Флоя. Потому ли, что он больше хотел узнать о Флое, узнать, кто были «Ш.», Виола и Соррел, и передать уже весь багаж Симоне? Чтобы сказать: вот, дорогая, этому человеку принадлежал твой дом, во всяком случае, вот его фотография — не правда ли, он хорош? — и еще я узнал, что стало с ним в дальнейшем. Пойдем пообедаем, Симона, и позволь мне рассказать тебе об этом…Крайне неудачный выбор фразы с целью завязать знакомство. «И ты думаешь, — сказал внутренний голос Гарри саркастически, — это все, что нужно, чтобы она упала в твои объятия и в твою постель, потеряв голову от благодарности?»Вовсе никакой благодарности не было в жизни маленькой героини Флоя Тэнси, но было множество других чувств, поглощавших ее. Господствующими среди них были ненависть и горечь, но также и страх, страх был первым. Такой совершенно реальный ночной кошмар, охватывающий детей во сне, — но он всегда тает, когда они пробуждаются и возвращаются в обычный мир. Но большая часть детства Тэнси прошла как раз в темноте и кошмаре, в борьбе со страхом, в покорности правилам работного дома, в подчинении строгому режиму.Прятаться от торговцев детьми при свете лунного серпа, когда тропинка к работному дому окутана черным саваном темноты…Гарри нашел в словаре выражение «лунный серп» и узнал, что в деревнях так в старину называли молодой месяц. Его охватило любопытство — заглянуть в прошлое, где это слово использовалось столь естественно и беззаботно — ведь словесное мастерство Флоя было отточено до совершенства.Все обитатели работного дома до краев были наполнены ненавистью; это было столь сильное чувство, говорит творец Тэнси, что с годами оно разъело кирпичи стен и смешалось с холодной желчью отчаяния. Гарри нравилась эта фраза — о разрушающей ненависти и холодной желчи отчаяния, и он пометил ее. Спасибо, Филип. Да еще и без копирайта, разве это не удача?Большая часть ненависти, окрасившей детские годы Тэнси, была направлена на надсмотрщиков, церковного сторожа и его жену, но самую глубокую ненависть она питала к людям, что тайно приходили в работный дом по ночам: людям-свиньям.Их визиты были непредсказуемы, но через некоторое время Тэнси заметила, что они чаще приходят холодной безлунной ночью, когда их не видно на крутом, обрамленном деревьями склоне горы, ведущей к работному дому. И этими ночами дети в общих спальнях сидели, прильнув к узким окнам, и испуганным шепотом обсуждали, что им сделать, чтобы спастись.Беда была в том, что люди часто приходили тогда, когда никто не ждал их, входя в длинные общие спальни с гулким деревянным полом тайно, крадучись, и забирали самых красивых маленьких девочек, самых привлекательных мальчиков. Тэнси знала, что иногда от одного посещения до другого проходило очень долгое время, такое долгое, что дети уже забывали сторожить у окна и теряли счет дням до следующего новолуния. Они просто засыпали, не думая о людях-свиньях, и вот однажды ночью испуганно просыпались и видели, как в комнате толпятся огромные тени с жадными руками и приглушенными голосами:— Ого и ага, вот малышка как раз для нас. В мешок ее, малышку.Однажды люди-свиньи придут за Тэнси, и, несмотря на то, что она будет прятаться от них, они поймают ее, бросят в вонючий мешок и увезут навсегда.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон1 февраля 1900 г.После того как я обещала девочке Робин, что никогда никому не расскажу о тайнах дома Мортмэйн (она взяла с нас обещание трижды, поскольку, по ее словам, если повторишь что-то трижды — то будет торжественный обет), она повела нас сквозь темные коридоры.Нужно сказать, что это было самым жутким из всего. Мортмэйн — страшное место, наполненное человеческим отчаянием, безнадежностью и ужасным чувством смирения — смирения тех людей, что живут здесь. Пока мы шли по зданию, я подумала, что если есть где-то место, что должно быть сожжено во прах, и из праха выйдет соль, то это — то самое место.(Если бы Эдвард прочел последнюю фразу, он бы грустно улыбнулся и тряхнул головой с чувством превосходства — не выношу этого превосходства! И сказал бы: «О дорогая, моя бедная, сбившаяся с пути Шарлотта, опять полет твоей фантазии», но Флой сразу же понял бы, потому что Флой знает, что такое тьма мира.)Пока мы с Мэйзи шли за Робин, я вдруг почувствовала такое сильное желание к Флою, что это принесло мне почти физическую боль, и затем я возжелала моих погибших детей, Виолу и Соррел, даже больше, чем Флоя. В прошлом году в это время я все еще тайно встречалась Флоем в том высоком доме в Блумсбери, и я вспомнила теперь, что в это время в прошлом году Виола и Соррель не были даже мельчайшими крупицами жизни, стремящимися к развитию.Я не представляла себе, что мы здесь еще увидим и как Робин и ее друзья собирались «поступить» с людьми, которые приходили сюда и забирали детей в публичные дома. На тот момент я, думается, все еще ждала, что окажусь свидетелем детских проказ; небольшого восстания групки детей, и я не до конца верила в историю с людьми-свиньями. Думать так снисходительно было моей ошибкой. Искренне надеюсь, что я не успела нечаянно заразиться самодовольством Эдварда (и его матери)!Пока Робин вела нас вниз по грязным пролетам, я боялась встретить кого-либо из руководства, кто спросил бы, что мы здесь делаем, и когда я спросила ее, где же обитатели этих мест, она пожала плечами и сказала, что никому не позволено гулять здесь, разве что в перерывах на отдых.— А когда бывают перерывы на отдых?— Я не слежу за временем. Перерыв на отдых — перед сном.— Где сейчас все?— В Цехах.Заглавную букву нельзя было не заметить.— В Цехах?— Работают, конечно. Это работный дом. — Это было сказано нетерпеливо, и я была так зла на себя за глупый вопрос, что замолчала.К моему удивлению, Мэйзи спросила, какой работой здесь занимаются.— Всякой. Какая есть. Женщины моют или шьют. Почтовые мешки и все такое. Это — из легких работ.— А что делают дети?— Мы ходим на уроки, так что они могут сказать, что нас научили читать, писать и считать. Но мы работаем в Цехе бедняков днем и время от времени помогаем нянчиться с младенцами.— Младенцами? У вас здесь есть маленькие дети?— Несколько. Они в другой части здания, потому что все время орут.— Они родились здесь? Или их приносят сюда, чтобы передать на усыновление?— Не знаю, родились ли они здесь. Никогда не слышана, чтобы их усыновляли. Обычно они здесь, потому что никому не нужны.Я поймала сдержанный всхлип Мэйзи, но прежде чем смогла заговорить, Робин сказала:— В основном мы моем. Посуду или в прачечной. Оттуда можно незаметно улизнуть. Как сейчас.— Да, я поняла. А мужчины? Что они делают?— Не знаю. Я мало знаю о мужчинах. Кто-то сказал, они работают в каменоломнях.Мы приблизились к полуоткрытой двери, и Робин заставила нас остановиться. Она подкралась к двери, посмотрела внутрь и, видимо удовлетворенная, подала нам знак, чтобы мы шли дальше. Мэйзи поспешила вперед, но я заглянула в помещение.Лучше бы я не делала этого. То, что я увидела в этой комнате, я запомню до конца своих дней. Словно я заглянула в ад, но это был холодный ад, ад без надежды — и это было ужасно. Ряды женщин — всех возрастов, на каждом лице отпечаток одной и той же беспомощной, безнадежной покорности. Все коротко остриженные, в одинаковых платьях и безразмерных туфлях, все склоненные над работой в ужасном терпеливом унижении без надежды получить элементарную благодарность.Не останавливаясь ни на секунду, они расплетали толстые мотки спутанных просмоленных веревок на отдельные длинные нити. Даже оттуда, где я находилась, мне было видно, как натерты их руки, теребящие концы клейкой, грязной пеньки: их руки были испещрены старыми язвами, и некоторые раны кровоточили.Выло невозможно себе представить, чтобы женщины, собравшись вместе для выполнения какой-либо работы, хранили гробовое молчание. Я вспомнила утренники благотворительного шитья, которые мать Эдварда иногда устраивала, чтобы приготовить теплую одежду для Трансвааля, и все церковные и больничные работы, куда сама ходила, и подумала, что те собрания были шумными как стая скворцов. Но эти бедные забитые создания не произносили ни слова. И затем в моем поле зрения появилась фигура — ужасная великанша-людоедка, одетая в зловещую серую униформу, и женщины возле нее, казалось, раболепно сжимались и затем удваивали свои усилия.Робин, увидев, что я по-прежнему стою в дверях, схватила меня за руку и потянула дальше по коридору.— Жена церковного сторожа, — прошептала она со злостью. — Если она увидит нас, то точно выпорет меня хлыстом.Мы быстро пошли по пролетам; моя рука крепко сжата детской рукой. Только когда нас нельзя было уже услышать, я спросила:— Робин, что делают эти женщины?— Щиплют паклю. — Опять этот издевательский тон «неужели ты ничего не знаешь?».Тут впервые оказалось, что Мэйзи обладает большими познаниями, чем я:— Это старые обрезки веревки, мэм. Это начало работы. Их расплетают, вычесывают деготь и паклю, а затем используют на кораблях или где-нибудь еще. Латают швы и затыкают дыры. Мой отец это называл «уплотнять швы».Я подумала, что на месте этих женщин я бы взбунтовалась и потребовала, по крайней мере, лучшего освещения и отопления и права разговаривать с соседками. И затем вдруг усомнилась. Что я знаю о том, что значит быть бездомной, что я знаю о том, когда за душой нет ни пенни и когда можно умереть с голоду?Робин провела нас сквозь длинную комнату с голым деревянным полом и слишком высоко расположенными окнами, чтобы пропускать достаточное количество света. Узкие кровати стояли вдоль стен, сама комната была разделена импровизированной стеной с железными прутьями и дверью посредине.— Здесь спят взрослые, — сказала она безразлично. Женщины здесь, мужчины там. — И опять скользнула своим взглядом, не по годам взрослым. — Специально так сделано, чтобы они не завели детей.Но и без стены в клетке невозможно было представить, чтобы в этом месте появились дети. В обеих секциях не было ничего, кроме узких кроватей. Ни одного коврика на полу, ни одной картинки на стене — никаких украшений, тумбочек у кроватей, никакой утвари или фотографий любимых. Ничего. Безжалостное забвение самой личности обитателей, удушение личной жизни — все это настолько шокировало, что я произнесла с яростью:— Мэйзи, чего бы это ни стоило, я не допущу, чтобы твой ребенок оказался здесь!Затем, обратившись к Робин, я сказала:— Если я смогу, то найду способ вызволить тебя и других детей отсюда!Она насмешливо посмотрела на меня.— Ваша помощь нам не нужна, — сказала она. — Мы можем позаботиться о себе. Как мы всегда делали. Вы увидите. Сюда.— Сюда? — спросила я, потеряв ориентацию в пространстве. Дверь должна была вывести нас наружу.— Да, — сказала она и отступила, чтобы я прошла вперед.Я угадала: дверь вела наружу. За дверью был большой устланный плитами двор, не очень ухоженный; сорняки пробивались между плитами, зловонная сырость стояла в воздухе. Стены Мортмэйна возвышались с четырех сторон, так что воздух был спертым, несмотря на то, что двор был под открытым небом. На короткое мгновение, когда я не совладала с собой, мне стало жаль этот Двор, который мог бы быть довольно приветливым. (Флой однажды взял меня с собой в свой старый колледж в Оксфорде, показал мне его залитый солнцем четырехугольный двор, здание из старого темного кирпича с красивыми окнами в нишах, и я думала, что это один из прекраснейших уголков мира.) Вдруг я увидела небольшую группу детей, стоящих в глубокой тени, отбрасываемой одной из мрачных стен, и забыла обо всем. Их было около восьми или десяти, и каждый из них был точной копией Робин, с коротко подстриженными волосами, в бесцветной одежде и с подозрительным, недоверчивым взглядом. Брошенные дети. Ничьи.Они стояли рядом с чем-то, напоминающим старый колодец, я смогла разглядеть низкий кирпичный парапет и квадратную крышку, и ворот, с помощью которого опускалось ведро.Я посмотрела на все это и вдруг увидела, что внизу, какой-то кучей вздымаясь на черных камнях парапета, лежала грузная человеческая фигура.Я спросила:— Кто это?Робин взглянула мне прямо в глаза.— Один из торговцев детьми, — сказала она.

Глава 20Из дневника Шарлотты Квинтон,продолжениеДети связали его по рукам и ногам и заткнули рот грязной тряпкой, чтобы он не мог заговорить и позвать на помощь, но даже со своего места я могла разглядеть его маленькие злые глазки, которые горели ожесточенной злобой, и толстую грубую кожу. Я вспомнила, как Робин назвала торговцев детьми «свиньями», и убедилась, каким подходящим было это слово.Мне трудно об этом рассказывать (даже сейчас, когда я пишу эти страницы в своей старой спальне — в доме, где я выросла, где я чувствую себя в безопасности и где мне никто не мешает). От детей исходила атмосфера чрезвычайно холодной, безжалостной и неумолимой угрозы. Их было всего десять — наконец я их сосчитала, — и, хотя трудно было определить, какого пола они были, из-за короткой стрижки и бесформенной одежды, я почти точно определила — там было четыре мальчика и шесть девочек, включая Робин. Большинству из них на вид было не больше восьми или девяти лет, но теперь я думаю, что некоторые из них были постарше. Пища, которую они получали в работном доме, не способствовала быстрому развитию и росту. («Ешь овощи, Шарлотта, и ешь хлебные корки, иначе ты никогда не вырастешь сильной и здоровой…» Поразительно, когда советы, что давали в детстве» оказываются правдой.)Когда мы вошли во внутренний двор, дети обернулись и посмотрели вопросительно, а некоторые даже свирепо (Мэйзи застыла в дверях; когда она была испугана, она как будто вся сжималась, словно хотела стать невидимой), но Робин сказала:— Все в порядке. Это друг, и она хочет помочь. Я ей верю. — Подразумевалось: лучше и вы верьте ей. — И она поклялась никогда не рассказывать о том, что видела.(Думаю, что пара мальчиков по-прежнему глядела на нас с подозрением; ясно было, что не для всех троекратно произнесенная клятва являлась надежной гарантией, но Робин сказала это так авторитетно, что никто не посмел ей возразить. За что я была глубоко благодарна.)Мальчик, который был на вид старшим, с копной волос соломенного цвета, сказал:— Все готовы, — и я услышала в его голосе небольшой акцент. Возможно, восточноевропейский. Он казался заводилой, лидером или, по крайней мере, оратором, и по контрасту со светлыми волосами у него были черные, злые глаза. Я представила, как он заставляет детей сражаться против жестокого режима, и даже призывает их к маленькому бунту.— Он готов? — спросила Робин, и мальчик с соломенными волосами жестоко пнул пленника под ребро.Мужчина вздрогнул от боли и попытался откатиться в сторону.— Он готов, — сказал мальчик презрительно.Я спросила:— Что вы хотите с ним сделать?— Он должен быть наказан, — сказал мальчик, уставившись на меня. — И тогда остальные, увидев, что с ним случилось, больше сюда не придут.Он обернулся к Робин:— Ты уверена, что ей можно доверять? — Он подозрительно покосился на меня.— Да, говорю тебе.Странно, но я почувствовала благодарность за такое безоговорочное доверие со стороны Робин и осталась на своем месте, решив ни в коем случае не вмешиваться в происходящее.Робин уже стояла среди других детей, она пристально смотрела на распростертого на земле человека.— Ты один из свиней, — сказала она. — Я знаю это, потому что видела тебя уже. Ты один из людей Данси. Мэтта Данси.При звуке этого имени дети поежились, а младшая девочка боязливо оглянулась через плечо, как будто за ней кто-то следил из тени деревьев. Так я впервые услышала имя Мэтта Данси и мгновенно возненавидела его.— Мы все видели тебя с ним, — сказала Робин. — Все мы, и Энтони видел тебя. Ты забрал его маленькую сестру.Я поняла, что Энтони — это черноглазый мальчуган с соломенными волосами. Он сказал:— Она спряталась от тебя той ночью. Она спряталась под кроватью, сжалась в комочек и пыталась стать маленькой, такой маленькой, чтобы вы не заметили ее, и она молилась, чтобы вы не нашли ее.— Я слышала, как она молилась, — сказала маленькая девочка, которая казалась такой испуганной. — Она говорила шепотом, но я расслышала — «Добрый Иисус, кроткий и нежный, присмотри за мной, малым дитя».У девочки был нежный, вежливый голосок, и я представила, что когда-то она была любимой дочерью в хорошей семье, где ее научили повторять молитвы и всегда почитать старших.— Ей было восемь лет, моей сестре, — сказал Энтони, по-прежнему пристально глядя на лежавшего на земле. — И ты вытащил ее, перебросил через плечо и унес прочь. Она все время кричала и пыталась удержаться за спинку кровати, но ты отцепил ее пальцы и унес ее прочь.В его голосе не слышалось никаких эмоций, кроме холодной ненависти, и мне опять захотелось плакать. За ту маленькую девочку, которая пряталась под кроватью и молилась, за всех детей, собравшихся у колодца. Но желание заплакать смешивалось с желанием сорваться с места и бить этого человека ногами до тех пор, пока он не запросит пощады.Оглядываясь назад, я с любопытством обнаруживаю, что во всем верила этим детям. Я и сейчас не сомневаюсь в их словах. Они, конечно, умели ловко врать и обманывать, приспосабливаясь к жестоким правилам Мортмэйна, но в них не было фальши или лицемерия. Они знали, что делал этот человек и такие, как он; и они хотели наказать его.Вдруг Робин сказала:— Пора, — и, словно повинуясь приказу, дети двинулись к своему пленнику.Я абсолютно ничем не могла ему помочь, даже если бы хотела. Но после всего, что я видела в Мортмэйне, и принимая во внимание сказанное Робин и Энтони, я и не хотела. Бунтующая, ожесточенная часть меня (часть, которую Эдвард предпочитает не замечать и на которую его мать всегда жалуется, но та самая часть, которую Флой любил и всячески поддерживал) сказала: пусть делают, что делают, пусть накажут это злое создание.Но даже бунтующая часть не была готова к тому, что они сделали.Две девочки достали кусок толстой веревки — я думаю, что они взяли ее в той ужасной комнате, где женщины выбирают паклю, — и Энтони осторожно взобрался на парапет, а двое мальчиков держали его за лодыжки. Рама с воротом была довольно большой — там были две толстые палки с поперечиной, и эта поперечина была на метр выше кирпичной кладки, так что Энтони стоял на цыпочках и едва дотягивался до нее. Он был тощим и, возможно, недокормленным, но, ухватившись за вертикальные палки, он отцепил ведро и затем привязал веревку к большому железному крюку.Три мальчика с силой потянули веревку, чтобы проверить, что она хорошо закреплена, потом они сделали петлю на свободном конце. Нет, не простую петлю. Петлю для повешения. И я услышала, что две самые маленькие Девочки что-то поют тихо, почти шепотом, но четко проговаривая каждое слово:Пустынный брег и лунный свет —Стада овец заблудших.И виселицы черный крестСкрипит и ноет жутко.[71]Виселица. Виселица из двух балок, образующих крест, скрипит и стонет. Я слышала эти строки однажды, в доме Флоя, когда профессор, который писал стихи, читал их вслух в переполненной комнате. Эти строки были частью циклической поэмы, поначалу казавшейся буколической, будто бы написанной об этой части Англии шропширским мальчиком, которому пришлось покинуть эти края. Но если заглянуть глубже (и, кстати, Флой рассказал мне, как это сделать), в этом стихотворении не было ничего от пасторали. Услышав эти строки в Мортмэйне, я поняла, что профессор — его имя было Хаусмен — скорее всего, очень хорошо знал о темных тайниках мира и написал об одном из них. Стихи показались мне страшными, когда я их слышала в первый раз, но услышать, как их поют дети, эти дети, решившиеся на страшное дело, было куда страшнее, это было зловещим и абсурдным.Господи боже мой, думала я, я знаю, что они хотят сделать с ним, и не важно, кто он, человек-животное, и, что бы он ни сделал, мне нужно помешать этому произойти… Нужно?Энтони и другие мальчики потащили мужчину за ноги. Он извивался, корчась и пытаясь освободиться или хотя бы пнуть своих палачей, но его ноги были связаны слишком крепко. Мальчик, который помогал Энтони прикрепить веревку, затянул петлю на шее у лежащего, и мне пришла в голову неуместная мысль о том, что эти дети могли что-то знать, а чего-то не знать, но этот мальчик знает толк в узлах; возможно, его отец был моряком или лавочником.Я недолго думала об этом: дети перекинули человека через парапет и столкнули в шахту колодца.Он упал ногами вперед, но не очень глубоко. Веревка на шее, дернувшись, привела его тело в нелепое стоячее положение, прокрутив его вокруг своей оси в момент падения. Он висел там, наполовину выше, наполовину ниже колодезного жерла, он повис на уровне кирпичной кладки, и поперечина ворота угрожающе заскрипела под его весом.Тысячи мыслей пронеслись в моей голове, тысячи чувств вспыхнули в моей душе, но смешавшись с ними, слабый голосок забился, пульсируя, в моем мозгу против моей воли. Ничего нельзя сделать… Они повесили его… Они повесили его, и он мертв… Поделом ему, сказал самый мягкий и самый сильный из голосов, когда образ восьмилетней девочки, прячущейся под кроватью, молящейся кроткому Иисусу, девочки, унесенной прочь, встал передо мной. Поделом ему.Дети, взявшись за руки, встали вокруг колодца и пошли по кругу не то чтобы танцуя, но и не обычным шагом. Лучше всего назвать их движение словом «красться». Они брели в своем полутанце, и самое жуткое было в том, что, не видя висящего тела, можно было подумать, что это лишь дети, играющие в обычную игру.Они запели теперь все.Пустынный брег и лунный свет —Стада овец заблудших.И виселицы черный крестСкрипит и ноет жутко.Беспечный пастырь стадо велПод пенье это.Сверкает шерстка, словно мел,Взгляни на человека!Тело по-прежнему крутилось на веревке, и я думала: если перебежать через двор, смогу я тогда к нему подойти? Смогу перерезать веревку? Но куда он упадет, сказал голос рассудка. Прямо в глубину колодца?Дети продолжали петь, держась за руки, непрестанно двигаясь вокруг колодца, и было в них нечто от дикого племени, нечто первобытное.И мы висим у врат тюрьмы —Доносится из глоток.И паровоз гудит из тьмы,И мертв весь околоток.Мне казалось, что я схожу с ума, голова моя кружилась, и я прислонилась к стене позади себя, чувствуя ее опору, благодарная тому, что рядом со мной Мэйзи, несмотря на то, что ее лицо было белым как бумага; она явно была напугана еще больше меня. Сейчас это все закончится, Робин и другие дети исчезнут в одном из черных углов Мортмэйна, и мы с Мэйзи сможем спокойно уйти. Оставив здесь детей. Оставив повешенного вздернутым на воздух?И утром колокол пробьет —Собаки в конуре.И свою шею тот пропьет,Кто виснет на шнуре.Их голоса были настолько недетскими, что я вспомнила старый предрассудок об одержимости и подумала: если бы старые охотники на ведьм были здесь, они бы яростно набросились на этих детей. (Впоследствии я отказалась от этой мысли об одержимости, но лишь отчасти.)И волос твой срезает смерть —Пускай ты топчешь воздух.И твой каблук не будет тверд —Висят в позорных позах.Когда они пропели этот куплет, произошло самое страшное. Веревка вращалась теперь медленнее, и, когда его лицо обратилось ко мне, я увидела, что жизнь еще теплится в нем и что он начал бороться.Новая волна страха нахлынула на меня.Он был еще жив. Падение на некоторое время лишило его чувств, но не сломало ему шею, и теперь сознание возвращалось к нему, он был живой. Он бился и корчился, ужасные хрипящие звуки доносились из его рта, лицо стало багровым. Его глаза надулись, как пузыри, и я с ужасом подумала, что в следующую минуту они вывалятся из глазниц и повиснут на щеках.Это была пляска повешенного; мертвец стоял в воздухе, в точности как тот, описанный в стихотворении профессора Хаусмена, только этот человек еще не был мертв, он медленно задыхался, и мы — дети, и Мэйзи, и я — были свидетелями этого.Темные пятна, цвета сырой печени, разлились по его лицу, и непрестанные мычащие, хрюкающие звуки доносились из его груди. Солнце на мгновение спряталось за тучу, но выглянуло вновь, четко прочертив тени внутри двора. Четырехугольная тень колодезной перекладины и свисающей с нее фигуры резко падала на одну из стен, так что казалось, что два человека содрогаются, бьются и задыхаются.Дети не ожидали этого, я сразу же поняла. Они думали, что он умрет мгновенно, и, какой бы страшной ни была его смерть, она должна была быть быстрой. Их голоса стали сбивчивыми, и затем пение прервалось. Я увидела, что Энтони непроизвольно двинулся вперед, словно в попытке помочь, но кто-то — я думаю, что это была Робин, — толкнул его назад. Кто-то из детей — и опять я подумала, что это Робин, — снова запел, голос его дрожал и звучал несколько резко, но через мгновение все присоединились к нему.Время перестало существовать, оно остановилось, и мир сжался до фигуры, корчившейся в петле. Мне показалось, что кто-то приближается к внутреннему двору: раздался звук шагов по коридору, быстрых и сердитых, и я обернулась к двери, думая, что же я буду делать, если кто-то из служителей — жена церковного сторожа, например, — сейчас выйдет. Но шаги удалялись в другую часть Мортмэйна.Повешенный содрогался, рвался в бессильных спазмах, и казалось, прошли века, хотя все длилось не дольше десяти минут. Веревки на руках его развязались, и он тщетно хватался руками за воздух, слабо пытаясь схватить натянувшуюся веревку и зацепиться за поперечину ворота. Его тень барахталась и содрогалась вместе с ним. Кровь показалась изо рта, язык вывалился. Моча потекла по его ногам, обмочив брюки, и забрызгала верх колодца — при обычных обстоятельствах мне было бы неловко от всего этого, и я не смогла бы описать такое, — но это было только частью ужаса, общего кошмара.Потом все кончилось. Тело обмякло и повисло, как если бы перерезали шнур, и голова упала на грудь.Нить жизни оборвалась, как волосок… Как будто задули свечу.Я вся дрожала, как будто только что пробежала несколько миль, а Мэйзи хныкала. Но дети — теперь, когда они сделали, что хотели, теперь, когда их мщение удалось, — они больше не были возмездием правосудия, они стали вновь детьми, испуганными и потерянными. Младшие начали было плакать, и даже Энтони испуганно поглядывал по сторонам. Лишь Робин оставалась неумолимой и равнодушной.Я перестала дрожать, подошла к ним и почти опустилась на колени на пыльные плитки. («Шарлотта, твоя юбка!» — воскликнет позже мама.) Они обернулись с какой-то настороженностью и благодарностью, и Энтони сказал дрожащим голосом:— Мы не знаем, что теперь делать. — Он умолк, и я увидела, что он совсем еще мальчишка. Его волосы падали на глаза, он откинул их назад резким кивком головы и посмотрел на меня.Я спросила:— Какой глубины колодец? Из него поднимают воду?Его глаза сверкнули с пониманием и облегчением.* * *Это оказалось не так просто, как я ожидала. Я думала, что мы сможем освободить механизм ворота и опустить тело в глубины колодца. К железному крюку был прикреплен моток толстой веревки со стальным покрытием, и с одной стороны на деревянной раме была рукоять, какая бывает на катках для глажения белья. Но когда Энтони и другие мальчики попытались повернуть ее, они увидели, что с одной стороны она прикручена, и никто из нас не знал, как освободить ее.(Как же неправа мать Эдварда, утверждая, что леди не полагается разбираться в технике. Хотя нужно отдать должное старой карге: представить себе ситуацию, хотя бы отдаленно напоминающую эту, она не смогла бы даже в самом страшном сне.)Я все еще прислушивалась к звукам шагов в Мортмэйне, но сделала над собой усилие и сказала самым обычным голосом:— Нам остается одно — перерезать веревку. У кого-нибудь есть нож? — Смешной вопрос, конечно.— Я могу попробовать достать его на мойке, — сказала довольно робко одна из девочек.— Очень хорошо, но смотри не попадись.Она поспешила прочь, а мне пришло на ум, что я с ними в сговоре о краже, хотя уже на фоне сговора об убийстве кража ножа не показалась мне такой уж преступной.Мы молча ждали. Еще одна мамина заповедь: леди всегда может найти тему для беседы, но в такой ситуации даже она вряд ли смогла бы что-нибудь предложить.Девочка вернулась быстрее, чем я думала. Она принесла нож с широким лезвием и передала его Энтони. Она была уверена, что ее никто не заметил.И снова дети работали вместе — молча и с абсолютным пониманием действий друг друга. Энтони снова вскарабкался на парапет, оттуда залез на вертикальный столб, а затем сел на поперечину верхом. Она зловеще заскрипела, но оказалась достаточно прочной. Казалось, что он не боится сидеть прямо над самым колодцем; не знаю, как у других, у меня сердце билось в горле от страха, потому что если бы он потерял равновесие…Но он продолжал продвигаться по перекладине и наконец нашел положение, в котором он мог перерезать веревку. От движения она стала раскачиваться, и несколько раз мертвец ударялся о черные кирпичи парапета. Под весом Энтони перекладина стонала, как души тысячи грешников, и мое сердце по-прежнему страшно билось, поскольку она могла надломиться.Но она оказалась прочной. Веревка начала рваться, мертвец перестал биться о края колодца и вновь начал крутиться. Тут Энтони сказал: «Пошла!», и последние нити веревки разорвались.Мертвец полетел в жерло колодца с таким звуком, как будто четыре фурии решали его судьбу, и спустя некоторое время, которое показалось нам вечностью, мы наконец услышали глухой, мертвый всплеск воды. Трудно описать, даже сейчас, как поразил меня этот звук. Он был черным, гнетущим, и я подумала: даже для такого злого существа это ужасная смерть, мы приговорили его к сырой одинокой вечности там, внизу.Но я собрала детей вокруг себя и сказала очень серьезно:— Мы должны обещать — каждый из нас — никогда не говорить о том, что произошло здесь. Если тело когда-нибудь найдут, то вы ничего не знаете об этом. Поняли? Может быть, придется солгать.Кривая улыбка пробежала по лицам некоторых из них, в подтверждение того, что они прекрасно сумеют это сделать.— Если кто-нибудь видел, как я вошла сюда, — сказала я, стараясь предположить все возможные варианты, — то вы скажете, что я из Комиссии по работным домам. — Это было туманное определение, но я увидела, что они согласились с ним; видно, им случалось видеть посетительниц, преисполненных благих намерений, из комиссий и комитетов. Они все обещали мне, даже маленькая насмешливая Робин.— Не думаю, что ты еще придешь к нам, — сказала она, зло посмотрев на меня.Я знала, что мне скоро предстоит вернуться в Лондон к Эдварду, но вспомнила, что моя мама была членом одного из комитетов, и она, при всех своих недостатках, легко бы воспылала праведным гневом при одном только слове о жестокости в отношении детей.И тогда я сказала, медленно:— Возможно, я не смогу больше приехать сюда, Робин, — понимаешь, я живу в Лондоне. Но может быть, я найду способ помочь вам оттуда. Должны найтись люди, с кем я смогу поговорить, и они узнают о том, что здесь творится.Она только пожала плечами: может быть, она уже слышала подобные заверения, но я сказала как можно более убедительно:— Робин, верь мне. Я сделаю все, что смогу.

Глава 21Из дневника Шарлотты Квинтон,продолжениеМэйзи сказала:— О, мэм, миссис Квинтон, мэм, я не могу поверить, что мы это видели. Эти дети — и этот человек.— И я не могу в это поверить, Мэйзи.— Это было ужасно, правда?— Хуже этого я не видела ничего. Но мы должны помнить, что это был очень злой человек.(«Настолько злой, чтобы оправдать соучастие в его убийстве?» — услышала я голос рассудка. Может ли человек быть настолько плохим, чтобы сама его порочность давала право другому человеку убить его? Как учит Библия? «Мне отмщение и аз воздам» — помнишь это, Шарлотта? Конечно, я помнила это, но если мы ссылаемся на Библию, не лучше ли вспомнить Ветхий Завет и Исход? «Жизнь за жизнь, око за око, зуб за зуб…» Ведь ясно как день: если бы ты попыталась, если бы ты в самом деле попыталась, вы обе, ты и Мэйзи, могли вполне легко остановить этих детей.)Ничего из этого нельзя было сказать Мэйзи, которая, вероятно, видела все только в черно-белом свете и которая не поняла бы всех оттенков, всего того, что находится между строк, не поняла бы, что стерлись границы между двумя системами ценностей.И я сказала:— Мы не должны чувствовать вину, Мэйзи. — И затем, совершенно искренне, я прибавила: — Твоей вины нет.Тем временем мы были уже за пределами Мортмэйна, его дверь захлопнулась, и мы были рады снова вернуться в обыкновенный мир. Когда мы пересекли каменный холл, то увидели мельком двух женщин. Мне показалось, что они из обслуживающего персонала, но никаких вопросов они нам все же не задали.Я старалась не показать Мэйзи, до какой степени я потрясена, и старалась идти спокойно и уверенно вниз по склону, обрамленному деревьями, направляясь туда, где мы оставили пони и повозку. Но трудно было овладеть собой. Я сказала:— Я все думаю, как бы найти того человека, что забирает детей. Мэтта Данси.— Как вы это сделаете, мэм? Где вы будете его искать?— Я не знаю, но нужно найти способ. Сестра Энтони и другие дети…— Такие вещи случаются, мэм. Вы ничего не можете сделать.(«Ты не можешь изменить мир, Шарлотта», — всегда говорит мне мать. Я всегда думала так, до тех пор пока не встретила Флоя. В нем я увидела человека, который готов бросить вызов всему миру.)Мы были на полпути, в том месте, где дорога делает резкий поворот, как вдруг я услышала шаги. Кто-то шел навстречу нам, невидимый за крутым склоном и деревьями — даже в зимние месяцы деревья у Мортмэйна бросают большую тень, — но он приближался. Мортмэйн был скрыт за деревьями, и дорога была столь пустынной, что я почувствовала легкую тревогу.— Кто-то идет, мэм.— Да, я слышу. Наверное, какой-то посетитель в Мортмэйн. Жаль, что дорога такая узкая, но все, что нам нужно сделать, — это вежливо поздороваться и идти дальше.— Он остановился, — сказала Мэйзи через несколько секунд. — Как будто он передумал и уходит.Когда мы добрались до поворота, он был там, как будто бы поджидая нас; воротник его пальто был поднят в защите от ветра, и его черные волосы, отпущенные слишком длинно, не по моде, падали в беспорядке. На мгновение все закружилось у меня перед глазами, потому что я столько раз мысленно представляла себе этого человека, я думала о нем совсем недавно, так что теперь я была готова скорее поверить, что передо мной призрак.Он стоял в обрамлении деревьев, и послеполуденное солнце просвечивало сквозь листья, окрашивая его волосы в красный цвет. Про любого другого человека можно было подумать, что он намеренно выбрал такую эффектную позу, пытаясь произвести впечатление, но ему это было совершенно чуждо. Ему никогда не нужно было стараться произвести впечатление. Он сказал:— Шарлотта, — и я поняла, что это он, и мне захотелось броситься вперед и упасть ему на грудь.Конечно, я не сделала этого. («Никогда не устраивай сцен, Шарлотта, особенно перед джентльменом». А я много раз устраивала сцены Флою; иногда сцены страсти, иногда — отчаяния, а иногда просто так, чтобы привлечь к себе внимание. Но здесь, в тени Мортмэйна, я не собиралась устраивать ни одну из них.)Я сказала вежливо и спокойно:— Боже мой, Флой, что ты здесь делаешь?Мэйзи испуганно посмотрела на него и затем поспешила вниз по тропе, к навьюченному пони. Я знала, что она будет ждать меня там, покорно, не задавая вопросов, так что мы с Флоем были одни будто посреди пустыни. В такой же пустыне собственного безграничного одиночества, в которой мы оба оказались, когда я ушла от него навсегда.— Как ты здесь оказался? — спросила я притворно-равнодушным голосом.— Я пришел сюда, чтобы встретиться с тобой, Шарлотта. — Никто никогда не произносил мое имя так, как Флой. В его устах оно всегда звучало необыкновенно ласково.— Как ты узнал, что я здесь?— Эдвард сказал мне, — ответил он. На мгновение его лицо осветилось улыбкой, одновременно напоминавшей улыбку святого и оскал волка. — Он был безукоризненно вежлив, но мне показалось, что я очень ему не нравлюсь.— Это потому, что он не понимает тебя.— Очень хорошо. Меньше всего мне хотелось бы быть понятым таким человеком, как Эдвард, — это означало бы, что у нас есть нечто общее.Он ждал, как я отреагирую, и, поскольку я промолчала, сказал:— Я пришел к тебе домой через неделю после похожи, Шарлотта. Я пришел как друг, ничего больше, и я был корректен и вел себя наилучшим образом. Я сказал, что пришел принести соболезнования.«Корректен» — в его устах звучало странно.— Эдвард сказал, что ты уехала на пару недель к своим родителям, — сказал Флой. — Он был подчеркнуто вежлив, до такой степени, что пригласил меня в свой кабинет и предложил мне бокал шерри. Я вижу, он по-прежнему покупает дешевый шерри.— Очень жаль, — сказала я, вынужденная защищаться.— Итак, тебя не было в Лондоне, а без тебя он лишен для меня всякой привлекательности.— Я бы не хотела, чтобы ты так говорил!— Нет, хотела.— Да, хотела.— Поскольку тебя не было, то я сел в полночный поезд и сегодня утром постучал в двери твоего отчего дома и сказал, что я друг твоего мужа и твой друг и что я здесь по делам и зашел выразить свои соболезнования. Твоя мать, — сказал он невыразительно, — была совершенно очарована.— Конечно, еще бы.(В самом деле, вечером этого дня за ужином мама сказала: до чего очаровательный молодой человек этот мистер Флери; он был так добр, что навестил нас — как жаль, что вы разминулись с ним, Шарлотта, — но как интересно встретиться с писателем, твой отец был просто очарован. Когда мы перешли к закускам, стало ясно, что мама наслаждается тем, что лучи славы коснулись ее, она счастлива при одной мысли о том, что сам Филип Флери пожаловал к ней, автор таких рискованных романов. Не удивлюсь, если она втайне прочитала один или два.)— Шерри у твоего отца намного лучше, чем у мужа, — сказал Флой, но неожиданно вся напускная игривость исчезла, и он произнес совершенно другим голосом: — О, дорогая моя, любовь моя, как же ты, должно быть, страдала оттого, что потеряла детей.— Да, очень.Я пыталась не показать ему, что, когда он так смотрит на меня, я чувствовала, что до сих пор люблю его, и эта любовь причиняет мне почти физическую боль.— Спасибо, что пришел на похороны.— Я не мог не прийти на похороны, — сказал он со злостью. — Разве в твоей религии нет заповеди о том, что нужно разделить боль любимого человека? О том, что нужно стоять у подножия Креста. — Он говорил, как язычник, конечно; Флой делал вид, что презирает все религии, но я не уверена, что так было на самом деле. — Шарлотта, когда я вернулся из Франции и узнал о том, что произошло, я не мог не прийти.— Я заметила, ты не приближался к алтарю.— Чтобы молния не поразила меня.Наступила еще одна пауза, пока я опять тщетно пыталась подобрать слова. Отчасти потому, конечно, что я была поражена тем, что мы с Мэйзи увидели в Мортмэйне, чему мы стали свидетелями, — как будто мои глаза еще не совсем привыкли к солнечному свету. Разум мой по-прежнему был поглощен ужасом и мерзостью того, что сделали дети, и я не могла полностью переключиться на Флоя.Я была уверена, что прекрасно справилась с ситуацией, и уже приготовилась спокойно с ним попрощаться и продолжить свой путь, когда он вдруг сказал:— Они были моими, правда ведь, Шарлотта, — Виола и Соррел?Эти слова проткнули насквозь хрупкий панцирь, которым я пыталась закрыться от него, как и темноту Мортмэйна с его детьми. Мгновение я не знала, что ответить ему, и на миг я снова оказалась в ужасной больничной палате, и две руки, как два цветка, потянулись ко мне, будто бы я была единственным существом в их маленьком мире, кому они могли доверять…Возможно, они чувствовали враждебность — говорят, что они часто обладают сверхчувствительностью, близнецы, и поэтому почувствовали зловещий смысл в словах медсестры, что мне лучше побыть одной, что никто не побеспокоит меня и что на кровати будет подушка…Едва узнавая свой собственный голос, я сказала:— Да, они были твоими.— Господи, почему ты не сказала мне? — спросил он, и мне показалось, что между его и моими словами прошла вечность.— Когда я узнала, что беременна, ты уже давно был в отъезде, — сказала я. — И было уже поздно что-то делать. Но само известие повлияло бы на твой выбор, а я не хотела принуждать тебя. Это была бы ответственность. И я не хотела, чтобы кто-то чувствовал ответственность за меня.— Ты кажешься счастливой под ответственностью Эдварда.— Эдварду нравится быть ответственным. Он считает, что это качество джентльмена.В его глазах снова промелькнуло какое-то зверское выражение.— Следовательно, я не джентльмен.— А разве не так? — сказала я. — Джентльмен не соблазнил бы чужую жену.— А леди бы не показывала всем своим видом, что желает этого соблазнения.Я передернулась и сказала:— В любом случае, ты не желал бы связывать себя официальными узами.— Ты не дала мне возможности желать этого.— Ты не дал мне возможности предложить это, — нашлась я. — После той, последней ночи, что мы были вместе, ты уехал в Париж, чтобы писать и заниматься исследованиями.— А ты прибежала к Эдварду с его скучной, но надежной безопасностью. — Он помолчал и сказал: — Не возвращайся к нему. Брось его, Шарлотта. Останься со мной сейчас.— Я не могу, Флой, ты знаешь, что я не могу. Это будет скандал.— О, к черту скандал, — сказал он в нетерпении. (Флой никогда особенно не беспокоился о выборе выражений в присутствии женщин, с которыми его связывали тесные отношения в прошлом или настоящем, то есть со мной и по меньшей мере еще дюжиной других.) — Карьера писателя всегда связана со скандалом, Шарлотта. Мы можем жить за границей. У меня по-прежнему есть квартира в Париже. Мы можем отправиться в Вену или в Италию. Мы последуем за Робертом Браунингом и Элизабет, Байроном и Шелли. Тебе не хочется? Не хочется сидеть на берегу Женевского озера, когда я буду писать страшную историю о призраках и читать ее тебе каждый вечер при свечах за ужином за бокалом вина? Поедем, Шарлотта.Ветер завивал его кудри, глаза сверкали, и щеки его были бледны.— Мы отправимся по Шелковому пути через Испагань и будем гулять в розовых садах древней Персии и пить мандрагору, любовный напиток поэтов…Тьма Мортмэйна понемногу рассеивалась над моей головой, и я чувствовала, как слова Флоя обретают плоть, как если бы они открывали два пути, совершенно различных. И один из путей был тернист и труден, а другой увит розами и полон запахов лаванды, лужаек с сочной зеленой травой, по которой можно ходить босиком, и я знала, что мне нужно как-то воспротивиться искушению и не стать на второй путь, а остаться на первом.Флой произнес, очень нежно:— Двое врат немого дома Сна:Белой слоновой украшены костью одни,Другие — прозрачным рогом.Виденья истинные выходят из рога,Ложь и обман идут чрез слоновой кости врата…[72]Я вздрогнула: он не знал, о чем я думала, но абсолютно точно представил это в образах.— Ну что, Шарлотта? Какими вратами ты хочешь пройти? Сквозь яркие врата слоновой кости, где надежды обращаются в ничто и где царит обман? Или сквозь врата из простого рога, где мечты истинны и реальны? Врата слоновой кости так манят, они кажутся такими респектабельными. Но это ложный блеск, и слоновая кость тверда, холодна для сна.Он подошел ближе:— Пойдем со мной, любовь моя.«Любовь моя». Когда он говорил так, когда он так смотрел на меня, я хотела сказать, что последую за ним и в ад, и за ценой не постою. Но я знала, что придется подумать о цене. Я знала, что нанесу удар прямо в сердце многим людям. Моим родителям. Мама не перенесет стыда. Две мои сестры, только со школьной скамьи, могут, едва вступив во взрослую жизнь, оказаться изгоями: «Дочери Крэйвенов? Не было ли скандала несколько лет назад? Вы помните, старшая сестра?..»(Нужно отметить, что мне не нравится, как общество смотрит на эти вещи, но боюсь, что потребуется социальная революция или потрясение невиданной силы, чтобы изменить взгляды людей.)И еще был Эдвард. Если бы я убежала с Флоем, Эдвард был бы окончательно сбит с толку и растерян. Эдвард не самый лучший муж, который мог бы быть у меня (и отметим на этих страницах, честно, что у меня могло бы быть несколько других мужей, если бы я захотела). Он никогда не читал мне прекрасных стихотворений, никогда не посвящал прекрасных и обжигающих писем или романов и никогда не входил в мою душу, как в свою собственную спальню.Но никогда он не оставит меня в нищете и не бросит меня ради другой женщины. (Финансовые дела Флоя перетекали из состояния полубанкротства к процветанию и обратно на фоне бурных любовных романов — да каждый знает, имя им легион, и я не верила, что он способен хранить верность; даже если бы он поклялся перед сотней алтарей, я бы не поверила. Не надо называть редкие встречи Эдварда со служанками любовными делами, не уверена, что он получает удовольствие от этого, а девушки уж точно — нет.)Но самое важное — Эдвард женился на мне свободно и честно, и я дала обет в церкви, а это нельзя легко отбросить.— Я не могу. Мы говорили об этом раньше, Флой, я не могу. А сейчас, — сказала я, глядя на тропу, туда, вниз, где терпеливо ждала Мэйзи, — я должна идти.— Это конец, да?— Да, это конец. Так должно быть.Я ждала, что он скажет, что, конечно, это не конец, что вообще мы не можем так вот расстаться после всего, что пережили, после Виолы и Соррел, дочерей, которых он никогда не видел и не увидит теперь, — но он не сказал. Он промолвил только:— Я никогда не забуду их, Виолу и Соррел. Никогда. Я не ожидала этого, но ответила:— Так же как и я.— Скажи мне, как они выглядели. Помоги мне представить их, хоть на мгновение.Еще немного, и я начала бы плакать, и, если бы я начала плакать, у меня никогда не нашлось бы сил уйти от него, назад к бедному, скучному, честному, обманутому Эдварду.Но я сказала:— Они бы выросли очень милыми. Скорее даже, красавицами. У них были темные волосы, с рыжеватой искоркой, а кожа — как молоко. И голубые глаза — не такие, как у всех детей, но чудные темно-голубые, какие редко увидишь.— Колокольчики в темной чаще, — сказал Флой. — Фиалки и мускусные розы. Спасибо, Шарлотта. Теперь я вижу их. И они будут со мной всегда. Как маленькие призраки.Его глаза быстро сузились, и я поняла, что он видит уже близнецов на страницах будущей книги, что он напишет книгу о потерях или книгу о тщетности страстей, или ему пришли на ум слова романса, что дрожат в мерцании пуны, у камина и с накрытым столом. И — зная Флоя — я была уверена, что в книге будет нечто о темной стороне человеческой натуры и о жестокости, которая вихрями кружится на поверхности мира, и о выборе, разбивающем сердца, о выборе между вратами — вратами из слоновой кости и вратами из простого рога…Ничего больше не сказав, он пошел прочь по тропе, оставив меня одну с призраками.

Глава 22Спустя два дня после встречи в винном баре Роз позвонила Гарри домой.Она извинилась, что беспокоит его, но ведь он дал ей свой домашний телефон, и она подумала… Да, она нашла кое-что для его истории о близнецах Андерсон. Она не знает, поможет ли это, но все же они могли бы встретиться, и тогда она объяснит. Она подумала — так, мысль мелькнула, — что она может отблагодарить его за вечер в «Джорджио», пригласив на ужин к себе домой. Ничего особенного, только небольшой ужин и бокал вина. И потом она могла бы передать ему то, что нашла.Как-то даже неожиданно для самого себя Гарри ответил, что ему было бы интересно узнать, что она раскопала, но ему не хотелось бы обременять ее необходимостью готовить ужин. А, дом ее тети? Тогда, возможно, — да, хорошо, если так, то он рад будет прийти к ней на ужин. Сегодня? Да, сегодня, отлично, но не нужно особенно беспокоиться — у него нет особых вкусовых предпочтений или аллергии. Он съест все, что перед ним поставят; он придет в половине восьмого.* * *Она жила в неприглядном доме совсем недалеко от госпиталя. По мере приближения к дому Гарри чувствовал растущее беспокойство. Этому не было видимых причин, он только подумал, что уловил в ее голосе чрезмерный пыл, когда она приглашала его на ужин, и он осознал слабый сигнал тревоги. (Ах, вот как? Ты чувствуешь себя неотразимым для всех женщин?) Но упоминание тети успокоило его; он представил себе милую, незамужнюю женщину лет семидесяти, для которой приглашение мужчины на ужин будет неординарным событием. Такой, скорее всего, станет сама Рози, в ней безошибочно можно было узнать старую деву — эта привычка хранить старые письма и рождественские открытки, например.Поэтому, когда его провели в небольшую столовую, темную от тени кустов за окном, и он увидел, что стол красного дерева на низких ножках накрыт только на две персоны, он удивленно спросил:— А ваша тетя?— Ах, моя тетя умерла много лет назад, — ответила Роз. Она была явно удивлена, что он ожидал ее увидеть. — Она умерла более двадцати лет назад.— Я, должно быть, неверно понял вас.— Но я прожила с ней всю свою жизнь. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда я была ребенком, так что я стала жить у нее. Она оставила мне дом и всю мебель. Не желаете выпить?— Да, я принес вино.— О, это так мило с вашей стороны, хотя не стоило беспокоиться. Я принесу штопор. Или, если хотите, стакан виски. Большинство мужчин любит виски, не правда ли?Гарри любил виски. Он принял бокал и спросил о материале, который она нашла о близнецах.— Я думала заняться этим после ужина. Не люблю говорить о делах во время еды, а вы?Она ждала, что он соблазнит ее, — нет, она надеялась, что он соблазнит ее. Гарри не понимал, что именно заставило его почувствовать это, но он знал наверняка и слегка обеспокоился. Появившись как легкая догадка во время напитков перед ужином, это ощущение стало совершенно определенным и даже навязчивым, когда они перешли к жареной баранине под мятным соусом, а потом к фруктам со сливками. («Яблоки из моего собственного сада: я люблю свежие фрукты, а вы?»)И уже во всей своей полноте это проявилось, когда они пили кофе в маленькой гостиной. «Хотите птифур к кофе, я сама сделала их!» — и вот оно: как-то грустно и будто бы неловко ее протянутая рука с тарелкой коснулась его бедра, а потом умилительно и однозначно ее грудь на мгновение прижалась к нему, когда она потянулась за сахарницей. Гарри не впервые оказался в ситуации, когда его пытались соблазнить, он и сам делал это не раз, но поведение сестры Раффан почему-то внушало неясную тревогу. Может быть, причина в том, что она намного старше? Да, частично. Но что-то еще было в атмосфере пресыщенности, царящей в комнате, которая была переполнена старомодными безделушками, китайскими фигурками на изысканных полочках и фотографиями в рамках, а также в том, как она сидела рядом с ним на старомодном диване с кружевными кремовыми накидками на подлокотниках.Он решительно отхлебнул кофе и сказал:— Рози, то, что вы нашли о близнецах Андерсон… — Он очень надеялся, что все это не окажется выдумкой под предлогом заманить его сюда. Ему невыносима была сама мысль о том, что она сейчас пустится в пространные объяснения или извинения.Но этого не последовало. Она улыбнулась ему и, поставив свою чашку рядом с его, сказала, что хотя она не нашла ничего в коробках с письмами и фотографиями, но кое-что разузнала в больнице.— Я была очень осторожна, конечно, — сказала она. — Фактически я отталкивалась от вашей статьи. Я сказала: боже, разве эта статья не о близнецах Андерсон, ведь прошло двадцать лет с тех пор, как они родились в нашем родильном отделении! В таком духе.— Вы были очень тактичны. И кто-нибудь помнит их?— Да, несколько человек. Одна из менеджеров — она была секретарем в те дни, и она всегда была моей подругой — сказала, что славно, что хотя бы одна из сестер-близнецов добилась успеха…— Одна из сестер?Роз выдержала паузу, наклонившись за чашкой.— Да. Она сказала: какая трагедия, что они не выжили обе.Молчание затянулось. Затем Гарри сказал:— Это значит, что Соня умерла.— Да, — сказала Роза, глядя на него поверх чашки. — Соня умерла. — Она потянулась к маленькому конверту на боковом столике. — Хотя это против правил, я принесла это вам.Это была ксерокопия газетной вырезки, очень короткой, датированной семью месяцами позже рождения близнецов. Там говорилось, что операция по разъединению близнецов Андерсон, ранее рожденных в больнице Спитого Луки, была осуществлена в Швейцарии. К несчастью, младшая из близнецов, Соня, вскоре умерла в связи с постоперационными осложнениями.— Это было в старой папке истории близнецов. Мне пришлось перерыть огромное их количество, ведь дело было передано в архив, но никто не задавал вопросов. Это ведь не официальное уведомление? Но звучит вполне авторитетно.— Да. — Гарри снова прочитал заметку. — Я удивляюсь, почему Швейцария.— Точно не знаю. Но я помню, что семья болезненно воспринимала весь этот ажиотаж в прессе. — Она заигрывающе улыбнулась ему. — Они могли уехать за границу, скрываясь от прессы.— Теперь понимаю, почему я не нашел ни единого упоминания о Соне, — сказал Гарри. — Если она умерла за границей, то это, скорее всего, не было зарегистрировано в нашей стране.— Да. — Роз помолчала мгновение, а затем сказала: — Я думаю, искать больше нечего.— Да, — произнес Гарри медленно. — Похоже, что так.— Ах, как жаль. — Улыбка была уже наготове. — Еще кофе, Гарри? И может быть, стаканчик бренди?— Большое спасибо, но я, пожалуй, откажусь, — сказал Гарри. — Вы очень мне помогли, и я бесконечно вам благодарен. Но уже очень поздно, а мне завтра рано вставать; я думаю, что лучше пожелать вам спокойной ночи. Это был прекрасный вечер.Каким-то образом он выбрался из удушливой комнаты и, не помня себя, оказался на узкой тропинке, по краям которой тесно росли кусты, нашел дорогу на улицу и увидел в самом конце ее свет станции метро.Он уже сомневался, что игра стоила свеч.Роз совсем не расстроилась из-за того, что ей не удалось затащить Гарри Фитцглена в постель. Она была даже рада, потому что не находила в этом ничего приятного. Но сегодня она готова была пойти на это в надежде, что так она сможет стать ближе к Гарри и получить возможность следить за его поисками…Важно было другое: Гарри поверил фактам, изложенным в газетной вырезке, которую пришлось так долго искать, — вырезке, найденной в одном из дальних ящиков, а потом искусно ксерокопированной таким образом, что это сделало ее похожей на выписку из больничных документов.Этот результат оправдывал затраты на ужин — целый кусок молодой баранины и свежие овощи. Овощи были недороги, но на их приготовление ушла уйма времени.— Свежий горошек? — спросила одна из медсестер в обеденный перерыв, увидев покупки Роз, сложенные в ее индивидуальном шкафчике. — О боже, я не думала, что кто-то еще покупает свежий горошек. В моей семье всегда едят замороженный. Гораздо быстрее и проще.Но Роз не поленилась полущить горох, очистить и нарезать морковь. Она приготовила соус из свежих листьев мяты, сорвав их со специальной грядки своего маленького огорода под кухонным окном и старательно накрошив их. Фрукты для десерта были из ее собственного морозильника; Роз и ее тетя всегда выращивали свои яблоки и замораживали их осенью. Она использовала целую упаковку яблок для приготовления десерта. (А еще по пути домой она купила презервативы в большой аптеке, где ее никто не знал, и очень быстро спрятала их. В последнее время она уже гораздо меньше стеснялась, когда покупала их: после Джо Андерсона у нее было несколько мужчин. Хотя ни одного серьезного увлечения. Гораздо лучше быть одной.)Когда Гарри ушел, она почувствовала себя лучше. Она была абсолютно уверена, что поставила крест на дальнейших раскопках прошлого для статьи, и теперь просто радовалась, что спустя столько лет она нашла Мелиссу Андерсон — по крайней мере, она нашла дочку этой сучки!Она снова могла строить планы.Гарри включил электрический камин и опустился в свое любимое кресло в гостиной.Итак, Соня, неуловимый близнец, была мертва, и искать больше нечего. Несмотря на то, что он с самого начала не хотел писать эту статью, теперь он испытывал чувство потери. Маркович намекал на то, что эта история окутана тайной — люди умирали, и люди исчезали, — и Гарри был заинтригован. Но разгадка нашлась быстро — близнецов увезли за границу, подальше от докучливой прессы, а потом Соня умерла. Скорее всего, Мелисса осталась за границей и до сих пор жила там. Никакой тайны.Он был рад, что проблема была решена благодаря Рози, но чем больше он думал о ней, тем больше она ему не нравилась. Даже имя было фальшивым. Роз. Вполне привлекательная, снова вошедшая в моду эта уменьшительно-ласкательная форма совсем ей не подходила, как если бы возлюбленная какого-нибудь солдата сороковых годов надела мини-юбку. Она решительно положила на него глаз, хотя он думал, что вышел из ситуации достаточно тактично. Дьявол, в дополнение ко всему прочему зовите меня с сегодняшнего дня Сердцеедом. Последним великим любовником. «Да уж, точно», — цинично произнес внутренний голос.Уж кто действительно был сердцеедом, так это Филип Флери. Гарри легко мог вообразить себе, что страсть, которую он испытывал к литературному творчеству, сопровождала его и в других занятиях. Должно быть, женщины, с которыми сталкивала его судьба, были счастливы. А может, и нет. Наверное, каждая женщина реагировала по-своему.Гарри прочитал уже третью часть книги Флоя, и в нем крепло убеждение, что вся история — не плод воображения автора или результат его изучения общественных пороков, но результат его собственного опыта. Возможно ли, что Флой знал этого ребенка, эту Тэнси, и лишь рассказывал миру ее историю?Он не мог понять, почему мысль об этом так завладела им, разве что это вытекало из убедительности рассказа Флоя. Он пишет так, как будто ему самому это далеко небезразлично, думал Гарри. Но может быть, ему и в самом деле было небезразлично. Быть может, Флой знал — или узнал — о жизни в работных и детских домах и о детской проституции. История Тэнси могла быть частью этого знания.А как же посвящение на титульном листе? — спрашивал голос рассудка. «Ш.» и «Виола и Соррел»? Кто они? «Ш.» мог бы быть и мужчина: коллега, сын или отец. А Виола и Соррел могли быть женой и дочерью или сестрами Флоя. Так просто. Но я хочу узнать, кто был прототипом Тэнси.Тэнси выросла в ненависти к миру, что было не удивительно, если вспомнить, в каком мире она жила. Но она считала, что заслужила все, что произошло с ней за ее короткую жизнь.Дети ходили в церковь по воскресеньям и на занятия по чтению Библии в воскресные дни после обеда, и всех их учили — они вызубрили это наизусть, — что путь грешников усеян камнями и что те, кто грешат, — враги самим себе. Тэнси слышала это, так же как и другие, но она не была уверена, что полностью понимала, так что для себя она свела все к тому, что если ты что-то сделаешь плохое, то будешь наказан. Она думала, что иногда была довольно плохой. Она думала, что несколько раз шла неверным путем — учитель Закона Божьего назвал это вратами слоновой кости. «Никогда не иди чрез врата слоновой кости, — сказал учитель. — Они выглядят такими приятными, милыми и хорошими, но когда ты пересечешь эти врата, ты встанешь на путь горечи и попадешь в сеть беззакония; а теперь обратимся к Новому Завету и прочтем, как Иисус исцелил одержимого».Но если Тэнси не поняла того, что грешники — враги себе и о пути горечи, то она хорошо понимала, что такое бордель — это дома в городах, куда мужчины приходят и ложатся в кровать с маленькими девочками, чтобы делать с девочками то, от чего получаются дети. Она думала, что люди-свиньи, должно быть, прячутся и подкарауливают девочек, которые проходят через врата слоновой кости; легко представить себе их, так и поджидающих на другой стороне, готовых вцепиться в того, кто оказался на этом пути.Но однажды она нашла убежище, тайный уголок, где можно прятаться, когда приходят люди-свиньи, и она научилась исчезать, тихо и быстро, и обманывать надзирателей с хлыстами и толстую жену церковного сторожа с крысиными глазками. Это было необходимо, потому что жена церковного сторожа и сам сторож знали все о людях-свиньях и на все закрывали глаза, потому что люди-свиньи в обмен на детей давали деньги.И ночами, когда на небе появлялся тонкий серп луны, Тэнси складывала подушку под одеялом таким образом, чтобы это было похоже на спящего человека, и ускользала, пока общие спальни не запирались на ночь. Было легко, спрятавшись в тени, дождаться, пока все заснут, и затем украдкой пробраться через темные пролеты и по каменным ступеням зайти в длинную страшную комнату под землей.Тэнси ненавидела эту комнату, где поселился дух человеческого горя и безысходности. В конце длинной комнаты была железная решетка, а за ней клетки, и кто-то из детей сказал, что туда тебя посадят, если ты сойдешь с ума или сделаешь что-нибудь очень плохое. Тебя бросят в клетку и оставят там на долгие часы или даже на долгие дни. Тэнси знала, что это правда, поскольку она чувствовала боль и несчастье всех людей, которым приходилось сидеть в клетке. Рассказывали, что кто-то умер от голода здесь, и призрак этой женщины гуляет, когда становится темно и тихо. Тэнси было очень страшно ночами, когда она приходила сюда прятаться.Но лучше было спать здесь в окружении призраков и боли и преодолевать страх темноты и ужасное тошнотворное чувство человеческого горя, чем рисковать быть пойманной людьми-свиньями.

Глава 23В конце концов, торговцы детьми пришли за Тэнси; она всегда с ужасом понимала неизбежность этого. В ту ночь их никто не ждал — на небе сияла полная луна, и Тэнси не думала о необходимости спрятаться в свое убежище. Одна из девочек услышала шум и разбудила всех, и, содрогнувшись от ужаса, Тэнси сразу поняла, что сейчас ее запихают в удушливый мешок и завяжут его сверху, так что не позовешь на помощь, и отнесут затем к готовой телеге.Единственное, что пришло ей в голову, — залезть под кровать и спрятаться в темноте, стать как можно меньше и надеяться на то, что они не заметят се. Но они заметили. Они вошли в комнату, стуча и топая, разнося повсюду за собой сальный запах жирного мяса, они ходили взад и вперед, обследуя комнату, рассматривая детей одного за другим. «Сегодня мы пришли за двумя маленькими девочками — кто же они? А еще нам нужен славный пухлый мальчуган — какого мы возьмем?»И вот они подошли к кровати Тэнси, наклонились и увидели ее. Они понимающе кивнули, обнажив в улыбке изъеденные гнилые зубы, и видно было, как блестят их маленькие злые глазки. И тогда их руки — страшные руки с толстыми пальцами и огромными распухшими суставами — стали шарить под тесной кроватью, и, хотя Тэнси держалась за кровать, они выволокли ее наружу, схватили, как только что пойманного кролика, и, прыская от смеха, стали говорить друг другу: «Сдается мне, отличный вариант на сегодня. Повезло нас с этой хорошенькой малышкой».Когда они посадили ее в мешок — там пахло гнилым мясом и дохлой рыбой, — Тэнси пришлось бороться за то, чтобы не задохнуться. И тогда они понесли ее, бьющуюся и вырывающуюся, понесли в ночь, а потом она почувствовала твердое деревянное дно телеги и услышала перестук лошадиных копыт по дороге.Откуда-то поблизости донесся до нее бой церковных часов. Должно быть, это была та церковь, куда они все ходили на воскресную службу, а днем посещали занятия по чтению Библии. Звук ослабевал по мере того, как удалялась телега, и стук копыт мешался с боем часов, отдаваясь в голове внушающим страх голосом: «Стук-стук, ты — дитя греха… Ты будешь наказана… Бим-бом, горечь-и-злоба…. Стук-стук, возмездие-кара…»Не важно, насколько злым ребенком была она, ей было страшно слушать затихающий бой церковных часов, ибо это было последней нитью, связывавшей ее с теми местами, где прожила она всю свою жизнь, и с теми друзьями, с кем она выросла вместе.И она вслушивалась в бой часов до тех пор, пока звук совсем не растворился в воздухе, вслушивалась, тщательно отсчитывая каждый удар. Все дети знали счет и буквы, так как церковный сторож говорил, что его долг — следить за тем, чтобы они приобрели знания, так же как он должен быть уверен в том, что растут они в страхе Божьем.Тэнси насчитала двенадцать ударов, пока телега людей-свиней увозила ее прочь, и она знала, что двенадцать означает полночь. И когда бой прекратился, она поняла, что друзья ее потеряны для нее навсегда.* * *Каминные часы Гарри были без боя, но по зловещему совпадению стрелки показывали ровно полночь, когда он закрыл «Врата слоновой кости» на этой странице.Он лег в постель, и голова его была полна мыслями о героине Флоя, беспризорной девочке, которая пряталась в своем страшном потаенном месте, когда приходили торговцы детьми, но, несмотря на это, была поймана ими. Во сне снились ему темные дома и железные клетки для людей, словно явившиеся из сказки «Гензель и Гретель», и узкие серпы холодных лун, бездушно взирающие вниз на любую жестокость…А еще Виола и Соррел, чьи имена вызвали в памяти переплетенные цветами сонеты Шекспира, запах осеннего дождя и дыма поленьев… И загадочная буква «Ш», которая могла обозначать имя мужчины или женщины, кто мог непостижимым образом быть связанным с Тэнси, роившейся под несчастливой звездой…И думал он о самой Тэнси, которая, возможно, жила лишь только в воображении Флоя.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон8 февраля 1900 г.Наверное, однажды все это покажется смутным и поблекшим, и я сама буду сомневаться, произошло ли это все на самом деле или было всего лишь обманом, игрой воображения.Зато удалось наконец решить вопрос с Мэйзи: когда я вернусь в Лондон, она останется в Западной Эферне и будет работать горничной в одном из домов по соседству. Эти люди владеют несколькими фермами, но им присуще то, что мама называет довольно небрежным отношением к домашнему хозяйству. «Они добры, Шарлотта, они чрезвычайно добры». Главное в том, что они знают о скором появлении ребенка и не возражают.Все эти заботы помогли мне немного отвлечься от мыслей о Флое, о Виоле и Соррел, дочерях, которых он никогда не видел. Небольшой рассказ маме о том, что произошло в Мортмэйне — совсем немногое, — помог еще больше. Мама пришла в ужас, она была поражена описаниями общей нужды и Цеха бедняков, однако отметила в то же время:— Таких людей нельзя баловать, Шарлотта, иначе они вовсе не захотят отрабатывать свое проживание, и где тогда мы окажемся?Знаю, мама — дитя своего поколения, и потому нельзя осуждать ее за те или иные взгляды, но на подобное продолжаю досадовать в тихом бешенстве. Все же удалось добиться от нее, что она попытается узнать о Робин и что-то сделать для нее.— И, кто знает, может, мы сможем устроить девочку в хороший дом, Шарлотта.Не могу себе представить маленькую непокорную Робин в любом услужении, но согласна, что это было бы лучше для нее, чем те условия, в которых она находится теперь.— И, — сказала мама, в чем я и не сомневалась, — я также сделаю несколько очень жестких запросов о структуре управления Мортмэйна — в таких учреждениях всегда есть руководящая структура. Может оказаться, что при церкви действует попечительский совет. Я думаю, что смогу поговорить с ректором — да, это будет удобным способом узнать больше. Я приглашу его на стаканчик шерри в воскресенье.Мама считает, что она даже может каким-то образом попасть в соответствующий комитет, поскольку ясно, что что-то нужно сделать — нельзя, чтобы с детьми дурно обращались. Сочетание маминой обходительности, приглашения ректора на шерри и выхода на соответствующий комитет может дать ход делу. Дорогая мама.Мэйзи заплакала, когда узнала, что я все устроила, и сказала, что никогда не забудет того, что я для нее сделала. Думаю, что с этих пор ее поведение будет образцом христианской добродетели и безупречной морали. Ужасно скучно (а еще ребенок, когда он родится!), зато без новых проблем.Я сказала, что от нее теперь ожидают правдивости и искренности и надеюсь, что, когда Мэйзи будет придерживаться этих строгих принципов, она сможет убедить всех во мнении, что она вдова, согласно выдуманной нами истории. Иначе репутация наша полетит к черту, и не в последнюю очередь репутация моей мамы, которая нашла Мэйзи это место.* * *Июль 1900 г.Пришли вести из Западной Эферны: несмотря на тщетные поиски, мама не смогла найти Робин; по ее словам, Девочка больше не живет в Мортмэйне.Мама пишет, что, возможно, несколько детей были переведены в другое учреждение: «Законы, управляющие благотворительными учреждениями, очень сложны, даже твой отец говорит это», но я ужасно боюсь, что кто-то обнаружил, что они содеяли в тот день, и им вынесли наказание.Более приятное известие: мама пишет, что Мэйзи благополучно разрешилась от бремени и родила девочку; и мать и дочь в добром здравии.Мама послала в подарок Мэйзи детские пеленки, и я поступила так же, послав все, купленное и сделанное самой, и все, что я получила в подарок для моих собственных детей… Нет смысла сентиментальничать по поводу сорочек и детских платьев, но я глупо проливала слезы, пока упаковывала их в коричневую бумагу и относила на почту.Не могу избавиться от мысли, что прямая и самая тривиальная отправка денег принесла бы Мэйзи-Дэйзи больше пользы, но Эдвард не то чтобы скупой, но ведет точный учет хозяйственных расходов. Не оставляет мысль о том, чтобы как-то обмануть его — попросить деньги на покупку платья или шляпки — и отправить деньги Мэйзи почтовым переводом, но, к сожалению, пришлось оставить эту затею, не столько из-за угрызений совести, но потому, что Эдвард мог снисходительно попросить посмотреть платье и шляпку. Ну почему же у леди не может быть собственного дохода, совершенно частного и отдельного от дохода мужа!Все же Эдвард не очень-то весел в последнее время, поскольку обеспокоен ситуацией с торговлей в Европе. Если верить ему, Германия расширяет рынки, конкуренты терпят убытки, и Англии нужно выждать время.Абсолютно не понимаю, что он имеет в виду (и не уверена, что он сам понимает), но чувствую, что он начинает говорить, как мой отец.* * *Не могу даже представить, что смогу забыть о том, что случилось в Мортмэйне, — и я думаю, что должна попытаться узнать, что случилось с Робин и другими детьми, хотя это и трудно, поскольку Эдвард не очень-то приветствует мои частые поездки в Уэльс-Марш. Но я сделаю все возможное.Я никогда не забуду взгляд Флоя, когда он говорил о выборе между вратами слоновой кости и вратами простого рога. Конечно, он презирал меня за то, что я избрала врата слоновой кости. Но действительно ли это путь обманов и лжи? А как же долг перед другими людьми?Эти дети — Робин, Энтони и другие — сделали выбор в тот день, хотя они и не знакомы с философской поэзией Вергилия. Не знала бы об этом и я, не будь Флоя, который меня так многому научил и так много открыл, как никто не мог бы сделать, и меньше всех — Эдвард.Эти дети объясняли убийство человека, который похищал их друзей, самыми простыми словами. Они знали, что он — зло, они прекрасно знали, что он и такие, как он, делали, — и они покарали его, чтобы изгнать зло и спасти своих друзей. В этом была какая-то пугающая простота.Но если бы я смогла провести Эдварда вновь и найти Робин и ее друзей! Я пройду все условности — благотворительные танцевальные вечера, обеды по две гинеи за человека, комитеты и заседания. Но мне не кажется, что они принесут Мортмэйну избавление от зол, и меня вновь посещают мысли о социальной революции, которая смягчила бы людскую жестокость.Смогу я найти этих детей и помочь им или нет, я никогда не забуду их, как никогда не забуду Виолу и Соррел — дочерей Флоя: мускусная роза и лесной колокольчик, нашедшие свой последний приют на северолондонском кладбище, но чьи бесплотные призраки всегда останутся со мной.

Глава 24Было уже почти семь часов вечера в понедельник, когда Анжелика проводила один из своих сеансов молниеносного преображения в крошечном офисе на верхнем этаже Блумсбери.— Совсем нет времени пойти домой переодеться, и я думаю, блестящая идея держать здесь несколько платьев, как ты думаешь?— Именно. — Симона склонилась над столом, колдуя над фотопленкой, рассматривая кадр за кадром.— Ты ведь не останешься, Сим? Уже ведь так поздно.— Я еще немного задержусь. Мне нужно поработать над этим. Или хотя бы определить, что с этим можно сделать. — Две неуловимые идеи стали связываться в ее мозгу, и если она не поймает их сегодня, то вообще потеряет. — Так что не закрывай дверь внизу, я запру се, когда буду уходить. И включу сигнализацию.— Хорошо. Сегодня убирает миссис Уотнот, она приходит позже.Галерея Торн не была открыта для публики по понедельникам, но если Симона отправлялась фотографировать — что Анжелика называла производственной практикой, — то она обычно появлялась здесь. Всегда было чем заняться; у Анжелики были административные дела, а Симона приходила работать со снимками или проявлять пленки. Теперь она частенько использовала цифровой фотоаппарат, но любила и старый добрый метод — снимать и проявлять в темной комнате. Это давало ей ощущение рукотворного создания собственного произведения.С другой стороны комнаты Анжелика спросила:— Можно посмотреть, что ты делаешь, или ты хочешь еще подержать это у себя?— Ничего, если я пока подержу это у себя? — ответила Симона несколько резко, поскольку она не любила показывать свою работу в начале нового проекта.— О'кей, — сказала Анжелика беззаботно. — Посмотри, не очень вульгарно, если не застегивать две пуговицы, или лучше одну застегнуть?— Повернись, я посмотрю — да, две как-то… я бы оставила одну.— Я тоже так думаю. — Анжелика застегнула одну из непослушных пуговиц и стала искать серьги в ящике своего стола.— Куда ты идешь сегодня? А, в это место на Ганновер-стрит?— Да, там очень даже неплохо. Но ты знаешь, я по-прежнему думаю, что именно тобой Гарри очень заинтересовался. Вы так долго разговаривали на открытии, разве нет?— Просто о делах. — Симона скорее согласилась бы пройти казнь четвертованием, чем показать, что она также подумала, что Гарри Фитцглен интересуется ею. — Я не очень-то соответствовала обстановке и, если хочешь правду, не думаю, что справилась бы с ним. Он вызывает у меня какое-то тревожное чувство.— Боже мой, не нужно никого бояться. А вот что действительно нужно — это немного стильности.Анжелике легко так говорить. Она была отвратительно богата и, несмотря на скандалы и огромный круг знакомств, была неотразимо привлекательной, а ее шарма и стиля хватило бы на целый полк. Кроме того, Анжелике вряд ли приходилось иметь дело с темными и мрачными секретами, судя по тому, как она сообщала всем и каждому, что ее жизнь была открытой книгой, которую каждый мог прочесть.Но никто не знал, что написано в душе у Симоны и того, что она сделала, и в этом была трудность при сближении с людьми, точнее, с мужчинами. Если сблизиться с мужчиной, можно расслабиться и выдать себя. Можно сделать это случайно, и понимание совершенной ошибки придет слишком поздно, а можно сделать это сознательно, желая рассказать ему о своей жизни и чувствах. Думая, «если ты любишь меня, тебе все равно, что я сделала или кем я была». До крайности глупо, а возможно, губительно.Несколько раз, еще в университете, Симона оказывалась в такой ситуации, и ее охватывала паника каждый раз, когда она вдруг оказывалась почти готовой сделать такие губительные признания. Мир был судилищем, и лучше было не доверять никому, вот почему Симона разрывала отношения, если они становились слишком близкими. Ее стали считать холодной и даже чопорной — а один молодой человек обвинил ее в том, что она злоупотребляет своей сексуальной привлекательностью; но хотя эти обвинения были ненавистны, были слова и похуже. Уродец. Убийца.Поэтому с таким выражением, как будто она ставит все точки над i, она твердо сказала:— В любом случае я слишком занята, чтобы думать о мужчинах сейчас. Подготовка новой выставки…— Какой вздор, дорогая, — сказала Анжелика, которую никто никогда не называл холодной и чопорной (и тем более использующей свою сексуальную привлекательность!). — Никто не может быть настолько занят.Симона поднялась из-за стола, чтобы положить кофе в кофеварку.— Я думаю, мы можем пригласить твоего журналиста на вторую выставку? — спросила она бесцеремонно. — Для рекламы.— Он — не мой журналист. — Но кошачья улыбка быстро показалась и исчезла.— Нет? Следы на спинке твоей кровати — дело жука-точильщика?— Не знаю о жуках-точильщиках, но я хочу сказать, что этот твой высокомерный взгляд чертовски привлекателен. Как у Сиднея Картона[73]. Он хмуро бредет на эшафот, не заботясь ни о ком, и до него никому нет дела.— Ты никогда не перестанешь удивлять меня, — сказала Симона, которая на мгновение задумалась о том, кто же такой Сидней Картон, — несмотря на очки в роговой оправе, никто не мог ожидать, что Анжелика ориентируется в произведениях Чарльза Диккенса.— Да, я не то чтобы любимица мужчин, секс-символ, но нельзя меня назвать и несведущей. Высокомерие хорошо сказывается в постели. Такая энергия.Симона сказала:— И знать не хочу.На этот раз улыбка Анжелики сделала ее похожей на итальянскую мадонну, знающую тайну порока. Она сказала мягко, что есть вещи, о которых ты никому никогда не рассказываешь.Вещи, о которых никому никогда не рассказываешь…Такие, как убийство — страшное, непреднамеренное убийство в старом темном доме с жаждущими мести призраками, шепчущимися в углах, и старым колодцем, дышащим вековым зловонием тебе в лицо.Но ты не можешь убить призрак…Еще целый месяц после того дня в Мортмэйне Симона внимательно смотрела новости по телевизору и слушала их по радио, потому что, несмотря на то, что сказала мама и, несмотря на второй, их совместный жуткий поход в Мортмэйн, она почти ждала услышать о том, что полиция ищет пропавшего ребенка. Она могла смотреть шестичасовые вечерние новости, если захочет, не велика беда, и мама была даже довольна тем, что она их смотрит. Хорошо быть в курсе событий в мире, даже если многие из них были печальными. Симона не все понимала, хотя кое-что было очень интересно.Но ничего не сообщалось о пропавшем в Уэльс-Марш ребенке. Не было людей с дрожащими голосами, ищущих свою сестру, или дочь, или племянницу, и не было полицейских запросов или фотографий «Видели ли вы ребенка?». Постепенно она перестала смотреть телевизор каждый день, и понемногу страх отступал.Но не отступали воспоминания и мысль о том, что умершая Соня продолжала жить в ней, своем близнеце. Она была по-прежнему яркой и часто встревоженной, и Симона все время думала, как это несправедливо, что дети умирают маленькими.В последний год в школе Слейда[74] она выполнила ряд работ — серию черно-белых фотографий. В них не была передана культура какой-то определенной страны и определенного времени, но каждый снимок вызывал слабое, едва уловимое ощущение ужаса и трагедии, и каждый из них был посвящен судьбе потерянных детей и потерянного детства.На одной из работ были изображены измученные дети — продавцы спичек — Викторианской эпохи, замерзшие в новогоднюю ночь, но там было легкое наложение современного Сентрепойнта и уголок копии «Биг Ишью»[75], — а на другом снимке было жутковатое изображение одинокой рождественской ночи — с наполовину украшенной елкой и завернутыми в веселую цветную бумагу подарками, напрасно ожидающими детей. На третьем снимке была пара обуви, в которой их хозяин принужден был до изнеможения плясать по заледенелой земле, в лесу, где ветви деревьев покрыты инеем, и была ли она просто красного цвета или стала красной от крови хозяина — должен был уже определить зритель. Но вместо классических балетных туфель из сказки Андерсена этой парой обуви были современные кроссовки с лейблом дизайнера.Эта серия фотографий заставила содрогнуться преподавателя Симоны, который сказал, что они великолепны, но ужасно мрачны. Однако они принесли ей вожделенную премию Фокса Тэлбота[76] и привлекли внимание Анжелики Торн, которая оказалась удивительно наблюдательной и деловитой, несмотря на свою болтливость и фривольность, и которая как раз в это время решила стать на стезю покровительства искусствам.Так, спустя год после университета, Симона попала в Блумсбери с его странно располагающей атмосферой и тайными воспоминаниями. Но казалось, что тайна этих воспоминаний могла оказаться не такой уж глубокой… Стоит только повернуть ключ и отворить нужную дверь в нужный момент, и эти воспоминания и их эхо вырвутся наружу и загудят вокруг тебя, как пчелы.Но воспоминания нужно хранить в тайном месте, в этом ли доме или где-нибудь еще. Прошлое не должно мешать настоящему; оно ничего не значит и не должно значить.Симона решительно прогнала воспоминания и голоса и встала из-за стола. Давно уже ушла Анжелика на встречу с Гарри Фитцгленом, и кофе давно уже был готов. Она налила себе полную чашку и на миг застыла у небольшого окна, вглядываясь в улицу. Было темно, и шел дождь, горящие автомобильные фары образовывали блестящую изгибающуюся линию; был обычный лондонский час пик.Ей нравилось быть одной в этом доме, приятно было чувство ожидания, наполняющее комнаты в сумерки, как будто дом предвкушал начало вечера, как много лет назад, когда это был обычный частный дом и люди приходили сюда в гости. Что это были за люди? Можно ли это теперь узнать? Она вспомнила, что Гарри намеревался разузнать побольше об истории дома. Если, конечно, он не увлечется Анжеликой до такой степени, что совсем потеряет голову.Она вернулась к столу и включила маленький CD-плеер, просматривая небольшую полку с дисками. Когда она работала, то любила слушать подходящую к разрабатываемому проекту музыку. Сегодня по настроению подойдет Прокофьев или, может быть, Малер — да, Малер. Она очень любила его музыку, она посмотрела «Смерть в Венеции» Висконти в последний год учебы в училище, и ей понравилась музыка не меньше, чем фильм, с тех пор она часто ее слушала. Она решила, что поставит Шестую симфонию; во второй части были четко различимы ритм работающих машин и звуки горнов литейных цехов конца девятнадцатого века, так что воображение легко рисовало образы самих машин, безостановочных и бездушных, будто созданных в кошмаре Сальвадора Дали.Это прекрасно соответствовало идее Симоны о второй выставке в галерее Торн. Она собиралась вновь связать прошлое и настоящее, поскольку это было ее излюбленной темой, и она хотела сделать из этого свою торговую марку. Чтобы люди, лишь взглянув на ее работы, сразу говорили: «Это Симона Мэрриот, не так ли?»Но сейчас она хотела сделать акцент на людях, а не только на предметах. Размытые снимки в серых и коричневых тонах, фигуры заводских и фабричных рабочих девятнадцатого века, а поверх них прозрачным наложением — новейшие компьютерные залы и операторы ЭВМ в огромных центрах связи. Да.Мощные каденции Малера заполнили комнату, и с ними пришли образы, которые искала Симона: ревущие, похожие на людей машины промышленных революций, Жужжащие прядильни хлопка, грохочущие литейные цеха и машины, похожие на роботов-драконов, дышащие раскаленной сталью… В этом была темная и дикая поэзия, если бы только она могла выразить ее…Сосредоточься. Поищи образы в своем сознании. Старательные прядильщицы и рабочие с загрубелыми ладонями… Механические рабы в засаленных фартуках с мостами в руках; потные тела, освещенные огнем, среди пыли и лязга в однообразном монотонном движении… И швеи, работающие за жалкие гроши. «В бедности, голоде и грязи шьем сразу ниткой двойной и сорочку и саван». Где я слышала эти строки? Они будят страшные воспоминания. Швеи шьют саван. Могу я использовать этот образ где-нибудь?Мрачные звуки музыки Малера поднимались вверх, и Симоне казалось, что она видела, как образы обретают форму, слушала безжалостные удары молота по наковальне, скрежет железа и стали. Как можно использовать эту идею? Может быть, едва заметный лейбл Армани на домашней куртке рабочего? Или ткацкий станок Аркрайта, плавно смыкающийся с очертаниями печатной платы компьютера? Да, почему бы нет? Айронбридж, Йоркшир? Она прервалась на мгновение и записала на листочке — связаться с туристическими центрами.Она была довольна, потому что нашла то, что хотела, — она создала образы в воображении… Тонкие натруженные пальцы, ощупывающие тканое полотно… Тонкие пальцы с маникюром, выстукивающие телефонные номера в центрах связи — телекоммуникационные компании могут помочь с этим, у них могут быть старые рекламные проспекты коммутаторов сороковых годов… Возникнут ли проблемы с копирайтом?А еще Голодный поход Джарроу и Всеобщая стачка 1926 года. Получится ли наложить кадры в сепии этих событий на кадры Олдермастонского[77] похода? Есть ли между ними прямая перекличка? Может, лучше стачка шахтеров семидесятых годов во времена, когда главой правительства был Эдвард Хит? Да, так, пожалуй, лучше.Симфония закончилась, и наступила тишина. Симона откинулась на стуле, массируя заболевшую шею; немного кружилась голова от музыки и глубокой сосредоточенности. Она поднялась налить себе еще чашку кофе и уже выключала кофеварку, когда ей вдруг показалось, что она услышала какой-то звук. Она обернулась к полуоткрытой двери на лестницу. Там кто-то есть? Ей послышалось, что кто-то очень тихо приоткрыл внутреннюю дверь, которая вела на галерею. Она замерла, и через мгновение пол скрипнул, будто кто-то осторожно и медленно крался в комнате внизу.Кто-то бродит по дому? Кто-то проник внутрь, пока играла музыка Малера? Она внимательно вслушивалась, но могла различить лишь шум дождя за окном и журчание воды по желобу.Или это только дождь? Симона осторожно поставила чашку, чтобы она не звякнула, и крадучись пошла к двери. За ней была малюсенькая лестничная площадка, от которой шла лестница на средний этаж, где были выставлены фотографии Симоны, а еще ниже была более широкая лестница на первый этаж и главную галерею.Она остановилась в нерешительности на крошечной площадке. Дождь все так же стучал в стекло, разбрызгиваясь блестящими каплями. Симона довольно ясно разглядела длинную тихую комнату: там никого не было. Но на подоконнике стояло ползучее растение, оно отбрасывало гротескную кривую тень на стены и слегка покачивалось, как было всегда, если кто-то проходил мимо… Или это был только порыв ветра из окна?Смутное беспокойство охватило Симону, и она вспомнила, что Анжелика оставила дверь незапертой для миссис Уотнот. Совсем глупо — оставить незапертой наружную дверь — поздно вечером, в центре Лондона; так ей и надо, ничего удивительного, если кто-то этим воспользовался. Но музыка была не такая громкая; она уж точно бы услышала, если бы кто-то вошел.И уж точно бы она услышала миссис Уотнот, которая всегда так громко стучала и хлопала дверьми, оповещая о своем прибытии, если свет горел, спрашивала, сделать ли кому-нибудь чашечку чаю. Восклицала радостно, если что-то было вывешено после ее последнего прихода. Симона ждала, в надежде услышать веселый шум пылесоса или скрип дверцы кладовой под лестницей, где хранились принадлежности для уборки и которую Анжелика называла «маленьким адом», поскольку петли ее скрипели, и внутри она напоминала темную пещеру. Ничего. Но ведь она слышала мягкие шаги, она была уверена, что это Не игра воображения.Она начала спускаться по лестнице. Нигде не было и намека на какое-либо движение, и средний этаж, этаж, который она всегда считала своим, был погружен в немую тьму. Симона остановилась на мгновение, рассматривая тени, но все казалось спокойным и мирным — как всегда. Она прошла последний пролет, который был шире и удобнее, и оказалась на первом этаже. В свете фар проезжающих по улице машин выставочный зал был пустым и спокойным. Симона проверила наружную дверь: она действительно оказалась незапертой, но плотно закрытой. Однако любой бродяга или возможный грабитель тоже закрыл бы ее, чтобы не вызвать подозрений.Кладовка — «маленький ад» Анжелики — располагалась под лестницей. Она была глубокой и узкой, но там можно было спрятаться. Симона задумалась. Дверь была приоткрыта — ее нижний край отбрасывал черную тень. Грабитель прячется в кладовке для швабр? Боже мой, это смешно! Но вдруг ее пробрал страх — она ясно представила руки, протягивающиеся из глубины кладовки с ее ведрами, тряпками и швабрами, и злые глаза, сверкающие в темноте… Чтобы прогнать этот образ, она быстро подошла к дверце и распахнула ее. Петли протестующе заскрипели, но внутри ничего не было, кроме принадлежностей для уборки. Видишь. Ты все это придумала.И все же…Она прошла к задней части дома, к крохотному вестибюлю позади главной галереи, где была кухонька размером со шкаф, маленький туалет и ее собственная темная комната. Везде было тихо и спокойно. Все как всегда, ничего не изменилось. Значит, простое воображение.И тем не менее…Она заперла уличную дверь. Миссис Уотнот легко может нажать на кнопку звонка, он зазвонит в офисе наверху, и Симона спустится и впустит ее. Она медленно стала подниматься вверх по лестнице, зажигая свет и разгоняя тени. И вот теплая дружелюбность дома снова обхватила ее со всех сторон. Глупо быть такой нервной. Вот ее собственный этаж со знакомыми фотографиями в рамках. Здание Национального треста и заколоченные уродливые двери брошенных домов. Старая мельница, которую она нашла в Саффолке, и осыпающиеся остатки прекрасной средневековой башенки возле автострады. И Мортмэйн, молчаливо сверкающий из угла. Мортмэйн…Что-то привлекло внимание Симоны. Мортмэйн. Что-то было не так со снимком Мортмэйна. Стекло разбито? Нет. Но что-то… что-то красное на черном фоне, что-то на темном фасаде…И вдруг она поняла, и волны страха стали накатываться на нее одна за другой.На стеклянной раме красными кровавыми буквами было написано: «Дом убийства». И под этим, как подпись, — «Соня».«Я» в слове «Соня» спустилось вниз, в свете ярко горящих ламп казалось, что буквы написаны кровью: кое-где она растеклась до того, как высохла.Конечно, это была помада, нет ничего отвратительнее яркой помады, но прошло несколько ужасных минут, прежде чем Симона поняла это. Еще три минуты ушло на то, чтобы сбегать за салфетками и стереть страшные слова. Но и тогда грязные пятна оставались на стекле, и Симоне пришлось вооружиться тряпками и спреями из «маленького ада», чтобы стереть последние следы букв.Пока она чистила и мыла стекло, стирая угрожающую надпись, в ярко освещенной галерее проснулись старые кошмары, и старое эхо пронеслось в ее мозгу.Бесполезно, от меня не убежишь, Симона… Даже если я призрак, бесполезно бежать от меня… Потому что я знаю, что ты сделала тогда, Симона… Я знаю, что есть и что было, помнишь, Симона?..

Глава 25Прибывшие полицейские были исполнительны и вежливы, но все же в их поведении нельзя было не заметить некоторую снисходительность.Может ли мисс Мэрриот описать бродягу? — спросили они. Ах нет, не может. Жаль. Хорошо, что-нибудь пропало? Ничего? И ущерба ничему не нанесено?Симона, твердо решив не глядеть в направлении черного Мортмэйна в рамке, сказала: нет, ничего. Она только услышала, как кто-то крадется — да, она совершенно в этом уверена, — и когда она спустилась вниз, то увидела тень кого-то, убегавшего через уличную дверь. В галерее было много ценных экспонатов, и потому она подумала, что об этом стоит сообщить. Она прекрасно понимала, что производит впечатление нервной дамочки, не умеющей держать себя в руках и излишне драматизирующей вполне безобидное событие.Но полицейские сказали снисходительно, что она правильно сделала, что вызвала их. Это была очень неприятная для нее ситуация, в этом нет сомнений.Итак — они правильно поняли? — входная дверь некоторое время оставалась незапертой. Ах, вот в чем дело. Незапертая дверь вечером, в центре Лондона — рискованная ситуация. В здании столько картин и других экспонатов. Последнее замечание сопровождалось довольно презрительным взглядом в сторону этих самых экспонатов.Скорее всего, случайный искатель приключений, сказали они. Пока же они составят отчет, на случай если это повторится. Раздалось щелканье закрывающихся ноутбуков, а затем они вдруг решили спросить, куда ей добираться домой. Метро «Рассел-сквер»? В связи с этим случаем ей лучше бы взять такси. От двери до двери. Чтобы не было поводов для беспокойства.Симона заперла за ними дверь и поднялась наверх к своим наполовину законченным композициям с прядильнями, фабриками и центрами связи, потому что она не хотела, она совсем не хотела позволить Соне напугать себя. Скорее, даже не Соне, а тому, кто выдает себя за нее. «Да, но сколько людей знают о Соне?» — прозвучал голос рассудка.Она села за стол и задумалась об этом. Кто бы ни сыграл эту грязную шутку сегодня, он должен был знать о Соне. Да, это было неопровержимым. Но кто сегодня знает, что у Симоны Мэрриот прежде была сестра-близнец по имени Соня? Это могли быть люди из больницы» где они родились, и мама говорила, что пресса проявляла повышенный интерес к их семье. И хотя галерея Торн проводила довольно шумную рекламную кампанию — во многом это было делом Анжелики — и Симону два или три раза фотографировали, никто, глядя на эти фотографии, не смог бы установить связь между Симоной Мэрриот и ребенком по имени Симона Андерсон, родившимся двадцать лет назад. И уж совсем никто не мог бы связать это с Мортмэйном. Мама знала об этом, но ее можно было не считать, и больше никто на свете не знал, что произошло тогда, много лет назад. Симоне вдруг очень захотелось поговорить с матерью, но она по-прежнему была в Канаде, и было бессмысленно звонить и закатывать истерики по телефону тому, кто был за тысячи километров отсюда и, скорее всего, крепко спал. Она попыталась вспомнить разницу во времени и не смогла.Все возвращалось к Соне. К ней одной все сводилось. Соня одна знала, что было и что произошло… Соня все знала о Мортмэйне.Но то, что Симона видела в тот день, тот призрак, что умер во тьме Мортмэйна, — не мог быть Соней, потому что Соня умерла маленькой девочкой много лет назад.Было уже десять часов, когда Симона наконец отправилась домой, включив сигнализацию и крепко заперев входную дверь.Она вздрогнула при мысли о метро. Сравнительно рано для Лондона, и на улицах было еще много народу. Но станция «Рассел-сквер» располагалась на большой глубине, нужно было спускаться в лифте со скрипящими железными дверьми, и Симона на мгновение представила, что она заперта в этом лифте с человеком, написавшим это безумное, ужасное послание… Она поймала такси у Британского музея и вышла у дома, вздохнув с облегчением. «Теперь я в безопасности, — думала Симона, входя маленькую прихожую. — Никто меня здесь не найдет». Она вспомнила, что не ела со времени ланча, и машинально сделала себе омлет. Поев, она обследовала книжные полки в поисках чего-нибудь успокаивающего и непритязательного, чтобы почитать перед сном. Может быть, Агата Кристи — у нее было большое собрание ее произведений. Да, она присоединится к мисс Марпл и окунется в ее милый, давно ушедший мир с викариями, полковниками в отставке и мертвыми телами в библиотеках. В нем нет ничего угрожающего, и справедливость всегда торжествует на последних страницах. Она заснула на половине главы «Объявлено убийство».Симона проснулась через два часа. Сердце бешено колотилось в груди, она сидела на кровати, резко выпрямившись, и крепко сжимала простыню обеими руками — в классической позе пробуждения от кошмара.О'кей, всего лишь дурной сон. Дыши глубоко и спокойно. Она включила лампу у изголовья, и теплый приятный свет наполнил комнату. Симона вновь откинулась на подушки, все еще дрожа. Кошмар не сразу отступит, и мерзкие страшные звуки еще несколько минут будут отзываться у нее в голове. Детские руки, тщетно скребущие по кирпичу, окровавленные пальцы в тщетной попытке выбраться из темной сырой колодезной шахты. Стук-стук-стук — вытащи меня. У того, кто был там, внизу-хитрые глаза и немного кривая спина…Соня.Симона посмотрела на часы. Три часа утра. Еще не предрассветные часы, но время, когда призраки блуждают и кладбища ждут, когда могильные плиты сдвинутся руками изъеденных червями мертвецов. Это час, когда тьма прошлого выползает, чтобы мучить тебя и проскальзывать в твои сны.Она встала с кровати и пробралась на кухню поставить чайник. Вся дрожа и обливаясь потом, она уже не в первый раз просыпалась от этого кошмара и прекрасно знала, каким будет его дальнейшее развитие. Коварный шепот эхом будет отдаваться в ее мозгу еще несколько часов, и если она сейчас ляжет в кровать, то сон сразу же вернется.Бессмысленно бежать, Симона… Мы знаем, что ты сделала в тот день… Мы знаем все, что случилось в тот день. Мы знаем, что есть и что было, Симона… Ненавистные, страшные голоса. Куда бы ты ни побежала от нас, мы до гоним тебя, помни это всегда, Симона… Потому что ты убийца, Симона… Убийца…«Но нельзя убить призрак, — пытался защититься рассудок, — запомни это накрепко, потому что это правда».Она выпила чай, затем приняла душ и оделась. Двигаясь тихо, чтобы не привлекать внимания соседей, она собрала нужное оборудование и сложила его в багажник машины. Затем вернулась в дом и послала на голосовую почту Анжелики в галерее сообщение, что уезжает на пару дней. Она хотела поехать в Йоркшир и Ланкашир, чтобы поискать фабрики и прядильни и следы промышленной революции для новой выставки. Если понадобится что-то срочное, Анжелика может позвонить на мобильный. Анжелика позвонит только в случае пожара, наводнения или конца света, и она не будет обсуждать внезапное решение Симоны. Когда Симона вернется, Анжелика спросит, была ли поездка удачной, не было ли затруднений, но она отложит беседу до того момента, когда Симона будет к ней готова, сама расскажет все в деталях и покажет собранный материал. Одной из хороших сторон Анжелики было то, что она не была излишне любопытна.Было начало пятого утра, когда Симона отъехала от дома; так странно ехать по пустым дорогам. Лондон совсем по-иному выглядит в эти часы и оставляет совершенно иное ощущение. Молоковозы, поливальные машины и рабочие ночной смены. Там и здесь пробегали коты, возвращавшиеся домой после ночных приключений, а еще молодые парочки, тоже возвращающиеся домой после таких же приключений, но в отличие от котов — на своих машинах или такси.Гарри покинул ночной клуб около половины первого, но было уже четыре утра, когда он покинул постель Анжелики. Ему пришлось немного пройтись, прежде чем он поймал курсирующее по городу такси, и большую часть пути домой он провел в расчетах, во сколько ему обошелся вечер, и пришел к мрачному выводу, что потратил гораздо больше, чем мог себе позволить.Добравшись до своей квартиры, он понял, в каком она запущенном состоянии: ковер давно пора было пылесосить, спальня завалена брошенными свитерами и рубашками, там же валялись три пары носков. После вылизанной квартиры Анжелики Гарри был рад снова оказаться в родном уютном беспорядке.Он снял куртку, пахнувшую дымом чужих сигарет, и повесил ее с внешней стороны гардероба, чтобы не забыть потом отнести в чистку. Пока варился кофе, он принял душ, а потом сделал тост, который намазал толстым слоем малинового джема. Энергия, мальчик мой, — вот что нужно тебе. Побольше сладкого, иначе долго придется восстанавливать силы после этой ночи. Тем временем, в качестве противоядия к роскошному пышному стилю Анжелики и ее друзей, он взял в руки книгу Флоя и прислонил ее к кофейнику.Тэнси не знала о роскошных квартирах в Челси, обставленных модными дизайнерами, не знала о наполненных дымом ночных клубах с их громкой музыкой. Она переходила из одного порочного дома в другой.Несмотря на то, что она была испугана до полусмерти, когда телега с дребезжанием катилась через ночь, маленький зеленый лучик надежды промелькнул в ее голове. Все было ужасно и должно было стать еще хуже, но, по крайней мере, она покинула безнадежную нищету работного дома. А что, если только предположить, что в будущем будет что-нибудь хорошее? Она хваталась за эту ниточку, а тем временем телега загромыхала по неровной мостовой и въехала в толпу хрипящих, кричащих и толкающихся людей.Люди, которые унесли Тэнси, видимо, принадлежали к сумеречному миру викторианских публичных домов, ярмарок и представлений уродцев. Тэнси не разбиралась в этом, по крайней мере сначала, но создатель Тэнси в самом деле хорошо в этом понимал. Люди, владевшие этими детскими публичными домами и уродцами из представлений, были темным проклятым клеймом эпохи, пишет Флой, и Гарри, утопая в стародавнем мире Флоя, услышал страсть и горькую ненависть за этими словами. Убеждение, что Тэнси — не полностью выдуманный персонаж, упрочилось в нем. Сестра Флоя? Его дочь?Улица, на которую привезли Тэнси, называлась улицей Стрел, а дом был узким, скошенным зданием, зажатым между двумя такими же домами. И, несмотря на ее решимость смотреть на это как на приключение, первая ночь оказалась ужаснее всего, что она могла только представить себе.Люди-свиньи привели ее на третий этаж, в маленькую комнату почти без мебели и дали ей чистую рубашку, хлеба с сыром и воды. В комнате была кровать с подушкой и одеялами и мраморный умывальник, на котором стоял кувшин с отколотым верхом. Единственными цветными пятнами были старый коврик с одной стороны кровати и маленькая банка на подоконнике, в которую кто-то поставил луговые цветы — маленькие нежные фиалки и кислицу в форме сердечка.Женщина с грубым и алчным лицом сказала, что к Тэнси сегодня придет посетитель. Она должна быть очень доброй к нему, иначе будет наказана.Посетителем оказался мужчина, Тэнси знала, что так и будет, и знала так или иначе, чего ждать. Она втайне надеялась, что мужчина будет красивый и добрый, но у него были блестящие, как у мертвой рыбы, глаза и пальцы с грубыми ногтями, которые царапали ее волосы и кожу. Он лег с ней в постель и сказал, что надеется, что она знает, за что он заплатил. Омерзение и боль этой ночи оставили несмываемый отпечаток в душе Тэнси, но она перенесла эту ночь и другие ночи — она смотрела на банку с лесными цветами и старалась думать только о туманном бархате фиалок и о тонкой белизне в красных прожилках кислицы.Господи, думал Гарри, с трудом выходя из мира, созданного Флоем, ты ненавидел себя за то, что не мог описать эту сцену целиком, Филип! Ты упомянул эти пальцы с грубыми ногтями, царапающими кожу Тэнси, но бьюсь об заклад, что ты проклинал цензуру и Лорда Канцлера, потому что не мог описать, что сделали с бедным созданием, еще не женщиной! Образ Флоя, сидящего в верхней комнате Блумсбери, там, где теперь галерея Торн, в гневе рвущего на себе волосы, живо предстал перед Гарри. И все же, несмотря на цензуру первых лет двадцатого столетия, Флой смог создать образы убогого дома, куда увезли Тэнси, он даже упомянул эти фиалки и кислицу, — и передал боль и страх Тэнси и других девочек, и вечную виновность Тэнси, и пропитал этими чувствами всю книгу как особым духом жестокой эпохи.Боль и чувство вины не покидали Тэнси долгое, долгое время.Роз думала, что после ночи, проведенной с Джо Андерсоном, она долго будет испытывать чувство вины, но этого не случилось. Ведь он любил ее.Она не думала, что он бросит Мелиссу и близнецов ради нее (ну, не сразу), но мечтала о продолжении романа и интриги, которая непременно произойдет, когда она будет подружкой члена парламента. Тайные уик-энды в сельских гостиницах, тихие ужины в ее доме. Даже тайные путешествия на машинах с затемненными окнами, с шофером, которому можно доверять, который знает правду, унося их с любовником в ночь. Не удивительно, что ей пришло на ум сравнение с Клеопатрой и Марком Антонием, завернутым в ковер. Роз видела это в кино.Но потом она пришла в его дом и увидела, как он уезжает в ночь, чтобы привезти свою жену домой, она услышала, как он говорит соседу, что скучал по Мел, и она поняла, что Джо просто использовал ее. Она вернулась домой и села, вся дрожа, в гостиной с фотографиями ее тети и родителей в рамках над камином. Она думала о Джо и о том, как рисковала своей работой и карьерой, чтобы найти Мел ради него, и она зарыдала, зарыдала так горько, что ее чуть не стошнило. Отвратительно! Унизительно! И все из-за Джо Андерсона, бездушного жестокого двуличного лжеца!Тетушка отнеслась бы с холодным неодобрением к такому поведению: она бы назвала это показным припадком и спросила бы Роз: неужели у нее нет гордости — рыдать и страдать из-за мужчины, который не хочет ее? А каково его бедной жене? — сказала бы она.Роз никогда не забудет, как впервые увидела эту женщину, которая была на самом деле тетей ее отца и чьей внучатой племянницей она была. Это было вскоре после того, как ей исполнилось шесть лет и ее забрали в высокий узкий дом; его комнаты были темны из-за разросшихся за окном кустов. Ее тетя сидела в деревянном кресле с высокой спинкой в комнате, которую она назвала гостиной, и долго молча и изучающе смотрела на Роз. Затем она сказала, что здесь Розамунда будет теперь жить, потому что ее родители умерли, и спросила, хорошая ли она девочка и любит ли она Иисуса.Роз не знала, что на это ответить, и она не знала, как быть с тем, что ее назвали Розамундой. Она была напугана тетей, и она боялась этого дома, который казался особенно темным и недружелюбным после современного, светлого родительского дома. В комнатах постоянно слышался шепот сквозняка из-под двери и сквозь незаделанные окна, от чего шевелились занавески, так что, когда она была в комнате одна, ей казалось, что кто-то прячется за ними.Каждый вечер в семь часов (в восемь по воскресеньям из-за вечерней службы) Роз сама карабкалась по неосвещенной лестнице в свою спальню, и каждый раз она слышала, как ступени тихо скрипят, и она знала, что это вздохи дьявола, готового схватить ее и унести в ад. Тетя сказала, что нужно опасаться дьявола, который был повсюду в мире. У него раздвоенные копыта, и он бьет ими грешников.— Я была грешницей, — сказала тетя. — Я была великая грешница, Розамунда, пока Господь не протянул руки ко мне и не вернул меня домой.Когда Роз была маленькой, она не могла понять ничего из этого. Но она поняла и надолго запомнила звук шагов дьявола, с тихим скрипом ступающего по лестнице за ней, когда она шла спать. Каждую ночь она бегом бежала по лестнице, чтобы обогнать дьявола, и, вбежав в комнату, ныряла под одеяла, где она была в безопасности — ведь над кроватью висело изображение Иисуса. Дьявол не мог выносить вид Иисуса, и одно упоминание этого имени прогоняло дьявола прочь. Каждую ночь она молилась, поднимаясь по лестнице. Ее тетя сказала, что это очень хорошо, молитва — способ прогнать дьявола.Тетя многое рассказывала Роз, и чем старше становилась девочка, тем больше она рассказывала. Она рассказала Роз, что у нее украли детство — обычное беззаботное детство большинство людей принимают как должное, но некоторые дети лишены этого. Совершенно невинные дети живут в ужасных местах, под властью жестоких и злых людей, и они вынуждены влачить жизнь в бедности и мерзости. Иногда они впадают в грех от такой жизни, это не всегда их вина, хотя за грех нет прощения, Роз должна запомнить это. В любом случае за грехи нужно платить. За грехи нужно платить… Или нет?

Глава 26После смерти Джо большой дом неожиданно стал казаться Мел враждебным.Ей никогда особенно не нравилось это место — слишком новый и ничем не привлекательный дом, — но никогда прежде он не вселял ей чувства тревоги. Сейчас он казался наполненным необъяснимыми звуками — скрипом двери, звуком мягких шагов по гравию дорожки под окном кухни, — и за всем этим скрывалось ощущение, что за ней следят. Совершенно смешно и совершенно ясно, что это была реакция на смерть Джо. Она слышала десятки рассказов о людях, потерявших родственников, — что они слышали, как погибший муж возвращается, как обычно, из офиса, и их не покидало ощущение, что в доме постоянно кто-то был. Когда речь идет о любимом муже, по которому ты скучаешь и скорбишь, эти ощущения, должно быть, приносят утешение. Но Мел вот уже несколько лет не любила Джо, и, хотя его смерть была ужасной и отвратительной, она вовсе не тосковала о нем.Вскоре она поняла, что эти ощущения и повторяющиеся звуки начинают пугать ее, и она дошла до того, что пошла к врачам-специалистам. Конечно, и зрение, и слух были в полном порядке. Однако она продолжала слышать звуки, хотя и понимала, что их явно производил не призрак Джо, вернувшийся мучить ее!Но однажды вечером, закрывая шторы в комнате внизу, которая была кабинетом Джо и в которую Мел очень редко входила после его смерти, она уловила стремительные шаги в саду у ворот и затем увидела силуэт женщины — обычной, неприметной, в темном дождевике, — быстро удаляющийся вниз по улице. Это вовсе не было игрой ее воображения, но и ничего вселяющего беспокойства в этом не было тоже; скорее всего, человек, ищущий определенный дом, или разносчик листовок и брошюр. Все же ей стоит задуматься об установке сигнализации, если она будет продавать дом и покупать что-нибудь поменьше, что она и хотела сделать, — это будет дополнительным плюсом при продаже.Чтобы немного развеяться, Мел пригласила Роз Раффан на ланч через несколько дней после того, как видела женщину в плаще. Ей показалось, что Роз стала тоньше и немного бледнее, но она, казалось, была рада снова увидеть Мел и близнецов и была благодарна за приглашение. В воздухе висела легкая декабрьская дымка, но в доме было тепло и светло, и Мел приготовила вкусный суп с изысканным французским батоном, а на десерт сыр и фрукты. Они могли бы выпить пару бокалов вина, поскольку Роз не была за рулем. Детская коляска близнецов стояла у большого окна в лестничном пролете, потому что они любили наблюдать за происходящим на улице. Они по-прежнему были вместе, в жалком объятии, но Симона с удовольствием наблюдала за птицами на дереве под окном. Было по-прежнему невозможно различить их, но все знали, что у Симоны была свободной правая рука, а у Сони — левая…Мел и Роз, конечно, говорили о Касталлаке и Джо, о том, какой странной была его смерть. Роз спросила Мел, как ей удается держаться, и Мел ответила: я прокручиваю в голове случившееся — и только теперь я поняла, как можно было спасти его.Роз сказала, что это типичная реакция на травматические события. Автокатастрофы и пожары и все такое. Люди говорят: «Если бы я только повернулся влево или вправо!..», «Ах, почему я оставил сковороду на плите!»— Одного не могу понять, — сказала Мел, — как Джо нашел меня.И теперь, когда было уже бессмысленно таить то, как она добралась до Касталлака, она сказала:— Я была очень осторожной. Я думала, что мне удаюсь навсегда порвать с прошлым, и была уверена, что очень хорошо замела следы.Роз ничего не ответила, это было странным, и Мел подняла на нее глаза. Затем Роз сказала, очень медленно.— Это не Джо нашел тебя, Мелисса. Я это сделала для него.Эти слова были произнесены сбивчиво, как бы на одном дыхании, извиняющимся тоном, но Мел не могла не уловить нотку удовлетворения в голосе Роз, как если бы она говорила: вот видишь! Видишь, что происходило, а ты и не знала!Мел спросила недоверчиво:— Ты и Джо — у вас был роман?— Да, был, — ответила Роз дерзко.Она думает, что причиняет мне боль, думала Мел, глядя на Роз. И ей нравится это делать — от ревности? Быть может, она не знает, что мне плевать, если бы Джо всю страну перетрахал. Но она почувствовала удивление, узнав, что Джо, который изо всех сил старался следовать тошнотворному образу «Я-хороший-муж-и-отец», связался с этим странным, старомодным созданием.— Джо попросил меня поискать какие-нибудь зацепки в больнице Святого Луки, — сказала Роз. — Мы тогда ужинали в моем доме. — И вновь эта скрытая интонация «моя взяла», и навязчивый образ Роз и Джо в теплой интимной обстановке. — И вскоре я нашла письмо, которое ты послала Мартину Бреннану, — не само письмо, но конверт.— И ты увидела марку Норфолка, — сказала Мел медленно.Да, теперь я понимаю. И понимаю, бедное обманутое создание, я понимаю, что на самом деле сделал Джо. С мыслью вытянуть из Роз еще информацию, она сказала:— Я волновалась из-за марки, когда посылала письмо, но ничего не смогла придумать. Но каким образом, скажи на милость, Джо нашел меня в Касталлаке? Там десятки дальних деревень в Норфолке, и Касталлак — песчинка на карте.— Дорогая моя Мелисса, какая ты наивная! — Враждебность стала более явной. — Когда Джо получил точку отсчета — то, что я нашла ему, — он прибег к услугам частных детективов, — сказала Роз. — И они нашли Касталлак.— А, да, я не подумала об этом.Мел выдержала паузу и затем сказала осторожно:— Смерть Джо стала для тебя большой утратой. Такая трагедия. Мне жаль — я не знала.— Да, это был удар. Я думала, что нужна ему, — сказала Роз. — Но когда он узнал, куда ты уехала, и нашел тебя, он совершенно про меня забыл. Даже не сказал, что нашел тебя.— Да, именно так.— Он использовал меня, — сказала Роз с горечью. — Я поняла это позже. Он использовал меня, чтобы найти тебя.— Ему нужно было соблюсти приличия, — сказала Мел. — Традиционная семья — поддержка жены, дети… я не думаю, что между нами была любовь.— Это слишком для скорбящей вдовы.Мел держала себя в руках, но на это она ответила резко:— О, Роз, ради бога, Джо был эгоистичным двуличным ублюдком, ты знаешь это не хуже меня! И он хотел вернуть близнецов еще больше, чем меня, — он хотел использовать их в своей подлой кампании.— Да. Близнецы.Роз подошла к коляске у окна, и, когда она посмотрела вниз на Симону и Соню, Мел еле сдержалась, чтобы не закричать: «Не прикасайся к ним!» — потому что хотела верить, что лишь серый холодный свет сделал вдруг лицо Роз грубым и жестоким. И все же Мел охватило нелепое чувство, что Роз хочет схватить близнецов и убежать с ними.И Роз сказала:— Тебе так повезло. У тебя есть два этих…— Да, я знаю.Что-то здесь не так, думала Мел. С Роз что-то не так.— Роз, мне жаль, если Джо заставил тебя страдать, но я Думаю, сейчас тебе лучше уйти.— После того, как я поняла, что Джо только использовал меня, — сказала Роз, словно не слыша, — и после того, Как он поехал в Касталлак, чтобы привезти тебя обратно…Она замолчала, а Мел ждала.— Я поняла, что беременна.— Не знаю, хорошая эта новость или нет, — сказал терапевт уклончиво, поглядев на левую руку Роз, где не было обручального кольца. — Но я определенно могу сказать вам, что вы беременны.— Да, я так и думала. — Она в самом деле всю неделю с беспокойством поглядывала на календарь, считая дни. Ее тошнило, когда она пришла из дома Джо в ту ночь под хлеставшим дождем, но это могло быть от шока и от недомогания. И как это можно забеременеть от одного свидания? Минимальная вероятность. Да, но вспомни финальную сцену: вспомни, что он сказал тебе после. «Мне жаль, что я не смог остановиться вовремя, Рози, но ты меня так возбуждала…»Она посмотрела на врача и улыбнулась.— Это хорошая новость, — сказала Роз.— Вы уверены?— Да, я уверена. Это в самом деле хорошая новость.Это была лучшая новость в мире.Возвращаясь из кабинета врача, она думала, что вполне сможет справиться с ребенком: ее зарплата медсестры была невысока, но тетя оставила ей дом и некоторые скромные сбережения, и была еще пара полисов страховки после смерти родителей. В финансовом отношении это не будет большой проблемой. В социальном плане это тоже не будет большой проблемой, на пороге были 1980-е, и люди давно перестали косо глядеть на матерей-одиночек.Большая проблема возникла бы с тетей, она была бы возмущена таким греховным поведением Розамунды. Ублюдок, сказала бы она, поджимая губы — этой гримасы Роз боялась и ненавидела ее. Спутаться с женатым мужчиной! Немудрено, что он отделался от тебя и убрался.Но тетя также говорила о том, что она называла своим потерянным детством, и тогда в ее голосе звучали нотки тоски. Она раскачивалась взад и вперед в деревянном кресле-качалке, где любила сидеть по вечерам, и раскручивала клубок воспоминаний перед девочкой.— Тебе надо все это записать, — сказала как-то Роз, когда ей было тринадцать лет. — Записать все это, чтобы люди могли прочитать.Но тетя сказала, что она не станет это записывать, не позволит чужим людям узнать столько о ее жизни. Роз — другое дело: она член семьи. И в любом случае, сказала тетя, история ее жизни была уже один раз написана, очень-очень давно, а люди не любят историй, рассказанных дважды. Она сказала это строго, но Роз уловила горечь в ее словах и больше не задавала вопросов.Она ощутила присутствие этой упрямой старухи сразу же, как только открыла входную дверь. Она почувствовала презрение и осуждение тетки, жесткое, холодное и внезапное, как хруст суставов стиснутых кулаков, и головная боль в одно мгновение застила ей глаза. Но она вновь вспомнила о потерянном детстве своей тети, вспомнила суровые годы своего детства в этом доме и подумала, что детство ее ребенка будет иным. Головная боль не прошла, и тогда она выпила парацетамол, после чего остатки боли тихо растеклись по всему телу.Головная боль отступила, но подлая боль в теле оставалась. Она продолжалась весь день и всю ночь, и в три часа вдруг превратилась в ужасную агонию, с плачем и скрежетом зубов, се наплывы происходили с пугающей регулярностью. Роз лежала в кровати, сжав простыни, пытаясь не закричать, пытаясь дышать глубоко и спокойно, не зная, насколько опасны боли, не зная, стоит ли вызвать помощь.Начинался день — серым, унылым, зимним светом, — и до нее доносились веселые голоса почтальонов, молочников и людей, спешащих на работу, когда у нее открылось сильное кровотечение. Тогда ей удалось набрать номер службы и вызвать «скорую помощь». Нет, она не сможет прийти к врачу. Но, пожалуйста, поспешите.Врач приехал часом позже, но к тому времени кровавый комок уже выкатился на банные полотенца из сушильного шкафа и лучшее одеяло ее тети.— Я потеряла ребенка, — сказала Роз почти беззвучно. Она все еще стояла у окна, глядя на близнецов. — Он умер, он вытек кровавым комком на кровать.— Мне жаль, Роз, — сказала Мел довольно беспомощно. Что можно было на это ответить? — Это бесконечно печально, ужасно потерять ребенка, и нерожденный ребенок — не меньшая трагедия. Он был желанным?— Да. Конечно, он был желанным. Он бы восстановил равновесие, скомпенсировал потерянное детство.— Твое детство? — Роз никогда не распространялась о своей семье, но у Мел было впечатление, что ее детство было суровым и одиноким.— Нет, не мое. Другого человека.— Нуда, — сказала Мел, не понимая, но не желая задавать лишних вопросов.— Но я потеряла его. А ты!.. — сказала Роз, уставившись на близнецов — У тебя сразу два ребенка. Двойной желток. И от того же отца. Это ведь несправедливо.— Ты знаешь… — Мел захотела, чтобы Роз ушла. Она вдруг почувствовала себя неуютно под ее взглядом. Была ли это тоска? Нет, что-то посильнее тоски.— На самом деле, — сказала Роз, бросив тяжелый темный взгляд на Мел, — можно сказать, что ты должна мне ребенка, Мелисса.И тогда Мел поняла, что было у Роз во взгляде. Одержимость.— Она в самом деле сказала это? — спросила Изабель, слушая Мел с растущим беспокойством. — Что ты должна ей ребенка?— Да, так она сказала.Мел никак не могла отогреться после посещения Роз. Она ходила по дому и включала отопление, но это был внутренний холод.— Она сказала так, постояла еще немного, глядя на них, а затем ушла. Я ничего не слышала о ней с тех пор. — Но она знала, что Роз где-то рядом, несколько раз она почувствовала ее присутствие, а однажды, встав к близнецам ночью, увидела на дороге у дома черную тень. Человек стоял, подняв голову и направив взгляд на освещенное окно спальни…— Мне кажется, она немного ненормальная, — сказала Изабель.— Когда она смотрела на близнецов в коляске, у нее был такой взгляд… жадный, не могу описать, насколько он был ужасен.Мел сжала ладони вместе и затем сказала:— Мне очень жаль ее. Очень жаль.— Но ты немного боишься се, — сказала проницательная Изабель.— Да, немного. Вообще-то боюсь.— Хорошо. Что ты будешь делать дальше?— Я еще не решила, — сказала Мел. — Я не думаю, что она жестока или опасна или что-нибудь в этом роде. Но я по-прежнему подумываю о том, чтобы продать этот дом и переехать в другую часть Лондона. Сбросить весь этот груз — уйти от назойливой прессы и дать детям нормальную жизнь.— Ты думаешь, Роз опасна?— Нет. И я хотела продавать дом сразу после смерти Джо, ты знаешь. Но я не могу это сделать, пока не пройдет операция по разделению. А это опять вызовет такую шумиху…— Ну и?— Вот я и решила спросить Мартина Бреннана, можно ли осуществить операцию за границей. Тихо и анонимно.— Ты напугана, — сказала Изабель почти с осуждением.— Нет. Нет. Не так уж, — сказала Мел.Но она, конечно, была напугана. Всякий раз, вспоминая эту одержимость в глазах Роз и ее слова «Можно сказать, что ты должна мне ребенка, Мелисса…», она все больше и больше чувствовала желание спрятать близнецов куда-нибудь подальше от этих холодных жадных глаз.Ей ежеминутно хотелось проверять близнецов в коляске, и она вставала по ночам посмотреть, заперты ли двери и окна. В течение недели, что последовала после посещения Роз, возвращаясь домой из супермаркета на машине, с детьми, укутанными в шали и в чепчиках, она нарочно ехала длинным запутанным объездным путем, боясь слежки. Это было глупо и смешно, нервы, конечно: У Роз нет автомобиля, и Мел сомневалась, что она вообще водила машину. Но затем, оказавшись в доме, она ловила себя на том, что внимательно проходит по всем комнатам. Чистой воды невроз, ведь Роз никак не могла попасть в дом. И все же, и все же…«Ты должна мне ребенка, Мелисса…» И потом ночами она видела, как Роз стояла под окнами, вглядываясь в них…Ближайшее воскресенье Мелисса провела в квартире Изабель, наслаждаясь гостеприимством и приятным беспорядком просторной квартиры, занимавшей верхнюю половину большого викторианского дома. Несколько коллег Изабель пришли к вечеру; Мел подумала, что один из мужчин — последний любовник хозяйки. Молодец, Изабель! Вино открыли в саду, когда солнце уже садилось, и Мел задержалась дольше, чем намеревалась. Близнецы спали сладким сном в спальне Изабель, и ей приятно было вновь находиться среди людей.Уже стемнело, когда она добралась домой, но реле времени, что Джо так благоразумно установил, уже сработало, так что свет горел во всех нижних комнатах. Дом выглядел приветливым и дружелюбным, и Мел чувствовала, что ей приятно возвращаться домой после веселой компании. Она остановила машину, вышла и направилась к двери гаража, оставив двигатель включенным и близнецов внутри. Она открыла дверь гаража и уже собиралась вернуться к машине, когда тень пересекла дорогу, и она вздрогнула, обернувшись и увидев Роз позади себя.— Ты куда-то выезжала, — сказала Роз без предисловий. — Ты была в хорошей компании и прекрасно проводила время. Вижу, так оно и было.— Да.Господи боже, думала Мел, что она собирается сделать? Она посмотрела на машину, стремясь подобраться к ней и забрать близнецов. Но Роз стояла между ней и машиной, и ее глаза поблескивали, что внушало страх.— У тебя всего так много, правда? — сказала Роз. — Друзья, хороший дом — и у тебя был муж. И даже после его смерти все к тебе испытывают симпатию. Бедная Мелисса, говорят люди, такая трагедия — мы поможем ей перенести это. Никто не говорил: бедная Роз. Никто не помог мне.Мел ясно услышала угрожающие нотки в голосе Роз и постаралась сказать как можно мягче:— Тебе было ужасно тяжело.— Да, было. Я должна была хранить все в тайне — потерю ребенка, все. Я сказала им, в больнице, что у меня желудочный грипп, — они, конечно, поверили мне. Старая добрая Роз, какие в ее жизни могут быть проблемы, никогда даже не было парня.Она повернула голову вбок и вполоборота поглядела на близнецов. Мел напрягла все тело, чтобы рвануться вперед, но Роз опять повернулась к ней, и момент был упущен.Мелисса сказала:— Роз, мне правда жаль. У тебя не было друзей, с кем ты могла поговорить?— Никого не было рядом. И никогда не было. Легко тебе так бойко говорить о друзьях. Легко притворяться, что ты мне симпатизируешь. Тебе хорошо без Джо, я думаю. Страховки и пенсия — Джо был ответственным человеком и позаботился о своей семье. Ты должна быть несчастной вдовой, перенесшей трагедию, но сдается мне, что ты богатая несчастная вдова.— Да не то чтобы…— А я думаю, да. Это все вопрос удачи, так ведь? Некоторым людям достается все. И даже хотя близнецы родились такими, жизненно важные органы не срослись, так что их можно прекрасно прооперировать. Сколько счастья на тебя свалилось, Мелисса.И опять она быстро обернулась к близнецам, и Мел с трудом подавила сильное желание рвануться вперед и схватить детей. Немыслимо вовлечь их в борьбу. Роз выглядела так дико и казалась способной на все, и Мел опасалась разозлить ее еще больше, тем самым ухудшив и без того опасную ситуацию.И вдруг из-за поворота выехала машина — соседи возвращались домой, — свет фар осветил их обеих, и Роз зажмурилась, как будто вдруг поняла, где она находится. Мел увидела, что безумное выражение на ее лице исчезло.Но тут Роз произнесла:— Помни обо всем, что я сказала, Мелисса. Помни, чего я была лишена.Ребенок…— Помни, что я слежу за тобой, Мелисса, — сказала Роз.— Ты ведь давно следишь за мной? Роз недоверчиво и криво улыбнулась:— Да. Ты знаешь, что я рядом?— Да. Я видела тебя несколько раз. А иногда просто чувствовала, что ты где-то поблизости.— Хорошо. Я хочу, чтоб ты чувствовала. И я буду продолжать следить за тобой, Мел. И следить за детьми. Я буду ждать до тех пор, пока операция их не разделит.Она повернулась и пошла прочь.* * *Мел сидела в теплой, уютной гостиной в квартире Изабель и старалась унять дрожь.— Она сделает это. Когда пройдет операция по разделению, она попытается забрать одну из них. Ей все равно кого — она говорит, что я должна ей ребенка, потому что считает себя обманутой.— Но это же полное безумие!— Я знаю. Но слышала бы ты ее, видела бы ты ее — я хочу быть вне ее досягаемости как можно скорее. Продать дом и уехать, просто — исчезнуть.— Не слишком ли радикально?— Я намеревалась сделать это сразу после смерти Джо. Ты знаешь. Я даже думала сменить фамилию, чтобы не привлекать внимание прессы в будущем. Пора сделать первый шаг.— Но не уезжай от меня!— Нет, конечно, нет. Я не знаю, как я перенесла бы все это без тебя. Но слушай, я хочу поговорить с мистером Бреннаном. Он может быть связан медицинской этикой, но я думаю, что могу ему доверять, и что он сможет оказать Роз необходимую помощь. Помощь психиатра, я имею в виду.— Это очень благородно с твоей стороны.— Нет, это не так. Я до смерти боюсь ее, если хочешь знать правду, но меня охватывает также и жалость.Изабель очень внимательно посмотрела на Мелиссу. Затем она сказала:— Хватит об этом. Давай лучше подумаем, как тебе исчезнуть.— Ты поможешь мне? — Мел не ожидала этого.— Конечно, помогу. Ты ведь помнишь, я крестная Сони.— Если ты это сделаешь, это будет самый дорогой подарок на крестины.— Да, я знаю. Это, пожалуй, получше, чем пообещать укол веретеном в маленьком лесном домике, — сказала Изабель невозмутимо, и, несмотря ни на что, Мел рассмеялась.Мартин Бреннан, тайно приглашенный на ланч в другой части города, внимательно выслушал историю Мелиссы.— Ну и ну, — сказал он наконец. — Я согласен, что Роз нужна помощь, но до тех пор, пока она не сделает ничего опасного для кого-нибудь, включая саму себя, я не думаю, что мы можем принудить ее к лечению. Однако я постараюсь потихоньку что-нибудь выяснить. Вы считаете, что Роз в самом деле хочет похитить одну из сестер?— Я в этом уверена.— Такие случаи встречаются, конечно, после выкидыша, — сказал он.Мел была глубоко благодарна ему за то, что он согласился с ее суждением и ни минуты не сомневался, предлагая ей помощь. Ей казалось, что она должна по-особенному себя чувствовать с ним в спокойном дружелюбии маленького винного бара, но этого не было.— Куда вы хотите исчезнуть? То есть после операции.— Я еще не знаю. Просто ткну пальцем в место на карте. Дом можно продать — я отдам моему адвокату ключи и попрошу связаться с агентствами. Я могу снять меблированный дом на несколько месяцев и, когда сделка будет совершена, смогу что-нибудь купить. Возможно, я сменю фамилию. Это займет много времени, я думаю. Но какой-нибудь ушлый журналист с хорошей памятью когда-нибудь в будущем достаточно легко восстановит все события, и все опять выйдет наружу. Я не говорю о Роз, я имею в виду вмешательство прессы.— У вас не будет проблем с деньгами?Эти слова прозвучали очень естественно. «Бог мой, — подумала Мел, — его руки были столько раз в моем теле!» И она сказала, немного поспешно:— Да, все в совершенном порядке, спасибо.— Я хотел бы знать, куда вы поедете, — сказал он. — Напишете мне? Я дам домашний адрес. Или позвоните?— Да, да. Я позвоню. — Она, возможно, несколько раз будет прокручивать в голове эту часть разговора дома. «Как впечатлительный подросток», — съязвил внутренний голос.Мартин сказал:— Но начнем сначала. Операция близнецов. Как мы поступим?— В этом вопросе ваша помощь нужнее всего. Можно ли сделать это тайно?Мартин, казалось, задумался на мгновение и затем сказал:— Вы готовы увезти их за границу?— Я увезу их на Альфу Центавра, лишь бы они были в безопасности.Мел, Изабель и Мартин совместно разработали план.— Это похоже на историю Джеймса Бонда или шпионский роман Джона Ле Карре, — сказала Изабель. — Но я не думаю, что мы перестраховываемся. Мы не должны забывать, что Роз все время следит.Я буду следить за тобой, Мелисса… Мел постаралась подавить дрожь, а Мартин сказал:— Я дважды говорил со швейцарской клиникой — это прекрасное место, и я знаю одного из хирургов еще с университетских времен. Он позвонит мне домой в эти выходные, но я почти уверен, что они согласятся оперировать близнецов. Остается технический вопрос — как скоро они смогут собрать команду врачей.— Удастся ли это сделать до Рождества?— Я сделаю все, чтобы поторопить их, но обещать не могу — Он посмотрел на Мел. — Операцию можно провести и в этой стране, но у нас всего две или три больницы, где делаются такие операции, и мы никогда не сохраним дело в тайне.Он сделал паузу и затем сказал:— Если я договорюсь со швейцарцами, как вы доберетесь туда?— Я говорила об этом с Изабель. Мы решили, что лететь на самолете — значит сильно привлекать внимание, и не ясно, хорошо ли перенесут полет близнецы. Так что мы поедем на машине Изабель. Она может взять отпуск в своей компании — у нее с ними краткосрочный контракт, так что она может выгадать месяц между двумя проектами. Мы сядем на паром в Дувре и поедем в Швейцарию.Мартин подумал и сказал:— Это хорошая мысль. Если даже кто-то узнает вас, то подумает, что вы спасаетесь от журналистов, и это вполне естественное поведение. Путешествие займет гораздо больше времени, чем полет на самолете, но вы можете ехать с перерывами.— Мы думаем, что сделаем две ночные стоянки, — сказала Мел. — Одну в Реймсе, а другую в Дижоне. Это большие города, там нас никто не узнает, и там есть несколько больших отелей — вроде «Тревел Лодж».— Вы и Изабель будете вести машину по очереди?— Да.Мартин сказал в задумчивости:— Я немного ездил по Франции и Испании, так что знаком с правосторонним движением. Хотите взять третьего водителя?— Да, — сказала Мел, посмотрев на него. — Да, с огромной радостью.— Я уведомлю Генеральный медицинский совет, — сказал Мартин. — Ведь вы и близнецы по-прежнему официально считаетесь моими пациентами. Я не думаю, что они будут возражать. Мы скажем, что Изабель — моя подруга, что она будет помогать ухаживать за близнецами, а я поеду на случай возникновения проблем по дороге. Рабочие выходные. Мне положен небольшой отпуск, и я думаю, что смогу перестроить график дежурств в клинике. Изабель и я можем доехать до Дувра с близнецами, а вы поедете туда на поезде. Мы отдадим вам детей, и вы по паспорту перевезете их через посты. Им ведь не нужны еще документы?— Нет. Я могла бы заказать их, но мне кажется, уже не хватит времени.— Роз ведь не водит машину?— Нет. Даже если она узнает, куда мы едем, она не сможет преследовать нас, она не успеет и не сможет попасть на тот же паром. И она не сможет гнаться за нами по Франции и Швейцарии. Я думаю, все получится, — сказала Мел.— Я тоже так думаю.Это должно было сработать. Мел даже помыслить не могла, что она будет делать, если Роз найдет ее.

Глава 27Небольшое сообщение в еженедельной газете было очень кратким. Там просто сообщалось, что сросшиеся близнецы Андерсон вывезены за границу для проведения операции по разделению. Семья предпочла оставить место проведения операции в тайне, но известно, что собрана команда специалистов, так что, по всей вероятности, операция скоро будет проведена. Читая это, Роз поняла, что, несмотря на всю слежку, Мелисса ускользнула из-под ее контроля и увезла с собой близнецов. Или она?..В тот же вечер она начала плести свои сети. Она думала, что тетушка одобрила бы ее: Бог карает, когда нужно, и воздает кому следует, говорила она. Воздаяние. Заменить ребенка — тот маленький комочек, что выпал из матки Роз той унылой зорькой.Перво-наперво нужно узнать, куда уехала Мел. Некоторое время Роз не могла решить, как это сделать, но, проведя ночь в размышлениях, она сосредоточилась на фигуре Мартина Бреннана. Какова его роль во всей этой истории? Где он сейчас, ведь его нет в больнице Святого Луки, это точно. Где же он? В отпуске? Вернется уже после Нового года? Как интересно.Роз поддерживала приятельские отношения с секретаршей Мартина — не потому, что та ей нравилась, но потому, что никогда не знаешь, кто может оказаться полезным тебе. Эта дружба очень пригодилась сейчас.Мистер Бреннан во Франции, сказала секретарша и добавила самодовольным тоном всезнайки, который всегда резал ухо Роз, что он не один. С подругой, сказала секретарша жеманно. Да. Они же все знают, какой мистер Бреннан на самом деле. У него довольно много было подружек. Но эта поездка держалась в секрете — сюрприз для леди — не романтично ли? Путешествие через Ла-Манш на пароме, а затем поездка на юг Франции.Роз было все равно, хоть бы Мартин Бреннан перевез целый гарем через Ла-Манш и устраивал оргии в Дувре и в Провансе. Ей лишь хотелось узнать, кто скрывается за выражением «подруга». Могла ли это быть Мелисса?Но это была не Мелисса. Роз почувствовала легкое разочарование; тогда бы все сходилось. Мелисса и Мартин тихо и спокойно добираются до Дувра, близнецы путешествуют по паспорту матери. Два ребенка, уложенные в переносную детскую кроватку, не привлекают особого внимания.Она спросила, как бы ненароком, не с французской ли актрисой Анн-Мари Сент-Клэр видели мистера Бреннана?— Неужели у него с ней?.. — Глаза секретарши стали величиной с блюдце.— Может быть, я неправильно поняла, но когда вы сказали — Франция…— Мистер Бреннан во Франции не с Анн-Мари Сент-Клэр, это я знаю точно, — сказала секретарша. Затем, не в силах противиться искушению посплетничать о боссе и решив, что сестра Раффан, такая тихая, как мышка, не проболтается, сказала: — Женщину зовут Изабель Ингрэм. Я знаю, потому что из агентства путешествий доставили сюда по ошибке билеты на паром.Изабель Ингрэм. Имя отозвалось в сознании Роз. Изабель Ингрэм. Ближайшая подруга Мелиссы Андерсон. Роза видела Изабель в больнице Святого Луки, когда та приходила к Мел, и еще несколько раз, когда сидела с детьми в доме Мел и Джо. Изабель Ингрэм. Единственный человек в мире после Мартина Бреннана, кому Мелисса может доверять! Роз вмиг поняла, что Мел временно отдала близнецов на попечение Изабель и Мартина для путешествия по Франции. Возможно, Мелисса последовала за ними днем позже или даже плыла на том же пароме, но отдельно от них. Неизвестно, куда именно они поехали во Франции, но Роз склонилась к мысли, что, скорее всего, они отправились в Швейцарию, где было так много частных клиник. И снова деньги, все понятно! Они везде пробьют дорогу!Роз никак не могла последовать за Мелиссой и двумя ее друзьями, даже если бы точно знала направление. Она лучше подождет до их возвращения, это поможет ей в деталях разработать свой план. Это даст ей время продумать его завершающий этап — какое наслаждение!План нужно довести до конца. Надо восстановить справедливость. Мелисса попытается ускользнуть от Роз, она может не вернуться в свой дом. Роз думала, что она, должно быть, выставит его на продажу и уедет жить куда-нибудь в другое место.Но куда?В телефонной книге было три Ингрэм с первой «И». Роза позвонила по всем номерам тем же вечером. Первым был мужчина, а вторая — женщина, но точно не Изабель. Обоим Роз сказала решительно, что она агент оператора «Бритиш Телеком», проверяющая линии. После нескольких гудков по третьему номеру Роз услышала на автоответчике голос Изабель с просьбой оставить сообщение. На случай если звонок будет зафиксирован и номер может быть записан, Роза опять сказала, что это проверка линии. В случае возникновения проблем перезвоните между девятью и пятью.Пока все идет хорошо. У нее появился номер телефона Изабель и ее адрес из телефонной книги. Она сверилась по карте и отправилась к дому Изабель на автобусе, предусмотрительно надев темный плащ и взяв ящик для сбора средств по одной из многочисленных благотворительных программ больницы. Она была неутомимой помощницей различных групп поддержки. Добрая, надежная Роз. И никто не обратит внимание на человека, собирающего благотворительные средства по домам. Изабель жила в верхней половине реконструированного викторианского дома — номер 22б, сообщалось в телефонной книге. Это была улица с трехсторонним движением, тихая и с виду очень респектабельная. Номер 22 был в середине улицы, дом стоял немного в стороне от дороги, и во дворе был довольно большой сад. Дом и сам казался большим; должно быть, в нем комнаты с высокими потолками. Роз посмотрела по сторонам и затем осторожно прошла через ворота и дальше по тропинке, посыпанной гравием. Номер 22б — это верхняя половина. Главный подъезд с двумя квартирами. Дубовая дверь была заперта, но в нее были вставлены цветные стекла, и Роз посмотрела сквозь одно из них. Дверь на первый этаж справа, а прямо — лестница наверх. Похоже, главный холл был общий, он выглядел очень чистым; у стены стоял полированный столик с аспарагусом.На окнах висели занавески, но место казалось пустующим, и когда она заглянула в одно из окон, то увидела, что ни в одной из комнат нет мебели. Первый этаж пустовал.— Он пустует уже несколько недель, — сказала женщина из дома номер 24 в ответ на вопрос Роз, нарочно заданный робко. — Но, я думаю, он будет продан. На втором этаже живет молодая женщина — по-моему, она уехала, постучите в ее дверь и узнайте все же. Но старик из 22а недавно скончался, вот что я знаю. Он долго лежал в больнице, так что квартира была в запустении. Его семья, наверное, будет делать ремонт перед продажей. Чтобы набить цену.Роз сказала, что ищет квартиру поблизости. Кто-то сказал ей о 22а, и она пришла посмотреть. Ей кажется, что дом немного маловат, но она спросит у агентов.Мартина Бреннана ждали в больнице Святого Луки не раньше окончания рождественских и новогодних праздников. Он должен был вернуться к пятому января, это что, потому что на этот день у него назначена операция. Сообщение о близнецах появилось в начале декабря, и, если они вернутся вместе с Бреннаном, стало быть, они проведут в больнице месяц, где бы она ни была. Роз не очень хорошо понимала в сроках подобных хирургических операций и послеоперационном периоде, но она думала, что четыре или пять недель должны быть достаточными для послеоперационного восстановления.Перед самым Рождеством она обратилась в большое риэлтерское агентство о сдаче внаем своего дома, сказав, что поедет работать в другое графство на пару лет. Нет, она пока не хочет продавать дом, ей хотелось бы вернуться в него. Могут ли они оформить аренду — дом с мебелью на два-три года? Ей нужен ответственный квартиросъемщик, который будет следить за домом, и она просила совета, какую назначить арендную плату. Она не собиралась устанавливать огромную цену, хотя надеялась на достаточный доход от собственности.Агенты были уверены, что смогут найти подходящего съемщика на этих условиях, скорее всего, это будет нетрудно. Рядом находится языковая школа, сказали они. Ах, нет же, они не предполагают сдавать студентам, но в школе часто работают иностранные преподаватели, которые приезжают по контракту на один-два года. Это должно отвечать всем требованиям. Такие люди частенько привозят с собой своих жен, так что не задумываясь согласятся платить большую арендную плату. Да, конечно, деньги могут прямо быть направлены на ее банковский счет, это широко распространенная практика.— Я сообщу вам через пару недель, если получу работу, — сказала Роз.У нее было несколько выходных в связи с Рождеством, и она провела их дома. У медсестер больницы Святого Луки была вечеринка, куда она могла пойти, — пиво и фруктовый пунш в столовой, а еще одна из коллег пригласила ее к себе на Новый год. Но Роз никогда не ходила на такие вечеринки в прошлом, и она не хотела менять своего поведения, чтобы не привлекать внимания. Итак, она сказала, что хочет провести Рождество в кругу семьи.Большую часть выходных она смотрела телевизор, слушала радио или разгадывала кроссворды, а в остальное время продумывала детали своего плана. Иногда его сложность внушала ей страх, но в целом она была уверена, что поступает правильно. План был хорош, некоторые его части не должны были вызвать больших затруднений, другие зависели от людей или стечения обстоятельств. Но Роз думала — и Рози соглашалась, — что все сработает.Она повесила рождественские украшения в окне гостиной, выходящем на улицу, потому что иначе люди могли обратить внимание на их отсутствие, и в день Рождества она приготовила индейку, съела половину за рождественским обедом, а остальное убрала в морозильник. Соседи были в отъезде, и было очень тихо. Роз нисколько этим не тяготилась, она могла сосредоточить все свое внимание на том, что произойдет в будущем. Она привыкла к одиночеству и тишине, и в любом случае Рождество — это время детей.Ах, в это время на следующий год…Фирма, обслуживающая дом, где жила Изабель, была куда меньше, чем та, в которую обратилась Роз по поводу своего дома. Это была удача, поскольку важно было не смешивать разные части плана.Агенты были внимательны и знали свое дело. Им было приятно видеть скромно одетую леди, которая пришла посмотреть квартиру на первом этаже. Речь пока еще не шла о сделке, поскольку они ждали утверждения завещания судом. Но у них были ключи, и, если она будет заинтересована, они смогут сообщить ей цену, когда она будет назначена. Жаль только, что сейчас комнаты в запущенном состоянии. Но краска и обои могут волшебным образом изменить это место.— Да, конечно, я приму это к сведению. А что с ключами? Дело в том, что я медсестра в больнице Святого Луки, и сейчас моя смена заканчивается в полвосьмого вечера. Я не смогу прийти сюда раньше девяти.По правилам фирмы в те дни все посещения квартир Должны были проводиться в сопровождении агента, но в этой квартире не было мебели, и, к счастью, медсестре Можно было доверять. И никто в офисе не хотел задерживаться до девяти вечера в зимний день, чтобы показывать пустую квартиру. Если они дадут ей ключи, чтобы она осмотрела квартиру сегодня, то пусть она принесет их на следующее утро.— Я могла бы, — сказала Роз, притворившись, что обдумывает это предложение, — положить ключи в ваш почтовый ящик сегодня же, после того, как осмотрю помещение. Первое, что вы найдете завтра, — эти ключи. Можно так сделать? Обещаю, что все аккуратно запру.Вполне приемлемый вариант. Электричество было включено, чтобы тепло не уходило из квартиры в холодную погоду, трубы замерзают, вы знаете. Может быть, мисс Раффан проследит, чтобы свет был выключен, когда будет уходить?С этим тоже не было проблем. Мисс Раффан даже позвонила на следующее утро, справляясь, нашли ли ключи. Нет, квартира — не совсем то, что она ищет. Но всегда стоит посмотреть, не правда ли?По мере того как год подходил к концу, постепенно угасал интерес публики к Симоне и Соне Андерсон.Незадолго до Рождества появилось короткое сообщение, что операция по разделению — операция, которую их отец считал не богоугодной, — была осуществлена. Вскоре вслед за этим сообщением появилось другое — что младшая сестра — Соня — умерла от остановки дыхания на операционном столе. За этим последовало несколько иное сообщение в газете — что ее смерть наступила от почечной недостаточности и что Соня умерла только неделю спустя. В следующей заметке говорилось, что миссис Андерсон не вернется в Англию, и, хотя пара-тройка журналистов уже прикидывали транспортные расходы и резервировали полполосы для статьи, как заметил один из редакторов, мир велик, и даже если свести его к Швейцарии, то и там такое количество частных клиник, что трудно даже определить, с которой начать.Мартин Бреннан, только что вернувшийся из отпуска во Франции, был окружен журналистами и засыпан вопросами, но он ничем не мог помочь. В любом случае, он, скорее всего, вообще скоро оставит гинекологию; он получил очень интересное предложение на проведение исследования в Канаде. Да, конечно, он видел сообщения, что Соня Андерсон умерла где-то за границей, но он знает не больше других. Нет, он не участвовал в операции по разделению близнецов; это специфическая область хирургии, вне его компетенции, и близнецы и их мать уже давно перестали быть его пациентами. Да, конечно, он рекомендовал нескольких специалистов миссис Андерсон после рождения близнецов, но называние хотя бы одного имени будет нарушением врачебной этики и конфиденциальности. Нет, он не знает, где сейчас Мелисса Андерсон и ее выжившая дочь. По его тону было понятно, что даже если бы он знал, то не сказал бы.Журналисты еще неделю или две пытались что-нибудь разнюхать, и некоторые в этом преуспели больше других. Один молодой человек по имени Клиффорд Маркович, который пытался получить финансовую поддержку для открытия своего собственного бульварного издания, посвященного знаменитостям, и который считал себя дальновиднее своих коллег, занес семью Андерсонов в свою замысловатую специфическую картотеку.Но, в конце концов, поскольку нет ничего тривиальнее вчерашних новостей и ничто так не пользуется спросом, как завтрашний скандал, к началу третьей недели января близнецы и их история постепенно исчезли с газетных полос и не привлекали к себе более внимания публики.Однако внимание одного человека по-прежнему было приковано к ним. Роз не поверила этим довольно противоречивым отчетам о смерти Сони Андерсон. Она достаточно хорошо проникла в повороты и ход мыслей этой сучки Мел и была уверена, что сообщения о Соне — фальшивка, сделанная отчасти для того, чтобы сбить журналистов со следа, но в первую очередь для того, чтобы одурачить ее, Роз. Она продолжала следить и за квартирой Изабель Ингрэм, и за домом этой сучки. Как она и думала, на следующую неделю после Рождества в саду дома Мел появилась табличка «Продается» со строгой оговоркой, что осмотр дома осуществляется только в присутствии агента. Что касается квартиры Изабель, то Роз внимательно следила за занавесками и видела растущую кипу неразобранной почты по другую сторону стеклянной двери, хотя она не думала, что Мелисса вернется сюда.Но во вторую субботу января занавески на окне Изабель были подняты: комнату проветривали. Два верхних окна были открыты, и машина, маленький «седан», какие водят обычно женщины, была припаркована рядом с домом. На заднем сиденье было устроено безопасное детское сиденье.Сиденье только для одного ребенка.Ключи к пустой квартире в доме Изабель были только от первого этажа. Роз и не ждала другого. Но в связке был ключ, отпирающий главный вход. Не могло быть иначе, ведь каждому жильцу нужен был собственный ключ. Роз сделала дубликаты всех ключей в одной большой мастерской срочного изготовления ключей в присутствии заказчика. Было время ланча, и никто не запомнит маленький обычный заказ.Что касается другого заказа…Работая в большой больнице, Роз хорошо знала, что происходит в других отделениях. Она была в штате клиники Мартина Бреннана уже два года, а перед этим работала в мужском отделении хирургии и еще раньше — в травматологическом отделении, которое стало называться отделением несчастных случаев и скорой помощи.Она, конечно, не была знакома с каждым служащим больницы Святого Луки, но многих знала в лицо, и многие знали ее в лицо, так что она могла свободно перемещаться по больнице без лишних вопросов. Но может ли она попасть в морг? Может ли посмотреть список летальных исходов, что вывешивается там? Почему нет?На следующее утро она уже шла туда спокойно и неспешно. Она была в форме сестры и несла с собой больничную папку, так что если кто-то остановит ее, то она скажет, что собирает последние статистические данные о детской смертности для Государственной службы здравоохранения. Но никто не остановил ее. Справедливость была на ее стороне, и звезды благоволили к ней: два дня она ходила в подвал, где располагался морг, и никто ни о чем не спросил ее.Она думала, что ей долго придется ждать подходящего случая, и это ее беспокоило, поскольку тогда ей пришлось бы прийти три или четыре раза, и это могло привлечь внимание. Но уже на третий раз в списке появилась новая запись. Маленький мальчик, жертва внезапной смерти. Дж. Д. Ф./2841/М, и дата рождения — три месяца назад. Как печально. Аутопсия прошла два дня назад, и похороны будут в следующий четверг. Мальчик, трехмесячный мальчик. Роз осторожно подсчитывала. Можно ли рискнуть с мальчиком? Но девочку можно прождать долгие месяцы. Это было почти то, что ей нужно. Она сделает это, и сделает сразу.Ребенок за ребенка. Дж. Д. Ф./2841/М. «Дж.», возможно, означало Джон или Джеймс. Но лучше не думать об именах.Она дожидалась конца смены, потом позднего вечера, когда началась пересменка и люди были заняты своими делами. В руках она держала несколько наволочек и с беспокойством поглядывала на часы. Я страшно спешу и не могу остановиться ни с кем — нужно срочно принести это чистое белье в палату, через пять минут сестра заступит на смену.Вот и дверь, ведущая в морг. И так на нервы действовало, когда она раньше приходила сюда, но еще хуже было сейчас. Но веди себя так, словно ты по делу здесь, Роз. Ступай уверенно и твердо. Это говорила Рози, конечно. Рози подбадривала Роз с каждым ее шагом.Внутри было прохладно, тихо и пусто. Роз рассчитывала на это, так поздно сюда никто не должен был зайти. Большая комната аутопсии была заперта, и маленькое помещение администрации пустовало, все печатные машинки зачехлены, все телефоны — на базе. Предположительно, кто-то должен был дежурить здесь постоянно, но сейчас, скорее всего, он направился в больничную столовую. В морге было достаточно жутковато. Все хорошо, она хотела, чтобы здесь никого не было, хотя бы десять минут. Она осторожно вошла в комнату.Тусклая лампа светила над головой, и ее света было Достаточно, чтобы прочесть бирки с именами на каждой из металлических полок. Сердце Роз колотилось от страха, пока она шла вдоль рядов, проверяя каждый. Дж. Д. Ф./2841/М уже увезли? Сообщалось, что похороны на следующей неделе, но… А, вот он где, чуть левее. Она посмотрела на датчик термостата, чтобы установить тот же градус в холодильнике дома. Температура было много ниже нормальной, но не предельной.Металлические поручни холодильного шкафа были ледяными, и, когда она открыла створку, та заскрежетала, сильно ударив по туго натянутым нервам Роз. Затаив дыхание она ждала, боясь, что кто-нибудь войдет и спросит, что она здесь делает, но никто не появился, в морге было по-прежнему тихо. Она посмотрела на металлическую полку. Дж. Д. Ф./2841/М. Он не вызывал страха и отвращения, только грусть. Да, Дж. Д. Ф., такова жизнь, и не всем нам суждено дожить до ста лет. Роз сделала то, что хотела, и закрыла отделение шкафа, которое теперь было пустым. Через пять минут она уже шла по больнице, и по-прежнему в руках ее была стопка наволочек.В тот вечер, как обычно, она села на автобус. Кондуктор часто ездил по этому маршруту, он обменялся с Роз шутками и обратил внимание на большую сумку, которую она несла.— Все работаете?— Боюсь, что так, — сказала Роз, выходя на своей остановке. — До свидания.Она не забыла установить нужную температуру, но пришлось вытащить полки и перенести сыр, масло и вареную курицу в импровизированный холодильник в кладовке. К счастью, его мраморные плиты по-прежнему были в порядке, все останется свежим. Жаль, если эти продукты придется выбросить. С молоком нет проблем, оно может остаться на дверце холодильника.Сначала она думала, что Дж. Д. Ф. не поместится, даже если все полки убрать. Но все же ей удалось усадить его. Она еще раз с грустью вздохнула, когда дверца захлопнулась и свет в холодильнике погас.После этого она заварила чай и села пить его. Этот напиток прекрасно восстанавливал силы, тетка научила ее заваривать по всем правилам.Она сделала неприятную вещь, а завтра предстояло еще более неприятное, но это было необходимо, если Роз хотела вернуть причитающееся ей.Ребенок за ребенка.Назавтра была суббота, это могло быть ей на руку, а могло и сыграть против. Еще не было десяти, когда Роз отправилась в ближайший торговый центр и купила пару комплектов детской одежды. «Подойдет для шестимесячного ребенка? Это в подарок для маленькой дочки подруги, не хотелось бы ошибиться размером». Она заплатила наличными, а потом купила еще две упаковки подгузников в большой аптеке Бута.Дома она приготовила сэндвичи с холодной курицей, завернула их в жиронепроницаемую бумагу, налила кофе в термос. Не очень хотелось лезть в холодильник за молоком и видеть то, что сидело там, скрюченное. На мгновение ей показалось, что у нее обрывается сердце, так как он пошевелился, но это ей лишь показалось.Она села на автобус до дома Изабель сразу после ланча, бережно неся в руках плетеную корзину для переноски кошек. Две консервные банки торчали из другой корзинки, и любой, кто посмотрел бы на нее, подумал бы, что она несет к ветеринару больное животное.Ей не хотелось бы делать это в субботу, но выбор даты был обусловлен тем, что она нашла Дж. Д. Ф. вчера. К тому же по субботам многие люди ходят за покупками. Она могла наблюдать за домом под прикрытием деревьев на другой стороне дороги. Если в квартире на верхнем этаже все по-прежнему и там кто-то есть, то ей оставалось лишь дождаться темноты и проскользнуть внутрь. Но удача была вновь на ее стороне, и, когда она подошла, во дворе не было припаркованной машины.Она вошла в главный холл, воспользовавшись своими ключами. Пахло средством для полировки, как после уборки, и на столике белела пачка писем. Роз посмотрела на адреса, проверив, нет ли чего ценного, но это были Только рассылки. Она представила, как Изабель поднимет их с коврика, а потом кладет на стол, чтобы выбросить после.Пустая квартира пахла затхлостью и пылью. Роз закрыла дверь на защелку: агенты могли привести или прислать кого-нибудь осматривать квартиру, особенно в субботу днем. Если так случится, то они не смогут открыть дверь; скорее всего, они подумают, что замок заело, и вызовут мастера. А это займет время.Роз поставила корзину на пол. Она была тяжелой, и плечи болели. Подумав, Роз встала у стены возле окна, чтобы ее не было видно с улицы. Ей будет слышно, если машина подъедет к дому или кто-то откроет наружную дверь.Вместе с куриными сэндвичами и термосом с кофе она захватила с собой несколько книг карманного формата и брошюрку с кроссвордами. Она пока не знала, кто приедет — Изабель, или Мелисса, или обе. Может быть, Мелисса живет у Изабель. Хотя вряд ли. Скорее всего, они держат близнецов по отдельности, чтобы обмануть людей и чтобы одурачить ее, Роз, ну может, еще и прессу. Это была умная мысль, но не так чтобы очень.Роз было все равно, кто из близнецов живет здесь, и она не думала о том, сколько времени ей придется ждать возвращения жильцов сверху. Она будет ждать хоть до завтра или до послезавтра, никто не хватится ее до утра понедельника.И ей не придется ждать одной, потому что Рози была с ней.

Глава 28Изабель вернулась в свою квартиру в начале пятого.Она хорошо провела этот день; в торговом центре толпился народ, но там царила оживленная атмосфера и было много яркоокрашенных предметов, что Соне очень нравилось. Изабель радовалась счастливому состоянию Сони. Она сама еще не думала заводить ребенка — слишком была увлечена карьерой, — но ей нравилось, что Соня пробудет у нее эти несколько недель. Испытаем себя в роли крестной матери.Она и Мел немного тревожились о том, что девочки будут капризными и раздражительными после разделения, но когда прошли физические боли, казалось, что ничто их не беспокоит. Однако Изабель заметила, что несколько раз, когда сестры были в разных комнатах, каждая, казалось, внимательно к чему-то прислушивалась, и она с удивлением подумала, что они, скорее всего, обладают телепатическими свойствами. У близнецов такое часто бывает. Она не была уверена, что Мел это заметила, но не стала говорить об этом, потому что у Мел и так было достаточно проблем, чтобы озадачиваться телепатией и шестым чувством.По крайней мере, Соня прекрасно себя чувствовала в компании Изабель, хотя оба ребенка были привязаны к матери, конечно, но в этом возрасте все, в чем нуждаются дети, — это пища, ласка, тепло и чистота.Она припарковала машину возле дома, вышла и открыла главную дверь, а затем вернулась за Соней, оставив дверь открытой. Она любила этот дом и надеялась, что новый жилец квартиры на первом этаже не окажется шумным, неаккуратным и навязчивым; умерший недавно владелец был милым стариком, и у них были прекрасные отношения. Но для того чтобы она уехала, недостаточно будет навязчивого соседа: она любила этот дом, его комнаты с высокими потолками. По лестнице только тяжеловато подниматься с покупками. Было тяжело поднимать и Соню, но ничего не поделаешь.Изабель осторожно поставила переносную кроватку на пол наверху лестницы, чтобы Соня не вывалилась. Теперь, когда первый этаж был пуст, дом, казалось, полнился шорохами и скрипами. Остается только надеяться, что там не завелись мыши.Она спустилась к машине, чтобы забрать свои покупки. Там была пара сумок с продуктами для уик-энда. Она вытащила все это из багажника и затем нагнулась к переднему сиденью, где лежали две экстравагантные покупки для себя: Длинная, до щиколоток, шерстяная юбка цвета мха и шелковая блуза цвета осенних листьев к ней. Торговый центр выставил сезонные коллекции, и оба предмета одежды были с дизайнерскими марками. Они стоили баснословных денег, но прекрасно подойдут для зимы. Изабель любила устраивать небольшие вечеринки с ужином — ее гостиная была огромной, и она накрывала стол у бокового окна, которое выходило в сад.Она думала о том, как пригласит Мартина Бреннана и Мел на ужин: все трое очень сблизились во время этого странного путешествия по Европе. Изабель нравился Мартин, но у нее было подозрение, что Мел он нравился еще больше. Она была рада за подругу; пришло время, чтобы и ей улыбнулась удача. Ей казалось, что и Мартин к Мел неравнодушен, но помочь ему не помешает. Да, она пригласит их на ужин — уже пора вернуться к старым традициям — и еще пару знакомых, чтобы это не выглядело слишком уж явным сватовством.Ей придется дождаться, пока Мел безопасно и тихо устроится. Когда они вернулись в Англию, Мел поехала в Норфолк — после смерти Джо Изабель это показалось немного странным, но Мел любила Норфолк. Ее привлекало обилие света и уединенность этих мест. Ты примиряешься с жизнью в таких местах, сказала она. Она сняла небольшой коттедж на пару месяцев, планируя после продажи дома начать поиски более основательного жилья поближе к Лондону.Изабель чувствовала, что Мел захочет переехать еще не раз в ближайшие несколько лет, и ей думалось, что та была больше расстроена этой историей с Роз, чем хотела показать, — и это было понятно. Нужно будет держаться в курсе дел по купле-продаже недвижимости, чтобы Мел не потеряла деньги, — Изабель чувствовала ответственность за Мел, которая была для нее вместо младшей сестры. Их связывала прекрасная дружба, но даже в ней было несколько закрытых тем, одна из них — деньги. Мел говорила о деньгах только однажды, когда вдруг откровенно сказала, что у Джо была замечательная черта: он очень умело оформил страховки, и деньги были выплачены немедленно после его смерти.Изабель еще не сказала Мел, но, прежде чем они уехали в Швейцарию, она подготовила новое завещание, оставив ей все свои деньги и эту квартиру. Состояние было небольшим, но в случае ее смерти Мел бы получила все, и близнецы получили бы дополнительный капитал. Если бы они не прибегли к этой уловке о сообщении смерти Сони в прессе, Изабель бы завещала девочке все напрямую как крестная мать. Но ни она, ни Мел пока не знали, удался ли их план, и Мел еще предстояло оформить все документы на смену имени. Уже после того, как Мартин вернулся в Англию, чтобы никоим образом не скомпрометировать его, они сфабриковали два сообщения о смерти Сони для британской прессы, специально сделав их противоречивыми.Изабель была очень рада, что операция миновала и что все прошло хорошо. По мнению хирургов, Соня, наверное, будет слегка прихрамывать, а у Симоны останется больше шрамов на левом боку, чем им хотелось бы, но, как сказала Мел, с этим можно жить, и в свое время можно будет это вылечить дополнительно. Пересадка кожи для Симоны, физиотерапия и ортопедическое лечение для Сони. Важнее всего было то, что близнецы могли начать жить обычной жизнью, и уже совсем скоро они научатся обычным вещам.— Они смогут делать все самостоятельно, — сказала Мел. — Позвоночник Сони не совсем прямой, и ее правый бок немного искривлен, так что она должна будет делать специальные упражнения. Врачи считают, что ей очень будет полезно плавание, а также езда на велосипеде. Они сказали, что этот недостаток не будет очень заметен, если рано начать его лечить. Хотя она, возможно, и не сможет танцевать.— Жаль, что она не сможет танцевать, когда станет взрослой, — сказала Изабель. — Но я не думаю, что после всего, что вы все пережили, стоит жалеть, что она не сможет танцевать.— Нет, конечно. Они — два отдельных человека. И это самое главное.Изабель поднялась по лестнице в свою квартиру, думая о том, что дать Соне на ужин. Развивается совершенно новый взгляд на вещи, когда вдруг в доме появляется Маленький ребенок, которого нужно кормить. Вместо того чтобы думать о пасте и салате, ты ловишь себя на мысли, что выбирать приходится между овощным пюре и измельченным куриным мясом, а рисовый пудинг на десерт вообще под вопросом.Она разгрузила сумку на кухне, поставила чайник и наполнила стакан апельсиновым соком для Сони. Придерживая его, она говорила Соне о том, что хочет устроить вечеринку:— Поскольку твоя мама такая утонченная леди, а твой папа был мерзкой жабой, хорошо, что он вне игры. И я думаю, хорошо бы ей быть с Мартином Бреннаном, а ты как думаешь?Дом казался иным сегодня. Может быть, потому, что мысленно она оставалась в Швейцарии, или из-за того, что Соня была с ней. Ей казалось, что она слышит, как скребутся мыши или — о ужас! — крысы. Она прогнала эту мысль и, оставив Соню на кухне, пошла в спальню, чтобы переодеться в джинсы и свитер. Ее новые покупки, разложенные на кровати, все больше нравились ей. Она вынула старые джинсы из ящика комода и вдруг услышала очень близко резкий скрип. Она оглянулась на дверь, но за ней была только маленькая прихожая, а дальше — большая гостиная, освещенная мягким светом настольных ламп. Показалось. И все же она посмотрела, что Соня в порядке, и снова вышла в прихожую, чтобы проверить, заперла ли она дверь. Да, конечно. И это была хорошая, плотная дверь, и даже если кто-то попытался бы вломиться снаружи…Конечно, никого там не было. Никто не мог проникнуть через наружную дверь без грохота и стука, которые Изабель услышала бы. Это только нервы. Может быть, из-за ответственности за столь маленького ребенка. Да, все из-за этого. Она сняла юбку, положила ее в бельевую корзину и натянула джинсы. Затем вернулась на кухню. Она стала наполнять Сонину маленькую тарелку морковным пюре, когда услышала нечто, что заставило сердце вздрогнуть. Она обернулась в сторону спальни, прислушалась. Это опять игра воображения, но звук был такой, как будто кто-то тихо отворяет дверь платяного шкафа. Или?.. Да, без сомнения — медленный слабый скрип петель.Изабель остановилась в сомнении и затем, бросив взгляд на Соню, перешла через прихожую и встала в дверях спальни, глядя на платяной шкаф. Тот, кто проектировал квартиру, хорошо распределил пространство: платяной шкаф и туалетный столик аккуратно стояли под скатом крыши в этой части дома. Туалетный столик был узким, но гардероб — прямо под крышей — был широким и глубоким. Достаточной глубины, чтобы в нем спрятаться.Конечно, там никого не могло быть. Квартира была закрыта весь день, и входная дверь также была заперта. Что она услышала, или ей показалось, было вызвано, скорее всего, сквозняком. Или она не закрыла дверь шкафа плотно, когда уходила. Пока она стояла и смотрела на гардероб, вновь раздался этот звук, она поняла это безошибочно, и тень появилась из-за двери, как будто кто-то тихонько отворял ее изнутри.Изабель стала отступать, напрягая мышцы для рывка к двери. Но ей нужно было схватить Соню по дороге. И затем — открыть дверь квартиры и наружную дверь. Ее сумочка с ключами лежала на кухонном столе. Успеет ли она схватить ключи и Соню? Может быть. В квартире кто-то был — грабитель, который как-то проник внутрь, пока ее не было, и спрятался в платяном шкафу. Мелькнула глупая мысль — минуту назад она переодевалась здесь. Он наблюдал за ней?В голове с бешеной скоростью проносились мысли. Надо ли ей бежать, схватив Соню и ключи, и надеяться на удачу, что она выберется наружу, прежде чем незнакомец схватит ее? Или лучше двигаться медленно и тихо, притворяясь, что не знает о нем? Если бы она была одна, то кинулась бы бежать, но нужно было подумать о Соне. Медленный, как бы беспечный шаг. Но, прежде чем она смогла пошевелиться, дверь шкафа вдруг распахнулась и стукнулась с размаху о стену.На короткий блаженный миг Изабель подумала, что ошиблась, потому что в шкафу, казалось, не было ничего, кроме одежды на плечиках. Должно быть, порыв ветра распахнул дверь шкафа, или Изабель не затворила дверь хорошенько, а может быть, это чей-то кот…И тогда темные полы длинного зимнего пальто отодвинулись, и из шкафа в спальню вышел человек. Роз Раффан. Изабель мгновенно узнала ее, потому что видела ее раньше в больнице Святого Луки и когда та сидела с детьми. Ее сердце подскочило от страха. Несмотря на все предосторожности, несмотря на все их уловки — Роз выследила ее и каким-то образом проникла в квартиру. Она пришла за Соней, конечно, — жалкое безумное создание; Мел была права, говоря, что у нее не в порядке с головой, достаточно было взглянуть на нее.Изабель была до смерти напугана, но она ни за что не покажет это Роз. Она не знала, как лучше вести себя в таком случае, но, собрав всю свою волю, сказала резко:— Роз? Как ты посмела пробраться сюда! Убирайся вон!Но Роз уже рванулась вперед, ее лицо было искажено нечеловеческой гримасой. Изабель попыталась уклониться и инстинктивно выбросила вперед руку, защищаясь, но споткнулась и стала заваливаться за порог прихожей. Она искала чем защититься, но Роз уже была на ней, и, прежде чем Изабель смогла что-то придумать, она оказалась на полу. Сильные пальцы железным кольцом сомкнулись на ее горле, и она ударилась головой об пол. Изабель задыхалась и боролась, нанося удары наудачу, но, даже когда ее кулак ударился о мягкое тело, руки Роз на ее шее не ослабли. К своему ужасу, она услышала, как Соня начала плакать, испуганно и тоненько, и она вновь попыталась освободиться. Но руки Роз сжали ее горло в тиски, и она сидела на Изабель верхом. Отвратительно и мерзко было ощущать тело Роз на себе и вдыхать запах ее тела. Изабель с удвоенной силой стала бороться, но неровный свет забился уже в ее глазах, и словно тугая веревка обвилась вокруг головы, неумолимо приближая агонию. Если бы только вдохнуть, то тогда можно бороться с этой тварью, этой похитительницей детей, и ей нужен только один вдох.Кровавый туман разлился в ее голове, и она все глубже погружалась в кружащуюся пустоту…Роз предпочла бы убить Изабель ударом по голове — но она не очень хотела физического контакта и борьбы, хотя и знала уязвимые точки на черепе. Однако она не могла рисковать, любое повреждение черепа могло вызвать подозрение, а это должно выглядеть всего лишь как трагическая смерть от несчастного случая. Она тщательно проверила, не осталось ли в Изабель признаков жизни, как ее учили на тренинге медсестер. Да, совершенно точно, Изабель была мертва. Хорошо, все идет по плану.Она взяла ребенка, который плакал от страха и растерянности, и несколько минут успокаивала его. Она вытерла слезы и, поскольку она не знала, кто из близнецов был у нее на руках, распахнула маленькую курточку и увидела большой хирургический шов на правом боку, от ребра до плеча. Значит, это Соня. Оставить это имя? Она думала, что да, ребенок мог уже откликаться на него, и Роз оно нравилось.Не плачь, Соня, теперь ты моя. Ты будешь жить со мной — мы уедем завтра утром, целый мир перед нами, я позабочусь о тебе. У тебя будет все, и мы сами позаботимся об этих швах. Я осторожно вытащу нитки, ты даже не заметишь. А когда ты вырастешь, я расскажу тебе историю моей семьи и спою тебе песни, которым меня научила тетка, и люди из этих историй станут твоей семьей.Она нашла ключи Изабель, которые были в ее сумочке на кухне, затем укутала Соню как можно теплее и взяла ее осторожно, чтобы не задеть швы. Но, спускаясь вниз в главный холл, она почувствовала, как непередаваемо хорошо держать этого живого ребенка. Роз была в хирургических перчатках, которые она надела на случай, если план сорвется, и сейчас ей хотелось снять их, чтобы почувствовать мягкое пухленькое тело Сони. Девочка перестала плакать, ей было тепло, она раскраснелась и уже ничего не боялась. Роз казалось, что она даже с любопытством смотрит па происходящее, как бы задаваясь вопросом, куда ее несут. От ее чистого тела пахло присыпкой и мылом, и Роз старалась нести ее осторожно, чтобы не давить на швы.Она положила Соню на подушку в квартире внизу и взяла то, что принесла с собой. Кошачью корзину с тем, что лежало скрючившись внутри, и сумку с другими весами. Корзина была не такой уж тяжелой, но она была большой и неудобной, и несколько раз она ударяла ее о лестничную ступеньку. Извини, Дж. Д. Ф., и извини зато, что будет с тобой, но ты умер несколько дней назад, и тебе уже все равно, что станет с твоим телом.Она положила Дж. Д. Ф. в Сонину кроватку и укрыла его одеялом. Надеть на него что-нибудь из Сониной одежды? Нет, в этом нет необходимости. Она вынула из корзины и открыла маленькую банку с топливом для заправки газонокосилок, потом вылила содержимое на ковер и занавески, с осторожностью убедившись, что ни капли не пролила на себя. Хватит? Нет, еще немного разлить на кухне. Пожары в домах чаще всего начинаются на кухнях.Она оставила дверь квартиры открытой и осторожно стала разматывать моток толстой веревки, привязав конец к дверной ручке и раскладывая ее на лестнице, капая на веревку горючее, пока спускалась. Нужно было экономить горючее, но в то же время веревка должна быть хорошо пропитанной. На промежуточной лестничной площадке она оставила несколько лоскутков и газетную бумагу.Соня была там, где Роз оставила ее. Роз махнула ей рукой, и ей показалось, что Соня, хоть и не очень уверенно, подняла свою маленькую ручку в ответ. Она взяла Соню на руки и свободной рукой достала из кармана маленькую зажигалку. Держа Соню прямо у левого плеча, она правой рукой зажгла каминную свечку из сумки. Она горела ровно, и Роз осторожно наклонилась вниз, чтобы поджечь конец веревки. Эта толстая волоконная веревка, загоревшись, будет гореть до конца. Сердце ее замерло, когда ей показалось, что пламя не займется, но затем яркий огонь побежал по лестнице вверх. Достигнув кучки тряпья и газет, он вспыхнул еще сильнее.Роз не отважилась смотреть дольше: когда загорится второй этаж, то дом вспыхнет, как спичечный коробок. По-прежнему прижимая к себе Соню, она ногой захлопнула дверь и как можно скорее вышла на дорогу.Она подождала минутку, пока пламя полностью охватит дом. Тогда она поняла, что ее план удался. Она стояла в глубокой тени дерева в отдалении и смотрела. Пожалуйста, гори, и гори быстрее…Как бы в исполнение этого безумного пожелания жадное пламя взвилось к ночному небу, и дождь искр посыпался на соседние сады. Со свистом огонь запылал сильнее, пламя пожирало бревна и старые кирпичи. Запах дыма и жара разлетелся вокруг, раздались крики и топот ног: люди выбежали посмотреть, что происходит. Роз стояла на месте, наблюдая. Кто-то уже вызвал пожарных, и скоро они приедут тушить, но когда они собьют пламя и смогут войти внутрь, два тела на верхнем этаже сгорят так, что их трудно будет опознать.Она повернулась и пошла прочь в направлении центра города. Предстоял долгий путь, и Соня оказалась тяжелее, чем она думала, но это было уже не важно. Если надо, она пронесет Соню и сотню километров.Тем временем она дошла до большой улицы, которая по-прежнему была полна народу, и направилась к длинным рядам такси, стоящим у обочины. Она выглядела как обыкновенный субботний покупатель с дочкой, и — надо же! — пока они были в магазине, их детскую коляску столкнул мотоциклист, так что она хочет взять такси. Она была безымянной и обыкновенной, и она была, наверное, десятым пассажиром этого таксиста.Сегодня вечером она уложит свои вещи и то, что купила для Сони, а утром позвонит в больницу и скажет, что один из членов ее семьи заболел, она должна отправиться к нему и не появится на работе в понедельник утром. Через неделю она напишет в отдел кадров, заявит об уходе с должности по семейным обстоятельствам и попросит выплатить месячное жалованье по уведомлению. Больница Святого Луки — большое учреждение, никто и не заметит, если одна из младших сестер неожиданно уволится.А еще она напишет агентам, к которым обращалась с вопросом о сдаче дома. Она может послать им набор ключей заказной бандеролью и сообщит им свои банковские Реквизиты для оплаты ренты. Кроме этого, довольно много еще оставалось от наследства тетки, а также деньги ее родителей, положенные на депозитный счет с хорошими процентами. Роз думалось, что она сможет жить на и деньги, а также за счет ренты без затруднений. Это нельзя назвать богатством, но этого должно хватить на несколько лет, и уж точно достаточно для того, чтобы снять где-нибудь дом. И когда Соня станет постарше, Роз сможет вернуться к должности медсестры. Когда Соня станет постарше… Она еще раз прокрутила эту фразу в голове. Хорошо было заглянуть в будущее и увидеть себя вместе с Соней, ее, только ее дочерью, и увидеть, как им будет хорошо и уютно вместе. У них будет хороший дом, и Роз может даже пойти на курсы вождения и попытаться приобрести небольшой автомобиль. Очень полезно иметь машину, особенно когда живешь за городом.Роз прекрасно знала, что она в полной безопасности, и чувствовала полную уверенность во всем. Было маловероятно, что кто-нибудь установит связь между ужасным исчезновением тела маленького мальчика в больнице Святого Луки и обуглившимися костями, найденными в огне старого дома за двадцать километров оттуда. И даже если так, это не валено, поскольку Роз будет уже далеко. Ее дом займут респектабельные квартиросъемщики, и она будет жить за тысячу километров. Под вымышленным именем? Да, почему бы нет? Она откроет новый банковский счет, и ни у кого не возникнет мысль о том, что довольно чопорная, похожая на серую мышку сестра Раффан, у которой никогда, это всем известно, не было даже своего парня, и есть веселая мать с маленькой дочерью, живущая в…Ее губы скривились в улыбке. Живущая в месте, называемом Западной Эферной, — там, где когда-то жила ее тетка столько лет назад. Поскольку жизнь движется по кругу, я хочу быть именно там, думала Роз, там, со всеми этими историями. Бее эти истории, рассказанные стареющей женщиной маленькому боязливому ребенку, который ненавидел темноту и безысходность этих рассказов и который был до смерти напуган наводящей страх песенкой о повешенном в лунном свете, но не мог не слушать, прикованный к жутким образам.Роз знала, что сегодня она свершила возмездие, и ей думалось, что она восстановила равновесие между Соней и потерянным детством ее тетки. Она получила Соню, а эта сучка, Мелисса Андерсон, будет считать Соню кучкой сгоревшего праха в сожженной квартире. Мелисса будет считать Соню погибшей, но она не будет требовать расследования, поскольку уже официально объявила, что Соня умерла в Швейцарии после операции. Она вырыла яму и теперь сама в нее попала.Но Мелисса никогда не узнает правды о Соне. Никто не узнает правды о том, что случилось с Соней Андерсон.

Глава 29Уже давно Тэнси, героиня Флоя, находилась в доме на улице Стрел, и она боялась, что умрет, но никто так и не узнает правды о том, что случилось с ней.Оказавшись в Лондоне, она поняла, что мужчины всегда приходят в этот дом по ночам, как и в работный дом, и, когда начинали опускаться на землю сумерки, ею овладевал ужас, как и прежде. Страшно было, что этот сумеречный ужас не покинул ее и последовал за ней в Лондон. В сказках в сумерках всегда случались хорошие вещи: это был пурпуровый и фиолетовый мир, полный нежных дуновений, запахов и магических секретов. Но сумерки в доме на улице Стрел были совсем другими. Тьма наползала как тина, черной кровью гоблинов сочилось солнце, обнажая грязь и гниль домов и людскую нищету.Мужчины, посещавшие дом, были в основном моряками или торговцами, а также работниками с близлежащих рынков и боен. Они оставляли прогорклый, тошнотворный запах своих тел в комнатах и а постелях — Тэнси ненавидела этот запах. Дети в работном доме были приучены к строгой чистоте — это вторая ступень после благочестия, говорила жена церковного сторожа. Раз в неделю им приходилось мыться щетками в длинных каменных ваннах в большой комнате, и там были куски щелочного мыла и фланелевые тряпицы, чтобы вытираться.Но в прогнившем доме на улице Стрел не было никаких ванн; во дворе стояла колонка и ветхий туалет в дальнем конце сада, но они были поделены между восемью соседними домами, и женщина, которая провожала мужчин в спальни и брала с них деньги, сказала, что не собирается бегать по лестнице с кувшинами теплой воды для проституток и малолеток, ее спина не выдержит этого. Так что эту вонь практически нельзя было смыть; Тэнси ненавидела ее, но иногда девочки постарше брали ее в публичные бани, где можно было погружать все свое тело в воду и даже мыть голову. Это стоило два пенса, и если быть осторожной, то два пенса, а иногда и больше, можно было вытащить из кармана мужчин, пока они спали. Тэнси совсем скоро наловчилась, потому что у нее были маленькие проворные пальцы.Гарри, читая это, почувствовал, что Флой отдает дань Диккенсу и Генри Мэйхью. Он прочитал, что вскоре Тэнси приобрела привычки других девушек: она начала красить губы сухими лепестками герани и подкрашивать веки, и тогда ему представился образ Тэнси, от которого разрывалось сердце, — ей было не больше одиннадцати или двенадцати, и она уже приобрела склонности и привычки шлюхи.Однажды, когда один из приходящих мужчин напился в стельку пьяным, одной девочке постарше удалось вытащить у него целых шесть шиллингов и не быть пойманной, а шесть шиллингов — это были большие деньги. Их хватило на поход в мюзик-холл им всем и на ужин — они ели заливного угря. Это было в воскресенье вечером, поскольку мужчины обычно не приходили по воскресеньям, и кто-то сказал, что эта ночь не такая греховная, как другие ночи, и прогулка получилась хорошей. Тэнси немного смущалась, она впервые была в такой большой комнате, где множество людей смеялись, пели и пили, но другие девочки сказали, что теперь легче будет возвращаться в дом на улице Стрел, в вонь его комнат и к продавленным кроватям.Но Тэнси знала, что, хотя смрад и вонь можно смыть и можно забыть об этих мужчинах на время короткой прогулки в мюзик-холл, ее грехи и вина возрастают, и она по-прежнему в греховных вратах слоновой кости. Она воровка и шлюха, и она по-прежнему на пути желчной горечи, на пути беззакония, и однажды за это придет возмездие. Оно наступит, может быть, только после смерти, но наступит обязательно.И если не было возмездия в жизни — если воздаяние и кара были отложены для следующей жизни, — она знала, что воспоминания и образы этих лет останутся с нею навсегда.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон10 августа 1914 г.Поразительно, как образы и воспоминания остаются с нами на долгие годы, и, когда уже кажется, что они ушли навсегда, они вдруг оживают и снова причиняют боль.Виола и Соррел останутся в моей памяти навсегда. Эдвард никогда не понимал этого, и я старалась не докучать ему слезами, пролитыми по потерянным детям. Возможно, если бы были у меня другие дети, я смогла бы забыть их — нет, не забыть, никогда, но я смогла бы принять потерю и легче смириться с ней. Но я больше не забеременела, и мне, похоже, это не светит уже, мне ведь уже тридцать шесть. Безрадостная перспектива, я думаю, но «простую девочку, может быть, ты родишь», — говорит Эдвард терпеливо. Он по-прежнему горит желанием, когда вспоминает об этом (обычно субботними ночами, когда не надо рано вставать на работу наутро).С другой стороны, его мать (которая во всем верна себе и совершенно не меняется с годами, которая никогда в своей жизни не испытывала любви) говорит, что тридцать шесть — это почти четыре десятка, и потому зрелая женщина должна вести себя более осмотрительно.Кто-то (думаю, Джордж Элиот) сказал, что у счастливой женщины нет истории». Возможно, нет ее и у скучающей женщины. Моя жизнь слишком полна призраков, чтобы быть счастливой, но она, конечно, скучна — настолько, что в последние годы мне лень было оставить запись в дневнике. Случайные собрания благотворительных комитетов (мать Эдварда, о, как эта старая карга старается построить мою жизнь по режиму!) и ланчи с женами коллег Эдварда или уик-энды у них в гостях.Почти всегда их дома бывают больше нашего: у Эдварда обостренное чувство своего социального статуса, и он хорошо различает, какие приглашения стоит принимать. Это важно для бизнеса, он говорит, ты не понимаешь, Шарлотта. Лично мне наплевать, куда мы идем и насколько простой может оказаться компания, лишь бы люди были интересны и гостеприимны, но этого хочет Эдвард, и мне лучше не спорить с ним. И должна сказать, крайне приятно бывать в домах богачей, участвовать в охоте на куропаток, быть приглашенными на шикарные обеды, в поездки, присутствовать на скачках, особенно в те годы, когда Эдуард VII был жив, бесстыдный старый козел. Я дважды сидела рядом с ним за обедом, и его манера разговора была очень специфической — что мама называет теплой манерой, — когда не было Александры, конечно (нечасто это бывало — бедняга!). И если кто и ласкал чьи-то бедра под столом во время бриджа, то уж точно король английский, и никто другой!Совершенную противоположность ему являет Георг V, он дружелюбный, достойный человек, а от суждения о Марии Текской[78], которая смотрится немного чопорной и неприступной, я воздержусь.Но теперь, когда германские войска нарушили нейтралитет Люксембурга — что Эдвард называет очевидным актом агрессии — ив связи с отказом Бетманна-Холлвека сохранить уважение к нейтралитету Бельгии, была объявлена война этой Германии. Мы в состоянии войны с Германией — страшные слова, их даже записывать волнительно!Эдвард говорит, что все закончится к Рождеству; может, и так, но я думаю, что начну писать об этой войне и о том, что творится в мире. (Это исправляет характер — когда думаешь о чем-то большем, чем твоя собственная жизнь, — так и слышу, как мама говорит это!) Эдвард, кажется, вполне одобряет это намерение, и спросил даже, хочу ли я стать похожей на Пастонов или Сэмюэла Пеписа[79] — не подозревала даже, что Эдвард может знать эти имена; насколько я знаю, он не открывал книг, за исключением конторских, вот уже семнадцать лет. Люди часто удивляют.Мать Эдварда не удивляет ничем, однако она думает, что война — огромная трата времени в человеческой жизни, и считает, что писать о войне — еще большая трата. Лучше бы я занялась чем-нибудь полезным, например, вязала бы балаклавские шлемы[80] для наших храбрых парней на поле брани, как поступала ее мать, когда мы воевали с бурами и зулусами.Не могу не отметить, что изготовление вязаных шлемов для наших храбрых парней так важно, если учесть, что война кончится к Рождеству, но я лучше займусь чем-нибудь другим. Не сказала этого.10 сентября 1914 г.Когда-то я писала, что должна произойти социальная революция или переворот невообразимой силы, чтобы изменить взгляды людей и положение женщины в мире. Теперь мне кажется, мы являемся свидетелями начала подобных потрясений.Германская кавалерия уже достигла Ипреса и Лилля во Франции, и это значит, что война подступает с пугающей скоростью. А ведь я бывала в Лилле; Клара Уиверн-Смит сняла там дом на лето и пригласила нас с Эдвардом на пару недель, хотя Эдвард был все время раздражительным, поскольку ему не нравится заграница. Лично я убеждена, что реальной целью Уиверн-Смит было соблазнение Эдуарда VII — у него всегда была довольно явная склонность к Франции, особенно после того как он познакомился с Сарой Бернар, и он бывал в доме Уиверн-Смит не однажды.(Не удивлюсь, если Клара У.-С. достигла своей цели, поскольку надо признать, что Эдуарда VII всегда было легко соблазнить.)Асквит[81] предсказывает огромные потери, и много говорят об «окопной войне», что звучит пугающе, и о необходимости формирования большой британской армии, Что ужасает также. Эдвард не уверен, что Асквит — тот человек, который поведет страну в верном направлении: послушать его, так у нас скоро будет министром финансов Дэвид Ллойд Джордж[82], вовлекающий страну в войну! Хорошо бы, чтобы премьер-министром был человек энергичный и жизнестойкий, хотя в свете недавних событий, возможно, жалкий мистер Ллойд Джордж должен разработать поправку государственного страхования по Германскому плану войны.Эдвард в совершенном неистовстве, но подозреваю, что он втайне рад, что слишком стар для срочной службы. Легко ходить по дому и говорить «клянусь, я бы мог сражаться против этих гуннов», когда тебе скоро сорок девять.Мать Эдварда вся в вязании, и моя мама организует благотворительные сборы для несчастных молодых вдов, которые скоро наводнят страну. Кэролайн и Диана помогают ей — мужа Кэролайн, возможно, направят во Францию вместе с полком, и она вернется к маме в Западную Эферну, пока он будет отсутствовать, и можно ее пригласить погостить.Тем временем я тайно делаю запросы о военных работах, которые королева предлагает женщинам, но пока еще не говорила об этом никому.20 сентября 1914 г.Все больше прихожу к убеждению, что социальная революция начинается. Признаки этого становятся все явственнее, не последний из них — деятельность миссис Панкраст, но если задуматься, невозможно представить себе, чтобы миссис Панкраст не была на передовой социальной революции. Неудержимая леди продолжала вести свою кампанию за права женского голоса на выборах, даже находясь в тюрьме — думаю, на этот раз из-за заговора взрыва в доме Ллойд Джорджа, — акта, который мне не понять, так как Ллойд Джордж представляется мне также, в некотором роде, социальным реформатором с его пенсиями по старости, государственным страхованием и т. п. Думается мне, что он и миссис П. — родственные души.Но немедленно после объявления войны миссис П. проинформировала правительство, что она готовится прекратить свои выступления и передает свой Женский социальный и политический союз в распоряжение страны. Правительство согласилось — не могу понять, означает ли это, что они оценили энергию и ум женского пола в целом и миссис П. в частности, или они хватаются за любую предоставленную возможность. Но как бы то ни было, они освободили всех леди, находящихся в тюрьме за нанесение оскорбления викарным епископам.Эдвард смотрит на это с неодобрением, но благодарение Господу, женщины вряд ли обретут право голоса при его жизни. Женщины не понимают в политике, говорит он, и не знают, куда движется мир. Я напомнила ему известные строки о том, что война воспитывает души и зовет волю к действию (Эмерсон? Надо свериться в Публичной библиотеке), в ответ на что он сказал, что я трачу время попусту, читая радикальную литературу, вместо того чтобы выполнять свои собственные обязанности, и почему у него нет чистых носков на нужной полке?Перед лицом деятельной жизни миссис Панкраст начинаю чувствовать стыд за свою собственную спокойную жизнь, но утром я получила письмо с ответом на запрос о работах на нужды фронта. Кажется, что женщины со всей Англии хотят помочь армии, и Ее Величество очень этим воодушевлена, в самом деле, она верит, что женщинам есть место на войне. (Я быстро изменила мнение о чопорной Снежной королеве!)Было бы чрезвычайно благородно с моей стороны посвятить часть своего времени помощи фронту, и мое предложение с благодарностью будет принято. Больницы — частично госпитали, частично реабилитационные центры — организуются для раненых, отправленных домой с фронта, и несколько таких центров откроются в Лондоне. В медсестрах пока нет недостатка, но, к сожалению, слишком мало людей могут справиться с практическим руководством Этими учреждениями. В письме не говорилось прямо, что Это довольно тяжелая работа и она потребует не только высоких моральных принципов (нельзя не вспомнить Флоранс Найтингейл[83] в Крыму), но на это был сделан намек в каком-то извинительном тоне.Никогда не имела дела с администрированием и чем бы то ни было в этом роде, но вела хозяйство этого дома и управлялась со слугами пятнадцать лет и участвовала в бесчисленных благотворительных комитетах, так что чувствую, что смогла бы. Не думая о том, чтобы прослыть героиней, согласилась уделять два часа в день помощи в крупном центре в Ист-Сайде, который переоборудован в госпиталь из старого мюзик-холла.Эдвард в смятении, но он уже получил назначение в отделение Военного министерства (что-то по системам учета снабжения войск провизией, как раз то, в чем Эдвард силен), и он слишком озабочен этим, чтобы обращать внимание на меня.Моя мама и сестры сильно взбудоражены этим проектом, хотя я подозреваю, что Кэролайн немного завидует. Кэролайн добра душой, но она вышла замуж за тупого и скучного армейского офицера (как я вышла замуж за скучного и тупого счетовода), в результате чего стала довольно степенной и похожей на матрону. А две дочери Дианы — достойная опора местной церкви, они трудолюбивы, как сама Диана.Мама Эдварда шокирована до мозга костей моим поступком и говорит, что это обречено на провал. Она не может понять, о чем думает Эдвард, как он позволяет своей жене работать в таком месте; леди не могут помочь войне, работая в лазаретах, и они вообще не помогут войне, а пока можно надеяться, что я буду работать с офицерами, а не с простыми солдатами. Пришла из ее дома разгневанной и сказала несколько слов, которые не пристали леди. Почувствовала себя много лучше.Потребуется несколько комплектов одежды — узкие юбки не подходят для такой деятельности, так что мы заказали вещи у портных — простые жакеты и юбки, очень практичные и даже вполне стильные, ведь жакеты можно носить поверх очень симпатичных шелковых и хлопчатых блузок. Чувствую лучше себя от этого и не понимаю, почему бороться против войны нельзя в красивой одежде.Но никто не симпатизирует мне и не поддерживает меня в этом предприятии. Не думаю об этом, однако я настроена решительно и отправлюсь в бывший мюзик-холл в Ист-Сайде первым делом завтра утром.

Глава 30Тэнси не представляла себе, как долго она пробудет в этом доме на улице Стрел, но думала, что долго. Раз или два она всерьез задумывалась, чтобы уйти и зарабатывать на жизнь самой, но Лондон казался столь огромным и столь суетным, что это пугало ее. С тех пор как люди-свиньи привезли ее сюда, она ни разу не выходила из дома одна и не знала, как найти другое жилье и работу. Одна из девочек постарше объяснила, что легче сказать, что ты хочешь уйти и сама зарабатывать деньги, чем сделать. Если не хочешь спать на улице, нужно найти комнату, даже если это будет, что называется, на третьем этаже с окнами во двор, а единственная работа, которую можно найти, — место прислуги в таверне. Но жалованье за такую работу жалкое, а часы, которые придется простаивать на ногах, будут тянуться убийственно долго.Можно быть уличной торговкой — продавать цветы, шнурки для ботинок, — но нужно иметь несколько шиллингов, чтобы сначала купить товар, выходить на улицу в любую погоду, а вырученные несколько пенсов будут уходить на аренду. По крайней мере, здесь у тебя есть комната, немного хлеба и мяса, и копченая рыба на ужин, и веселая компания. Просто Тэнси немного грустно, вот и все. Может быть, немного развлечься? Они могут все стянуть несколько медяков у ночных посетителей и опять пойти в мюзик-холл в воскресенье. Они могут пойти в Данси-холл на этот раз, это рядом с Ривер.Данси, думал Гарри, на мгновение отвлекшись от истории Флоя. Впервые он использует название действительно существующее — не считая улицы Стрел, которая могла быть где угодно. Интересно, реальное ли место мюзик-холл Данси? Один из десятков маленьких мюзик-холлов и кофеен, которые расцвели в Лондоне в те дни? Как понять, как узнать?Для вечера в Данси-холле Тэнси надела голубой плащ — одна из девушек одолжила ей, — и ей казалось, что она выглядит привлекательной, но сам вечер ей не очень понравился. Ей понравился тот, старый мюзик-холл, пусть там было жарко и многолюдно, но у Данси все было иначе. Там было один или два номера с песнями и танцами, но вечер давался в основном ради специальных номеров. «Шоу уродов, — сказала Тэнси та девочка, которая отговаривала ее от побега с улицы Стрел. — Люди упиваются этим, но я думаю, что это жестоко по отношению к бедным созданиям. Я вряд ли бы пошла сюда, если б знала, что это в программе».Тэнси тоже не пошла бы. Она тихо сидела на своем месте, не отводя глаз от маленьких освещенных подмостков, но старалась не видеть происходящего. Сперва были карлики — маленькие мужчины и женщины, — которые танцевали и показывали разные трюки, и их выступление было довольно забавным, поскольку карлики были оживленными и веселыми, и, когда публика что-то кричала им, они кричали ей в ответ, страшно гримасничая и делая грубые жесты руками. После этого выступала пара: мужчина, тощий как палка, и чудовищно толстая женщина, и это также не вызывало чувства горечи. Они спели песенку о Джеке — костлявом, как килька: «Не мог есть жирного Джек Спрэт, / Не ела постного жена. / Но вот вдвоем они / Слизали все до дна». Тэнси знала эту песню, иногда они пели ее с детьми.Но затем на сцене появился человек, о котором было объявлено: «Мировые полчеловека», — у него не было ног и был очень короткий торс, так что он выглядел в самом деле только половинкой. Его фигура была гротескной и жалкой, и в представлении его «распиливали» на столе, что Тэнси нашла ужасным, хотя публика в большинстве своем хохотала и подзуживала.После этого на сцену вышли две девочки, которые были представлены как сиамские близнецы, — их тела были соединены вместе в талии. Даже со своего дальнего места Тэнси увидела, что они совсем еще девочки, очень милые, улыбающиеся, с нежными личиками и блестящими глазами. Не разжимая своих объятий, они спели о «Мире, влюбленном в любовь», что подхватил весь зал, и под музыку этой песни хотелось танцевать; затем они спели «Три девочки из школы мы».У них были прекрасные голоса, чистые и нежные; Тэнси могла сравнить их с пением птиц по утрам. Когда они пели, то казались двумя обычными девочками, но когда они перестали петь и начали танцевать, Тэнси сжала кулаки и прикусила губы, чтобы не заплакать: было невыносимо смотреть на них, так неуклюже и криво двигались они, а все так и пялили глаза. До этого она думала, что полчеловека — это худшее, что может быть на свете, но, увидев этих двух милых девочек в безобразном, уродливом танце, она поняла, что это самое трагическое и жалостливое зрелище в мире.Близнецы, думал Гарри, оторвавшись от страницы. Сросшиеся близнецы, которых во времена Флоя называли сиамскими. Очень странное совпадение.Возвращаясь в дом на улице Стрел, Тэнси и другие девочки опять купили копченых угрей и моллюсков-береговичков. Девочки говорили, что хорошо провели время, но Тэнси возненавидела это шоу.Создатель Тэнси также питал к нему ненависть. Флой, воспользовавшись персонажем подружки Тэнси, рассказал, что когда-то, даже совсем недавно, уродство принималось обществом, такие несчастные были его частью, и в каждой деревне был свой идиот, свой святой дурак. Приятие. Терпимость. Реже, но бывало — почтение. Не потому ли, что в ранние века природа ошибалась чаще? Или потому что было больше терпимости? Как бы то ни было, неопровержимо, что девятнадцатый век и славное начало двадцатого были жестокими и порочными. Общество больше не воспринимало этих созданий как свою часть, их выставляли на всеобщее обозрение, их эксплуатировали — этому нет прощения.Гарри размышлял об этом и нашел это правдивым, хотя не совсем неопровержимым, поскольку эксплуатация всегда существовала в истории. Но вот двадцать первый век со своей блестящей высокоразвитой хирургической технологией не якшается с шоу уродов? Или?.. Да, конечно, якшается, язвительно подтвердил внутренний голос. Природа продолжает от случая к случаю выдавать такие образцы человеческой расы, и, как только это происходит, журналисты из кожи вон лезут, чтобы запечатлеть их в фотографиях и документальных фильмах. Год назад был такой случай — один американец продал права на съемку операции разделения его дочерей-близнецов, а потом потратил все деньги на наркотики.Флой надеялся, что мир изменится к лучшему, но Гарри был в этом не уверен. Природа по-прежнему совершает ошибки, думал он. Мы всюду суем свой нос, любопытствуем и подсматриваем, а то и испытываем удовольствие от человеческой трагедии. Но эта маска самодовольства мне не подходит, потому что я ничем не лучше, и, если бы у меня была хоть толика порядочности, я послал бы Марковича и «Глашатай» туда, где они и должны быть, — то есть в задницу, и отказался бы копаться в этой истории Андерсон-Мэрриот. Потому что копать нечего. Соня умерла за границей, вот и все.Но он будет продолжать чтение книги Флоя, потому что автор интриговал его: Флой жил в высоком узком доме в Блумсбери — доме, к которому так сильно привязана Симона Мэрриот, — и он создал это странное бездомное дитя, свою героиню, и с таким страстным негодованием писал о невообразимой жестокости в обращении с нищими детьми и об эксплуатации уродов в мюзик-холлах в поздние годы девятнадцатого и в начале двадцатого столетия.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон15 октября 1914 г.Антверпен пал, и Зеебрюгге тоже, и к нам попадают раненные под Ипром. Некоторые из их ранений чудовищны, рассудок некоторых из них также поврежден — не уверена, что доктора полностью это осознают. Но становится ясным, что эта война не будет делом смерти и славы, как говорят поэты, и по поводу которого герои мифов и литературыПроизносят зажигательные речи. Возможно, такой войны не бывало никогда, и, возможно, поэзия и литература заговорят по-другому после этой войны. Если она когда-нибудь кончится. Эдвард по-прежнему настаивает, что дело кончится к Рождеству, но даже в его голосе уже звучат нотки сомнения, и я думаю, что он уже сам не верит в это.Моя работа в госпитале похожа на домоуправление — отчасти это наблюдение за оплатой счетов и получение средств правительственных фондов, которые не всегда попадают по назначению, но в основном я слежу за снабжением, и за записями, и счетами на кухнях. Мысль о том, что нужно накормить столько людей, немного пугает, но мы покупаем большие мясные кости и овощи, чтобы приготовить настоящие супы, и печем свой собственный хлеб (миссис Тигг дала мне несколько прекрасных рецептов, и я уговорила ее приходить помогать каждый понедельник). Мы также пытаемся доставать цыплят, чтобы готовить бульон для самых ослабленных; недалеко от Лондона находятся несколько ферм, где разводят птицу, и они помогают нам.Но иногда я прихожу в длинную комнату, в которой теперь главная палата и которая была раньше местом увеселений и развлечений, и смотрю, чем могу помочь лежащим там раненым. Я пишу для них письма их женам и возлюбленным и читаю ответы, если они сами не могут прочесть. Письма — и ответы — всегда так грустны, что разрывается сердце.Сегодня один из раненых, который ослеп от взрыва, ощупью нашел и крепко сжал мою руку и сказал: «У вас самый прекраснейший голос в мире, миссис Квинтон», и когда я пришла домой, то уткнулась головой в подушку и Разрыдалась от жалости.18 октября 1914 г.Сегодня мы услышали, что основные силы Британии выдвинулись во Фландрию, и, несмотря на это, Зеебрюгге, и Остенде все еще в руках у немцев, но британские войска удерживают Кале.Завтра ожидаются новые раненые из-под Ипра. Кто-то сказал, что их сопровождает человек, уклоняющийся от службы по религиозным соображениям — надеюсь, что это не так, иначе солдаты будут глумиться над ним и называть трусом. Но кто-то сказал, что нет, это один из санитаров. Довольно загадочно.20 октября 1914 г.Ничего загадочного, и этот человек не уклоняется от службы, и если бы он был на пару лет моложе, то был бы сейчас на передовой, сражаясь с прусской армией не на жизнь, а на смерть.Он вошел в комнату, где я обычно работаю по утрам; на нем было старое пальто, края которого волочились по земле, он был грязным, давно не стриженным и небритым.Я не видела его почти пятнадцать лет, он стал старше, и я стала старше, но, несмотря на его усталый и запущенный вид, он не сильно изменился. Он похудел и глядел пристальнее, но он по-прежнему был человеком, бросающим вызов миру и отказывавшимся смириться с поражением.Он остановился как вкопанный, увидев меня, и его глаза засияли, как обычно. Затем в уголках его рта показалась удивленная улыбка, как если бы он подумал: я так и знал, что ты выкинешь чего-нибудь в этом роде. Я уставилась на него, потеряв дар речи (мне пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть), и через мгновение он сказал:— Шарлотта.Это прозвучало как утверждение.— Какого черта ты здесь делаешь? — Его голос был в точности тот же: глубокий и мягкий, но с памятными мне резковатыми нотками.— То же, что и ты, Флой, — сказала я. — Сражаюсь на войне.Двумя большими шагами он пересек комнату, и я была в его объятиях — и пятнадцать лет, прошедшие в тупых попытках быть достойной женой Эдварда, соблюдать приличия и условности, обратились в ничто.В Лондоне было несколько театральных музеев — самый известный из них располагался на площади Ковент-Гарден, где раньше был цветочный рынок, — и было еще множество людей в телефонной книге, которые рекомендовались историками театра. Было невозможно определить, насколько правдивы эти характеристики, но нужно будет обратиться к ним всем. Вдобавок ко всему было огромное количество книжных лавок вокруг переулка Святого Мартинса, которые торговали театральными реликвиями.Гарри тщательно составил список и начал работать с ним. Найти мюзик-холл в Ист-Энде, в теории — пустяк, на деле оказалось сравнимым с попыткой найти святой Грааль или Белого Единорога или поиском затонувшего города Лайонесс — в общем, детская игра. Беда в том, что Данси-холл мог никогда не существовать, и, даже если существовал и организовывал музыкальные представления в лондонском Ист-Энде, он мог быть снесен и разграблен. После мародеров и строителей, не говоря уже о немецкой «Люфтваффе», остатки Данси-холла могут лежать под прочными строениями какого-нибудь уродливого офис-блока. Ланселот, сэр Гавэйн и другие члены этого сборища сказали бы, что это проще простого: им стоило только вскочить в седло и блуждать вокруг королевства Лугрского, пока облако или видение не снизойдет и не укажет верного направления. Им всего лишь на время надо было дать обет безбрачия, а может быть, и бедности и крайних лишений, и Грааль сам шел к ним в руки.С этой мыслью Гарри прервался, чтобы проверить голосовую почту. Было два или три нужных сообщения, срочных: одно от Розамунды Раффан, которая интересовалась, как идет его расследование, и не может ли она помочь чем-либо, и, быть может, им снова стоит обсудить это. Любой вечер на неделе подойдет. Было невозможно не отметить, что любая ночь до третьего тысячелетия подойдет ей, и Гарри решил отложить звонок.Другое сообщение было от Анжелики Торн, которая предлагала пойти сегодня вечером в театр, а потом в клуб с несколькими друзьями. Похоже, целибат не грозил ему сегодня, но обет бедности и лишения выплывал на горизонте. Гарри перезвонил Анжелике и сказал, что согласен.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон22 октября 1914 г.Так, после всего сказанного и сделанного, я вернулась к своему статусу — шлюхи. Я грешница, и блудница, и неверная жена, война шествует по Европе, пожирая людей, а я за всю свою жизнь никогда не была счастливее.Когда я сказала все это Флою, лежа в его комнате на верхнем этаже в доме в Блумсбери — такой милый, знакомый и гостеприимный дом! — он засмеялся и спросил: неужели я не изменяла Эдварду все пятнадцать лет?Да, я не была верна Эдварду, конечно, но есть разница между неверностью, когда изменяешь телом (что не так важно), и неверностью в душе (что имеет глубокое значение).И я сказала Флою, что я изменяла Эдварду однажды или дважды (на самом деле это было шесть раз, если не считать молоденького мальчика у Клары Уиверн-Смит, и то это было только раз, днем, когда все отправились на охоту, и в любом случае он был девственником, бедное дитя, и глубоко благодарным после, так что это не считается).— Но я не думаю, — сказала я Флою, — что ты вел жизнь монаха все эти годы?— Нет.— Я так и думала, — сказала я немного язвительно. — Это твоя религия — соблазнять доверчивых женщин.Флой сказал:— Некоторые обращают молитву к Мекке, а я — к твоему ложу, Ясмин.— О, проклятие! — сказала я. — Если ты чему-то и молишься, то книгам. Своим и других людей.Я повернула голову на подушке, чтобы посмотреть на него. Мы лежали на широкой кровати в комнате, которая выходила на переполненные лондонские улицы, и его волосы лежали в беспорядке — черным шелком на белом белье. Кожа его слегка поблескивала от пота после наших недавних занятий любовью, и я понимала, что безумно люблю его. И я сказала мягче:— Расскажи мне о войне.Выражение его лица мгновенно изменилось, и свет в глазах вдруг погас.— Шарлотта, это чудовищно. Это ужасно, но будет еще ужаснее, еще хуже. Я не думаю, что будет еще война, подобная этой. — Он умолк, а я ждала. — Официально я прикомандирован к «Рейтерс», и еще я посылаю материалы в «Лондон газетт» и «Блэквуд мэгазин» по собственной инициативе, и это значит, что мне дозволяют быть очень близко от передовой. Иногда я был так близко, что помогал выносить раненых — эту работу делают уклоняющиеся по религиозным убеждениям, ты знаешь?— Нет.— Я помогал, сколько мог, — сказал он. — Особенно после того, как основные силы двинулись во Фландрию — ты ведь слышала?— Да. — Я слежу за развитием событий, читая статьи в «Таймс», разговаривая с ранеными в центре, и даже прислушиваюсь к новостям, что приносит Эдвард из Военного министерства. Мысль о Флое, окунувшимся в это, помогающем выносить раненых или убитых отделениям Красного Креста, паническим ужасом и болью отдалась в моем теле.— Да, я видел так много в последние месяцы, — сказал он. — И все это ужасно. Сражение под Ипром — они так невыносимо молоды, эти солдаты. Это разрывает сердце на части, их молодость и единственное слово, которое приходит на ум, — невинность. Ты знаешь, ни один из них не представляет, на что они идут. Они приезжают из дома, покинув все, до сих пор составлявшее их жизнь. Луга и проселочные дороги, своих возлюбленных. Из этого они попадают в темноту. В бой, в страх и боль. Некоторые из них тонут в грязи, густой, как зловонная болотная тина, и пули со свистом впиваются в их лица.Он беспокойно подвинулся на кровати, как будто прогоняя ночной кошмар.— Я все вижу этих мальчиков, Шарлотта. Я все еще вижу их на проселочной дороге с мускусными розами в полях и колокольчиками в лесах, поющих эти проклятые шовинистские песни. И ни одному из них не приходит в голову, что они направляются прямиком к братской могиле.Когда Флой говорит так, перед глазами с ужасающей ясностью встает вся картина: грязные поля и ураганные ливни, которые превращают поля в болота. Так просто представить себе, как умирают эти мальчики в боли и страхе, под крики людские и конское ржанье вокруг, и грязь засасывает их, и кровь сочится отовсюду из тел мертвых и умирающих…Но я слушала не перебивая и думала: однажды он напишет обо всем этом, и это будет для него очищением, почти все, что он пишет, — чистилище. Я не сказала об этом, поскольку некоторые области его сознания абсолютно недоступны — и так у каждого человека. Он говорил, я слушала, и я обнимала его, и мы вновь любили друг друга, в этот раз спокойнее, но так, что я плакала от любви и радости, и потом мы спустились вниз и съели то, что он купил на уличном рынке недалеко от госпиталя сегодня утром. Прекрасные свежие шампиньоны и сыр, и десяток яиц, и деревенское масло. Мы приготовили из всего этого омлет и поели за кухонным столиком, на котором лежал хрустящий хлеб, намазанный толстым слоем масла. Хотелось бы мне посмотреть, как Эдвард готовит омлет, да еще обедает за кухонным столом!Пока мы ели, Флой сказал, что, возможно, продаст этот дом: правительство интересуется собственностью в Лондоне, чтобы открыть несколько военных отделов.— Тебе ведь так не хочется расставаться с этим домом! — сказала я. — Ты любишь его. И я тоже.— Да. Я не хочу расставаться. — Он улыбнулся. — Но я не отдам его просто так, я не настолько альтруист. А когда все закончится, будут другие дома.Другие дома. Имел ли он в виду, что и я буду жить с ним? И когда война закончится, смогу ли я наконец оставить Эдварда?Как хорошо, что Эдвард на севере, составляет бесконечные списки по снабжению. Не смогла бы посмотреть ему в лицо сегодня — никого вообще не хочу видеть.Я покинула Флоя и медленно пошла домой, через сгущающиеся сумерки, и мысли мои были спутаны.

Глава 31Гарри сидел за обеденным столом в своей квартире и разглядывал полустертую, рваную по краям театральную афишу.Он провел последнюю неделю в поисках мюзик-холла Данси и за это время повидал самых разных людей: джентльменов с лицами персонажей Диккенса, которые держали таинственные книжные лавочки в самых необычных местах Лондона и носили перчатки без пальцев, как Урия Хип; исполнительных библиотекарш, предлагавших особый профессиональный поиск; девушек с чистыми голосами, ничего не понимавших в товаре, который продают, и советовавших ему записаться на рассылку по е-мэйл, она ну очень выгодная; и несколько проницательных книгопродавцев, настойчиво пытавшихся втянуть его в подозрительные торги по сомнительной на вид беллетристике и спорным первым изданиям.Он просмотрел, должно быть, сотни ящиков с театральными программками и коробок с коричневатыми открытками с изображениями актеров и актрис «беспутных девяностых» и «бурных двадцатых» и всех лет между ними и просеял бесчисленное число старых и очень пыльных афиш.И затем, когда он был уже на пределе сил и готов был послать все это к черту — «напряженные поиски так ни к чему не привели!» — на маленькой узкой улочке рядом с улицей Святого Мартинса он нашел довольно старый прокопченный и грязный книжный магазин с вывеской «Все книги по I фунту», скромно размещенной над узким фасадом. Там среди напыщенных биографий викторианских актеров и их менеджеров и красочных мемуаров леди, которые играли на одной сцене с Ирвингом[84] и с Три[85], ему попалась коробка из-под печеных бобов, доверху наполненная афишами старых мюзик-холлов.Уже почти ни на что не надеясь — не ждать же, что призрачный эпизод из прошлого вдруг оживет в старой картонной коробке, — Гарри склонился над ней и стал довольно небрежно изучать содержимое. И там, почти на дне, он увидел единственный рваный листок с объявлением о мюзик-холле Данси, «лучшем вечернем клубе Лондона; каждое воскресенье — ослепительные представления и специальные номера». Листок был почти прозрачным от старости и таким хрупким, что некоторые кусочки даже отлетели, когда он взял его в руки.Адреса мюзик-холла указано не было; Гарри подумал, что на это надеяться было бы слишком, афиша выдавалась, скорее всего, посетителям уже в самом заведении. Зато был список номеров.Лилипуты — семья карликов из Германии — были объявлены как танцующие и поющие акробаты, после них «Живой скелет», весивший 25 килограммов, и его жена, «Самая толстая женщина в Европе», весом в 250. Их имена были Питер Робинсон и Банни Смит, и они пели детские стишки. Вроде Джека Спрэта?..Был там и «половинный человек», он объявлялся просто как «мистер Джонни», но по описанию его «тело заканчивалось торсом». Гарри почувствовал в этой фразе неприятный душок похоти.Последним номером и, похоже, в качестве звезд программы значилось выступление двух сестер «Близняшки-пташки». Шрифт был подобран старательно, сами имена были отпечатаны толще других и украшены цветочками и завитками.Виола и Соррел.* * *Виола и Соррел. Гарри оперся спиной о какую-то стену, уже не замечая этой маленькой книжной лавочки, переполненной разными изданиями и публикациями.Виола и Соррел. И Флой посвятил «Врата слоновой кости» «Ш., Виоле и Соррел». Было трудно поверить, что он нашел Виолу и Соррел Флоя, но вряд ли могла быть другая пара девочек-сестер с такими именами в то время. Но означает ли это, что Виола и Соррел Флоя были сиамскими близнецами, выступавшими в этом, казалось, убогом мюзик-холле?Наконец он поднялся, заплатил за афишу, ревниво поглядывая на то, как владелец складывает се в конверт из манильского картона, и вышел наружу в толчею улиц Сохо, зажав конверт в руках. Когда он вернулся в свою квартиру, то уже не мог вспомнить точного местонахождения магазина.Он снял старую рамку для фото, вытащил не представляющее никакого значения теперь содержимое (он и Аманда на бессмысленном благотворительном сборище) и положил афишу под стекло. Затем он долго смотрел на нее, как будто он мог постичь сущность людей тех далеких времен. Виола и Соррел. Хорошо, но куда двинуться дальше? Как узнать больше? И стоит ли беспокоиться? — спрашивал его рассудок украдкой, как всегда вмешиваясь. В чем смысл? Абсолютно никакого. Ага, сказал голос рассудка: вновь Симона Мэрриот? Ах, заткнись, сказал Гарри надоевшему голосу и достал с полки «Врата слоновой кости» на случай, вдруг там окажутся еще указатели, ведущие в прошлое. В любом случае, он закончит книгу.Флой искусно раскручивал историю своей маленькой печальной героини. Он подарил Тэнси счастливый конец — по крайней мере, он намекнул читателю, что хэппи-энд в конечном итоге ждет ее. Гарри почему-то был рад этому.Один из детей, мальчик по имени Энтони, с которым Тэнси росла в страшном сиротстве старого работного дома и который на короткое время появлялся в книге во второстепенной роли, оставил сиротский приют и попал во взрослый мир. Он пришел в него, чтобы найти работу, но также для того, чтобы найти Тэнси, и в книге этому была посвящена пара напряженных глав, в которых рассказывалось, как мальчик — теперь уже двадцатилетний молодой человек — исследует сумеречный бесчеловечный мир жадных жестоких людей, которые похищают детей для публичных домов. Неизбежно поиски приводят его в дом на улице Стрел, и неминуемо он приходит туда после того, как Тэнси, которой теперь шестнадцать, набравшись достаточно смелости, сбежала из него и вскоре нашла работу в маленькой цветочной лавке недалеко от Ковент-Гарден. Она вышла из врат слоновой кости к новой жизни среди цветов и ароматов трав. Фиалок и кислицы. Что еще? — думал Гарри.Но в новой жизни Тэнси должно было найтись место для Энтони, так что с помощью старшей девочки, с которой она подружилась на улице Стрел, история близилась к встрече, к эмоциональному воссоединению героев. Гарри, критически читая эту сцену, вновь почувствовал, что Флой был раздражен тем, что не мог уложить своих главных героев в постель. Пожалуйста, без секса, вы же понимаете, мы еще только в начале двадцатого века.Книга заканчивалась глубоко радующим душу столкновением со злодеем — владельцем публичного дома на улице Стрел, и теперь автор не скрывал уже своей радости — Флой выписал каждую букву его позорной смерти.Тэнси сопровождала Энтони и видела, как Энтони зажал его в углу, обвиняя, затем связал его и, потеряв контроль над собой, избил. Гарри ждал от Тэнси истерики, но героини тех дней, по меньшей мере, героини Филипа Флери, были сделаны из более твердого материала. Тэнси наблюдала за всем из-за двери, и, хотя иногда ей приходилось сжимать зубами свою ладонь, чтобы не закричать, она ничего не сделала для того, чтобы предотвратить казнь злодея. Когда он упал на пол и кровь потекла у него изо рта, а голова была неестественно повернута вбок, она поняла, что он мертв. В голове пронеслись строчки песни, которую она часто пела вместе с другими детьми.Пустынный брег и лунный свет —Стада овец заблудших.И виселицы черный крестСкрипит и ноет жутко.Беспечный пастырь стадо велПод пенье это.Сверкает шерстка, словно мел,Взгляни на человека!Гарри не узнал строчки, но он понял их значение. Возмездие. Оправданное убийство злого человека.И утром колокол пробьет —Собаки в конуре.И свою шею тот пропьет,Кто виснет на шнуре.И волос твой срезает смерть —Пускай ты топчешь воздух.И твой каблук не будет тверд —Висят в позорных позах.Образ повешенного был поразительно точен. Гарри понял, что хотел сказать Флой, как если бы сам это написал: злодей заслуживал убийства; выданный властям, он все равно был бы приговорен к смерти. Гарри не был уверен, что разделяет точку зрения Флоя, но он безошибочно понял его логику.Потрясение ждало его в конце главы, за четыре страницы до ее завершения. Похититель Тэнси, человек, растянувший мерзкую, липкую паучью сеть публичных домов и детской проституции, был тем же человеком, что держал мюзик-холл с его душераздирающими номерами. Мэтт Данси.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон2 ноября 1914 г.Если мой ум был в смятении после того, как я пришла от Флоя, столь неожиданно вернувшегося в мою жизнь, то это переживание оказалось лишь каплей в море горя и отчаяния, которыми охвачена теперь моя душа. Не уверена, что смогу описать все правдоподобно, но если я не сделаю этого, то чувствую, что они смогут захлестнуть и уничтожить меня.Мои дети живы. Виола и Соррел живы. И хотя я пишу это на странице дневника, и хотя я долго смотрела на эти буквы, написанные мной, я с трудом осознаю это. Думала, что смогу записать свои переживания сегодня и найти в этом облегчение, но не могу; слезы текут на страницу, и я вынуждена прерваться…ПозжеПолночь, и я по-прежнему не могу описать эти переживания, они давят на меня тяжелым грузом. В общей путанице эмоций все яснее начинает формироваться чувство вины. Я должна была знать, я должна была почувствовать, что мои дети не умерли: что я за мать, если не знала, что они живут где-то в этом мире! Но ведь были похороны, и этот душераздирающий гроб, и Эдвард сказал, что они умерли.Эдвард сказал, что они умерли. К этой мысли я возвращаюсь снова и снова.2 часа ночиМне не удалось совсем успокоиться, но думаю, что нужно постараться записать все события. (Смогу ли я когда-нибудь показать эти страницы Виоле и Соррел? Возможность этого пугает меня и одновременно переполняет радостью.) Итак, я укрылась шерстяной шалью и села за маленький столик у окна. Клари (она пришла на смену Мэйзи в качестве горничной) зажгла мне огонь, и теплые угли еще освещают комнату. Света мало, чтобы писать, и я зажгла небольшую лампу и поставила ее на стол. На улице тихо, а здесь лишь размеренный бой каминных часов и треск углей умирающего огня. Мне кажется, что во всем мире я одна не сплю.Сегодня, нет, уже вчера, поскольку давно уже за полночь, день начинался как самый обыкновенный, хотя ни один день с Флоем не может быть обыкновенным. Когда я ехала в госпиталь, не случилось ничего из ряда вон выходящего. Было холодно и свежо — люблю такие осенние дни, — и я села на трамвай до центра. Эдварда это шокирует, но я люблю трамваи, я люблю наблюдать за людьми в вагоне и думать о них. Это быстрый и удобный способ проехать через весь Лондон (хотя трамвай грохочет, и внутри довольно пыльно, так что я надеваю шапочку автомобилиста и шифоновый шарф).Флой пришел в центр раньше меня, он разговаривал с человеком из группы, которую он помогал переправить из Франции. Увидев меня, он направился ко мне и сказал без предисловий:— Шарлотта, тебе нужно узнать об одной вещи. Где мы можем поговорить с глазу на глаз?И мы пошли в одну из маленьких комнат, переделанных под офисы из бывших гримерных; он усадил меня и казалось — так непохоже на Флоя, — что он не знает, что сказать дальше. Наконец он опустился передо мной на колени и взял мои руки в свои. Он начал говорить, и вся комната закружилась у меня перед глазами.— Шарлотта, любовь моя. Речь о Виоле и Соррел.— Что? — Сердце мое забилось от ожидания. Флой еще раз умолк, а затем сказал:— Они живы.Я не упала в обморок и не заплакала, хотя, скажу прямо, была готова к этому. Я только крепче сжала руки Флоя, бледная и сентиментальная, как героиня Викторианской эпохи, пока комната не перестала безумно вращаться вокруг меня. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я смогла сказать:— Этого не может быть. Были похороны. Был гроб — они похоронены, Флой! — Я опять остановилась, поскольку мне представилось кошмарное видение, как близнецы задыхались в своей могиле, еще живые. Не мертвые, а лишь уснувшие…— Что-то похоронили тогда, — сказал он и, видя мое состояние, добавил: — Нет, я не имею в виду ничего ужасного. Я думаю, гроб был наполнен камнями или чем-то тяжелым. Но Виолы и Соррел не было в нем.— Я ужасно глупая, Флой, но я не понимаю…— У меня было больше времени подумать об этом, Шарлотта, — сказал он. — Вся ночь. Послушай, мог ли Эдвард лгать тебе о смерти близнецов? Мог ли он подкупить людей?— Ты имеешь в виду, заплатить им, чтобы они подтвердили, что близнецы мертвы?Комната перестала раскачиваться, как палуба корабля в шторм, но я все еще чувствовала себя не в себе. Как во сне, где все кажется не тем, что оно есть.— Он мог так сделать, но я не понимаю зачем. Флой по-прежнему стоял на коленях возле моего стула, мои руки в его руках.— Бедная моя любовь, — сказал он очень нежно. — Ты так искренна и честна, ты целостная натура. Не все так прямы, как ты, не все полны света. В характерах людей есть чернота, и у меня она проявляется иногда. И у Эдварда. Он претенциозный и ограниченный, он кичится своими небольшими достижениями и думает, что ничего, кроме богатства и социального статуса, не имеет значения.Флой был совершенно прав, говоря об этом, хотя мне бы следовало попытаться защитить Эдварда.— Рождение близнецов поставило Эдварда перед дилеммой, — продолжал Флой. — Его видение будущего своей семьи и того, как он будет выглядеть в глазах окружающих, не предполагало двух не совсем нормальных детей. Эдвард принадлежит к той жалкой прослойке общества, которая смотрит на отклонения от нормы как помеху. И даже считает это постыдным. И он посчитал близнецов большой помехой, может быть, даже компрометацией своей мужественности. — Он улыбнулся мне нежной, понимающей улыбкой. — В любом случае он не знал, что они — не его.— Нет. Продолжай. Расскажи мне все.— Все это лишь предположение, — сказал он, — но я не знаю, как это могло произойти иначе. Я думаю, как только родились близнецы, Эдвард стал вынашивать план отдать их в учреждение. Но он знал, что ты никогда не согласишься на это.— Конечно, нет!— Эдвард знал это, поэтому он никогда не заводил об этом и речи. Он сказал тебе, что девочки умерли, заплатил нескольким людям за молчание — врачам, сестрам, церковным властям, бог знает кому еще! — и затем отдал близнецов в какой-то детский приют. Это единственный возможный ответ, Шарлотта!— Сиротский приют, — сказала я, остолбенело глядя на него. — Он отдал их в сиротский приют.Против воли ужасный образ работного дома в Мортмэйне, и вся его тьма, и тоска всплыли перед моим внутренним взором. У людей есть чернота, сказал Флой, но и у зданий есть чернота и тьма. Мои прекрасные дети были увезены в место, подобное Мортмэйну?— Флой, — сказала я, — где они сейчас? Виола и Соррел?Я вдруг осознала, что по-прежнему крепко сжимаю его руки, отпустила их и вместо этого ухватилась за деревянный подлокотник.— Они в Лондоне, — сказал он. — Я не успел узнать подробнее, что в точности случилось с ними, — мы сможем сделать это позже, — но они здесь, в Лондоне, Шарлотта.— Где?Глаза Флоя загорелись подлинным состраданием; таким я его еще не видела.— Они в руках человека по имени Мэтт Данси, — сказал он. — Почему ты подскочила?— Это сейчас не важно.— Данси владеет домами с плохой репутацией.— Он владеет борделями, — сказала я зло. — Домами разврата. Не похоже на тебя, чтобы ты прибегал к эвфемизмам, Флой.— Мне жаль. Публичные дома Данси — худшее, что можно себе представить, — сказал он, — маленькие мальчики и девочки. Но Виола и Соррел не в публичном доме; у Данси есть и другие интересы. Он держит мюзик-холлы.Я посмотрела на него беспомощно:— Близнецы не могут быть в мюзик-холле. Они дети! Им четырнадцать лет!— Данси показывает их в шоу уродов.На этот раз темнота подступила так близко, что я потеряла сознание.5.30 утраЕдва светает, но я уже слышу миссис Тигг и Клари, как они ходят внизу — звенят посудой и выгребают золу из печи. Через час — может быть, позже — я спущусь, и они приготовят мне чашку чая. Миссис Тигг удивится, увидев, что я поднялась так рано, и спишет это все на мерзкую войну, поднимающую христианок с постели ни свет ни заря, и попросит позволения принести мне завтрак в комнату.Милостивой волею судеб Эдвард еще не вернулся, он продолжает заниматься поставками в армию. Я не представляю себе, как смогу посмотреть ему в глаза после всего этого, и не представляю себе, как смогу оставаться его женой после этого. Я многое могу простить, но если подозрения Флоя подтвердятся, я никогда, никогда не прощу Эдварда.Не знаю, что делать дальше, но знаю, что найду моих детей, найду.Если Флой вызвал потрясение у читателя, назвав Мэтта Данси похитителем Тэнси, то еще большее потрясение он приберег напоследок.Двойной удар, думал Гарри, глядя на последнюю страницу «Врат слоновой кости», перечитывая в пятый или шестой раз, как Тэнси и Энтони отправляются в финале в путешествие, рука в руке на фоне заходящего солнца.Это было путешествие, о котором Тэнси не могла даже думать, и она никогда бы сама не отправилась в такое путешествие. Но Энтони хотел этого, он хотел прогнать всех призраков, и Тэнси согласилась.Они ехали на поезде — и это само по себе уже было приключением, и на станции они наняли повозку и пони — Тэнси гордилась Энтони, который разбирался в таких вещах и который знал, что нужно заплатить еще пенни сверху. Мужчина снял шапку, когда они сели в повозку, и сказал:— Благослови вас Бог, вы настоящий джентльмен.Тележка катилась по извилистым дорогам с полями по обеим сторонам до перекрестка с указателем дорог для путешествующих. Они свернули налево, и Тэнси увидела силуэт церкви вдали.Теперь здесь было много деревьев — темные тени вставали до небес, как часовые у врат прошлого… Ведь не нужно стремиться в прошлое, лучше оставить его, оставить его призраков, пусть они сами бродят по пыльным комнатам старых домов…Но есть один дом, который невозможно забыть, потому что память твоя будет возвращаться в него вновь и вновь.Дорога сделала последний поворот и стала подниматься в гору — там, на дальней стороне холма, был дом, где Тэнси, Энтони и другие дети прожили все эти жестокие, тоскливые годы.Мортмэйн.Мортмэйн…Гарри закрыл книжку Флоя и долгое время сидел без движения. Значит, Флой знал о доме кошмаров Симоны. Он знал то место, что фотографировала Симона, когда была еще ребенком. И Виола и Соррел действительно существовали, и Мэтт Данси тоже. А Тэнси? Реальная ли она героиня?Подумав, он взял телефон и набрал номер квартиры Симоны. С досадой он обнаружил, что ее нет дома, а объяснять все это автоответчику было бессмысленно. В конце концов, он просто оставил сообщение, что нашел довольно интересную информацию о доме в Блумсбери и мог бы рассказать ей о своей находке при встрече за бокалом вина.

Глава 32Роз понимала, что было слишком по-детски, слишком мелодраматично оставлять эту ужасную надпись на фотографии Мортмэйна, но это принесло ей большое удовлетворение. Нужно ловить момент, а ей представилась возможность пробраться в глупую претенциозную галерею и психологически надломить Симону, и она не хотела ее упускать.Она направилась в галерею Торн в свой ближайший выходной день, специально дождавшись предобеденных часов, когда улицы наполнены людьми и она могла пройти незамеченной. Она была уверена, что быстро сумеет превратиться в Рози, если это потребуется!Она посмотрела алфавитный справочник, чтобы узнать точное расположение галереи, и потом нашла ее очень легко. Район оживленный, со множеством магазинов, небольших ресторанов и кофеен, и это было хорошо, поскольку никто не обращал на нее внимания. Дом оказался намного красивее, чем она ожидала: одно из элегантных зданий эпохи короля Георга, которые часто встречаются в аристократических районах Лондона. Он Дорого обошелся Анжелике Торн, но Роз было все равно, как маленькая шлюшка обзавелась деньгами!Сама галерея полностью подтвердила ее ожидания: ничего собой не представляющие, но очень дорогие картины и фотографии с претензией на большое искусство. Но чего она не ждала, так это бурного всплеска эмоций, когда увидела Симону. Было уже около часа; Симона вышла из галереи и пошла по улице. На ней был длинный темный плащ спортивного покроя и яркий, янтарного цвета шарф на шее. В солнечном свете ее волосы отливали красной медью, она шла бодрым шагом, как будто жизнь улыбалась ей и она ждала только хорошего впереди.Роз смотрела на нее из-под навеса магазина и почувствовала, как будто кто-то ударил ее кулаком в живот. Вот так бы выглядела Соня, если бы выросла. Вот в кого бы превратилась Соня. Снова на мгновение Соня оказалась с ней, в их уютном мирке, где они были одни, как это было, когда Соня была ребенком. Роз исполняла любую прихоть Сони в эти годы, научив ее всему, что знала, защищая ее от мира, который мог оказаться жестоким для нее, помогала ей делать упражнения для укрепления ног и спины — Соня никогда не смогла бы шагать так беспечно, как Симона.Она вернулась в галерею Торн на следующий день, по дороге заходя в магазины, покупая то газету, то чашку чая, но не выпуская галерею из поля зрения. Огни горели в здании допоздна, и было уже семь часов, когда она поняла, что оттягивать уже нельзя. И затем Анжелика Торн — фигуру ее можно было безошибочно узнать любому, кто читал газеты и смотрел телевизор! — вышла, оставив уличную дверь незапертой. Роз успела заметить, что Анжелика разряжена, как проститутка с Пикадилли, но она только мельком взглянула на нее, поскольку сердце наполнилось неожиданной неприязнью. Значит ли это, что Симона в доме одна? Вполне вероятно. Анжелика поймала такси — никакого метро и автобусов для этой ленивой мамзели! Роз быстро перешла улицу и вошла в галерею. Если кто-то еще там, то она скажет, что пришла посмотреть на картины — а разве галерея еще не открыта для публики в этом часу? И даже если Симона увидит ее, не страшно, поскольку они никогда не встречались.Но все было тихо, и, подождав немного, Роз поднялась на второй этаж. Прямо на нее смотрела монохромная фотография Мортмэйна, и, что бы вы ни думали о Симоне Андерсон — Симоне Мэрриот, вы не могли не признать, что она очень точно передала атмосферу отчаяния и таинственности этого места.Она ощущала присутствие Сони, пока искала в сумочке помаду и писала Дом убийства и подпись — Соня. Это заставит сучку содрогнуться! Роз чувствовала очень тесную связь с Соней в этот момент, странно и глупо, конечно, — Соня была мертва, а сучка, убившая ее, спокойно разгуливала по Лондону, выстраивая карьеру, заводя друзей, зарабатывая деньги. Обида захлестнула ее всю — эта гарпия-убийца слишком долго жила безнаказанной. Возмездие, помнишь об этом? Ты должна взять жизнь за жизнь, как учит Библия, ясно и недвусмысленно, и расставить все точки над добавляя: можно взять око за око, и зуб за зуб, и руку за руку, если так. Роз выучила все это в доме своей тетки, и было приятно сознавать, что Ветхий Завет оправдывает тебя.Ее план сводился к казни, абсолютно и полностью оправданной. Симона убила Соню, она совершила убийство, и люди, совершившие убийство, должны расстаться с жизнью.Ты не можешь убить призрака, но ты и не убежишь от него.Симона пыталась не думать о призраках во время поездки, результатами которой осталась довольна. Она нашла работающий ткацкий станок Аркрайта в отличном музее недалеко от Престона, и музейный сотрудник очень помог, позволив ей фотографировать его. Она оставалась там еще пару дней, посетила небольшой паб, и сотрудник музея пригласил ее на ужин на следующий вечер.Наутро она отправилась назад через центральные графства Великобритании, выбрав другую дорогу: вдоль автострады посверкивали железные крыши старых литейных цехов. Потом пошел сильный дождь, тусклая коричневатая дымка рассеялась повсюду, и у Симоны возникло ощущение, что она идет по манчестерской галерее Лоури.Дождь, серый цвет и чувство механического труда — с восьми до пяти, чувство, что ты часть огромной машины, работающей без устали…Повинуясь внутреннему побуждению, она выехала на развязку в Сток-он-Трент: иногда эту местность называли городом гончаров — это была родина хорошей керамики и фарфора — Веджвуд, Ройал-Даултон и Минтон, — но также и родина «Анны из пяти городов»[86]. Она бродила здесь почти до вечера и сделала несколько бесподобных кадров старых печей и градирен.«Оттягиваешь время возвращения домой? — раздался коварный голос рассудка. — Ведь когда ты вернешься в галерею Торн, то придется снова гадать, кто оставил послание на фотографии Мортмэйна». — «Нет, конечно». — «Лгунья, — сказал внутренний голос — Ты знаешь, что тебе придется делать, когда вернешься домой». — «Я не слушаю», — ответила Симона.Она вернулась в Лондон ранним вечером и направила машину прямо к галерее. На улице припарковаться было негде, но в удачный вечер можно найти местечко на узкой боковой улочке неподалеку. Симоне повезло, она взяла камеры, экспонометры, лампы и штативы, отворила уличную дверь, не забыв отключить сигнализацию, вошла и заперла за собой дверь.На се голосовой почте было сообщение от Гарри Фитцглена. Симона и позабыла уже, какой приятный у него голос. Он звонил ей, чтобы сообщить, что нашел довольно интригующую информацию о предыдущем владельце Блумсбери. Ему показалось, что ей будет интересно: могут ли они встретиться, выпить и поговорить?Не было причины не отвечать на этот звонок, обычный деловой разговор. Симона по-прежнему была увлечена идеей о выставке, посвященной прошлому дома в Блумсбери, это понравилось бы потенциальным покупателям и могло быть хорошей темой для разговоров со случайными посетителями. Она записала номер Гарри, решив позвонить ему утром. Так приятно было вернуться в город и первым делом услышать его приглашение.Она медленно пошла по лестнице. Что теперь? Просто оставить здесь свои вещи и поехать домой? Завтра многое предстоит сделать — ей не терпелось увидеть, как получились снимки ткацкого станка. Нужно поехать домой, поесть и рано лечь спать. «Глупости, — сказал внутренний голос — Ты знаешь, что будешь делать. Почему ты еще не начала?» Симона нахмурилась, а затем пошла через главную галерею в заднюю часть здания.В Блумсбери была большая квадратная кухня, которая располагалась чуть ниже уровня первого этажа, так что и в солнечный день там было темновато. Осенними вечерами там было по-настоящему темно. Из нее шесть узких ступенек вели в старую кладовку, которую Симона использовала как темную комнату для печати фотографий. Это было прохладное удлиненное помещение, без окон, с каменным полом и голыми стенами. В глубине находилась старая глубокая сточная труба, вдоль стен располагались широкие мраморные полки, где, возможно, хранились прежде молоко и сыр. Там было достаточно места для увеличителя и резака, которые Симона использовала для выравнивания печатных снимков, и места для стоп-ванны и ванночек для фиксажа и проявителя. Там уже была установлена электропроводка, сейчас не в лучшем состоянии, но служившая источником энергии и света. Эта темная комната была сделана как на заказ.Она закрыла дверь, включила верхний свет, выдвинула маленький ящичек и заглянула внутрь.Она очень сильно старалась принять мамино объяснение присутствия Сони в Мортмэйне в тот день — между ней и Соней существовала телепатическая связь, и она сохранялась даже спустя годы после смерти Сони. Если тебе нужно доказательство жизни после смерти, сказала мама, вот оно, и она казалась такой счастливой от этой мысли, что Симона ни тогда, ни когда-либо после не решалась опровергнуть. Ведь правда же, что, когда они вернулись в Мортмэйн, там не было и следа Сони. «Ничего нет, видишь», — сказала мама ободряющим голосом.Но Симона знала, что в Мортмэйне в тот день кто-то был — живой, обыкновенный человек, который разговаривал с Симоной и вел ее по коридорам Мортмэйна. Кто кричал, падая в отвечающую эхом темноту колодца, и кто с тех пор возвращался к ней во сне, царапая кирпичи старой шахты в попытке выбраться…Была ли это Соня или только призрак Сони, Симона оставила ее умирать в темноте.Тогда это не казалось таким. Тогда Симона чувствовала, что в той ужасной комнате она сделала все, чтобы спасти Соню.Она склонилась над колодцем после того, как Соня упала, и глядела во тьму, охваченная ужасом. Но как бы ни была она испугана, нельзя было оставлять Соню, которая могла истекать кровью или лежать внизу с переломанными руками и ногами, живая, но не в состоянии позвать на помощь. Там мог быть выступ, о который она могла удариться, и Симона должна была вытащить ее.Когда она осторожно наклонилась над колодцем, оттуда дохнуло кислым и затхлым. Она старалась не замечать этого и заглянуть поглубже в густую тьму. Но хотя слабый свет из комнаты позволял разглядеть кирпичную кладку и ряд железных перекладин, торчащих наружу и напоминавших лестницу, дальше начиналась такая глубокая темнота, что ничего глубже пары метров вниз не было видно. Если бы только был какой-нибудь источник света!Свет. Слово взорвалось в мозгу Симоны. Был источник света, был способ навести его, конечно, был! Камера с фотовспышкой. Она могла держать камеру у колодезного жерла, сфотографировать его при фотовспышке и на короткий миг увидеть дно.Кожаный футляр лежал по-прежнему возле свитера — там, где Соня оставила его. Симона вынула камеру и перекинула футляр через плечо. Можно было сделать еще две вспышки, что означало, что ей предоставляется шанс дважды заглянуть в колодец. Она осторожно настроила аппарат; это было довольно сложно сделать в темноте, но ей показалось, что она все правильно навела.Затем она снова склонилась над жерлом. Она боялась потерять равновесие, но все же ей удалось сесть, и большая часть веса тела приходилась на пол. Камни под ногами были холодными и жесткими. Симона навела камеру так, что затвор смотрел прямо вниз; теперь она легко могла справиться с задачей при помощи правой руки, держась за камень левой рукой, и ей не нужно было смотреть в визир, ей нужно было лишь спустить затвор и заглянуть вниз. У нее будет полсекунды и, может быть, даже меньше, но этого должно быть достаточно, чтобы все увидеть.Этого было достаточно. Вспышка бросила белый сноп света в темноту, и затем темнота сомкнулась вновь, глубокая и непроницаемая. Симона села на корточки, сжав в руках камеру. Ее била дрожь и слегка подташнивало.Яркая вспышка белого света отпечаталась на ее лице и ослепила глаза, так что она не сразу привыкла к темноте. Но в ее зрачках отпечаталось нечто, что никогда не сотрется. Образ фигурки Сони, маленькой и невозможно далекой, недвижно лежащей в неестественной позе… Левое плечо Сони — то, что было немного кривым, — было вывернуто под страшно кривым углом к остальному ее телу… Из-под кожи обеих ног торчали острые кости…Но хуже всего, хуже сломанных ног и перекошенных плеч, была Сонина голова, лежащая наполовину в темной грязной луже. И была ли это только вода? Может быть, это кровь, темная и густая, сочащаяся и смешавшаяся с колодезной водой, так что нельзя отличить? Потому что кровь в темноте кажется черной, ты не знала этого, Симона? На мгновение шепот голосов вновь пронесся в ее голове. Кровь кажется черной, Симона, мы знаем об этом все…В крови или в воде, Соня лежала на спине, и ее голова, казалось, была свернута гигантскими руками. Ужасно. Ужасно.И Симона бросилась через комнаты; напуганная, вся в слезах, выбежала из старого дома на тропинку и, не разбирая дороги, поехала домой.Не было никакой необходимости хранить эту пленку. Позднее тем же вечером мама навела фонарь на колодец, и Сони не было там, и, хотя объяснение было немного непонятным и таинственным, оно положило конец обсуждению.Но Симона сохранила пленку. Она перемотала ее и вынула, осторожно укрывая отсвета. Затем обмотала шерстяным шарфом и убрала на дно ящика своего столика. Она проявила первую пленку — со снимками Мортмэйна снаружи, — мама посмотрела их, и они ей очень понравились. Один из этих снимков Симона разместила на выставке — интересный эксперимент, сказала она Гарри Фитцглену, но, конечно же, это была попытка прогнать кошмар.Они покинули Западную Эферну вскоре после событий в Мортмэйне: Симона ждала этого и не удивилась, когда мама на следующую же неделю начала звонить риэлтерам и опять говорила о том, что они блуждают, подобно цыганам, и, может быть, лучше для Симоны, если они переедут поближе к Лондону. Никто из них не заговаривал о том, что они покидают это место из-за происшествия в Мортмэйне, но Симона понимала, что они обе знают, что это главная причина.Она никогда так и не сказала маме, что была еще одна пленка с кадрами, сделанными при фотовспышке. Все эти годы она думала, что нужно уничтожить пленку из Мортмэйна, но никогда так и не сделала этого, и пленка была при ней, когда они уехали из Западной Эферны и перебрались в Северный Лондон и затем в квартиру, которую она снимала с двумя другими девушками, когда училась в училище. Это было нечто вроде талисмана наоборот; нечто, что могло однажды, несмотря на все доказательства обратного, стать свидетельством того, что действительно произошло в Мортмэйне.С тех пор как она стала работать в галерее Торн, пленка хранилась в маленьком ящике в темной комнате. Если хочешь спрятать листок, сделай это в лесу. Если хочешь спрятать пленку, сделай это в фотостудии.Симона вытащила пленку из ящика и посмотрела на нее. Затем, в свете красного фонаря, цвета ее кошмаров, она начала проявку.На заре эры фотографии недалекие люди находили этот процесс пугающим, они верили, что камера обладает способностью похищать души, и в страхе отворачивались от нее.Странным и искаженным образом это представление воплотилось в теории, поддерживаемой некоторыми исследователями-физиками, что пленка может запечатлеть сверхъестественные существа, хотя чаще этот процесс используется для разоблачения мошенничества, чем в качестве доказательства существования призраков.Симона никогда не переставала восхищаться постепенным появлением образов на белой поверхности, и, хотя она понимала, как происходит химическая реакция, иногда это казалось волшебством. Вот и сегодня она ждала чуда, когда, склонившись над рабочим столом, наблюдала, как образы выплывают на бумагу.Первые два снимка — снятые снаружи Мортмэйна — вышли удивительно хорошо. Симона вгляделась в них. Да, в них были четкость и контраст светотени, и с технической точки зрения они неплохи.Она перешла к следующему, сделанному внутри центрального холла здания. Тени и ветхая лестница… и изящный орнамент на каменной арке… Сердце Симоны сжалось и затем заколотилось быстро-быстро. Там было что-то еще, прямо на границе поля зрения. Она склонилась над столом, пристально вглядываясь. Да, вот оно: размытое цветовое пятно, как если бы кто-то пробежал перед камерой. Будто бы человек, одетый в вишневый свитер, промелькнул перед камерой так быстро, что она не успела поймать его. Как нечеткий отпечаток пальца, как твое собственное отражение в запотевшем зеркале ванной комнаты. Симона рассматривала эту несфокусированную деталь несколько секунд и затем перешла к последнему кадру.Вот он, думала она, почувствовав, что в горле у нее пересохло. Вот в этот момент я наклонилась над вонючим кирпичным парапетом и навела камеру вниз. Вспышка молнией осветила всю шахту колодца, и я увидела внизу ее — Соню. Но увижу ли я ее теперь?Шахта резко и точно вошла в фокус, она казалась длинным узким тоннелем, окаймленным иссохшими черными кирпичами. И там внизу лежала маленькая разбитая фигурка, острые кости торчали из-под кожи ног, голова запрокинута набок под тем безумным неверным углом, что Симона видела тогда, много лет назад, и не смогла забыть. Половина лица была обращена к камере, и один глаз обвиняюще и недвижно смотрел вверх. Другой стороной голова лежала в луже запекшейся грязной черноты. Потому что кровь становится черной, помнишь, Симона?..Симона почувствовала, что она сидела согнувшись над столом так долго, что мышцы шеи затекли. Она откинулась назад, попытавшись расслабить их, по-прежнему не отрывая глаз от фотографии. Камера, конечно, может лгать, и так бывает часто, но теперь она не лгала. Соня была в Мортмэйне в тот день, и она умерла там, перед ней лежало доказательство. Мама сказала, что Соня умерла вскоре после рождения — после операции разделения, — и значит, мама лгала по какой-то причине или сама не знала правды. Симона не знала, чему верить. Мне нужно ей сказать, думала она, приходя в ужас при одной мысли об этом. Я позвоню ей сразу, как только доберусь домой, и скажу ей, что это действительно была Соня и что я действительно убила се.Но затем слабый голос прошептал: «Но когда вы вернулись в Мортмэйн немного позже, Сони уже не было там. Мертвые не могут подняться и сами выбраться из колодца». Симона задумалась об этом, и голос внутри вдруг сказал: «Конечно, она не могла выбраться сама. Но кто-то мог ее вытащить».Кто?Женщина, которую ты видела в Сонином сознании. Безвкусно одетая женщина с каштановыми волосами и нервными руками, которую Соня хотела убить.Симона живо вспомнила лицо женщины, хотя она видела ее лишь мельком в сознании Сони. Но этого оказалось достаточно: она навсегда запомнила ее, и женщина, кем бы она ни была, стала одним из призраков и частью воспоминаний.

Глава 33Из дневника Шарлотты Квинтон10 ноября 1914 г.Все эти годы я хранила память о Виоле и Соррел как о маленьких кудрявых созданиях, лежащих в своей кроватке, пребывавших в тепле и безопасности, окруженных любовью. Это было доброе воспоминание, его легко было хранить в памяти. Но теперь мне нужно смириться с мыслью, что оно стало ложным и превратилось в кошмар. Виола и Соррел были украдены из своего теплого и безопасного убежища, скорее всего, Эдвардом и отвезены в Мортмэйн. Были ли они там в тот день, когда мы пришли туда с Мэйзи, в тот день, когда Робин, Энтони и другие дети совершили свою страшную месть торговцам детьми? Мертвец на воздухе стоит…Когда бы их ни увезли в Мортмэйн, они, должно быть, оставались там долгие годы, запертые в этих мрачных стенах. Они жили как два оборвыша — сиротки, ненужные дети, принужденные работать, мыть, скрести и драить, выбирать паклю… О господи, были ли у них счастливые минуты? Были ли у них друзья, проявляли ли к ним хоть немного жалости? И поняли ли они, что случилось, когда их похитили торговцы детьми, люди, которых Робин называла свиньями, и когда их показывали в шоу уродов, а люди платили за то, чтобы на них поглазеть?Если бы не Флой, чувствую, что могу сойти с ума, думая об этом, или заболеть. И тогда Эдвард с сожалением сдаст меня саму в учреждение, и люди будут говорить: о, бедная Шарлотта, она так и не смогла перенести смерть двух этих бедных страдальцев-детей… И мать Эдварда будет говорить всем, какая это трагедия, но что вы хотели, у Шарлотты никогда не было запаса жизненных сил, она так и не смогла подарить бедному Эдварду сына… Когда я думаю, какую роль мать Эдварда могла сыграть в этом, я действительно схожу с ума, поскольку я никогда не поверю, что злая карга не участвовала в этом мерзком заговоре!У Флоя мало информации о Мэтте Данси, и всю эту историю он узнал от солдата, который попал в госпиталь после ранения шрапнелью. Он пришел навестить своего Друга, другого пациента, и в разговоре упомянул о путешествующей труппе артистов. По его словам, близнецы спели несколько песенок в конце представления, но он не получил удовольствия от этого зрелища; жестоко выставлять этих несчастных в шоу, хотя у девочек очень нежные голоса. (Я знаю, что это совершенно нелогично, но я впадаю в ревнивое бешенство, когда думаю, что Данси или его миньоны учили моих детей пению…)Ирония всего этого в том, что госпиталь, в котором я работаю, прежде занимал мюзик-холл Данси, до того как военное министерство реквизировало его. Теперь Данси вывел своих артистов на улицу (думаю, что выражаюсь верно) и путешествует с ними по стране. Близнецы названы как близняшки-пташки, что я нахожу действительно ужасным.Флой дотошно расспрашивал солдата, но ему удалось узнать только, что Данси и его шоу выступали на окраинах Лондона, в Хакни и Хокстоне, но неделю назад они покинули город.15 ноября 1914 г.Читала за завтраком статью в «Блэквуде» о планах правительства снова ввести обязательную военную службу. На сегодняшний день закон распространится только на неженатых мужчин от восемнадцати до сорока — не могу избавиться от глубочайшего сочувствия этим мальчикам, посланным в бой, и не могу забыть образы, что рисует Флой, — эту топь полей, и непрестанный железный дождь пуль, и все эти душераздирающе-молодые мальчишки, умирающие в боли и смятении, и ржанье испуганных лошадей. Однажды Флой напишет об этом, и, если он это сделает, это будет книга обжигающего горя.С утренней почтой пришло письмо от Эдварда, который раздражен тем, что ему приходится заниматься тем, что он называет мелкочиновным постоем, — уверена, что когда он пошел добровольцем в Военное министерство, то представлял себе это так: аккуратные слуги, и пуховые перины, и приличные напитки перед обедом с полковником. Он раздражен, что война ведется неэффективно, это бессмыслица — сокращать рацион: и слуги получали так же, как и господа, когда он воевал с бурами. Он думает, что желудок его плохо переносит эту пищу, и явно рассчитывает на мое участие. Мне плевать, я даже надеюсь, что его желудок испытывает адские муки.Однако Эдвард уверен, что война кончится до Рождества, хорошо бы. Он приедет домой на этот уик-энд и ждет не дождется, когда увидит меня. С самой нежной любовью.(Уж я позабочусь о том, что никакой любви, тем более самой нежной, ему теперь никогда не дождаться от меня.)2 часа дняСегодня мне не идти в госпиталь, и я чувствую вину за то, что наслаждаюсь окружающим меня домашним уютом. Провела утро за письмами и подвела счета вместе с миссис Тигг. Теперь трудно с продуктами; непонятно, куда катится этот мир; сварить ли мне яйцо на ланч?Как раз в это время пришло срочное сообщение. Почерк Флоя. Глупо, что один лишь взгляд на него заставляет сердце так учащенно биться.Флой пишет, что должен поговорить со мной срочно: могу ли я прийти к нему прямо сейчас? Он нашел Мэтта Данси и его актеров. Они уехали из Лондона три дня назад и направляются в Уэльс-Марш.9 часов вечера.Я сложила кое-что из одежды в дорожную сумку и пишу это в своей спальне, ожидая Флоя с лошадьми. (Миссис Тигг пришла в ужас, узнав, что я отправляюсь верхом, да еще на эту ужасную станцию Паддингтон, где гуляет ветер: «О чем вы думаете, мэм!», но не то меня заботит. Я поеду за моими дочерьми на тачке, если это будет единственное доступное средство.)Прошло всего два часа, как мы разговаривали с Флоем. Данси, кажется, едет в Мортмэйн, что мне кажется странным, но Флой думает, что он спасается от преследования полиции. Он такой подлец, что мог нарушить любые законы, и Мортмэйн для него — хорошее убежище, особенно если он заодно с церковным сторожем.Но когда Флой сказал, что поедет к Данси один, я поглядела на него недоверчиво:— Без меня?— Да.Он беспокойно прошел несколько раз взад-вперед по комнате и затем сказал:— Шарлотта, ситуация может оказаться крайне затруднительной. Мы не знаем юридических нюансов. Я подозреваю, что Данси мог легально удочерить Виолу и Соррел — Эдвард мог подписать какой-нибудь договор об отказе от притязаний. И если Данси — преступник, спасающийся от правосудия, он может быть опасен и жесток.— Плевать мне на его жестокость, — сказала я. — Флой, ты не можешь оставить меня в Лондоне, а сам поехать за Виолой и Соррел. Ты не можешь!— Все это может быть для тебя сильным потрясением. Он замолчал, проводя пальцами по своим волосам.Я сказала, что если он не возьмет меня с собой, то я тогда одна поеду в Западную Эферну, найду там Мэтта Данси и, скорее всего, пристрелю его.— Любимая моя, — произнес Флой с бесконечной нежностью, — у тебя даже есть пистолет?— Нет, но если нужно, я украду.Мы посмотрели друг на друга, и затем с жестом отчаянного смирения Флой сказал:— Хорошо, мы поедем вместе. Насколько я знаю, поезд отходит от Ватерлоо в десять часов. Ты будешь готова к девяти, если я заеду за тобой?— Конечно.— А что с твоей семьей? Твои родители и сестры? Они по-прежнему живут там? Нужно ли тебе остановиться в доме отца?— Нет. — Я уже думала об этом. — Нет нужды, чтобы моя семья знала об этом, по крайней мере пока.— Но там есть люди, к которым ты захочешь зайти?Я подумала о Мэйзи, живущей в респектабельной посредственности со своей дочкой: я посещала ее пару раз, когда навещала родителей, и ее девочка была милым, хотя довольно тягостно-примерным ребенком. Но Мэйзи с таким рвением заставляет ее жить в покаянии, суровой жизнью по Библии, что я на себе почувствовала их холодное осуждение. Потом я подумала о Робин и Энтони, которые столь таинственно исчезли и чей след я потеряла безвозвратно.Я сказала Флою:— Нет, мне сейчас никто не нужен. На время этой поездки я — замужняя респектабельная леди, путешествующая по срочным делам в военное время. Никто не удивится, но даже если так, то мне плевать. Мы снимем две комнаты в гостинице «У моста».— Что, если тебя увидят, узнают? Шарлотта, ты провела детство в этих местах, и если мы поедем по городам в поисках Данси…— Я надену вуаль, — сказала я отчаянно. — У меня есть этот дорожный набор. Вуаль толстая, как саван, черт возьми! И если кто-то заговорит с нами, я притворюсь иностранкой. Бельгийской беженкой.Флой покорно опустил руки, но сказал:— А что с Эдвардом?— Ах, плевать на Эдварда, — сказала я, хотя и использовала слово покрепче, что мне не кажется уместным здесь записывать. — Эдвард все еще в отъезде, сражается на войне из офиса. Так что он вряд ли узнает даже, что я тоже в отъезде. Но если это тебя беспокоит, я могу оставить ему письмо, что поехала навестить своих сестер.Было уже восемь вечера, когда Симона наконец вышла из галереи Торн. Она включила сигнализацию и осторожно заперла дверь, чувствуя крайнюю усталость. Встреча с призраками — трудное дело, так ей показалось.Призраки. Что бы ни произошло тогда, Соня не была призраком, она была живым, дышащим существом. Симона не оставила мысль позвонить матери, хотя она еще не знала, как рассказать ей. Но она позвонит, как только доберется до дому. Может быть, она сначала запишет то, что нужно сказать, прежде чем звонить, да, так будет легче. Но как бы она ни старалась, все равно предстоит сказать ужасную вещь — что она все же убила Соню, и они должны подумать, что это за темноволосая женщина, потому что ясно, что она во всем этом замешана.Как хорошо, что машина здесь и можно ехать прямо домой. Она добралась до квартиры, припарковалась позади здания и вышла, заперев дверцу машины. Она уже поворачивалась, чтобы пойти узкой тропинкой к своей двери, как из тени примыкающего здания вдруг вышел человек и встал перед ней. Симона в мрачном предчувствии подняла голову: в Лондоне всегда существует опасность встречи с хулиганами и грабителями, даже на самых безобидных тихих улочках.Это был не хулиган и не грабитель. Симоне показалось, что она попала в омут кошмара, сама того не заметив, или что время каким-то образом повернулось вспять, потому она точно никогда раньше не видела этого лица, но узнала его сразу. Темные волосы без какой-либо прически, невыразительные черты лица и довольно жесткие маленькие глазки. Похожа на какую-то невзрачную птицу, вот только рот с тонкими губами напоминает раскрытую мышеловку, и руки — нервные и неспокойные… Симона мгновенно узнала в ней женщину, которую видела в сознании Сони в тот день; невзрачная, неприметная женщина, которую Соня так люто ненавидела и которая стала частью кошмарного сна Симоны, вечно возвращавшегося к ней.Мгновение Симона вглядывалась в нее; мысли беспорядочно кружились в голове. И вдруг она поняла, что время раскручивается не вспять, а всего лишь вперед, поскольку теперь вокруг глаз женщины и в углах рта четко различались морщины, которых не было во сне; и это было самое страшное, поскольку призраки не старятся, они замирают в своем особом состоянии времени, пространства и бесконечности…Она уже собиралась было что-то сказать, но, прежде чем ей удалось собраться с мыслями, женщина резко вытянула вперед руку в перчатке, в ней что-то мелькнуло, и затем Симона почувствовала острую боль в руке. Знакомая улица и дверь ее дома всего лишь в нескольких метрах опрокинулись и закружились, и ей показалось, что она падает в обморок.— Ты не потеряешь сознание, — сказала женщина, вытаскивая шприц. — Я уколола тебя хлорпромазином — ты станешь беспомощной, но не вырубишься.Симона с трудом спросила:— Зачем?Но женщина уже крепко сжала ее руку и поволокла вдоль улицы. Она казалась необычайно сильной.— Моя машина рядышком, — сказала она. — И теперь остается только сесть в нее; ты будешь на заднем сиденье, но я тебя привяжу; а еще я свяжу твои запястья и лодыжки, так что ты и шелохнуться не сможешь. И если кто-то спросит нас, прежде чем мы сядем в машину, я скажу, что тебе плохо, а я медсестра и везу тебя в больницу. Я ведь и в самом деле медсестра, так что, скорее всего, мне поверят. Вот, мы уже пришли. Давай залезай внутрь.Симона надеялась, что кто-то пройдет мимо, и она сможет позвать на помощь, но машина женщины была в двух шагах, и в это время дня людей на улицах не бывает. Ее толкнули на заднее сиденье маленького «седана», и женщина склонилась над ней. Симона почувствовала, как что-то обвилось вокруг ее запястий — жгуты из жесткого пластика. Вроде тех, которые накладывают в больницах с табличкой с твоим именем. Она вспомнила, что женщина сказала, что она медсестра. Но все казалось таким далеким и словно в тумане, и Симона не знала, сколько времени прошло и на самом деле ли это все происходит. Может быть, это возвращение знакомого кошмара, и скоро она проснется.— А теперь твои лодыжки, — сказала женщина, наклоняясь вниз. — Хорошо. Теперь пристяжной ремень. Я не хочу, чтобы нас остановила полиция, потому что мы не пристегнули ремни.Она застегнула ремень вокруг Симоны, затем поднялась, закрыла заднюю дверь и села на место водителя. Симона пыталась вытянуть руки, но то, чем женщина уколола ее — хлорпромазин, так она сказала? — повергло ее в такую слабость, что она не могла и пальцем пошевелить.— Даже не пытайся освободиться, Симона, — сказала женщина, взглянув на нее в зеркало. Ее глаза были похожи на маленькие жесткие камушки. — А, да, я знаю твое имя, — сказала она тише. — Я знаю о тебе многое, Симона. Я следила за тобой, и я ждала этой встречи долгие голы. Я знаю гораздо больше, чем ты можешь себе представить.Она завела двигатель, и машина поехала.— Куда — ты — везешь — меня? — Произносить каждое слово было так же трудно, как взобраться на гору, но Симоне удалось это.— Нам предстоит долгий путь, Симона, — сказала женщина. — Сегодня мы отправляемся в Мортмэйн.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон16 ноября 1914 г.Сегодня утром мы пойдем в Мортмэйн, Флой и я.Я была готова пойти туда прямо ночью, но Флой сказал (с убийственной мужской логикой!), что уже полночь — не самое подходящее время идти куда-то, а особенно в этот дом.Так что я сдерживаю себя с терпением, на которое только способна последние семь или восемь часов, и смогла даже съесть маленький завтрак (чашка кофе и тост), и теперь я готова: надела сшитый на заказ костюм (коричневая саржа) и кремовую шелковую блузку. Понимаю, что эти записи об одежде кажутся легкомысленными, когда, может быть, очень скоро я увижу моих дорогих потерянных дочерей — спустя четырнадцать лет, но отказываюсь признать, что это недостойно внимания. Хотя бы потому, что описание одежды помогает заполнить время до выезда в Мортмэйн. Темный саржевый костюм, маленькая коричневая шляпка с бронзовой отделкой, ботинки на пуговицах, янтарные бусы и брошь, батистовый платок, опрысканный лавандой…Я думаю, что боюсь больше, чем когда-либо в жизни, но я и виду не подам.9.30 утраОкна моей спальни в гостинице (маленькая комната, но очень уютная и прекрасно меблированная) выходят на дорогу, и я открыла окно, прислушиваясь к звукам утра. Воздух в деревне всегда другой, чем в Лондоне, и я люблю осенние запахи — золотых, бронзовых и медных листьев, смешанный с мягким запахом дождя, и хризантем, и костра…Внизу я слышу, как Флой договаривается насчет тележки и пони, которыми пользуются посетители гостиницы «У моста», и мы выедем в 10 утра. Через час или два произойдет самая важная и самая неожиданная встреча в моей жизни.

Глава 34Из дневника Шарлотты Квинтон20 ноябряВот уже три дня мы с Флоем в Западной Эферне. Мы начали поиск в первый же день, отправившись в Мортмэйн на пони с тележкой, и попросили кучера вернуться за нами в полдень. (Даже не подумала бы об этом, но Флой иногда проявляет неожиданную практичность.)У нас не было точного плана; все, что мы собирались сделать, — это приехать туда, найти церковного сторожа и затем узнать у него, что стало с двумя близнецами, соединенными от рождения, которые были привезены сюда в первые недели 1900 года.— Это было так давно, — сказала я с сомнением Флою, когда мы слезли с тележки и прошли первые метры по направлению к дому.— Четырнадцать лет. Всего лишь точка на бесконечной прямой времени. Едва больше веса микрокосма, плавающего в море вечности. — Когда Флой столь беззаботно лиричен, он скрывает свои чувства. Я знаю, что он прячет их сейчас, его голос был нежен, но я видела, как глаза его блуждают по дому, до которого еще идти по дороге, и мне показалось, что его слегка передернуло.Я надеялась, что Мортмэйн не будет таким зловещим, Как тогда, но я ошиблась. Мортмэйн заставлял и заставляет человека содрогаться. Все годы я помнила это место мрачным и темным, но сегодня было солнечно, и кроны Деревьев окутывала легкая дымка. Но от этого Мортмэйн смотрелся отнюдь не лучше, даже в солнечный день место было ужасным. Казалось, он олицетворял собой мрак ночи и не принимал дневной свет.Мы молча шли по дороге, но когда мы приблизились, Флой сказал:— Шарлотта, лучше возьми меня под руку, как будто мы женатая пара, хотя…— Хотя лучше бы мы выглядели чужими, как люди, давно женатые, и вели себя так благовоспитанно, как если вовсе не были женаты?Его губы тронула легкая улыбка.— Ну и ну, кто-то занимался твоим воспитанием, пока меня не было. — Он помолчал, посмотрел на меня и сказал совсем другим голосом: — Готова, любовь моя?Конечно, я не была готова и никогда не смогла бы быть готова к этой встрече, но когда Флой так смотрит на меня и так называет меня ласковым голосом, я проникаюсь чувством, что смогу переплыть океаны и покорить горы. И я сказала твердо:— Да, я готова, — и с чувством, что погружаюсь в знакомый кошмар, я подошла к двери и стукнула молотком по старому, гулко отозвавшемуся дубу.Нам открыла девушка какого-то испуганного вида, она нервно оглядела нас, сжимая края передника и неуклюже приседая, а затем удалилась, пятясь, чтобы позвать кого-то. Через несколько минут мы сидели в маленькой комнате напротив мужчины с маленькими глазками и отвисшим подбородком и женщины рядом с ним. Я вспомнила эту женщину, я видела ее в Женском цехе тогда — тот же крысий оскал и холодные глаза, — но я не была полностью уверена.— Итак, — сказал Флой вежливо, — мы ищем двух девочек, которых привезли сюда четырнадцать лет назад.— Это невозможно.Слова вылетали как гравий, и я увидела, как губы Флоя сжались. Но он только сказал:— Их родная семья очень хотела бы их найти.— Что-то долго собирались. Четырнадцать лет.— Семье сказали, что они мертвы, — сказал Флой, и в его голосе послышалась злость.Я взглянула на него и подумала: не теряй терпения. Флой, пожалуйста, сейчас редкий случай, когда это не то, что нужно…Или он угадал мою мысль, или же сам пришел к такому заключению, но когда он снова заговорил, показалось, что он укротил свою злобу:— Мы знаем, и адвокаты знают, что, когда детей забирали, были допущены некоторые нарушения закона. Наши поиски привели нас сюда. — Пауза длиной в четыре сердечных удара.Я наблюдала за мужчиной и увидела, что упоминание «адвокатов» заставило его скорчить кислую мину. И если кто-то из них потерял бы терпение, то не Флой.— Мистер Данси вовлечен в похищение детей, — сказал Флой. — Мы знаем это.Те двое переглянулись, и мужчина сказал:— Мы знаем мистера Данси. Мы не говорим, что не знаем его.— Но это касается бизнеса, — сказала женщина.— А! — Флой наклонился вперед. — Так вы знаете Данси! А девочек? Вы знаете, что случилось с девочками? Скажите, а то это станет достоянием полиции. Лучше вам сотрудничать со мной.Они опять переглянулись. Было ясно, что эти двое не знали, кто с ними разговаривает, и никто из них не осмеливался спросить, кто он такой.Затем мужчина сказал:— Нам дали законные права тогда, четырнадцать лет назад. Все по закону. А что до похищения, то этого не было.— Опекунство было передано попечительскому совету, — сказала женщина уверенно. — Подписано отцом в этой комнате и заверено судьей.Подписано отцом. Отцом. Я уже знала об этом, но эти слова, официально доказывавшие жестокий обман Эдварда, отозвались во мне глубокой печалью. Не утешало и то, что Эдвард не был в реальности отцом детей.Флой сказал:— Где девочки сейчас?— С Данси, — угрюмо ответил мужчина. — Некоторых он забирает себе.— В мюзик-холл? Или в публичный дом?— Мы не задаем вопросов. Мы отвечаем перед советом и ни перед кем больше.— Это, должно быть, довольно странный совет, если он отдает детей в руки человека, который их направляет в шоу уродов или в публичный дом, — сказал Флой. Он все еще сдерживал себя, но уже с трудом.— Данси — это и есть совет, — сказал мужчина. — Мортмэйн принадлежит ему. На его деньги он содержится, и дети принадлежат ему. Он оформляет над ними опекунство. В большинстве своем они сироты или внебрачные дети. Никому не нужные. Все легально. Поэтому все, что он делает с ними, когда они становятся старше, в его праве.— Но я здесь видела женщин. Они взрослые.— О, мы берем и пауперов[87], — сказала женщина бесцеремонно. — Этого требует закон о бедности. Мортмэйн подчиняется закону о бедности.— Вероятно, в обмен на некоторые льготы от церковных властей? Я думаю, вы это имели в виду. — Флой задумался и затем спросил: — Где Мэтт Данси сейчас? Он живет здесь?— У него здесь есть комната, — сказала женщина неохотно. — Но он бывает здесь не часто. Обычно он в Лондоне.— Сейчас он не в Лондоне. Он уехал сюда уже неделю назад.Мужчина посмотрел на женщину и пожал плечами.— Он забрал своих артистов и ездит с ними по городам вот уже две недели, — сказал он.— В Лондоне стало слишком жарко?— Мы не знаем. Он приехал сюда две или три ночи назад и говорил о поездке по окрестным городам. Все по делам. По его делам. Многие таверны хорошо платят за шоу.Многие таверны хорошо платят.Эта часть Англии — настоящий лабиринт, паучья сеть маленьких деревень и сел, и, несмотря на то что, как указал Флой, я провела здесь детство, я знаю, что очень трудно будет найти Данси в любом из этих мест.— Трудно, но не невозможно, — сказал Флой. И затем, нахмурившись, прибавил: — Шарлотта, может, ты останешься в гостинице, пока я буду искать?Но мы наняли лошадь и повозку в постоянное пользование — это единственный вид транспорта в этой области — и начали упрямо искать его от деревни к деревне. Я думаю, мальчик, управляющий повозкой, счел нас безумными или одержимыми, но Флой платит ему хорошо, и он не задает вопросов. Мы возвращаемся в гостиницу каждый вечер, обедаем в маленькой кофейне и падаем от изнеможения.Флой не знает усталости. Иногда я начинала плакать от усталости или от отчаяния, а он был бесконечно терпелив. Мы вовлечены в странную охоту, и ближе к концу она обретала черты кошмара — такого кошмарного сна, когда ты безрассудно скачешь по бескрайним незнакомым полям, но не можешь поймать невидимую добычу.Но наша добыча не была вовсе невидимой: в деревнях, куда Данси привозил своих артистов, он оставил грязный след. Да, они видели шоу, говорили нам люди на милом, мелодичном местном наречии. Грустно, что в шоу выступали эти бедные создания — это нельзя назвать настоящим представлением, но у нас почти нечем развлечься, а это ведь хоть какая-то перемена? Дети и другие. И в конце были прекрасные певицы. Хорошо, когда слышишь хорошее пение.Сейчас десять часов вечера третьего дня, и мы пообедали в гостинице; подавали вкусную баранину и яблочный пудинг с напитком из сидра и молока, и завтра мы поедем в район Макинлета: там много деревень, расположенных близко друг к другу. Кажется, туда Данси отправился со своим шоу. Они дадут два представления в одном из старых сараев, используемых бродячими артистами, а теперь там выступает местный хор и даются детские концерты, и Флой думает, что там наконец мы найдем Данси. Деревни находятся несколько южнее, чем мы ожидали, но Флой, изучив карту, сказал, что путь не очень длинен. Около двадцати километров.Я проехала бы и в тысячу раз больше. Я пошла бы босая по воде и в бурю и вскарабкаюсь на мильтоновские железные стены охваченных огнем Злых Щелей[88], чтобы только найти Виолу и Соррел.Ехать пришлось довольно долго, но Роз проехала бы и тысячу километров, чтобы только свершить возмездие над тварью, которая убила Соню.Но она не привыкла ездить на такие большие расстояния, а еще она беспокоилась о том, правильно ли сделала укол хлорпромазина. Что, если Симона освободится от пластиковых жгутов на запястьях и лодыжках?Но Рози подгоняла ее, и путешествие завершилось без проблем, пока беспомощная Симона лежала в полуобмороке на заднем сиденье. Роз поняла, что глупо было паниковать: разве можно было не доверять себе, она ведь столько лет в больнице делала уколы и никогда не ошибалась с дозой! Что же касается всего остального, то теперь, когда пришло время, ее проворство и хитрость сослужили ей хорошую службу.Сегодняшнему дню предшествовало тщательное планирование и составление самого подробного распорядка дня. Роз долго следила за Симоной, прекрасно узнала ее образ жизни и решила, что лучше всего подойдет вечер пятницы. Пятница. Ее сердце нервно колотилось от напряжения при мысли, что она близка к цели. Пятница.Поскольку сестра Раффан не могла без предварительного уведомления покинуть свое рабочее место, то в начале недели Роз попросила дать ей четыре выходных начиная с ночной смены в четверг. Она посетовала, что слишком поздно объявляет об этом, но в семье возникли некоторые проблемы, сказала она грустно. Она попытается вернуться через два-три дня, так что сможет приступить к работе уже в понедельник утром. С этим не возникло затруднений, потому что она редко отгуливала полный отпуск, и координатор работы сестер был счастлив пойти ей навстречу, а другие операционные сестры смогли заместить ее, пока она отсутствовала. Такая сознательная, добрая, надежная сестра Раффан. Никакой частной жизни; конечно, интересно, что она делает в свободное время, как у нее дела с сексом…И вот — подумать только! — когда все было устроено, эта сучка от искусства, Симона, вдруг исчезла! Ее машины не было на парковке у дверей дома, и сама квартира была пустой и тихой — Роз проверяла каждый вечер. Это вызывало беспокойство, и Роз позвонила в галерею Торн, спросив Симону.Анжелика Торн, надменная кошка, взяла трубку. Она сказала, что Симона сейчас отсутствует, ее нет в Лондоне.Уехала! Нет в Лондоне! Все истории преступных замыслов — реальных или выдуманных — говорят, что преступник упускает в своем плане только маленькую деталь — Роз всегда с улыбкой думала об этом, потому что была уверена, что сможет предсказать любую возможность. Теперь казалось, что она ошибалась.Анжелика спросила, что передать Симоне, и Роз была к этому готова. Она сказала, что звонит по поводу посещения дантиста. Они перепугали даты и теперь пытаются назначить новое посещение. Она когда-то видела этот эпизод в кино и теперь с удовольствием использовала сама. Она сказала, что ей лучше поговорить прямо с мисс Мэрриот. Не знает ли Анжелика, когда она вернется?Она ждала, и сердце ее колотилось от нервного напряжения, но Анжелика ничего не заподозрила. Холодным тоном женщины, знающей себе цену, она ответила, что Симона вернется в пятницу — еще до наступления вечера, но галерея будет уже закрыта. Но она может оставить записку на столе Симоны, если нужно.— Одну минуточку… — Роз притворилась, что размышляет. — Нет, лучше не беспокоить вас, я брошу ей записку в почтовый ящик. Спасибо огромное.Пятница. Симона должна вернуться в пятницу. Она заедет в галерею, после чего отправится домой. Прекрасно. План даже не нужно менять.Роз спокойно отработала свою смену в четверг вечером — две обычные гастроскопии по графику и одно срочное удаление аппендицита мальчику, привезенному сразу после ланча. Ничего особенного. Она покинула больницу около семи и поехала домой. Ей нужно было собрать сумку и отменить доставку молока на время уикенда. Она не хотела вернуться и первым делом увидеть у дверей ряд бутылок с прокисшим молоком.Когда Роз вернулась в больницу Святого Луки после смерти Сони, большинство сестер, которых она знала, уволились или уехали, но координатор сестринской службы был так рад принять кого-то с опытом, что встретил Роз с распростертыми объятиями и позволил ей записаться на курсы усовершенствования, прежде чем приступить к работе в операционной. Легко было вернуться к прежней жизни: съемщики оставили дом ее тетки, и теперь, когда у нее появился стабильный доход, она приобрела машину, которую так давно обещала себе купить, и записалась на курсы вождения. Никто особо не спрашивал о том, что она делала все эти годы, и было легко создать туманный образ больных стареющих родителей, которые нуждались в ее помощи эти несколько лет. Такая ситуация легко вписывалась в образ Роз.Жизнь шла по кругу, в любом случае. Ей думалось, что она неизбежно должна была вернуться в больницу Святого Луки, точно так же, как она возвращалась в Мортмэйн и Западную Эферну; все дороги приводят тебя обратно, все они ведут к позорному бездушному работному дому, чье мрачное отчаяние и горькие тягостные воспоминания Роз впитала еще ребенком.Ее тетя сказала ей: если ты когда-либо жил в Мортмэйне — если ты когда-то узнал тоску Мортмэйна и его воспоминания, — ты никогда не уйдешь от них. Роз знала, что ее тете не удалось уйти от этих воспоминаний, и потому Роз тоже не смогла уйти от них. Она рассказывала Соне эти истории, когда Соня была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, и Соня слушала, погружаясь в этот мир. Ей нравилось слушать о Мортмэйне и о детях, что жили там, и песни, которые они пели. Она поняла, что даже если ты живешь за тысячу километров оттуда, то в душе никогда не сможешь от этого убежать.И теперь Симона, которая убила Соню и которая живет жизнью, запретной для тети, также не сможет спастись от Мортмэйна. Была симметрия, была справедливость в том, что Симона умрет там.Роз нашла пустой участок дороги и припарковалась возле кустов так, чтобы машину не смогли заметить назойливый мотоциклист или любопытный сотрудник автомобильных ассоциаций. Была полночь. Она открыла бардачок, достала два фонарика и положила их в каждый карман, вместе с запасными батарейками. Детали, видишь ли. Нужно быть готовой к любым неожиданностям.Затем она вышла и открыла заднюю дверь, чтобы вытащить Симону. Симона по-прежнему едва соображала из-за хлорпромазина; Роз в самом деле прекрасно рассчитала дозу. Достаточно, чтобы вывести сучку из строя на время путешествия, и достаточно для того, чтобы она пришла в себя в Мортмэйне.Призраки зашептались вокруг нее, пока она взбиралась к дому. Рози была одной из них, конечно. Она не смогла бы сделать ничего подобного без Рози, этой сильной своенравной леди, которую пробудил к жизни Джозеф Андерсон так много лет назад. («Ты меня так возбуждаешь, Рози…») Пока она шла по узкой тропе, таща за собой спотыкающуюся беспомощную Симону, Роз была рада, что сила Рози возвращается к ней.Соня была здесь же, конечно, где же еще быть призраку Сони, как не в месте, которое она любила и где умерла? Соня будет рада тому, что Роз сделает сегодня: Роз чувствовала это. Соня будет рада, что Роз осуществит кару, убив эту тварь.И, наконец, самое главное: тетя тоже была здесь. Дух неукротимой женщины, которая годы прожила в этом кошмаре и которой не удалось прогнать кошмары прочь, был с Роз, пока она приближалась к Мортмэйну. Было уже очень поздно — полночь, — и виднелся только тоненький серп молодой луны, но несколько раз Роз различала силуэт своей тети, идущей рядом. Она видела две палки, которыми тетя всегда пользовалась, потому что ей было тяжело передвигаться, и она видела незабываемое покачивание тетиных плеч. Соня была такой же скособоченной. Всегда остаются последствия после таких страшных операций, которые перенесли, каждая в свое время, Соня и тетя.Роз даже слышала ядовитый шепот тетки в звуках ночного ветра: голос говорил и говорил о ее ужасном детстве и о страшном, порочном человеке, который водил труппу несчастных артистов по деревням.Тетя Виола шла рядом с Роз, пока они поднимались по тропе в свете лунного серпа.

Глава 35Мортмэйн был окутан тьмой, но это вовсе не пугало Роз. Она знала все о тьме Мортмэйна, и она знала точно, куда идет. Пройдя сквозь главные двери, она пересекла центральный холл и пошла по коридору с правой стороны. Через Цех бедняков, мимо комнаты с колодцем, по скользким каменным ступеням вниз в подземелье.Виола знала об этих комнатах, конечно; ее и ее сестру никогда не приводили туда, но все дети в Мортмэйне знали о них. Клетки, говорили они, в страхе шепчась. Клетки для наказания.— Это было ужасно, — говорила Виола, сидя в деревянном кресле, с суровым лицом и померкшим взглядом. — Ночами мы накрывались простынями, чтобы не слышать крики людей, которых волокли туда, чтобы запереть в клетках. Мы слышали, как они взывают о помощи, так, что головы наши лопались от криков.Но затем взгляд ее исполнялся горечи.— Но они были грешники, — добавляла Виола. — Грешники пред Божьими очами, иначе зачем Он подверг бы их такому наказанию? Так Он послал наказание моей сестре и мне. Я узнала о возмездии, когда была очень молода, — я получила много уроков тому, когда была очень молода, Розамунда, и ты должна запомнить это также. Прежде всего, ты не должна забывать, что Бог наказывает. У Него есть свое орудие в этом мире, и Он прибегает к нему.У Бога есть свое орудие… Сейчас Роз была орудием Господа, увлекая убийцу Сони за собой по сырым пролетам, отдающим эхом, в том месте, где Виола и ее сестра провели свое страшное детство. Через цех бедняков, где часто ночевали бродяги, через комнату со старым колодцем. Когда свет фонаря вырезал треугольник на дощатой тяжелой крышке колодца, высветил его сквозь пыль и грязь, Симона впервые попыталась сопротивляться. Роз крепче схватила ее и ускорила шаг: вдруг хлорпромазин прекратит свое действие? От четырех до шести часов, как правило, но никогда нельзя было предсказать точно.Истертые, проваленные ступени были покрыты толстым слоем пыли, и на каждом шагу фонарь Роз выхватывал толстые гирлянды паутины, как слои вуали. Когда она смахивала их фонарем, они съеживались на глазах.Клетки были прямо напротив ступеней: из железных прутьев высотой с рост высокого взрослого человека и почти такой же глубины. Они располагались вдоль стен, их было восемь или десять. В каждой была дверь, сделанная также из железных прутьев, но открывающаяся наружу. На каждой был небольшой засов и висячий замок. Даже отсюда Роз увидела, что замки все заржавели от старости и сырости, но это было неважно, потому что она прихватила один с собой, расчетливо купленный в большом хозяйственном магазине в один из обеденных перерывов.Оказалось, что она абсолютно правильно рассчитала действие хлорпромазина. Симона билась сильнее — ее попытки были короткими, робкими, они не причинили бы вреда и котенку, и уж тем более не могли помешать Роз осуществить свой план, — но она выходила из-под наркоза. Нельзя было терять времени. Роз затащила Симону в ближайшую клетку, толкнула ее внутрь и дала ей пинка, так, чтобы сучка упала. Затем она захлопнула железную верь, вынула из кармана висячий замок и замкнула его, прежде чем Симона смогла опомниться. Она подождала на лестнице, освещая клетки фонарем. Симона подползла к прутьям и обхватила их руками. В бледном свете фонаря ее глаза были широко раскрыты от ужаса, зрачки по-прежнему были сужены в точку от хлорпромазина. Ее волосы были в беспорядке, и лицо побелело от страха. Роз навела луч обратно на ступени, радуясь, что хлопромазин уже сделал свою работу и теперь Симона может осознать, что с ней произошло.Тени плотно окружали ее, пока Роз спускалась по узкой тропинке вниз к дороге, ускоряя шаг и стараясь не прислушиваться к мягкому скрипу и легкому шепоту, стараясь не смотреть в густую тень деревьев вдоль тропинки.Призрак Сони был по-прежнему с ней. Соня любила Мортмэйн и никогда не боялась его, она никогда не обращала внимания на зловещее кружащееся эхо. Если там и есть призраки, говорила она, то это призраки людей из рассказов. Как она может их бояться, если она так хорошо их знает?Но Роз все время говорила Соне держаться подальше от Мортмэйна, нужно быть осторожной в таких местах. А если Соня встретит бродягу или цыгана? А если она упадет и сломает руку или ногу? Но Соня только злобно отворачивалась и говорила, что она ненавидит, когда над нею трясутся. Если она пропадет, Роз знает, куда идти за ней. Соня могла быть упрямой, конечно, она могла быть и жестокой, говоря, что она ненавидит жить с Роз, она ненавидит то, что ее не пускают в школу или не разрешают делать то, что делают другие девочки. Роз не придавала этим словам значения, она знала, что важно защитить Соню. Соня была такой особенной, такой любимой.И вот пришел день, когда Соня пропала, и Роз пошла искать ее. Она увидела, как Симона убегает из Мортмэйна, так, как если бы фурии преследовали ее, — ей на миг показалось, что это Соня, но Соня никогда не смогла бы так бегать или передвигаться так быстро и легко. Когда Роз нашла тело Сони, она сразу поняла, что случилось. Она поняла, что близнецы как-то встретились (как им это удалось?) и что сучье отродье убила Соню. Карабкаясь вниз в шахту колодца и поднимая наверх бедное сломанное Сонино тело, Роз поклялась, что однажды она найдет Симону — Бог поможет ей, — и когда она найдет ее, то убьет.Сначала она думала, что выследить Симону будет легко — она уже нашла маленький дом, где эта сучка Мелисса жила с Симоной, и среди горя и скорби было маленькое утешение — она знала, что однажды эти двое заплатят за Сонину смерть. Но прежде чем она смогла придумать какой-нибудь план, Мелисса исчезла из Западной Эферны, оставив лишь табличку о продаже дома в саду, но не оставив нового адреса. Подлая! Подлая змея! Но однажды наступит день воздаяния этой твари, Роз всегда знала об этом, и вот этот день наступил.Пока она спускалась к дороге, серп луны показался из-за облака, и она посмотрела на часы. Было без четверти час. Слишком поздно, чтобы останавливаться в местной гостинице, и в любом случае она не хотела привлекать внимания к себе. Она поедет назад и остановится в одном из дорожных мотелей. Она никогда не делала этого прежде, но она знала, что они безлики и потому анонимны.Завтра она поедет посмотреть на Симону в клетке. Тварь умрет через пару дней. Роз хотела быть там, когда это произойдет.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон21 ноября 1914 г.Начало первого ночи, и, хотя я так устала, что едва могу держать ручку, я не засну, пока не запишу, что произошло сегодня.Я почти не запомнила дороги в деревню возле Макинлета, хотя, по-моему, Флой несколько раз подгонял нашего кучера за то, что тот ехал слишком медленно, и по меньшей мере дважды говорил ему, что тот не туда повернул. (Забываешь иногда, что Флой так много путешествовал и последние месяцы провел во Франции и Нидерландах, собирая материал для своих газет и иногда помогая выносить раненых из боя.)Несмотря на то, что два фонаря висели по бокам тележки, на небе не было облаков, и ночь была ясной, узкие проселочные дороги были темны и трудны. Высокие зеленые ограждения закрывали нас с обеих сторон, и постепенно мне стало казаться, что мы будем трястись по темноте вечность и в вечность уже катимся. В другой момент я подумала, что мы в чистилище католиков, потому что я чувствовала, что мы попали в полосу страдания, бесконечного и серого, зажаты между двух миров и не можем идти ни вперед, ни назад.Но даже миры когда-то кончаются, поскольку мы подъехали к освещенным зданиям и к подобию жизни и движения, и перед нами оказались деревенские лужайки с довольно некрасивым железным крестом в центре, что-то обозначающим или поставленным в память о ком-то. На дальнем конце виднелось длинное здание с низкой крышей, похожее на церковный сарай, ярко освещенный изнутри, и люди толпились у входа.Мы заплатили за вход, и нас усадили на неудобные деревянные скамьи — не могу перестать думать, что по ужасной иронии судьбы впервые я увижу своих дочерей с деревянной скамьи в деревенском сарае. Вокруг люди смеялись и болтали, и царила атмосфера приятного ожидания. Мужчина сидел за плохо настроенным пианино и бездушно играл отрывки из Легара и Штрауса, в помещении становилось все жарче и жарче, и оно наполнялось различными сельскими запахами.Я почти не запомнила первую часть выступления, хотя и заметила, что публика почувствовала себя немного не в своей тарелке при виде карликов и толстой женщины и человека-скелета, которые спели дуэт. Мое сердце — это верное и часто гневное зеркало эмоций! — билось так быстро и бешено, что я боялась упасть в обморок, прежде чем появятся близнецы; у меня было такое чувство, что что-то нависает над моей головой и бьется огромными невидимыми крыльями. Через несколько минут я увижу их, я увижу моих детей.И тогда пианист заиграл легкий, напоминающий восточный напев «Три девочки из школы мы», и они появились без объявления. Соррел и Виола, два связанных существа, которые вместе лежали в колыбели… Я назвала их в честь колокольчика и кислицы, и первый раз — единственный раз, когда я видела их, — они лежали в беспомощных объятиях, и их крошечные ручки доверчиво хватали меня за пальцы…Они по-прежнему были в объятиях, но это больше не напоминало розовый бутон, что я сохранила в своей памяти. Это было некрасиво и неестественно, это вызывало жалость и повергало в шок. Их голоса были нежными, правильными и душераздирающе молодыми, и, пока они пели, их фигуры мало обращали на себя внимания. Но по окончании второй песни они исполнили короткий танец, и я думала, что, даже если доживу до ста лет, и если мир оледенеет, и ад сгорит в пепел, я никогда — никогда — не забуду этого танца. Я не смогу описать его здесь, это будет предательством по отношению к моим детям. Но это была вещь самая чудовищная и вызывающая наибольшую жалость, которую я видела когда-либо до и после.Публика тоже это почувствовала, содрогания жалости и отвращения пробежали по лицам, и некоторые женщины неуверенно обернулись на своих мужей. Я думала: я не могу это вынести, я просто не могу это вынести, но Флой взял меня за руку, и я поняла, что нужно это вынести, потому что они терпят это. Я прижалась к Флою, как если бы он был единственным здоровым человеком в порочном, расколовшемся мире.Когда представление было окончено, близнецы ушли за кулисы, всех зрителей вежливо, но твердо попросили выйти, и, прежде чем я и Флой смогли что-нибудь сделать, две большие крытые телеги уехали, и мы поняли, что актеры Данси исчезли в ночи.Я не могла скрыть горя, язык мой онемел:— Мы потеряли их, о Флой…— Нет, мы не потеряли их, — сказал Флой мягко. — Послушай, что говорит народ. Ходи и слушай. Ищи зацепки, Шарлотта.Он перешел через площадь, и я вслед за ним. Мы остановились возле небольшой группы женщин, не подслушивая, и уж точно мы не выглядели подслушивающими (неприятный опыт), я просто смотрела по сторонам, как будто ожидая своего мужа. Но я прислушивалась ко всему, жадно глотая сведения, так же как и Флой.И через полчаса мы узнали, что Мэтт Данси увез свою труппу в деревню в нескольких милях к югу от Макинлета.— Они остановились в «Фазане», — сказала одна женщина рядом со мной, деловито и исчерпывающе. — Дочь моей сестры помогает там по вечерам, и босс сказал ей, чтобы застелили дополнительные кровати. Они рады. Это способствует благоденствию округа.— Поедем первым делом к «Фазану» утром, — сказал Флой, пока маленькая тележка тряслась по дорожке, освещенной лунным светом. — Да, моя любовь, ты хочешь ломиться в двери сейчас, но мы приедем к полуночи, а я бы предпочел не встречаться с Данси в полночный час.Я молчала, и он посмотрел на меня:— Шарлотта, лучше так, я обещаю тебе, что так будет лучше. Я не хочу, чтобы Данси ускользнул от нас под покровом темноты.Конечно, он прав, хотя это и убивает меня. И сейчас, когда я пишу это в своей комнате в гостинице «У моста», несмотря на то, что я нашла Виолу и Соррел, я чувствую себя более одинокой, чем раньше. Я не могу вынести, что их эксплуатируют таким способом, и я в ужасе при мысли, что, когда Мэтт Данси узнает, кто я, он найдет способ украсть их снова.Если я не смогу придумать, как обмануть его.Симона постепенно приходила в себя после хлорпромазина.Ее голова болела, она чувствовала слабость, и ей казалось, что она сходит с ума. Но ее рассудок прояснялся, и она поняла, что женщина со злыми глазами отвезла ее в Мортмэйн и бросила здесь в клетке.Она по-прежнему сомневалась, не кошмарный ли это сон, потому что так должен чувствовать себя погребенный заживо, под землей. Над ней был Мортмэйн, и она чувствовала, как его огромная масса и мрачная пустота, отзывавшаяся эхом, давит на нее.Но я выберусь, сказала себе Симона решительно. Что бы ни случилось, я выберусь. Я смогу сорвать замок или вырвать один из прутьев. А если не смогу, кто-нибудь хватится меня и начнет искать. Но как скоро? И подумает ли кто о Мортмэйне?Чернота была абсолютно непроницаемой, так что она не могла даже посмотреть на часы, и она не знала, как долго она здесь, потому что в кромешной тьме время воспринимается по-другому. Она забилась в угол тесной клетки и старалась не слышать слабого шепота и шорохов вокруг. Это были пугающие звуки, но обыкновенные и объяснимые. Крысы и летучие мыши, вороны и совы. Все они черны и страшны, не важно, пытаешься ли ты не думать о них. Призрак совы в пустоте старой серой башни, глашатай ночи, как Макбет называл его, и если уж Макбет не знал о фатуме и его глашатаях, то кто знает. И ворон со спящими глазами демона, прогоняющий свои ночные фантазии при пробуждении. Да, совы и вороны, крысы и летучие мыши — без сомнения, создания, которые роднятся с ужасом. Но не нужно сейчас думать об этом.Но нельзя было прогнать призраков. Симона могла слышать их и чувствовать. Соня сказала когда-то с присущим ей коварством, что дети, которые жили здесь, становились жертвами организованной детской проституции — и они прятались здесь, чтобы обмануть похитителей; в этот жуткий миг Симона могла услышать тяжелую поступь торговцев детьми, ищущих в доме свою добычу. Она внимательно прислушивалась, не ходит ли кто в самом деле, но это было лишь биение ее собственной крови в жилах.У меня бред, думала она, отодвинувшись как можно дальше, заставляя себя дышать медленно и спокойно. Нужно что-то сделать… как это называется… сенсорная депривация. Темно хоть глаз коли, и так тихо, как в могиле — нет, не надо говорить так. Но если бы только не было так тихо.Но призраки не молчали. Симона не могла их видеть, но она ощущала их присутствие и слышала их. Она слышала, как прячутся дети из прошлого, скрываясь от торговцев, и слышала, как их руки бессильно бьются о дверь.Ногти, царапающие железо… Руки, бьющиеся о кирпичи…Она вдруг осознала, что бешено бьется о железные прутья и что это она сама колотит руками по кирпичам.

Глава 36— Возможно, абсолютно не о чем волноваться, — раздался голос Анжелики в телефоне. — Но кое-что произошло, и чем больше я думаю об этом, тем более нахожу повод для беспокойства. Я думала, что нужно сказать тебе.Гарри спросил, что же произошло.— Симона. Кажется… это может прозвучать ужасно мелодраматично, но мне кажется, что она пропала. Я не видела ее с понедельника — это не вызвало у меня беспокойства, потому что она оставила записку, что уезжает собирать материал для новой выставки и не вернется до вечера пятницы.— Сейчас только суббота, — сказал Гарри. — Она, возможно, по-прежнему в поездке.— Нет, не думаю. Мы должны были встретиться сегодня за ланчем — у меня идея включить несколько шелко-графических полотен в следующую выставку, и мы должны были посмотреть портфолио художника, — и Симона не пришла. Это так не похоже на нее, у нее очень строгие старомодные взгляды на то, что касается встреч, чтобы вовремя прийти, и все такое.— Может быть, ей нездоровится. Простуда или мигрень.— Я так не думаю. Я звонила и звонила ей, — сказала Анжелика. — И только автоответчик в ее квартире — а теперь и он не работает, чертова машина, пленка кончилась, и она теперь лишь пикает; очень грубо сделано, я думаю, они должны издавать более гармоничные звуки. И затем я приехала к ней в квартиру — ее машина на месте, так что она должна была вернуться, но там молоко на ступенях и письмо в ящике. Можно посмотреть через дверь — почта за несколько дней.— Этому должно быть объяснение, — но Гарри так и не смог придумать ни одного. У него возникло предчувствие беды.— И затем, — сказала Анжелика, — я вернулась в галерею и пошла в ее темную комнату. Я никогда не делаю этого, потому что это ее святая святых, и я никогда не вмешиваюсь в ее работу. Но я искала хоть какие-нибудь зацепки, поэтому нарушила правило.— И что ты нашла?— Я не уверена. — Впервые из голоса Анжелики исчезли нотки живости и манерности. — Я нашла кое-что; судя по всему, она вчера заезжала сюда и проявила одну пленку.— Да?— Потому я и беспокоюсь, — сказала Анжелика. — Послушай, Гарри, можешь ли ты прийти и посмотреть напечатанные снимки, потому что я не знаю, что с этим делать.— Эти два снимка — точно Мортмэйн, — сказал Гарри. Он был уже в темной комнате с Анжеликой и рассматривал четыре фотоотпечатка, лежащие на рабочем столе Симоны.— Да, я знаю, что это Мортмэйн. Господи, боже мой, у нас есть этот мрачный вид наверху, совершенная готика, блестящий снимок, конечно, и мы продали несколько отпечатков — Она замерла, когда Гарри достал последний кадр.— Ты об этом? — спросил он после долгой паузы.— Да, я даже не знаю, что это.— Это похоже на тоннель, — сказал Гарри нахмурившись. — Узкий и очень старый.— Ребенок мертв, да?— О да. — Гарри продолжал рассматривать снимок. — Ей десять или двенадцать, — сказал он наконец. — Можно ли узнать, когда это было снято? Есть ли печать с датой на пленке или что-нибудь такое?— Я не знаю. Я не разбираюсь в этом. И я здесь никогда ничего не трогала. Они лежали на столике, но я думаю, что пленка где-то здесь.— Она очень старая, — сказал Гарри, поднимая пленку — Я не думаю, что теперь такие продаются.— И снимки не обрезаны. Симона всегда делает рамку, когда печатает, — она безумно аккуратна и организованна. Я уверена, что она проявляла эту пленку перед тем, как уйти вчера.Что-то промелькнуло в голове Гарри, и он не смог до конца схватить это. На фотографии изображен ребенок, лежащий в собственной крови, — здесь должна быть какая-то подсказка.— Это звучит безумно, — сказала Анжелика, — но, когда я только взглянула на мертвого ребенка, я подумала, что это Симона. Я видела несколько детских ее фотографий, и она выглядела именно так.Мысль, которую Гарри не мог уловить, вдруг резко вышла на свет. Он сказал:— О боже, конечно. Анжелика, это не Симона. Это Соня.— Соня? Сестра? Умерший близнец?— Да. — Он очень осторожно положил снимок. — Есть ли у тебя хорошие карты Англии и Уэльса?— Да, кажется, я могу найти одну, это карта дорог автомобильной ассоциации, очень полезная… Зачем? Мы позвоним в полицию или куда-нибудь еще! Или матери Симоны… Ах, подожди, она все еще в Канаде.— Мы не будем пока звонить в полицию, — сказал Гарри, и в то же время в его голове пронеслось: «Канада! Вот почему я не смог найти Мелиссу!» — Не думаю, что стоит беспокоить мать Симоны, пока мы не узнаем, есть ли повод для тревоги. Если нам и надо что-то сделать, так это найти Мортмэйн.— Ты думаешь, что Симона там?— Я не знаю. Только интуиция. Эти снимки Мортмэйна, и это близнец Симоны… Я хочу посмотреть место, прежде чем мы вызовем полицию.Он одолжил машину у одного из редакторов «Глашатая»; у машины был почтенный возраст, ее подвеска и мощность были под вопросом, и редактор сомневался, выдержит ли машина поездку. Еще могут возникнуть проблемы с карбюратором, и хорошо, если он вновь увидит Гарри и его пассажирку и машину целыми и невредимыми. Но вот ключи, и помни, что если ты нажмешь на тормоз, то тебе потом нужно поднять педаль назад пальцем ноги, потому что с гидравликой проблемы.Но машина не пала жертвой бед, предсказанных ее владельцем. Она балансировала на дороге, как канатоходец, и жрала бензин, как вампир, но достигла без приключений той части Шропшира, которая обозначена на карте как Уэльс-Марш. Названия на табличках вдоль дороги менялись. Чайлдс-Эрколл и Мортон-Сай. Вайксалл, Вортенбери и Трипвуд. И затем начались бесконечные названия районов и мелких населенных пунктов.— Мило, — сказала Анжелика, сидя на продавленном сиденье и разглядывая в окно открывающийся вид. — Когда живешь в Лондоне, быстро забываешь о полях, изгородях и пастбищах.— И о синей с пурпуром дымке холмов, тракторах, и церквях с покойницкими, и деревенских пабах.— Господи, ты, часом, не из затаившихся романтиков, Гарри, дорогой?— К черту романтику.Но он подумал: однажды я напишу книгу, где все это будет, и легенды и история этих мест тоже. Принц Тюдор Бастард и Оуэн Глендовер восстают против Дома Ланкастеров… Книга Талиесина[89] и Мабиногиона[90], и старинная боевая песня о мужчинах Харлеха… И старый, старый дом, получивший название от древнего закона, построенный в Средние века.Анжелика отвлекла его от этих мечтаний, последние тридцать километров она вела его по карте и теперь указывала нужный поворот.— И Западная Эферна, похоже, в пяти километрах отсюда.— Да. Вот указатель. Ты уверена, что это то место?— Да, я тебе говорю. Симона жила в Западной Эферне, когда была ребенком. Тогда она сфотографировала Мортмэйн — тот, что в галерее. Да, в справочнике по гостиницам говорится, что здесь есть место под названием «У моста», где мы можем остановиться.Гостиница «У моста» была больше и комфортабельнее, чем ожидал Гарри, и, поскольку это был выбор Анжелики, она должна была быть довольно дорогой. Это, однако, не беспокоило Гарри.Им дали две комнаты, выходящие окнами на улицу. Там были удобные кровати с огромными стегаными одеялами, и ситцевые занавески, и обитые красивой тканью стулья у окон. Если открыть створку окна, то открывается вид прямо на старый конный тракт, проходящий по полям и вливавшийся в автостраду.— Очень мило, — сказала Анжелика, зайдя к нему через пять минут. Она ничего не сказала насчет раздельных комнат, и Гарри был благодарен ей за это.— Который час? Полдевятого. Хорошо, я пойду вниз и попробую что-нибудь разузнать.— Мне пойти с тобой? Или переодеться для ужина… хотя я так спешно собирала сумку в Лондоне…— Это неважно, — сказал Гарри. — Но лучше побудь здесь, ты только все напутаешь.Внизу в небольшом обеденном зале на несколько столиков подавали ужин. Гарри прошел к бару и, прежде чем начать расспросы, заказал виски с содовой. Бармен, который оказался менеджером и чуть ли не владельцем гостиницы, согласился принять выпивку в угощение, был дружелюбен и готов поболтать. Да, это очень тихое время года, посетителей мало, а вот весной и летом народу много. Туристы, конечно, и романтические уик-энды. Но торговля хорошо идет — они предоставляют ланчи проезжающим.Гарри сказал:— Я здесь с мисс Торн, мы ищем один дом в этом районе. — Он молился про себя, чтобы никто не узнал Анжелику, и затем объяснил: — Мы пытаемся найти место, которое раньше было работным домом или приютом. Мы ничего не знаем, кроме названия, и я даже не уверен, в верном ли направлении мы движемся. Но может быть, вы знаете?— Скажите, может, и помогу, сэр. — Это было произнесено напевно, но не совсем по-валлийски.— Место называется Мортмэйн. Бармен-менеджер поставил свою кружку с пивом:— Храни нас Бог, сэр, каждый здесь знает о Мортмэйне, это страшные старые руины. Итак, теперь мистеру Фитцглену и его секретарше нужно поехать по главной дороге до объездной дороги, повернуть резко влево, не доезжая до нее, и затем проехать три километра. Вы увидите Мортмэйн высоко над дорогой. Вы не пропустите его.Держу пари, что ты говоришь правду, думал Гарри, покупая мужчине еще выпить.Анжелика, когда он сказал ей, что ее назвали его секретаршей, только усмехнулась. Когда Гарри спросил ее, хочет ли она отправиться искать это кошмарное здание прямо сейчас, ответила: «Ну конечно, иначе зачем мы приехали?»Они легко нашли дом; Гарри съехал с дороги и остановился, рассматривая Мортмэйн.Вот он, дом кошмаров Симоны и мрачный работный дом Тэнси, среди заброшенных полей и темных деревьев-часовых. Вот оно, это легендарное место, построенное в начале семнадцатого века и получившее название от старинного закона руки мертвого человека…— Мы пойдем туда? — спросила Анжелика немного испуганно.— Да, мы пойдем. По крайней мере, я. Ты можешь оставаться в машине, если хочешь. Если ты запрешь двери, все будет в порядке.— Нет, я пойду — Анжелика с сомнением поглядела на очертания здания. — Там, наверное, есть призраки, но что сделают призраки двум друзьям? Я не боюсь призраков.— Я не верю в них, — сказал Гарри твердо. — Хотя я думаю, что-то там остается.— Было бы странно, если не так, — сказала Анжелика с неожиданной серьезностью. — Это был работный дом, а люди видят в таких домах затаенную угрозу. Привидения.— И теперь вместо этого у нас государство всеобщего благосостояния, и у нас есть хостелы вроде Сентерпойнта и ментальность владельцев жизни.— Дорогой мой, ты уже проявил себя как нежный старомодный романтик.— Нет ничего романтичного в призраках Мортмэйна.— Я думала, ты сказал, что не веришь в призраков.— Нет, давай отгоним машину вот в ту тень, хорошо?— Зачем ты хочешь это сделать?— Потому что я думаю, что наш визит нужно сделать как можно более незаметным.— Хорошо. Как нам подняться, ты не знаешь? — спросила Анжелика, когда они вышли из машины через две минуты. — Потому что я не вижу, как же… а, подожди, там что-то вроде тропы.Когда они начали взбираться по подобию тропы, Анжелика сказала:— Я чувствую себя так, как будто играю роль бесхарактерной героини в каком-то банальном триллере.— Простодушно взбираясь в темный старый дом на холме?— Приложив палец к губам в замешательстве, — согласилась Анжелика. — Есть ли у нас план для этой дикой эскапады?— Нет, пожалуй. Я думаю, что мы обойдем место для начала. Мы должны делать это очень тихо.— На случай если графы в капюшонах встретятся нам с кодексом вампиров?— На случай если там будут подростки-наркоманы, — сказал Гарри.Когда они поднялись на вершину холма, холодный ветер подул им прямо в лицо, разгоняя облака вокруг луны. Над ними Мортмэйн, казалось, выплывал из тени.— Мы пойдем внутрь теперь? — спросила Анжелика, с сомнением разглядывая место.— Да, потому что я хочу увидеть и узнать места со снимков Симоны. Я взял пару фонарей — на, возьми один. Темнота там будет чернее черного.— В самом деле так темно? — сказала Анжелика, упав духом, и Гарри не смог сдержать улыбку.— Но не темнота беспокоит меня.— Я знаю. Это призраки.— Да, как ты догадалась?— Меня тоже беспокоят призраки.Через некоторое время Симона почувствовала, что тонкая ниточка света падает с лестницы. Неужели ночь прошла? Она по-прежнему не могла посмотреть на часы, но теперь у нее возникло другое ощущение.Она чувствовала слабость, и ей все казалось странным, хотя она подумала, что, скорее всего, спала полубредом-полусном. Она впадала то в панику, то в обволакивающее отчаяние. Ты никогда не выберешься, — говорили шепоты и шорохи. — Никогда, никогда… Ты умрешь здесь в темноте, как Соня умерла здесь в темноте..Она цеплялась за надежду, что кто-то начнет искать ее или женщина со злыми глазами вернется. Это было вероятно: люди не запирают незнакомцев в старых домах и не бросают их умирать. Это было какое-то странное наказание, или женщина была одержима навязчивой идеей. Симона вспомнила глаза женщины и силу ее рук, когда та толкнула ее в клетку, и содрогнулась.Чтобы прогнать этот образ, она стала читать вслух стихи, но по иронии она могла вспомнить только оду Ловласа о том, что тюрьма — не каменные стены и не прутья решеток… Поэзия не могла прогнать призраков Мортмэйна. Она вбирала в себя шорохи и шепот. А если крыса сюда заберется, думала в холодном поту Симона, я сойду с ума.Шепот не успокоился с приходом лучей серого света, и Симоне даже показалось, что шорох стал громче. Крысы или призраки? Она повернула голову и прислушалась, поскольку на мгновение ей показалось, что в шорохе она услышала голоса. Но это только воображение.Или нет? Теперь звук был более ясный, и это были точно не крысы и не призраки. Шаги. Женщина возвращается, чтобы освободить ее? Сказать, что все это ошибка, или шутка, или пари? Нет, это были шаги не одного человека. Да, они наверху, слышны их голоса. Люди внутри Мортмэйна.Собрав все свои силы, в страхе, что они могут уйти, не найдя ее, Симона набрала воздух в легкие и закричала так громко, как могла. Но ее голос, ослабший от наркотика, из-за пересохшего за долгие часы без воды горла, превратился в надломленный слабый хриплый звук. О господи, нет! Господи, помоги мне подать знак о себе. Не дай им уйти без меня!Она сжала кулаки и начала колотить ими о железные прутья.Гарри шел медленно, освещая фонарем заброшенный главный холл Мортмэйна, узнавая его отчасти по фотографиям Симоны.— Это точно то самое место, — сказала Анжелика, одобрительно кивнув.— Но я не знаю, найдем ли мы что-нибудь. Я же говорил тебе, что мною движет только интуиция.Они заходили все глубже и глубже, осторожно проходя по пролетам. К печальному запаху изъеденных червями балок и рассохшихся камней добавлялась резкая вонь мочи — людей или животных. Их тени, ложащиеся на рельефы стен в свете фонаря, брели за ними; и было странно, что тени иногда отставали от своих владельцев. Гарри усилием воли прогнал чувство, что маленькая Тэнси Флоя была среди этих бредущих теней.Луч фонаря вырывал бледный лоскут пространства из темноты, обнажая осыпающиеся кирпичи и засохшую вековую грязь. Пауки и черные жуки пробегали перед ними, и чем глубже они заходили, приближаясь к самому сердцу дома, тем тени становились толще и зловоние усиливалось. Гарри заметил, что Анжелика поискала в кармане платок и приложила его ко рту, но тут она сказала:— К счастью, прямо перед выходом я приняла ванну с ароматизированной солью. Мне кажется, я все еще чувствую ее запах, а ты?— Ну конечно! — сказал Гарри, неожиданно почувствовав радость оттого, что Анжелика вместе с ним.Затем он остановился, и она тоже, потому что из глубин старого дома донесся слабый звук. Они замерли, стараясь даже не дышать. Ничего. Возможно, игра воображения. И затем звук повторился, легкий, хрупкий. Раздался слабый скрип из угла, и Гарри посветил туда. Небольшое пушистое тельце с длинным хвостом пробежало и скрылось из виду.— О господи, — сказала Анжелика. — Надеялась я, что уж этого мы не увидим. Гарри, дорогой, стань Крысоловом и прогони их всех.— Все в порядке. Она убежала. Я выдержу твой приступ истерики по полной программе, когда мы выберемся отсюда. Может быть, ты вернешься в машину и подождешь там?— И упустить шанс когда-нибудь рассказать эту историю за обеденным столом? Дорогой! — сказала Анжелика с упреком, и Гарри ухмыльнулся.— Хорошо. Вперед и вверх.— В любом случае, с тех пор как ты увидел Симону, ты хотел предстать перед ней в образе романтического рыцаря в блестящих доспехах, не правда ли? — сказала она проницательно, и Гарри посмотрел на нее.— Ты путаешь меня с кем-то, у кого есть сердце, Анжелика.— Не думаю. И к тому же мне кажется, что ты подойдешь Симоне. — Она взглянула на него и сказала: — Гарри, дорогой, неужели ты думаешь, что я не знаю, что тебе все это время была нужна Симона?— Ну…— Но нам было так хорошо последние недели, правда?— Анжелика, — сказал Гарри, — ты уникальная женщина. Не могу представить себе, чтобы кто-то еще смог бы устроить сцену прощания в такой ситуации. В самом деле, по своему опыту…— Простирающемуся по всем континентам и нациям?— Ты знаешь, — сказал Гарри, подождав, — если ты не оставишь привычку цитировать, люди начнут думать, что ты умна.— Но за циничными словами я прячу сердце.Прежде чем Гарри смог придумать, что ответить на это, она сказала:— Давай лучше закончим осматривать эту историческую достопримечательность. Не знаю, как ты, но я очень рада, что совершенно несведуща в истории: я даже не хочу думать о первоначальном назначении всех этих комнат, а ты?— Я стараюсь не думать об этом.В самом конце дома они нашли длинную сырую комнату, где удушающий запах человеческого отчаяния был таким сильным, что им показалось, что они упираются в стену. Там были высокие зарешеченные окна и гнилой, изъеденный червями пол.Анжелика сказала шепотом:— Там что-то на другой стороне, похоже на крышку.— Это крышка колодца, — сказал Гарри через мгновение. — О господи, ну конечно! Это колодец, Анжелика. Его Симона фотографировала! То, что было внутри!— Да, я вижу. Но что это значит? — спросила Анжелика. — Как все связано? И должны ли мы заглянуть внутрь, потому что…Она замолчала. Звук, который они оба слышали раньше — который приняли за шум пробежавшей крысы, — донесся вновь. И теперь он точно шел снизу.— Кто-то стучит в стену или обо что-то еще, — сказал Гарри через мгновение.— Кто-то стучит? Симона? — Они переглянулись. — Возможно ли это?— Не знаю, но мы должны спуститься и проверить. Здесь, кажется.Через несколько минут они нашли каменную лестницу и стали осторожно спускаться. Стены сочились сыростью и конденсатом, и, когда Гарри поднял фонарь, он высветил плесень на потолке.Они спустились вниз и там, в свете фонаря, увидели расположенные вдоль стен ряды железных прутьев. Это были огромные клетки, числом восемь или десять, стоявшие вплотную друг к другу.Клетки, думал Гарри. Железные клетки. На короткое безумное мгновение он оказался в книге Флоя и увидел Тэнси, в страхе тайно пробирающуюся в эту комнату, чтобы спрятаться от торговцев детьми…Клетки были ржавые и бесцветные, как гнилые зубы, и они были заполнены старыми листьями и булыжниками. Но в одной клетке что-то двигалось… Внутри железной клетки кто-то был, он в кровь разбил руки о прутья, чтобы привлечь их внимание.Замок не поддавался минут десять, но куском разломанного камня Гарри все-таки сумел сбить его.— Рыцарь в сверкающих доспехах, так и есть, — прошептала Анжелика, но когда он сделал передышку, потому что расцарапал руки, она взяла у него камень и начала ломать замок сама.Когда Симона, полуослепнув от полной темноты, покрытая грязью и пылью, упала в объятия Гарри, Анжелика, которая была ближе всех к лестнице, оглянулась и сказала:— Кто-то идет.— Чепуха, — сказал Гарри, — тебе кажется. Я ничего не слышу.— Нет, подожди, она права. — Симоне удалось устроиться полусидя. — Слушай.Теперь и Гарри услышал. Кто-то быстро проходил через комнаты наверху.В глазах Симоны появился страх, и она сжала руку Гарри:— Она возвращается. Женщина с темными волосами. Она возвращается, чтобы убить меня.Если последние шесть или семь часов Гарри руководствовался интуицией, то сейчас он был движим еще более глубоким чувством. Он сказал быстро:— Послушай, Симона, ты не могла бы забраться в клетку еще на десять минут? Поскольку если мы хотим поймать ее…В свете фонаря лицо его было белым и напряженным. Его глаза не отрывались от Симоны. Она сказала:— Да-да, хорошо.— Вот умница, — сказал Гарри. — Мы оба будем здесь, ты в полной безопасности. Выключи фонарь, Анжелика, ради бога.— Я гашу, — сказала Анжелика шепотом. — Симона, дорогая, ты настоящая героиня. Я думаю, мы откроем самую большую бутылку шампанского, когда выберемся отсюда.

Глава 37Даже зная, что она спасена, и что очень скоро выйдет наружу, и что все позади, вновь наступившая темнота охватила Симону отступившим было кошмаром последних часов.Было невыносимо трудно вернуться в омерзительную клетку, но она сделала это, закрыв железные прутья двери и скрючившись внутри. Ее сердце билось в страшном ожидании, и она не знала, что сейчас произойдет. Но она помнила глаза Гарри и ощущение его рук, крепко схвативших ее, когда она падала на каменный пол. Она подумала, что должна узнать, как он и Анжелика нашли ее, но теперь это было неважно.Шаги становились слышнее. Сердце Симоны бешено колотилось, так что ей казалось, что оно выпрыгнет из груди. А что, если это не та женщина? А что, если это случайный бродяга, ищущий ночлега, или… Она на лестнице, вдруг поняла Симона, напрягаясь, и треугольник света упал на лестницу. Она надеялась, что у Гарри есть план, сама она не знала что делать.Свет приближался. Думает ли женщина, что она уже мертва? Симона была почти уверена, что провела здесь около двадцати четырех часов; она мучительно хотела пить и есть, ей казалось, что у нее высокая температура, но она не была при смерти, и если женщина действительно медсестра, то она должна была знать это. Значит, она пришла, чтобы прикончить меня, думала Симона, вновь охваченная паникой.Когда женщина ступила на каменный пол подземелья, Симона, которая представляла се монстром, с удивлением обнаружила, что она сильно преувеличивала. Теперь она увидела, насколько женщина невзрачна. Можно было пройти в толпе мимо нее пятьдесят раз и даже не заметить. Обыкновенная, невысокая, одетая в неброскую одежду… Но ее глаза, жестокие холодные глаза были теми же, и руки были такими же, как запомнила их Симона, — неспокойными, нервными.Она подошла к клетке и опустилась на колени, так что се лицо было напротив Симоны.— Все еще жива, Симона? — спросила она. — Я так и думала. Но не думаю, что ты хорошо провела время? Это все по плану, конечно. Я хотела запугать тебя так, чтобы ты знала, что скоро умрешь.— Я умру?— О да.Что-то блеснуло в руке женщины, когда она вытащила ее из кармана пальто. Шприц?— Ты умрешь быстро, Симона, я специально пришла посмотреть. А затем я возьму твое тело и похороню его рядом с Соней на холме. Я думаю, это прекрасная идея. Вы снова будете лежать вместе, в объятиях.— Я думаю, это мерзкая идея, Рози, — раздался голос Гарри, и он выступил из темноты вместе с Анжеликой и зажег свой фонарь.Она мгновенно попятилась, и ее глаза в свете фонаря казались неправдоподобно выпученными. Симона со страхом и неожиданной жалостью вдруг подумала, что видит перед собой маленькое жалкое животное, выхваченное фарами в темной ночи.Прежде чем Гарри и Анжелика смогли схватить ее — и уж точно прежде, чем Симона выбралась из клетки, — Роз повернулась и помчалась по ступенькам вверх. Гарри последовал за ней, рванувшись через комнату, но Симона услышала, что женщина уже взобралась по лестнице и побежала через зал наверху.Симона не помнила, как выбралась из клетки.— Дорогая, ты точно в порядке?— Как нельзя лучше, — сказала Симона, хотя на самом деле была очень слаба, и голова у нее кружилась, так что она не была уверена, что сможет подняться до верха ступенек.— Может быть, тебе прилечь и подождать, а я принесу одеяла, бренди и все, что нужно?— Мы сможем сделать это после. Не суетись, Анжелика. — С невероятным усилием она добралась до конца лестницы, и они пересекли комнату, которую Соня когда-то назвала Цехом бедняков, и призраки со страшной силой возвращались, поскольку они никуда и не уходили, эти призраки…Еще до того как они достигли центрального холла, пронзенного холодным лунным светом, скользящим по земле, они увидели Гарри. Он стоял в дверях и вглядывался в ночь; его волосы были в паутине после погони, он казался бледным и был зол.— Я упустил суку. Или она прячется в этих проклятых развалинах, или…Все они услышали слабый, но ясный звук мотора машины, уезжающей в ночь.— Мы упустили ее, — сказал Гарри и выматерился.* * *Из дневника Шарлотты Квинтон23 ноября 1914 г.Я не спала почти всю ночь и теперь пришла к выводу, что идея Флоя сначала поговорить с Данси — плоха. Данси — извращенный, порочный и злой, но у меня есть ощущение, что он крайне хитер.И чтобы обхитрить хитреца, нужно быть еще хитрее.Итак, как только я допью кофе с тостом, который принесла мне горничная, я попрошу их снарядить пони и тележку раньше, чем договорился Флой. Молодой человек, кучер, уступчив и не задает вопросов: подозреваю, что местные зовут его «дурачком», но у него прекрасный характер и ему можно доверять. Флой, конечно, уже заплатил за то, что нас возят по округе, но я дам ему еще пару соверенов, когда все закончится. И если удача будет со мной, я смогу все сделать прежде, чем Флой узнает, что я это сделала.(Я не рада обманывать Флоя, хотя, не колеблясь, обманывала Эдварда.)Однако против рожна не попрешь, и если когда и лезть на рожон, то сегодня…24 ноября«Фазан», похоже, — довольно сомнительное место; Эдварда хватил бы удар при мысли о том, что его жена пришла сюда, и думаю, что и Флою оно бы не понравилось. Я попросила кучера подождать меня и зашла внутрь.Главная дверь вела в помещение, в котором была, как мне показалось, пивная (хотя я никогда не была в пивных), и неопрятная женщина, однако достаточно вежливая, спросила, чем она может помочь мне.— Здравствуйте! Я хочу видеть мистера Данси. — Я прибегла к маминому командному голосу и рада была видеть, что это возымело эффект. Также на мне была очень официальная шляпка, что тоже оказало свое действие.И шляпка, и голос, кажется, сработали, поскольку через несколько минут меня отвели в комнату на втором этаже, выходящую дальними окнами на двор, мощенный булыжниками. Под маленьким окном я увидела крытую телегу, и мое сердце забилось. Виола и Соррел там? Я даже думала, что перейду через комнату и выйду во двор, когда дверь открылась, и на пороге появился он. Человек, которого я так сильно ненавидела последние три недели, что это пугало меня.Я представляла его себе полулюдоедом — огромным, буйным краснолицым человеком с маленькими злыми глазками и жадными руками, и в реальности он не сильно расходился с этим образом, пожалуй, только не считая голоса; я была поражена — голос был намного тише, чем я ожидала.Он сказал этим мягким голосом, голосом почти культурного человека, который так странно звучал из его уст:— Чем могу помочь, мисс… или миссис?Я не снимала перчаток, так что он не мог видеть моего обручального кольца. Я сказала бодро:— Мисс Крэйвен. — (Не отважилась назваться настоящим именем, он мог узнать его по близнецам.) — Я из «Блэквуд мэгазин», мистер Данси, и я бы хотела поговорить с вами о вашей работе. Это для статьи.Ему понравилось слова «работа», я сразу же это поняла. Мужчины до смешного падки на лесть. Он подвел меня к грязной на вид софе и сел рядом со мной.— Как необычно, — сказал он, похлопывая меня по руке, — видеть молодую леди, занимающуюся таким делом, хотя, конечно, война заставляет женщин браться за мужскую работу.Мне скоро будет тридцать семь, так что с трудом меня можно назвать молодой, но начало было многообещающим, и я сказала:— Как приятно, что вы все понимаете, мистер Данси. Я видела ваших исполнителей прошлым вечером и нашла эту труппу необыкновенной.Он наклонился ближе, улыбаясь, и стал рассказывать мне о мюзик-холле и о бродячем шоу. Я ждала, что он упомянет близнецов, но он не сделал этого, хотя объяснял, голосом полным самодовольства, как он нашел бедные создания, которые показывает публике.Я делала пометки без разбору (принесла для этого свою дорожную записную книжку), но очень скоро он уже не только похлопывал меня по руке, но держал ее в своей, и его глаза бегали по моей фигуре. Примерно через пять минут он сделал попытку овладеть мной.Не передать омерзения, которое я испытывала, когда эта отвратительная тварь стала лапать меня руками, но я к этому была готова, и таков был мой план.Я тут же изобразила возмущенную, но трепетную невинность — Бог в помощь мне! — вместе с робким согласием.— О, мистер Данси, за кого вы меня принимаете… — (Тренировалась перед выходом, и думаю, что получилось хорошо.)Но было нужно привести его в положение, в котором я получала бы физическое превосходство, так что я сжала зубы и позволила ему несколько откровенных прикосновений. Он мусолил губами мою шею (не смогу больше носить эту одежду!) и запустил свободную руку мне под юбку, опрокидывая меня назад на софу в положение полулежа. Он был на мне, его толстое тело давило меня, и я чувствовала на своих ногах его напряженную плоть, толкающуюся с упорством барана; все в нем было тупо-упорное; замечала не раз: характер мужчины отражается и на его половом органе.Его лицо блестело и покраснело, он тяжело дышал. Я подождала, пока он поспешно расстегнул свои брюки и спустил их до колен, и тогда я нащупала в кармане (как удобны эти сшитые у портного платья) и вытащила длинный нож для резки хлеба, который я взяла на кухне в гостинице «У моста» после завтрака.Совсем не своим голосом, скорее напоминающим тот, что использует мама в комитетах, я сказала:— Не двигайтесь, мистер Данси, иначе я воткну нож вам в почки, и я думаю, что тогда вы будете мучительно умирать.Не думаю, что видела прежде, чтобы эрекция спадала так быстро. Он затих, но его маленькие глаза следили за мной как змея, готовая к прыжку. Он сказал в жалкой попытке слукавить:— В какие игры вы играете, мисс Крэйвен?— Мое имя не Крэйвен, — сказала я холодно, — и я не «мисс». Я Шарлотта Квинтон.Краска спала с его лица, щеки покрылись бледностью.— Вижу, что знаете, кто я, — сказала я. — Это все упрощает. Нет, не пытайтесь сопротивляться, поскольку я готова убить вас. И если мы не придем к согласию, я это сделаю.— Что ты хочешь, сука?— Конечно, моих дочерей, — сказала я. — Близнецов.— О нет, — сказал он, — не этих двух. Они мои, все законно, и дело закрыто. Твой собственный муж подписал их в «Траст-Мортмэйн».— Не стоит играть в слова. Мы оба знаем, что «Траст-Мортмэйн» — это ты сам. Наверняка Эдвард заплатил тебе за молчание о его обмане? Да, я так и думала.Я почувствовала, что он двинулся, как если бы хотел вырваться, так что я приставила нож к его спине. Лезвие прорезало одежду и оцарапало его кожу, так что Дарси вздрогнул от боли и удивления.— Если понадобится, я убью тебя. Обещаю это. Ты злое животное, и ты мерзейшая тварь, а я убью и сто человек, чтобы освободить своих дочерей.— Они повесят тебя, сука.— Я рискну. Теперь скажи мне, где бумаги об усыновлении, чтобы я их сожгла и забрала дочерей.Он так обильно вспотел, что я чувствовала запах — ужасную вонь дрожжей, от которой меня мутило. Но он сказал:— В чемодане, — и указал на потертый саквояж в углу комнаты. — Я вожу бумаги с собой, когда путешествую.— Вставай, — сказала я, — но помни: если двинешься, этот нож проткнет твои смрадные гениталии.— Ты не сделаешь это, дорогуша, давай… — Его голос неожиданно стал опять елейным.— О, я отрежу тебе их, — сказала я, — и позабавлюсь этим.Он медленно поднялся — нелепая фигура с брюками вокруг колен. Он попытался натянуть их, но я остановила его, потому что так он был скован в движениях, и он кособоко прошаркал до сумки и заглянул внутрь. В этот момент я испугалась, что он схватит что-то тяжелое — горшок с цветами или одно из этих безобразных китайских украшений с камина — и запустит в меня, но он не сделал этого. Он покопался в бумагах и мрачно достал два листка, подписанные адвокатом.— Хорошо, — сказала я и, как дура, двинулась, чтобы взять их.Он только этого и ждал; за четыре секунды он сбросил брюки и бросил их в меня. Он выбил нож из моей руки и толкнул меня назад на софу, рукой сдавив мое горло.— Глупая пизда, — сказал он. — Ты думала, что можешь провести Мэтта Данси? Ни одна женщина не проведет меня, а ты и подавно.Другой рукой он крепко схватил меня за запястье. Я боролась с ним, пиная его голени и стараясь ударить его коленом в пах, но он был слишком силен.— Ты не получишь своих драгоценных деток, — прошипел он, жарко и зловонно дыша мне в лицо. — Они мои. Они делают деньги, эти две. Люди платят за то, чтобы посмотреть, как они танцуют и поют. И еще кое-что. — Его лицо склонилось над моим, красное, торжествующее, уродливое. — Через пару месяцев я выебу их, твоих драгоценных дочурок, — сказал он. — Я берегу их для этого. И потом, когда я покажу им пару штук, многие мужчины заплатят за то, чтобы переспать с ними.Я смотрела на него в ужасе, а он захохотал.— Они уроды, глупая бледная сучка, — уроды! — и у многих мужчин встанет только при мысли о том, чтобы оказаться в постели с уродкой! Да и женщины смогут позабавиться!Я впилась зубами в его руку, но он вырвал ее и ударил меня по губам.— Блядь, — сказал он, — тебе нужно дать урок. Не так просто прийти сюда с льстивыми глазами и белой нежной кожей и заставить мужчину стоять как телеграфный столб, а затем воткнуть в него нож — безнаказанно.Он сильно ударил меня по лицу.— Белая кожа, — произнес он огрубевшим голосом. — И голос, как у леди. Я всегда западал на таких, — и я в ужасе поняла, что у него снова встал.Я боролась изо всех сил, но он был силен и тяжел, и я не могла ничего сделать. Тогда я стала звать на помощь, но он только заржал:— Кричи, кричи, моя белая птичка! Никто здесь не обратит внимания на кричащую самку.Он резко раздвинул мои ноги и разорвал тонкое белье, я ощутила мерзкий жар его тела, а потом грубые волосы и ствол члена у меня между бедер. Я снова закричала истошно, и мне показалось, что где-то в таверне дверь открылась, а потом закрылась. Но было уже слишком поздно, он уже начал входить в меня.Дверь открылась, и он инстинктивно обернулся. Я увидела, что его лицо изменилось, и он неожиданно отпустил меня. От двери кто-то стремительно двинулся, и мне удалось сесть. Я повернула голову и увидела, кто стоит в дверях; на двух детских лицах было выражение ужаса.Виола и Соррел, мои потерянные дети, впервые увидели меня в жутких объятиях злого монстра.Они двинулись через комнату, и я увидела, как Виола схватила брошенный хлебный нож. Виола, чья левая рука обвилась вокруг тела Соррел — но правая уже занесла нож…Кажется, я закричала, но было уже поздно. Виола резко вонзила нож в его толстую шею. Он пошатнулся назад, его глаза надулись, как пузыри, кровь брызнула из шеи. Он беспомощно закачался и слабо попытался вытащить нож, но прежде чем он дотянулся до него, рухнул на пол. Его тело дергалось в конвульсиях, и пена появилась у рта, а затем он замер.Мне показалось, что время остановилось, но потом я посмотрела на них. Они глядели на меня глазами Флоя, но я увидела то, что не заметила ночью: у них мои скулы и мой крупный рот.Я опустила подол юбки и одернула жакет. Я сказала, так спокойно, насколько смогла:— Он мертв? — Мои первые слова дочерям.— Да, он мертв, — снова Виола.— Вы знаете, кто я?— О да, — сказала она, и Соррел кивнула.Она нежнее, подумала я, и посмотрела на нее, желая услышать ее голос. Она произнесла:— Энтони видел тебя прошлой ночью, и он видел тебя прежде. Он сказал, что ты выглядишь в точности, как мы. Так что мы знаем.— Энтони? — Мы говорили о незначащих вещах: я хотела броситься к ним и обнять их, но я все еще не отваживалась.— Энтони Раффан, — сказала Виола. — Он был в Мортмэйне и видел тебя там много лет назад.— Он сказал нам, что ты поклялась нашими именами, что никогда не расскажешь о том, что он сделал с одним из людей Данси.В памяти всплыл тот день, и я вновь стояла в Мортмэйне, глядя на печальную девочку по имени Робин. «Поклянись самым святым», — сказала она. «Клянусь памятью Виолы и Соррел, что я никогда не скажу».— Энтони рассказал нам, — сказала Виола, поглядев на меня. — Так мы узнали, кто ты такая. Он следовал за нами, когда Данси забрал нас. Он сказал, что однажды поможет нам бежать.— Мы знали, что однажды ты придешь, — сказала Соррел.— Я думала, что вы мертвы. Ваш… мой муж сказал мне, что вы умерли.Я смерила взглядом комнату с распростертым телом Данси, и Виола вдруг сказала:— С Данси все в порядке. Никто не догадается, что это сделали мы, — и я увидела, что ее вовсе не заботит то, что она только что убила человека; и когда я подумала о том, что сделал Данси, и обо всех детях, которых он забрал, и изнасиловал, и принудил к проституции, — я поняла, что и меня это не беспокоит.— Ты заберешь нас? — спросила Соррел, и я увидела, что она готова заплакать.— Вы хотите этого? Вы пойдете со мной?— О да, — сказали они вместе.Но смог бы кто-нибудь связать близнецов и смерть Данси? Виола убила его, сказал слабый голос в моем мозгу. Виола убила его.Я сказала:— Слушайте, вот что мы сделаем. Мы выйдем отсюда, спокойно и не спеша, и мы сядем в тележку, что ждет на дороге, и мы все начнем жить нормальной жизнью.И я пересекла комнату и обняла их и впервые почувствовала прикосновение их щек к моим.Роз понимала, что она смогла убежать от Гарри Фитцглена только потому, что знала внутреннее устройство Мортмэйна, а он — нет. Она добежала через комнаты и пролеты до центрального холла. Тетя Виола была рядом с ней, она следила за тем, чтобы она не потеряла дорогу, и Соня также была с ней, и за ними были все дети Мортмэйна.Выскочив из холла, она бросилась в ночь, вниз по холму, как тонкая тень.Она ехала в Лондон, не следя за дорогой, невзирая на подступающую усталость. Перед ней был образ Гарри Фитцглена, его взгляд, когда он вышел из тени. Жалость. Презрение.Она не знала, преследуют ли ее Гарри и эта уличная кошка Анжелика Торн, но она думала, что нет. Она достигла своего дома в час ночи, зашла внутрь, включая свет и запирая двери и окна. Тетя Ви всегда держала окна и двери закрытыми; так лучше закрыться от мира, говорила она.Но Роз не могла отгородиться от мира. Гарри Фитцглен знал, как найти ее: он знал, где она работает, и, хотя он с жалостью посмотрел на нее, он скажет людям, что она сделала, и начнется полицейское расследование и обвинение в покушении на убийство. И совсем скоро Роз засадят в тюрьму — это будет наказание.— Наказание всегда приходит, — говорила тетя Ви. — Я согрешила однажды — то был великий, великий грех, Розамунда, худший грех на свете, — и поэтому я жила одна. Соррел оставила меня, после того как доктора закончили операцию, — она вышла замуж за Энтони, и они уехали. Они были твоими бабушкой и дедушкой, Розамунда.Она показала на одну из фотографий в серебряной рамке над камином:— У них родился сын — Чарльз было его имя. Он был твоим отцом, Розамунда, и моим племянником, но я никогда не знала его. Они все жили во Франции, и затем они погибли в автокатастрофе, когда ты была маленькой. У меня никогда никого не было, кроме тебя.Роз могла слышать голос Виолы очень ясно сегодня, когда она сидела в гостиной; фотографии, принадлежавшие Виоле, глядели вниз с камина. Семейные фотографии — глянцевые, заботливо вставленные в серебряные рамки. Все родные лица. Все они глядели на Роз сейчас с той же жалостью и отвращением, что и Гарри Фитцглен.Ее голова начинала болеть, и боль, казалось, пробралась в мозг, разбивая его на две части в агонии. Половина ее — Рози — знала, что должны быть средства, чтобы спастись от Гарри, который будет преследовать ее, но другая половина знала, что таких средств нет. В мозгу ее пронесся образ унижения на процессе, она видела, как признается в попытке убить Симону. Может быть, они догадаются, что она сделала с Изабель Ингрэм и как она украла мертвого ребенка из больницы Святого Луки, и сожгла его в квартире Изабель, и забрала Соню. Но она потеряла и Соню, и с этой мыслью она вновь увидела Виолу, вздыхающую и говорящую: вот что случается, когда совершишь грех: ты лишаешься того, что тебе дороже всего.Они навсегда засадят тебя, если узнают, что ты сделала, Роз… Они скажут, что ты безумна, и не позволят тебе больше жить в мире… Тебя посадят за тяжелые скрипучие двери, так же как Виолу и Соррел… Так же как тех детей, тех детей, что пели, пели песню…И утром колокол пробьет —Собаки в конуре.И свою шею тот пропьет,Кто виснет на шнуре.Не так давно еще людей казнили повешением за убийство. Виола кого-то убила, но не была повешена, потому что ее мать увезла ее и Соррел прочь от этого места. Виола рассказала Роз о той ночи, сказала, что в тот момент не думала, что поступает плохо, поскольку она убила очень злого человека. Но позже — да, впоследствии она осознала, что содеяла, и она увидела, что, даже избежав людского правосудия, она не ушла от правосудия Божьего. Бог наказал ее, забрав Соррел от нее, и тем, что она никогда не смогла встретить мужчину и иметь детей.Они посадят Роз в тюрьму или в страшное, унылое заведение, где они будут лезть к ней в мозг, и копаться у нее в душе, и пытаться понять то, что она сделала. Нужно было избежать этого.Как будто Виола и Соррел — и Соня — были наконец с Роз, но они смотрели на нее с жалостью.Есть избавление, Роз, есть…Она, казалось, полностью забыла о Рози, но вдруг Рози предстала перед ней, и она медленно повернула голову, чтобы лучше слышать, что говорит Рози.Ты можешь обмануть их, Роз, ты можешь, МОЖЕШЬ…Могу? Как я могу?Ты уже знаешь, сказал голос Рози в ее голове. Ты знаешь, как покончить с этим… Ты ведь знаешь, Роз?Она встала со стула и двинулась очень медленно и тихо. Способ…Люди будут в шоке; они скажут: Роз Раффан? Добрая, неприметная сестра Раффан? Конечно, нет. Они поговорят и посплетничают немного и потом забудут.Сделай это сейчас… Быстро, время дорого…Да, прошептала Роз. Да, я должна это сделать быстро. Он пошла на кухню — туда, где готовила ужин для Джо Андерсона и позже для Гарри Фитцглена, — и из шкафа под раковиной достала моток бельевой веревки. Потом она забралась наверх лестницы, на площадку с перилами. Она обмотала конец веревки о перила и проверила его рывком. Перила слабо скрипнули, но дерево держало, и веревка была тугая и крепкая.Она набросила петлю на шею и взобралась на перила. Все призраки хотели этого: Виола, и Соррел, и Соня. И к ним присоединился кто-то еще: женщина с тонкими чертами лица, которую Роз сразу не узнала. Кто? И потом она поняла, кто это. Изабель Ингрэм. Изабель, которую она убила больше двадцати лет назад и о которой с тех пор не вспоминала. Возмездие, видишь. Воздаяние. Да, справедливо, что Изабель пришла сегодня, чтобы увидеть, что сделает Роз.Но последняя мысль, которая пронеслась в ее мозгу, прежде чем она прыгнула в лестничный пролет, была о Соне. Ждет ли Соня ее?

Глава 38Дом стоял в конце узкой аллеи, на самом побережье. Чистый свет Северного моря расходился повсюду.Дом был не совсем такой, как представлял его Гарри, — он смотрел на море, но был современный и хорошо оборудованный. Владелец тоже оказался не таким, как он думал.— Я так рада видеть вас, — сказала женщина, выходя ему навстречу. — Симона мне много рассказывала о вас. Вы спасли ей жизнь. Я не знаю, как вас отблагодарить за это.Никакой формальной вежливости: здравствуйте, как вы себя чувствуете, хорошо ли доехали? И сразу же: благодарность за спасение дочери. Итак, перед ним была женщина, сердце легенды двадцатилетней давности, которую последние недели Гарри пытался распутать.— Это Анжелика нашла фотографии Мортмэйна в то утро, — сказал он. — Я только сопоставил элементарные факты. И если бы я сделал это раньше, мы бы не дали Симоне просидеть ночь в Мортмэйне.— Если бы вы сделали это позже, — сказала Мелисса Андерсон, — Симона могла не дожить до вашего прихода.Она улыбнулась ему, и Гарри, который думал, что она выглядит обыкновенно, вдруг понял, почему она вызывала в нем, циничной упрямой ищейке с Флит-стрит, такое щемящее чувство. «У нее было особое свойство», — сказал Маркович, поручая Гарри написать статью об этой семье. Что-то было в ней особенное и незабываемое, ее невозможно было выкинуть из памяти. У Симоны было то же качество.— Я рада, что вы приехали, — сказала Мел. — Мы очень далеко, не каждый решается. Но это прекрасная удаленность, не так ли?— Да. Здесь царит спокойствие. Много света.— Правда? — Она посмотрела на него внимательно и радостно, как будто бы ей было приятно это слышать. — Я некоторое время жила в Норфолке, когда Симона и ее сестра были совсем крошечными, — деревня растягивалась на несколько километров вдоль моря, и я полюбила этот край. Я всегда хотела вернуться.— Чтобы обмануть журналистов?— Не всех. Не вас. Я не хочу вас обманывать. Я рада, что вы здесь. Симона тоже рада.— Правда? — Гарри пожалел, что это слово вылетело и выдало его волнение. Что случилось с узкоглазым циником и сардоническим сердцеедом?— Я выделила вам небольшую комнату в задней части дома — думаю, вам будет там удобно, — сказала Мел. — Это укромный уголок, и… О, это Мартин. Вы знакомы?— Нет, — ответил Гарри, — хотя мы говорили по телефону — Он крепко пожал руку Мартина и сказал: — Все это несколько странно. То есть я живу с вами мысленно последние недели, даже если вы не знаете об этом. Так что я чувствую, что хорошо вас знаю. Но все еще я не разгадал головоломку до конца.— Мы тоже не все понимаем, — сказал Мартин. — Это одна из причин, почему мы хотели пригласить вас: мы можем разгадать загадку вместе. Симона гуляет по берегу — по своему обыкновению. Она скоро вернется. Проходите, пожалуйста. Это ваша сумка? Хорошо. Устраивайтесь, а за ужином мы приступим к разгадыванию головоломки.* * *— Собирать общую картину по частям пришлось довольно долго, — сказал Гарри, когда они сели в комнате с низким потолком, залитой прозрачным светом Норфолка. — Но, в конце концов, мне это удалось.Он посмотрел на Симону, которая свернулась калачиком в кресле у окна. Свет придавал ее волосам бронзовый оттенок.— Одна из самых любопытных вещей, — сказал он, — это связь с другими близнецами — Виолой и Соррел Квинтон.— Соррел была бабушкой Роз? — уточнил Мартин.— Да, я думаю, так, — ответил Гарри. — Роз увидела параллель между двумя парами близнецов — это очень сильно привлекло ее к вашей семье, хотя это было нездоровое внимание. Я думаю, она была уязвлена тем, что вы дали жизнь близнецам — зеркальному отражению Виолы и Соррел, — но в вашем случае лечение могло быть легче и эффективнее. Он посмотрел на Мел. — Но я не знаю, что точно произошло между вами и Роз.— Сначала я думала, что она — друг, — сказала Мелисса медленно. — Я даже чувствовала к ней некоторую жалость, потому что она казалась такой одинокой и была очень привязана к близнецам; но потом, совсем неожиданно, она начала говорить, что я ей должна ребенка. — Она посмотрела на Симону: — Это звучит мелодраматично теперь, но она требовала отдать ей тебя или Соню.— Это безумие, — сказала Симона, и Гарри увидел, как она вздрогнула и посмотрела на дверь, как будто опасаясь, что кто-то там стоит, поджидая ее.Мел сказала:— Она была действительно больной, но когда мы это поняли, было уже слишком поздно. У нее была интрижка с Джо — моим мужем, — и Роз, видимо, забеременела от него, а затем у нее был выкидыш.Симона наклонилась вперед, услышав это:— Ты не находишь это ужасным? Ты никогда не говорила о моем отце, но ты, наверное, была очень расстроена, узнав, что он изменил тебе с кем-то, кого ты считала подругой.— Нет, я не была очень расстроена, — сказала Мел, и их глаза встретились, — он был непростой человек, твой отец.Гарри показалось, что она запнулась, и тогда Мартин сказал учтиво:— Что касается Роз, известны случаи, когда женщины после выкидыша теряют рассудок и пытаются украсть ребенка.— Я знала об этом тогда, — сказала Мел. — И мне было бесконечно жаль ее. Я думала, что она неуравновешенна, но я не догадывалась, насколько поврежден ее рассудок. Никто из нас не знал. И я придумала план — как увезти тебя и Соню. Когда мы должны были оказаться за пределами Англии — на время проведения операции, мы надеялись, что вы обе выживете, — Мартин собирался найти для Роз психиатра.— И вы решили просто исчезнуть?— Да. Я хотела уйти от преследований Роз, но также и от прессы — Мел посмотрела на Гарри — Они были очень навязчивы.— Могу себе представить.— Так что, — продолжала Мел, — мы увезли близнецов в Швейцарию для операции. Близкая моя подруга — Изабель Ингрэм — поехала с нами, и потом она забрала Соню, а я — Симону. Мы приехали в Англию на разных паромах — мы думали, что женщина с одним ребенком не привлечет внимания.— Да, понимаю, — сказала Симона.— План состоял в том, чтобы тихо переждать несколько недель — Соня оставалась бы с Изабель на это время, а потом я исчезла бы с двумя детьми. Сменила бы имя и стала жить где-нибудь в другом месте. Мы бы стали неизвестной незаметной семьей — вдова с двумя дочерьми.— Но прежде чем это смогло случиться, — сказал Мартин, — квартира Изабель сгорела, и она сгорела в квартире, и Соня — по крайней мере, ребенок, которого мы приняли за Соню.— Только мы не могли никому сказать, что это Соня, поскольку мы заставили всех верить, что Соня умерла в Швейцарии после операции, — сказала Мел. — Я как будто сошла с ума, потеряв Соню, — так мне казалось, — но я ужасно боялась Роз.— И вы сделали все возможное и даже больше, чтобы уйти от ее преследования, — сказал Гарри.— Да, с практической стороны это было не так сложно. Была страховка после смерти Джо, и я узнала, что Изабель оставила мне квартиру и немного денег. Я продала дом, покинула Лондон и сменила имя. И с тех пор, — она посмотрела на Симону, — ты — все, что у меня осталось. Я не должна была привлекать внимания ни к себе, ни подвергать риску Мартина. Он и так рисковал, когда участвовал в составлении заметки, в которой говорилось, что Соня умерла в Швейцарии. Так что я бежала.— Я очень долго искал ее, — сказал Мартин. — Она переезжала с места на место со скоростью кузнечика. Но, в конце концов, я нашел ее.Гарри вдруг показалось, что мысленно и молчаливо они улыбнулись друг другу.— Я не знала, что Соня была у Роз все это время. Я не перестаю думать, что если бы знала об этом, то вырвала бы Соню из ее лап, и она не умерла бы.— Вы следили за Роз?— Да, поскольку я думала, что нужно защитить Симону. Но в больнице Святого Луки сказали, что она уволилась: нашла работу на севере, чтобы быть ближе к семье, и я подумала, что она справилась с последствиями выкидыша и начинает жить заново в другом месте. Я думала, что опасность миновала.— Но, — сказал Гарри, — ребенок, который умер в квартире вашей подруги…— Там было найдено тело ребенка. Ребенок того же возраста. Но тело очень сильно обгорело — оба тела, — и конвенциональную идентификацию нельзя было провести. Ведь это было двадцать лет назад, а тогда еще не было тестов ДНК. Я смирилась с тем, что Соня умерла. Роз ли подожгла квартиру, я не знаю.— Но позже, — сказал Гарри задумчиво, — Соня начала говорить с Симоной, и через много лет они встретились в этой валлийской деревне.— Да.— Мне до сих пор это кажется неестественным, — сказала Симона.— Ну, почему же, — сказал вдруг Мартин. — Телепатия часто встречается у близнецов.— Я имею в виду, что она так много знала о Мортмэйне, — сказала Симона. — Но теперь я понимаю, что все это воспоминания Виолы.— Виола действительно жила в Мортмэйне с Соррел, — сказал Гарри. — Она, вероятно, много рассказывала об этом Роз. И Мортмэйн был работным домом — из самых худших домов Викторианской эпохи. В памяти ребенка, живущего там, оставался глубокий рубец. Я думаю, Виола носила печать этих лет — я думаю, что она передала всю эту тьму Роз.— Это ваша сторона головоломки, — сказала Симона, — Виола и Соррел.— Да, Роз мертва, и теперь можно только строить догадки, — сказал Гарри. — Но я изучал историю Роз, а после ее смерти, — он сделал паузу, — мне удалось пробраться все дом.— Друзья — большие шишки? — спросил Мартин с усмешкой.— Есть парочка, — сказал Гарри. — Возможно, это несколько незаконно, но я думаю, что посмотрел многие документы, прежде чем их забрали. Бабушкой Роз была Соррел Квинтон. Я обыскал больничные архивы первой четверти двадцатого века, и, хотя не нашел записи об их рождении, существует свидетельство, что близнецы Квинтон были разделены хирургическим путем вскоре после окончания Первой мировой войны — им было семнадцать или восемнадцать лет. Есть короткая запись в архиве госпиталя Фомы.— Должно быть, это была варварская процедура, — сказал Мартин. — Анестезия тогда была довольно примитивной.— Но обе сестры перенесли операцию, — сказал Гарри. — И позже Соррел вышла замуж за человека по имени Энтони Раффан. Брачное свидетельство лежало в столе в спальне Роз, там же находилось свидетельство о рождении сына в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Чарльз Раффан. После этого легко было найти их всех. — После небольшой паузы он продолжил: — Мне кажется, Соррел была относительно нормальной. Я думаю, у нее была обычная, счастливая жизнь и брак. — Осторожно, сказал его рассудок. Ты снова даешь волю своему цинизму — Но Виола никогда так и не вышла замуж, — сказал он. — Не знаю, быть может, это произошло потому, что после операции, скажем так, ей был нанесен больший ущерб, чем Соррел. Я не имею в виду только физический ущерб. А затем сын Соррел погиб в автокатастрофе, когда Роз было четыре или пять, — сохранилось свидетельство о его смерти и смерти его жены, — и с тех пор, вероятно, Роз жила у Виолы.— Почему у Виолы? — это спросил Мартин. — Почему не у Соррел, которая вышла замуж и жила обычной жизнью?— И была родной бабушкой Роз, — вставила Мел.— Соррел умерла в конце пятидесятых, — сказал Гарри. — Я не могу вспомнить точную дату, но среди документов в доме Роз была копия и этого свидетельства о смерти. Я думаю, Роз тогда еще не было на свете.— Значит, раз ее родители умерли, только Виола могла взять ее к себе, — сказал Мартин. — Да, я понимаю теперь.— Легко представить себе, что Виола передала всю свою горечь и злобу Роз, правда? — сказал Гарри, — Все свои воспоминания о жизни в Мортмэйне.— И все воспоминания перешли от Роз к Соне, — сказала Симона.— О да.— Неудивительно, что Соня ненавидела Роз, — сказала Симона, задумавшись. — А она ненавидела ее, она ненавидела тяжесть той тоски и ношу печали, что Роз возложила на ее плечи. Простите, я прерываю рассказ. Продолжайте, мы остановились на Соррел и Виоле.— В раннем отрочестве они были проданы или похищены человеком, который содержал одно из этих чудовищных шоу уродов. Их возили и показывали по стране.Мартин медленно произнес:— Из работного дома в шоу уродов. Это бесследно не проходит.— Думаю, что Виола так и не смогла оправиться от этого, — сказал Гарри.Симона наклонилась вперед с выражением недоумения:— Как ты узнал все это?— Я узнал об этом, — сказал Гарри, — потому что человек по имени Филип Флери, который жил в то время, знал об этом. Он очень много знал об этом, и он дал мне многие ключи. И реальное совпадение во всем этом одно. Дом Блумсбери, где теперь галерея Торн, когда-то принадлежал Флери. Я нашел его, изучая историю дома. — Он посмотрел на Симону и продолжил: — Флери — Флой, как его звали, — написал книгу о маленькой девочке, которая жила в Мортмэйне, когда там был работный дом и приют: о девочке, которая была там с детских лет и которую торговцы детьми отвезли в один из лондонских публичных домов, когда ей было около двенадцати лет. В конце своей книги Флой упоминает Виолу и Соррел, они появляются в бродячем шоу, которое принадлежит человеку по имени Мэтт Данси. Сначала я думал, что это только часть вымысла Флоя, но он посвятил книгу Виоле и Соррел. И мне удалось найти старинную афишу тысяча девятьсот четырнадцатого года, и я убедился, что Виола и Соррел Квинтон выступали в шоу уродов Мэтта Данси.— Я помню, об этих близнецах говорилось в одной книге, — сказала Мелисса. — Виола и Соррел. Прежде чем родились мои близнецы, я читала о других сросшихся близнецах — помнишь, Мартин, ты мне посоветовал? Было лишь краткое упоминание в одной из книг, но оно запало мне в память.Гарри полез в свой старый портфель, стоящий у стула.— Это книга Флоя, — сказал он. — Она называется «Врата слоновой кости», и это подлинная история о детстве Виолы и Соррел, мне думается. Книга посвящена им, а также кому-то, кого Флой обозначил просто как «Ш.». Но это замечательная правдивая история, и если эта книга должна кому-то принадлежать, то тебе.Он передал книгу Симоне.

Глава 39Последние отрывки из дневника Шарлотты Квинтон26 ноября 1914 г.Мы прибыли в Лондон в середине дня: Флою каким-то образом удалось найти легковой автомобиль, так было лучше, и близнецы чувствовали себя комфортнее.Они тихо сидели на заднем сиденье, были немногословны, но следили за тем, как менялся пейзаж. Соррел это нравилось — я видела, но Виола казалась настороженной и подозрительной. Как забудешь, что она сделала в таверне, и я думаю, мне нужно быть очень внимательной к ней.Флой отвез нас в свой дом и приготовил для всех чай. (Не верится до сих пор, что вижу, как близнецы едят и пьют, больно смотреть, как они каждая свободной рукой передает приборы другой, но они делают это не задумываясь, почти машинально.)Девочки пока останутся в Блумсбери у Флоя, там, в задней части дома — большая спальня, где они могут спать и где их не побеспокоят. Их нужно приводить в обычный мир повседневной жизни осторожно и постепенно, и нужно будет поговорить с врачами, можно ли облегчить их положение.Уже поздно, и Флой посадил меня в кэб, но мы успели поговорить и решили, что делать дальше: Флой послал записку Эдварду, что позже вечером приедет поговорить.ПозжеЭдвард встретил меня угрюмо. Мило, мило, когда жена не встречает мужа дома, после того как он уезжал надолго по работе, и зачем мне потребовалось увидеться с семьей в такое время? Разве я не довольна, что покинула отчий дом — другие женщины только радуются этому? Он подарил мне комфортабельный дом, и он думал, что я должна жить в нем с радостью. Я сказала так тихо, насколько могла, что мне жаль, ведь он скучал по мне, и он припомнил мне еще после обеда, что из-за того, что я шлялась где-то, обед был так плох.(На обед, по правде говоря, был луковый суп с картофелем из нашего собственного сада, и к нему был подан прекрасный бифштекс и пироги с устрицами — не отваживаюсь спросить, где миссис Тигг достала мясо! И вдобавок к этому еще большой пудинг с ежевичным сиропом. Эдвард выпил почти целую бутылку бордо. Чего этот лживый самодовольный человек хочет, черт возьми!)После кофе он сказал с досадой, что его собственных проблем недостаточно, а тут еще этот человек, Филип Флери, придет без приглашения, и чего ему надо, хотел бы Эдвард знать. Мы едва знакомы с этим Флери.Я поднялась наверх, пожаловавшись на мигрень, и сижу в своей комнате, ожидая приезда Флоя, и, честно скажу, до смерти напугана при мысли о том, что может произойти.ПолночьМне чудовищно тяжело об этом писать, но я попытаюсь.Флой был пунктуален, и его провели в рабочий кабинет Эдварда. Через некоторое время я спустилась к ним. Эдвард был очень удивлен: тебе незачем быть здесь, дорогая, это всего лишь бизнес, мужской разговор, поднимайся к себе.Но я осталась, конечно, и слышала, как Флой выложил факты о рождении Виолы и Соррел и рассказывал о том, как они выдержали эти годы в Мортмэйне, а затем были похищены Данси для шоу уродов.Эдвард пришел в неистовство и готов был выгнать Флоя вон: не понимаю, при чем здесь ты, как ты смеешь — но Флой только ждал, пока запал у Эдварда кончится и он замолчит, и затем сказал:— Квинтон, бесполезно так себя вести. Я знаю, что ты сделал, и у меня есть доказательство. Ты продал собственных дочерей, и они жили в чудовищной нищете, и ты заставил поверить свою жену и всю семью в то, что они умерли. Ты даже организовал поддельные похороны — отвратительную пьесу слащавого пошиба! Скольким ты заплатил за участие, Квинтон? Я думаю, многим. Ты ведь знал, я полагаю, кроме всего прочего, что фальсификация похорон — преступление против закона?Он взглянул на меня и, прежде чем Эдвард смог ответить, сказал с формальной вежливостью, которой я никогда от него не слышала прежде:— Прости мне это, — затем вышел в холл и сказал кому-то, кто ждал там: — Входите, пожалуйста. Он здесь.В дверях стояли двое — один в темном костюме, а другой в униформе полицейского констебля. Тем же глухим голосом Флой сказал:— Арестуйте этого человека. Вы оперируете собственными судебными терминами, но в широком смысле речь идет о жульничестве, взяточничестве и незаконной торговле несовершеннолетними.Они увезли Эдварда, чтобы посадить его в камеру, и завтра ему вынесут обвинение — несколько обвинений. Ирония в том, что маловероятно, что ему придется отвечать за то, что он дал близнецов под опеку Мэтта Данси как их законного опекуна: суд может признать за ним то, что он был в своем праве. (Ничто не может предотвратить продажу родителями детей в любое рабство; кажется, не так давно еще дети-трубочисты получали жалкие гроши.)Полисмены объяснили мне несколько формальностей, но это выше моего понимания пока. Я поняла: Эдварда призовут к ответу за различные формы жульничества и мошенничества — организацию этих чудовищных похорон, дачу взяток нескольким лицам в больнице, где близнецы родились, и удивительный факт — взятки церковным властям.Я знаю, что согласна со всем этим, и думаю, это справедливо. Но когда я думаю о том, что произойдет дальше… когда я думаю, что Виоле и Соррел, возможно, придется свидетельствовать в суде…* * *28 ноября 1914 г.Все позади.Сегодня утром Эдвард предстал перед судом, и его адвокат (который был шокирован и едва мог поверить, что все это правда) ходатайствовал, чтобы он был отпущен под залог.Я сидела на галерее для публики — я надела толстую вуаль, которую надевала в Западной Эферне, и думаю, что никто не узнал меня. Эдвард казался маленьким и странно съежившимся на скамье подсудимых, как если бы кто-то проколол его толстой иглой и из него вытекло все эгоистичное самодовольство и напыщенность. Он был так бледен, что лицо его казалось серым.Адвокат просил, чтобы его выпустили под залог в пять тысяч фунтов, и, на его взгляд, это всего лишь формальность, и, конечно, Эдвард предоставит залог. Судьи — их было двое, и они казались очень суровыми — стали шепотом совещаться. Я наклонилась вперед, пытаясь услышать, что они говорят, но не смогла. И тогда один из них сказал:— Мы не склонны отпускать его под залог, поскольку нам кажется…В это время Эдвард подался вперед, как если бы кто-то сильно толкнул его в спину. Бледность сменилась вдруг ужасной краснотой — его лицо стало темно-пурпуровым, и жилы на лбу натянулись, как веревки. Он потянул руку вперед, как бы в мольбе или для защиты, не в силах говорить, и затем вдруг упал на ограждение.В эту ужасную минуту все замерли, и затем один из приставов подбежал к нему, и кто-то попросил принести стакан воды, и раздался приглушенный вздох, как будто паника пробежала по залу.Я не представляла себе, что делать, но прежде чем я смогла что-либо придумать, пристав, который подошел к нему первый, склонился над Эдвардом и заглянул ему в лицо.— Он в порядке? — спросил старший судья. — Это обморок?Пристав поглядел на верхнюю скамью:— Это не обморок, сэр. Он мертв.И тогда я вышла через заднюю дверь и не помню каким образом приехала домой.Клари, глупая девица, заливалась слезами весь вечер. Миссис Тигг только сказала:— Все будет хорошо, мэм.— Если бы я сказал, что мне жаль, я бы солгал, — такими были слова Флоя. — Я не могу лгать тебе, Шарлотта. Но мы соблюдем приличия, моя любовь.15 декабря 1914 г.Я соблюла приличия полностью, так же как и Флой. Было, конечно, посмертное вскрытие, и слово «апоплексия» было записано в свидетельство о смерти. Этотакое же слово, как и другие; я не знаю, умер ли Эдвард от страха бесславия и унижения, что ему грозило, или он умер от внезапного постыдного осознания того, что он сделал. Я пытаюсь верить последнему, но не уверена.Похороны были, конечно, частными, и люди соболезновали мне, но с жадным любопытством, что я нашла возмутительным. Я не нуждалась в соболезнованиях, и я хотела бы чувствовать скорбь и потрясение от смерти Эдварда, но не могу. Я могу лишь думать о том, что он был виновен в этом чудовищном обмане и что он приговорил Виолу и Соррел к детству в Мортмэйне. Я постараюсь помочь им забыть это — они пока у Флоя, но когда он снова уедет во Францию, мы переедем в деревню и будем жить там тихо, пока эта война не закончится и пока я не смогу поговорить с врачами об операции. Это будет трудно и опасно, и я даже не знаю, возможно ли это, но я верю, что нужно попытаться.Я постепенно узнаю своих дочерей. Соррел — открытая и доверчивая, она как будто вышла невредимой после всего этого, но Виола… Виола тревожит меня своим молчанием, и иногда в ее взгляде ощущается тяжесть, которой не должно быть в глазах четырнадцатилетней девочки. Да, с Виолой нужно будет бережно обращаться.Энтони Раффан посетил девочек — я вижу, как Соррел краснеет при нем, что заставляет меня с еще большей решимостью добиваться встречи с докторами.Хотелось бы думать, что мне удастся найти эту девочку, Робин, но Энтони сказал, что ее забрали из Мортмэйна вскоре после моего посещения, и он никогда не слышал больше о ней. Я думаю, он уверен в том, что она исчезла в злом мире борделей и шоу уродов Мэтта Данси, и не верится, что мы найдем ее.Флой уже начал писать историю Виолы и Соррел, он думает написать ее, как если бы они были одним лицом, воздействие тогда будет сильнее, так что его героиня будет вымышленной. Но история Мортмэйна и история Виолы и Соррел будут подлинными.Он возвращается во Францию на следующей неделе, к своим военным статьям, и он снова будет помогать Красному Кресту в полевых госпиталях, что разбиты там для помощи раненым. Не знаю, когда увижу его снова и увижу ли вообще.Но скоро начнется новый год — 1915-й, — и война, возможно, скоро закончится, и мы с Флоем наконец будем вместе.* * *Было еще не очень поздно, когда разговор в белом, наполненном светом доме, завершился, и Гарри с Симоной отправились гулять. Они шли по прибрежной тропинке и вышли на узкую дорожку, усыпанную галькой, и дошли до бледного берегового пространства. Было холодно, воздух колол щеки, и они оба были в шарфах и куртках с капюшоном, но это был какой-то добрый холод.— Я люблю это место больше всего на свете, — сказала Симона, остановившись в конце узкой тропинки. — Моя мать приехала сюда после того, как я поступила в университет, — я думаю, она почувствовала себя свободнее, а вскоре появился Мартин. Он несколько лет работал в исследовательской группе в Канаде, но вернулся в Англию, когда мне исполнилось восемнадцать. И тогда они купили дом и поселились вместе. Они по-прежнему проводят часть года в Канаде, но они здесь уже давно. Сюда я приезжала на каникулы и на выходные. Мартин — лучшее событие в жизни моей матери.— Я думаю, что ты — лучшее в ее жизни. Я думаю, что ты — лучшее в моей жизни… Черт, не могу поверить, что сказал это. Еще через сутки я начну писать стихи для тебя!— Не будь таким циничным.— Я тоже не хочу быть циничным.Она обернулась, чтобы взглянуть на него, и неожиданно улыбнулась. Так же неожиданно для себя Гарри сказал:— Я люблю твою улыбку.— Тебе улыбка Анжелики нравится так же?— Нет, далеко не так, — признался Гарри совершенно чистосердечно. — История с Анжеликой закончилась, едва начавшись. Я хотел с ее помощью быть ближе к тебе. Но я запутался на пути к тебе.— Да, я поняла, — сказала Симона сухо, и Гарри посмотрел на нее.— Я не ангел, Симона.Улыбка снова показалась на ее лице.— Я знаю. Мне совсем не хочется, чтобы ты был ангелом.— Хорошо, я надеюсь, что ты не хочешь, чтобы я был ангелом сейчас, потому как я довольно долго ждал, чтоб мы остались наедине… эта тропа ведет на берег?— Да. Она немного скользкая, так что нужно идти осторожно.— Возьми лучше меня за руку.Они спустились по гальке и вышли на побережье.— Боже, спуск очень крутой. Не отпускай мою руку, я боюсь потерять тебя.— На скользкой тропе?— И здесь, и вообще.— Солнце начинает садиться, — сказала Симона после недолгого молчания. — Это мое любимое время суток.— И мое тоже.— Но нам надо подождать минут десять, прежде чем мы пойдем по берегу, потому что в это время солнце еще слепит глаза.«Рука в руке в лучах заката?» — спросил внутренний голос Гарри, но он только сказал:— Хорошо. Посидим на этих камнях, пока солнце опустится ниже.Камни были теплые, нагретые солнцем.— Я начала читать книгу Флоя вчера вечером перед сном, — сказала Симона. — Местами я плакала, но это прекрасное творение. Хочу читать не останавливаясь.— Он вызвал у меня те же чувства.— Как ты думаешь, можно ли будет переиздать ее? Так, чтобы она продавалась в магазинах.— Это было бы здорово, правда? Мы можем попытаться. — Он поколебался и сказал: — Симона, кроме книги, я принес для тебя вот это.Он вынул из кармана своей куртки старый конверт и маленькую фотографию в серебряной рамке, которую он взял с камина в доме Роз, пока никто не видел. Это была старинная прямоугольная рамка, и серебро немного потускнело. Но на карточке было два человека, стоящие рядом: темноволосый мужчина около сорока лет, с тонкими чертами лица и узкими умными глазами, который одной рукой обнимал женщину. У нее были высокие скулы и довольно крупный рот. Было трудно определить цвет ее волос по потускневшей сепии фотокарточки, но можно было догадаться, что у нее матовая кремовая кожа, что часто бывает у женщин с каштановыми волосами.Симона долго разглядывала карточку и затем перевернула ее. Там на оборотной стороне размашистым почерком прежних времен было написано: «Филип Флери и Шарлотта… Франция. Октябрь 1920».— Флой, — сказала наконец утвердительно Симона.— Да.— Он немного похож на тебя.Гарри не ожидал этого. Он не видел особенного сходства между собой и Флоем. Но прежде чем он открыл рот, Симона сказала:— И Шарлотта? Это то «Ш.» в посвящении?— Я так думаю. Это резонный вывод.— Жена Флоя? Были ли они женаты?— Я не знаю. Но кажется, им очень хорошо вместе, правда? — сказал Гарри. — Не думаю, что мы когда-либо узнаем, были ли они женаты. — Он поднялся: — Солнце уже в море. Теперь можно спуститься. Пойдешь со мной?Симона помолчала, изучающе глядя на него, и затем спросила:— В закат?— Почему нет? — сказал Гарри и протянул ей руку.Сара Рейн

ПАДЕНИЕ СКВОЗЬ ОБЛАКА(роман)

Гевин убежден, что ему не место в мире людей. Каждую ночь он опускается на дно своих кошмаров. Вспышка в мозгу… и вновь идет хроника, черно-белый ужас непереносимой боли, завораживающей дикой тайны. Какой-то извращенный кукловод ведет его судьбу умелой рукой, и юноша вновь, раз за разом проходит новые круги своего тщательно скрываемого ада.Безумный странник Гевин должен до конца пройти свой путь и преодолеть страшные испытания, чтобы разрушить злую волю того, кто так долго держит его душу в плену, и вернуть целостность своему разуму.

Глава 1В проходе стоял парень. Он смотрел на поверхность стола и не отрывал от нее глаз, хотя я сверлила его взглядом. Когда миновали Рединг, он выпил четвертую банку пива и отправился в туалет. Я оставила попытки читать книгу и стала разглядывать мелькающий за окном пейзаж. Там бродили бурые и белые коровки, над темными водами медленной реки витало майское цветение, над вспаханными полями кружили грачи. Хорошо бы нам купить немного пива. Он выпил четыре банки, а времени было только полпервого дня.Я ехала поездом из Лондона вместе с папой и его коллегой Маркусом Салливаном, моим университетским преподавателем и, кроме того, моим любовником, о чем папа не знал. Предполагалось, что на лето я уеду в Египет на археологические раскопки, но поездка сорвалась в последний момент из-за нестабильной политической обстановки. Мы ехали в аграрный Уилтшир, где жили мои родители. Я пыталась читать «Элементарные частицы» Мишеля Уэльбека, но не могла сосредоточиться.Когда этот парень встал напротив, на меня пахнуло резким запахом застоявшегося пота и алкоголя. От этого меня не стошнило. От этого у меня появилось желание сунуть нос ему под мышки. От этого возникло желание упиться до упаду. У парня были жирные волосы, его одежда явно нуждалась в стирке. Он носил старую кожанку, которая выцвела на локтях и воротнике. Интересно, заметят ли отец и Маркус, если я пройду по проходу между рядами столиков, чтобы сесть рядом с ним. Отреагируют ли они как-нибудь на это. Но вот старая леди, которая только что вошла, расположилась за его столиком вместе со своим журналом и сэндвичами домашнего приготовления. Он будто не заметил ее, когда вернулся.Они ехали вдвоем до Плимута. Проводник, проверяя билеты, ворчал себе под нос:— Эксетер, Рединг, Плимут, Эксмут, пересадка в Эксетере. — Подойдя к ним, он произнес: — Так, Плимут, снова Плимут. — Он возвысил голос, как будто обрадовался встретить их обоих в одном ряду.Мне хотелось обругать проводника. Я взглянула на парня, надеясь обменяться с ним улыбками, но он не смотрел по сторонам. Папа протянул проводнику сразу три билета, и тот пробормотал, когда ставил на них шариковой ручкой отметки: «Так, так и так». Парень с жирными волосами не трогал билета, который лежал на столе там, где его положил проводник.Маркус сидел напротив меня, у окна, в кресле, обращенном против хода движения поезда. Папа разместился рядом с ним, у прохода. У Маркуса были длинные ноги, и его колени касались под столом моих коленей, что вначале казалось случайным. Однако я почувствовала, как его ступня ползет вверх по моей ноге, после того как он сбросил свою туфлю. Он разглагольствовал о параллелях между Гильгамешем и Одиссеем — фактически пересказывал, даже не взглянув на меня, идею, которую я проводила в одном из своих эссе в прошлом семестре. Я знала, что возбуждаю его. В прошлом году я бы ответила ему взаимностью, просунув ногу меж его колен с желанием почувствовать, насколько далеко ее продвинула. Теперь меня это не колебало.Старая леди вытащила термос и принялась что-то искать в своей сумке. Она не находила того, что искала. Старушка вздохнула и стала смотреть по сторонам. Ее взгляд перемещался по вагону и остановился на мне и моей книге. Я подняла книгу перед собой, чтобы леди могла увидеть на обложке девицу в неглиже. Леди не обратила на это внимания. Она окинула взглядом Маркуса и папу, увлеченных беседой, и стала осматривать проход, пока ее взгляд не уперся в парня, сидевшего напротив. Немного переждав, она подалась вперед:— Простите, в этом поезде можно найти молоко?Глаза парня чуть приоткрылись, он улыбнулся:— Возможно, вы найдете его в вагоне-буфете.Я с удивлением взглянула на него.Он говорил на чистейшем языке обитателей графств, окружающих Лондон, языке, в котором чувствовалось влияние отличного образования и игры в крикет на зеленых лужайках. Он мог бы читать новости на Би-би-си. Впрочем, старая леди, держа в руке булочку, ничуть не удивилась, лишь выразила легкую досаду:— Ох! Лучше избегать буфетов.Она пробежала взглядом вагон и сосредоточилась на дверях, где появился мужчина с чашкой кофе и пакетом с сэндвичами.— Это там?Собеседник кивнул, затем придвинулся к ней ближе. Должно быть, он дыхнул на нее пивным смрадом, но если она и хотела отстраниться, то блестяще сдержала себя.— Я принесу вам молока, — предложил парень, — все равно мне нужно еще пива.Через пять минут он вернулся с сумкой, заполненной пивными банками, положил ее на сиденье рядом с собой. Несколько упаковок с молоком он передал женщине.Нога Маркуса подобралась теперь к моим бедрам. Вскоре он нащупает кончиками пальцев жесткую линию шва на моих джинсах и станет надавливать на него, чтобы шов терся о его промежность. Иногда он проделывал это под столом на семинарах, когда вокруг находились другие студенты и даже преподаватели. Однажды он заставил меня испытать оргазм прямо на семинаре. Мне пришлось закусить губу и прижаться к стулу бедрами и ягодицами возможно теснее, чтобы не выдать себя. Он же всегда умудрялся оставаться в теме учебного процесса. После этого я приходила к нему в кабинет, он запирал дверь, и мы трахались на полу, иногда на кресле или на столе, если на нем было достаточно свободного места. Интересно, как скоро он надеется трахнуть меня на этот раз.На вокзале нас встретит мама. Приехав домой, мы попьем чаю, затем папа утащит Маркуса в свою библиотеку до самого обеда. Они продолжат беседу за вином. Следовательно, предположила я, мы займемся любовью, когда папа и мама лягут спать. Если он не рассчитывает быстро перепихнуться в ванне или где-нибудь еще.Большой палец его ноги нащупал шов и с усилием нажал на него. Я резко встала.— Хочу пива. Пойду в буфет.Маркус быстро отдернул ногу. Они с папой устремили на меня взгляды.— Скоро мы будем на месте, — сказал папа. — Нельзя ли подождать?Я пожала плечами и пошла по проходу.Дойдя до вагона-буфета, я передумала насчет пива. Стала разглядывать книги и журналы. Интересно, почему Маркус так злил меня? Не из-за того, конечно, что я возлагала на него какие-то надежды. Всегда сознавала, что трахаюсь с ним просто так, для забавы.В прошлом году мы хихикали, как наивные дети, лежа на узкой кровати, в которой я спала с семилетнего возраста. На подушке сидел мой плюшевый медвежонок. Потом Маркус говорил за медвежонка забавным голосом, а я отвечала ему от имени своей старой тряпичной куклы. Мы занимались любовью и в саду под окном спальни моих родителей. Он закрывал мне рот рукой, чтобы я не стонала. Тогда целых две недели прошли на взводе, и я полагала, что Маркус снова надеялся именно на это.Но эти раскопки в Египте все изменили. Мы собирались поехать вместе, только я и он. Он планировал оставить жену и детей и уехать со мной на все лето. Когда это не получилось, я полагала, что мы могли бы придумать что-нибудь еще — в мире достаточно мест для археологических раскопок. Могли бы поехать в Южную Америку, в Китай, куда-нибудь еще. Лето было в наших руках. Я даже просила его съездить со мной в Гластонбери. Но он сказал, что это слишком сложное предприятие. Заподозрит жена. Мой папа пригласил его приехать в гости и поработать над книгой, которую они писали вместе вот уже пять лет, поэтому у нас появилась возможность побаловаться. Как в прошлом году.Прошлый год. Да пошел он в!.. Прошлый год остался в прошлом.Заработал репродуктор, и голос проводника объявил, что вскоре мы прибываем в Уэстбери. Я медленно побрела назад к нашему вагону.Маркус и папа уже встали, натягивали пальто и стаскивали с полки багаж. Я бросилась к своему чемодану, но Маркус меня остановил:— Сам займусь этим.Я сунула книгу в сумку, а руки — в карманы куртки. Мы подъезжали к вокзалу, и я уже видела в дальнем конце платформы фигурку мамы в зеленом стеганом пальто.Старая леди говорила парню в кожанке:— Теперь, когда мать умерла, я думаю, самое время попутешествовать.Она откусила кусок бутерброда с яйцом, а парень кивнул и улыбнулся. На секунду он посмотрел в мою сторону, но не задержал взгляда.Маркус следовал за папой по проходу вагона, держа в руках мой чемодан и свою сумку. Пришлось идти и мне. В конце вагона я оглянулась. Парень открывал другую банку пива. Он слегка пододвинул банку к старой леди и что-то сказал. Та замотала головой.На платформе мама обнимала папу, затем Маркуса. Я шагнула вперед и тоже попала в ее объятия:— Рада видеть тебя, милая.Маркус находился по другую от меня сторону. Он положил руку на мою задницу и ущипнул. Затем они втроем пошли вдоль платформы, унося с собой и мой багаж. Я взглянула на поезд и сквозь свое отражение в окне увидела парня в кожанке. Он наблюдал за мной.Кондуктор засвистел, но я не перестала размышлять.Через десять секунд двери захлопнулись, и поезд стал отъезжать от станции. Маркус шел почти на краю платформы. Он не оборачивался. Пока он шел, я наблюдала за ним.

Глава 2Когда я заняла место у прохода, старушка взглянула на меня с другой стороны и улыбнулась:— Здравствуй еще раз, дорогая.— Здравствуйте.Парень сделал большой глоток пива, не глядя по сторонам, но мне показалось, что его губы тронула улыбка.— Хочешь бутерброд?Я отказалась. Старушке хотелось поболтать, но я не желала обсуждать свой поступок. Не желала даже думать об этом. Я снова вынула из сумки книгу и держала ее пред лицом. Я купила ее только потому, что белокурая девушка на обложке напомнила мне саму себя в шестнадцатилетнем возрасте, в бикини, с избытком макияжа, но все же хорошенькую. На оставшуюся часть пути я погрузилась в чтение, отбросив размышления в сторону.Близ Эксетера я метнула взгляд в их сторону. И парень, и старая леди спали.Он был абсолютно спокоен. На его лице не шевелился ни один мускул, веки оставались гладкими и чистыми, как поверхность яйца. Располагаясь между немытыми волосами и небритыми щеками, веки казались уязвимыми, незащищенными. Глаза, которые они покрывали, были глубоко посажены и насторожены, даже недоверчивы. Сами же веки были смугловаты, со слабыми голубыми прожилками. Мне хотелось потрогать их пальцами.Они спали вопреки суете и шуму Эксетера, где многие люди садились и сходили с поезда, устремляясь к побережью Саут-Девона. Я пыталась читать, но слишком многое отвлекало. Солнечные лучи заставляли море сверкать серебристо-голубым цветом. На многие мили протянулись пространства песка. Старушка слегка похрапывала. Парень спал настолько тихо, что у меня не было уверенности в том, что он действительно спит. У Тинмэта поезд направился внутрь страны, к зеленым фермерским полям с многочисленными стадами коров, с домами фермеров, торгующих сливками к чаю. Это было так далеко от нездорового мира «Элементарных частиц». Я положила книгу на стол и принялась смотреть.Сразу за Тотнсом парень испуганно вскинулся в своем кресле, с открытыми глазами, полными страха, с побледневшим лицом. В смятении он уставился на меня. Я улыбнулась, но это не помогло. Он выглядел настолько напуганным и ранимым, что, казалось, был готов расплакаться. Поэтому я сказала ему:— Ты спал. Это был сон.Его глаза медленно потеплели, затем он тоже улыбнулся. Пару миль мы делали вид, что не замечаем друг друга. Но каждый раз, когда я смотрела на него, он бросал встречный взгляд, а после пары таких переглядываний перестал отводить взгляд в сторону.— Хочешь пива? — спросил он.Я кивнула.Он схватил хозяйственную сумку и пересел ко мне. Мы с треском откупорили банки с пивом. Сидя напротив, он подался вперед, опершись о стол локтями:— Меня зовут Гевин.— Кэт.Неожиданно он улыбнулся:— Твой паренек отвалил вроде.— Это не мой парень.Мы переглянулись, и я поняла, что должна сказать что-то еще, но пауза слишком затянулась. В его глазах появилось озорство, и у меня внутри что-то напряглось. Неужели он потешается надо мной. Он первым нарушил паузу:— Куда ты едешь?Я хотела задать тот же вопрос ему и сказать, что еду на несколько дней в отель. Сам он не производил впечатления человека, имевшего неотложные дела. Или парня, спешившего к подружке. Теперь, когда он находился ближе, смрад от его одежды ощущался острее. Мне хотелось понять, откуда пропасть между его речью и внешним видом. Хотелось лизнуть его веки.— У меня подруга в Плимуте.Он кивнул.— А ты? — спросила я.— Думал заняться живописью. Знаешь, рядом с морем. Никогда не занимался этим прежде.— Что значит: рядом с морем?— Не писал картины. Никогда не занимался этим прежде.— Вот как.Я взглянула на его руки. Одна из них держала банку с пивом, другая лежала на столе. На длинных пальцах между суставами росли прекрасные черные волосы. На указательном пальце левой руки он носил широкое серебряное кольцо, на тыльной стороне рук имелось несколько круглых шрамов. Каждое из запястий было обвязано черным платком.— Так что тебя заставляет заниматься живописью теперь?— Думал, что это даст возможность расслабиться.— Девон — прекрасное место для того, чтобы расслабиться, — заметила я.Затем мы немного поговорили о Девоне, Корнуолле и других местах, где бывали. Он начал другую банку пива. Разговор выглядел как ширма, скрывавшая то, что мы хотели сказать на самом деле, — ты меня хочешь? Да. Тогда давай займемся этим. Беседа стала раздражать.— Ты собираешься задержаться там надолго? — спросила я.Он вдруг нахмурился:— Не знаю. Прости, я отвлекаю тебя от книги.— Нет, нисколько.Он откинулся в кресле и молчал. Лицо снова стало непроницаемым. Я хотела сказать что-нибудь еще, чтобы продолжить беседу, но его поведение не располагало к этому. Он взглянул в окно. Интересно, жалел ли он о том, что завязал со мной разговор. Мы оба молчали.Вскоре проводник объявил, что мы прибываем в Плимут. Старая леди проснулась и поглядела вокруг. Она посмотрела на пустое место напротив себя и затем на Гевина, сидевшего за моим столом. Ее взгляд выразил понимание. Она удовлетворенно улыбнулась.Вы не правы, хотелось ей сказать. Посмотрите на нас. Мы проговорили минут десять, а он даже не смотрит в мою сторону. Мы столь же далеки друг от друга, как разные концы поезда.Она упаковала свои вещи в сумку, я поместила свой багаж на колени. Гевин, видимо, не располагал другим багажом, кроме банок пива.Поезд втянулся на станцию, и мы небольшой процессией двинулись по вагону к выходу. Сначала старая леди, затем я, за мной Гевин. В сетке для багажа в конце вагона лежал ее большой чемодан, и я вызвалась помочь ей вынести его на платформу.Когда я тащила чемодан, его ручка застряла в сетке.— Помоги!Гевин наклонился, чтобы помочь, и наши лица неожиданно сблизились. Он улыбнулся, взгляд его глаз потеплел. Мое лицо горело от жара.На платформе Гевин нашел тележку для багажа леди, и мы покинули станцию втроем. Она направилась к стоянке такси, и, пока водитель загружал ее вещи в багажник, старушка поблагодарила нас и пожелала удачи. Ни один из нас не поинтересовался у нее: удачи в чем?Затем она забралась в автомобиль, и такси тронулось. Мы остались вдвоем у вокзала.— Мне туда, — сказала я, указывая направо.— Мне тоже.Мы молча пошли вместе. Он держал руки в карманах куртки. На меня не смотрел. Если бы он улыбнулся снова. Если бы я знала, что сказать.Когда мы вышли на главную улицу, я собралась с духом:— Мне нужно подождать здесь автобус. До дома моей подруги длинный путь.Я остановилась, Гевин тоже. Стоя ко мне вполоборота, он переминался с ноги на ногу.— О'кей. Я сбегаю выпить. Вон там.Он кивком указал через дорогу. Я посмотрела в ту сторону. Там находился паб, неказистый и зажатый между двумя магазинами, без вывески и украшений.— О'кей.Он задержался еще на мгновение. К остановке подъезжал автобус.— Тогда пока.— Пока.На его лице промелькнула улыбка, и он бросился через дорогу. Когда подъехал автобус, двери бара закрылись за спиной Гевина.Кирстен была дома, но занималась укладкой вещей. На следующий день она со своим парнем отбывала в Индию. Я даже не знала, что у нее есть парень.— Понимаешь, Мэтт. Я встретилась с ним прошлым летом, когда мы заплетали косы.Прошлым летом мы с Кирстен путешествовали по курортам Девона и Корнуолла, занимаясь тем, что заплетали косы туристкам. Это были маленькие девочки, которых родители брали с собой для семейного отдыха, но иногда интерес к этому проявляли и девочки-подростки, а порой приходили из кабака парни и просили заплести им волосы для хохмы. Большинство из них были кретинами, и мы их отшивали, но попалось несколько клевых ребят, которые уходили с шелковыми лентами и бисером в волосах. Нескольких мы даже приглашали в палатку. Одним из них был Мэтт.— Ага, помню. Не знала, что ты встречалась с ним снова.— Он позвонил мне вскоре после того, как я вернулась домой. С тех пор мы проводим время вместе.Она складывала тенниски и убирала их в рюкзак.— Как ты думаешь, пары джинсов хватит?— Не знаю.Она скатала джинсы и сунула их рядом с теннисками, затем взяла в руки несколько шортов и бикини.— У меня нет никакой одежды.Она пронзила меня взглядом, затем бросила шорты и села рядом со мной на своей кровати.— А что ты собираешься делать?Я пожала плечами.— Не верю, что ты способна на это. Что подумает Маркус?Я снова пожала плечами: мне было до фени.— Хотелось бы мне увидеть его лицо, когда он понял, что ты исчезла.— Лицо напыщенного ублюдка!Кирстен рассмеялась, и, еще не сознавая этого, начала смеяться и я. Затем мы катались по кровати, смеясь до слез, когда вспоминали все, что Маркус говорил и делал в последние два года. Смеялись добрых пятнадцать минут, затем соскочили с постели, обессиленные и с трудом переводя дух.— Можешь воспользоваться моей одеждой. Я еду налегке. Пользуйся. — Кирстен махнула рукой в сторону гардероба.— Благодарю.— Если хочешь, можешь воспользоваться и моим пикапом. Срок оплаты налога за него уже истек, но техосмотр пройден.— Великолепно. Кирстен, ты — чудо!— Жаль, что я уезжаю и бросаю тебя. Тебе будет непривычно жить одной.— Мне нравится быть одной.— Понимаю, но старайся подружиться. Жить вдвоем веселее.Мы сели и уставились в пол. Он был усеян вещами, которые Кирстен брала с собой в Индию. Путеводители, пара романов, солнцезащитный крем, полотенце, блокноты, ручки, походные ботинки.— Ой, забыла. Мы забираем с собой мою палатку. Прости.— Ничего. Я найду другую.Цифровая фотокамера, светозащитные очки, таблетки от головной боли, противозачаточные таблетки, сарафан.— Расскажи мне о том парне с поезда.— Н-нет… Сейчас не хочу…— Понимаю, ты не могла вынести Маркуса еще две недели. Но о чем тогда речь? Только не говори мне, что этот мистический незнакомец имел какое-то отношение к этому. Где он сейчас?— В кабаке, недалеко от вокзала. По крайней мере, я его там бросила. Но…— Не хочешь ли ты увидеть его снова?— Не знаю, он был таким мрачным и угрюмым…— Однако ты запала на него.Меня немного передернуло, затем я увидела, что Кирстен на меня смотрит.— Почему бы тебе не пойти и не посмотреть, там ли он еще? Чтобы потом не жалеть. Может, это любовь всей твоей жизни.— Кирстен!— Даже если это не так, ты могла бы хорошо оттянуться. Если же это его не интересует, вернешься сюда. Ты ничего не теряешь.— Перестань издеваться. Его там нет. Он зашел лишь сделать глоток пива.Кирстен ничего не ответила. Через несколько мгновений я взглянула на нее и увидела, что она выжидающе на меня смотрит.Он все еще был там. Я хотела взять с собой Кирстен, но она была слишком занята приготовлениями к поездке. Она довезла меня до паба и высадила.В пабе было немноголюдно. За стойкой болтала пара постоянных посетителей. За столиком — группа людей, все мужчины, за одним исключением — женщины в возрасте за сорок, с ярким макияжем, беспрерывно курящей. Далее одиночные посетители, не глядящие ни влево, ни вправо.Гевин сидел в задней затемненной части помещения, за столиком рядом с туалетами. Он не заметил, как я вошла. Я стояла у его столика не менее тридцати секунд, прежде чем он обратил на меня внимание.К счастью, он узнал меня. Я сразу заметила это по выражению его глаз, хотя не поняла, доставило ему это удовольствие или нет.— Кэт!— Я передумала. В конце концов, мне нужно выпить.Он пристально смотрел на меня. Я помнила, что он меня не приглашал, но продолжала улыбаться, пока он не улыбнулся в ответ.— Конечно, что бы ты хотела?Он купил мне пива, и мы молча сидели вместе. Я начала сердиться на Кирстен за ее предложение.— Ты встретилась с подругой?— Да, завтра она едет в Индию.— Вот как.— Все в порядке. Она одолжит мне свой пикап. А я собираюсь приобрести палатку.Он кивнул, улыбаясь. И я снова стала строить догадки, не смеется ли он надо мной.— А ты? Где ты собираешься остановиться.Он пожал плечами:— Не знаю. Думаю, буду ждать того, что подвернется само собой.Сейчас он явно хохмил. Но ничего, это больше походило на маскировку, чем на насмешку. Мне показалось, что он хочет раззадорить меня.— Ты можешь пойти со мной, если хочешь.Теперь его улыбка выглядела совсем по-другому.— Какого размера палатка тебе нужна?— О, видимо, крохотная. Но ведь есть еще пикап. Если захочешь, сможешь спать в его задней части, пока не подвернется что-нибудь получше.

Глава 3В конце концов, Гевин лег спать на открытой площадке. И пикап, и палатка оказались слишком малы, тесны для него. Они раздражали его. Он сказал, что хочет подышать свежим воздухом.Взял из задней части пикапа старый коврик и завернулся в него рядом с моей палаткой. От сырой земли его отделял лишь мусорный мешок. Я лежала внутри палатки в новом спальном мешке, прислушиваясь к его дыханию. Он был так близко, словно мы делили двуспальную кровать. Только я была в постели, а он — вне ее. Это очень меня забавляло.Из паба мы вместе пошли в дом Кирстен. Я спала на полу ее спальни, он внизу, на диване у лестницы. Кирстен мучило любопытство, ее родителей тоже. Но им нужно было ехать в аэропорт Хитроу, поэтому утром, выпив кофе с гренками, мы ретировались и сначала направились на почту оплатить налог на автомобиль, затем в универмаг — купить палатку. Гевин оплатил налог, но покупать палатку я ему не позволила. Предложила, чтобы он тоже купил себе спальный мешок. Гевин сказал, что хочет ехать налегке. Затем мы направились на восток к Кингсбриджу, к морю. Мы нашли площадку кемпинга, заполненную пока лишь наполовину. Администратор спросила, сколько времени мы будем здесь находиться. Я сказала, что для начала неделю. Гевин промолчал.Мы поставили палатку и пошли в деревню, нашли паб и пробыли в нем до закрытия. Играли в «пульку», ели чипсы и выпили пинты пива. Не помню сколько. Но, возвращаясь по переулку, я опиралась на его руку, хихикая, когда заваливалась на высокие заборы. Он тоже смеялся, но без труда следовал прямо. В кемпинге я отправилась в туалет. Когда вернулась, он уже плотно завернулся в коврик, из которого торчала одна голова. Я остановилась у его ног и пожелала доброй ночи, но он не ответил.В субботу, в начале коротких каникул, туристы, как мошкара, устремлялись по шоссе А38 к морскому побережью вместе со своими собаками, надувными лодками и детьми, выпрашивающими мороженое, освобождаясь таким образом от мелочи, которая оттягивала их карманы. Если я займусь сегодня плетением кос, то это будет подходящий день для начала.Мне казалось, что я расслабляюсь, совершая прогулки у моря, просто прохлаждаюсь. Гевина это не интересовало. Кажется, и рисовать ему не хотелось. В первый день, когда он пошел со мной в деревню, я оставила его у двери паба, как только он открылся.Вернувшись вечером, застала его еще там. Этот день прочистил меня основательно. Погода была солнечной, но с моря дул сильный ветер. Я шла по прибрежной тропе быстрым шагом, готова была покрыть мили пути после длительного заключения в Лондонском колледже. Я пришла в паб выскобленной, просоленной и натренированной. Готовой поглощать пиво.Гевин за весь день не сдвинулся с места. Словно плотным одеялом его окутывала пелена паров алкоголя и клубов сигаретного дыма. С дальней стороны паба он показался мне беженцем, потерявшим всякую надежду, которому осталось лишь держаться за кружку пива.Я села рядом, и он взглянул на меня. Не думаю, что он узнал меня в первое мгновение, затем в его глазах что-то промелькнуло — просто досада! — слабое подобие приветствия. Он улыбнулся.Некоторое время мы молча пили пиво. Затем я передала ему камушек, который нашла на пляже. Гладкий, светло-серый, размером с горлышко молочной бутылки, с отверстием в середине.— Мой сувенир, — пояснила я.Он подержал камень в ладони, попробовал на вес, перекатил из стороны в сторону.— Он прекрасен. Спасибо.Я улыбнулась, довольная собой.— У тебя есть что-нибудь для меня? — спросила я и мгновенно пожалела об этом. Господи, ведь он принесет мне еще пива.Но он сказал:— Да, у меня есть для тебя одна история. Но сначала давай возьмем еще пива.Через несколько минут я сидела за столом напротив него. Хотела видеть его лицо, когда он говорил. Наши руки лежали на столе, почти соприкасаясь пальцами.— Жила-была одна девочка.— Как ее звали?— Анна.Я коснулась пальцами его пальцев, их кончики прижались друг к другу на покорябанной глазури стола. Рассказывая, он глядел в свою кружку пива.— Ее отец был правителем страны, и она жила во дворце, территорию которого ограждала высокая стена. Проход через нее был перекрыт тяжелыми воротами, запиравшимися на замок.— Она выходила за стену?— Никогда не выходила.— Значит, она была узницей?— Она была узницей, но не считала себя таковой. У нее было все, что могла пожелать девочка. Наряды, книги, игрушки, пони для катания, куклы для игры, деликатесы со всех концов света и слуги, угождающие ей с рассвета до ночи.— Были у нее братья и сестры?— Тогда не было, хотя позднее появились.— Она скучала?Наши пальцы продвинулись дальше, пока не сомкнулись. Он перебрал своими пальцами мои, последовательно, один за другим, и взглянул на меня.— Нет, потому что у нее был партнер для игры. В ходе войн с соседними странами ее отец захватил много пленников. Одним из них был мальчик, княжеский сын, которого ее отец похитил. Поскольку он был монарших кровей, ему позволили играть с Анной, присутствовать на ее уроках и бегать с нею по дворцовым садам. Они стали неразлучными друзьями.— Как его звали?— Его звали Лот. По мере взросления изменялись их чувства друг к другу. К тринадцати годам Анна знала, что любит Лота. Она призналась в этом, и Лот ответил, что тоже любит ее. Они поклялись никогда не разлучаться и не любить никого другого.Отец Анны был слишком занят государственными делами, чтобы заметить, как дети стали взрослыми. Им все еще позволялось свободно бродить по дворцовым садам. Прошло не так много времени, прежде чем их беготня наперегонки и суматошные игры перешли в нечто совершенно другое. Когда Анне исполнилось пятнадцать лет, она забеременела от Лота.— Была ли политическая выгода от их женитьбы, которая связала бы две страны брачными узами?Свет настенного светильника за спиной Гевина освещал его левое предплечье и шею. Я заметила глубоко въевшуюся в крохотные линии его кожи над ключицей грязь. Представила, как слизываю грязь, ощущаю твердые частицы на языке, нежность его очищенной кожи.— Тогда их отцы были заклятыми врагами. И Анна понимала, что должна вынашивать своего ребенка во дворце. Ей приходилось прятать его от отца.— Как она это делала?Гевин скользнул левой рукой вперед так, что наши ладони соприкоснулись, и охватил пальцами мою руку. Его рука была горячей и сухой.— Служанка помогала ей скрывать беременность, бинтуя ее тело и одевая ее в свободные платья. Тайну ее беременности знали только они трое. И когда Анна рожала, роды принимали Лот и эта служанка.Гевин отпил немного пива из кружки, я последовала за ним. Мне приходилось пользоваться левой рукой, поскольку он крепко держал мою правую руку, а разрывать эту связь мне не хотелось.Прошло несколько секунд, минута, две. Он оставался погруженным в свои мысли, его взгляд был устремлен на поверхность стола. Я ждала продолжения рассказа. Боялась его потерять.— Что случилось с ребенком? — произнесла я почти шепотом.Гевин бросил на меня быстрый взгляд, осознал, как крепко сжимал мою руку, и ослабил хватку — наши пальцы по-прежнему касались друг друга, нажим исчез.— Нашелся странствующий купец. Анна попросила его взять с собой младенца в страну, откуда родом его отец. Они с Лотом вручили купцу свои кольца, чтобы он передал их ребенку, когда тот вырастет, а также пергамент, содержавший сведения об обстоятельствах его рождения. На следующий день младенца тайком вынесли с территории дворца.— Печальная история.— Да, печальная.— Что случилось с Анной и Лотом после этого?Он бросил на меня удивленный взгляд, словно я задала нелепый вопрос.— Не знаю. Не слышал, что с ними случилось. Знаю только о судьбе ребенка.Это стало правилом. Я ходила по прибрежной тропе, а Гевин проводил день в пабе. Вечерами я приносила ему что-нибудь от себя — ракушку, морскую звезду или анекдот, а он продолжал свою историю. Я заметила, что, шагая среди утесов под яркими лучами солнца, тоскую по тяжелому запаху паба, по голосу Гевина, завораживающему меня своей сказкой, по прикосновению его руки. И мне казалось, что он оживал только тогда, когда являлась я, словно его день тратился только на ожидание.Но это не могло продолжаться вечно. Вечером в пятницу паб был переполнен народом, и нам приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга.— Завтра еду в Солкомб, — сообщила я.— В Солкомб? Гулять?— Нет, работать. Прибывают туристы. Разве ты не заметил, что кемпинг заполнен под завязку?— Да, враг наступает, — заметил Гевин.— Не враг. Клиенты. Ты хочешь поехать?Я не думала, что он согласится. О занятиях живописью не было речи с тех пор, как мы приехали. Он не проявлял желания что-либо делать, кроме как пить пиво в пабе. Однако он сказал, что хотел бы поехать.Когда я встала на следующее утро, вокруг не было никаких признаков присутствия Гевина. Обычно я поднималась первой, а он все еще лежал завернутым в коврик, который покрывался росой. Пинком я заставляла его проснуться. Но сегодня ничего этого не было. Я заглянула в заднюю часть пикапа — там лежал его коврик, свернутый, как надо, — решила принять душ и оставить тревогу на потом.Когда вернулась, он только что закончил приготовление кофе на небольшой походной плитке Кирстен. Гевин принял душ, вымыл волосы и побрился. Его было трудно узнать.— Не хочу отпугивать твоих клиентов, — пояснил он.Гевин взглянул на меня и улыбнулся как раз в то время, когда я делала глоток кофе. Я проглотила его слишком быстро и обожгла горло. Он выглядел так необычно. Убрав с лица волосы, он стал моложе. Раньше я полагала, что его возраст умещается в промежутке между двадцатью пятью и сорока пятью годами, теперь же можно было сказать, что он приближается к тридцати. У него была гладкая белая кожа, на левой стороне скулы помещался шрам длиной три дюйма. Я импульсивно захотела провести по шраму указательным пальцем — или языком, — но вместо этого сделала еще один обжигающий глоток кофе.— Ты не хочешь позаимствовать тенниску? — спросила я его.Он был, однако, счастлив тем, что у него есть. Пока мы пили кофе, его волосы сохли на солнце, а ветер сдувал их с плеч.— Думаю, надо подстричься, — сказал он.В Солкомбе он отыскал магазин секонд-хенда и купил там еще пару теннисок и ботинки-«гады». Этим вечером после продолжительного дневного времяпрепровождения на берегу бухты мы зашли в паб за чипсами и пивом. Барменша его не узнала.Последующие два дня также прошли в делах. В Солкомбе толпились туристы, и все малышки желали заплести свои волосы в косички. Некоторые из них помнили меня с прошлого года. Ловким приемом с моей стороны было отказать нескольким из девчонок в услугах под тем предлогом, что, мол, сожалею, но сейчас занята по горло, приходите утром. И они приходили. Группка девчонок, ожидающих приема в начале дня, способствовала устойчивому наплыву клиентов. К вечеру воскресенья у меня ныли пальцы.Понедельник был официальным выходным днем. Мы сидели у моря на индийском покрывале. Когда я работала, Гевин, если находился рядом, наблюдал за моими действиями, свесив ноги с волнолома или слоняясь взад и вперед. Он не всегда находился рядом. Нередко уходил изучать город и пабы, время от времени возвращался ко мне с гостинцами — упаковкой чипсов, банкой пива, мороженым.Около десяти часов я заметила в паре сотен ярдов от нас бивуак, похожий на наш. Он представлял собой расстеленное на земле одеяло и пару хиппиобразных девиц, окруженных толпой ребят. Гевин пошел посмотреть.Девицы занимались нанесением татуировок, и вскоре мы наладили отношения друг с другом. Я отсылала своих клиенток к ним, они — в обратном порядке. Ни одна девчонка не хотела идти с родителями куда-либо, пока не получала полного комплекта услуг. Работы стало еще больше, чем раньше.После работы мы все вместе отправились в пиццерию. Девиц звали Мич и Натали, они тоже приехали на неделю. Мы обменивались разными историями и без удержу смеялись, но Гевин оставался спокойным. Он не говорил о том, чем собирается здесь заняться. Я тоже. Пару раз я заметила, как Мич и Натали бросают на него любопытные взгляды, но он не реагировал, смотрел только в свою кружку пива. Думаю, они считали нас супружеской парой.Во вторник, как только мы пришли, Гевин принес из прибрежного кафе кофе и пончики. Он передал мне липкий пакет.— Мне нужно связаться по Интернету. Здесь есть интернет-кафе?— Не знаю. — Я впилась зубами в пончик, и джем выплеснулся мне на подбородок. Я слизнула его и увидела, что Гевин смотрит на меня. — Здесь должна быть библиотека. Там можно войти в Интернет, — сказала я.Он удовлетворенно кивнул и пропал на весь остаток дня.После полудня я заметила пару парней, крутившихся возле Мич и Натали. Девушки общались с парнями довольно приветливо. Вскоре те обрели татуировки на руках, и одного из парней Мич отослала ко мне, чтобы я заплела ему косички. Парни носили мешковатые джинсы и волосы до плеч. Вечером у них намечалась пирушка, на которую они пригласили всех нас.Гевин появился около пяти часов. Он выглядел раздраженным и усталым. В этот раз от него не пахло спиртным. Когда я сообщила ему о вечеринке, он пожал плечами:— Мне все равно.

Глава 4Я чувствовала, что от него исходит опасность. В глубине его глаз таилось нечто мятущееся, неустойчивое, похожее на огонек, который порыв ветра мог раздуть до полыхающего пламени. И если бы пламя занялось, то все могло быть охвачено пожаром. Но пламя могло просто и потухнуть. Я не имела представления о том, что спровоцирует пожар. Это могли быть любые мои слова или действия либо вмешательство со стороны. Но я понимала, что крайне важно, чтобы этот огонек не угасал.Иногда я разглядывала Гевина, когда мы молчали, и его глаза видели то, что не могла видеть я, и чувствовала, как внутренний жар охватывает меня от промежности до горла. Да, это было половое влечение. Я хотела его так, как никогда не хотела Маркуса, но было что-то сверх того. Потребность кричать, отчаянный голод и какая-то нежность при этом. Хотелось обнять Гевина, оградить ладонями его огонек, чтобы он не угасал. Может, даже подуть на него чуть-чуть, раздувая пламя. Он был опасным и уязвимым, а я играла с огнем.Тем вечером мы вчетвером выехали на пикапе, следуя за двумя парнями, ехавшими в их побитом «мини-метро». Они притащили нас за собой к дому у холма, спускающегося в долину. Долина заканчивалась в двух милях от дома, и там можно было различить голубой треугольник моря. Поля вокруг были усеяны коровами и коровьими лепешками, от большого деревянного сарая, расположенного рядом с домом, уже доносилась музыка.Внутри, вдоль стен сарая, были уложены соломенные тюки, служившие сиденьями. Несколько человек устроились на них, группами или в одиночку, большинство из них пили пиво из бутылок и банок. Большую площадь в сарае освободили для танцев, но еще никто не танцевал. Снаружи начали жарить мясо.Мич с Натали и два парня расположились в углу с банками пива. Один из парней стал сворачивать закрутку с марихуаной. Гевин остановился неподалеку от них, наблюдая. Если бы не Гевин, я села бы вместе с другими и расслабилась, но он чувствовал себя некомфортно.— Хочешь выйти на несколько минут? — спросила я.Он кивнул.Двор был с двух сторон огорожен пристройками, включая сарай, где проходила пирушка, с третьей стороны его закрывал дом из красного кирпича. С четвертой стороны был выход в переулок через большие деревянные, распахнутые настежь ворота. Вокруг располагалось несколько образцов фермерской техники. Мы с Гевином взобрались на тракторный прицеп и смотрели, как жарят мясо.— Ты не жалеешь, что приехал сюда? — спросила я через некоторое время.Гевин пожал плечами:— Не имеет значения.— Имеет, если тебе неуютно.— Я из тех, кто плывет на волнах событий.Он спрыгнул с прицепа и направился туда, где у входа в сарай громоздилась груда банок и бутылок с пивом. Взял две упаковки. Возвращаясь назад, он одарил меня одной из своих редких и неожиданных улыбок, затем опустился рядом со мной.— Мы ведь можем оттягиваться сами.Он откупорил банку пива и передал ее мне. Я улыбнулась:— Мне нравится, когда ты рядом.— Знаю. Я бы сразу отвалил, если бы почувствовал, что меня не жалуют.Мы смотрели друг на друга. На мгновение мне показалось, что он хочет меня поцеловать. Я была готова к этому. Более чем готова. Но он воздерживался и снова ушел в себя. Он напрягся, сильно напрягся, будто готовясь к драке, ожидая удара в любую часть своего тела. Некоторое время сидел неподвижно. Затем улыбнулся, но уже другой улыбкой, глумливой и циничной. Я не могла ее выносить и отвернулась.После этого мы пили пиво в молчании. Он глотал торопливо, точно восполняя все то количество пива, которое не выпил за этот день.Тусовка множилась. Теперь вдоль переулка выстроился целый ряд припаркованных машин и пикапов. Дневной свет угасал, и музыка звучала громче. Сквозь двери сарая мы увидели несколько танцующих пар.— Хочешь потанцевать?Гевин не захотел, поэтому я уступила собственному желанию и провела следующий час или около того, развлекаясь в сарае вместе с Мич и Натали, а также со всеми другими гостями, пожелавшими танцевать со мной. Временами я поглядывала в сторону Гевина. Он продолжал сидеть на тракторном прицепе со своим пивом. Через некоторое время к нему присоединились другие гости, но он не был расположен общаться с ними. Чуть позже я заметила, что он ушел.Оставив танцплощадку, я побрела во двор. Теперь там было многолюдно, и я не могла определить, здесь Гевин или нет. Решила, что нам обоим надо подкрепиться. Мы не ели уже несколько часов. Я положила на одну тарелку два бутерброда и горку салата из картофеля с бобами. Прихватив пару вилок и бумажные салфетки, двинулась осматривать двор.— Ты ищешь парня в кожанке? — спросила одна девушка.Я кивнула.— Он ушел туда.Она указала на постройку позади нее. Это был хлев с притворенными дверями и грязными окнами. Там было темно.Я пнула ногой дверь, и она легко открылась.— Гевин?Я увидела пустые стойла и неясно различимые предметы, которые могли оказаться инструментами или механизмами. Пахло коровами, но ни одной из них сейчас здесь не было. Справа от двери громоздилась куча соломенных тюков.— Ты в порядке?Дверь за мной захлопнулась, и внезапно наступила кромешная тьма.— Это я. Принесла немного еды. Может, хочешь есть?Зашуршала солома, и затем он резко схватил меня за руку. Тарелка с едой упала на землю. Он тащил меня так сильно, что я оказалась прижатой к его груди. Я была слишком удивлена, чтобы сопротивляться. Он притиснул меня к груде соломенных тюков, схватил за волосы, запрокинул голову и поцеловал меня. Поцеловал, но это было мало похоже на те поцелуи, которые я испытала прежде. Он так прижался губами к моим губам, что в них впились мои зубы. Его язык проник в мой рот, а щетина теркой прошлась по моему лицу.Пытаясь отстраниться, я шептала:— Гевин, больно.— Заткнись!Его голос звучал сердито и хрипло. Он стал срывать с меня одежду. Я чувствовала, как острые края соломы колют мою спину сквозь ткань рубашки. Он распахнул рубашку и попытался целовать меня снова.— Нет!Я оттолкнула его так сильно, как могла.Спотыкаясь, добрела до двери и вышла из хлева наружу. Кто-то украсил двор электрическими гирляндами, и они освещали мне путь. Фиолетовые, розовые и белые огни. Они мерцали на крыше сарая, доме и заборе вдоль переулка. Их не было на этой стороне двора, остававшейся сравнительно темной.Я подошла к воротам и остановилась, глядя на море, плескавшееся за полями. Теперь во дворе было меньше людей, чем прежде. Жареное мясо кончалось, и гостей потянуло танцевать. В большом сарае клокотала энергия. Меня радовало, что она билась там, где меня не было. Мне нравился зеленоватый оттенок темноты, а также расплывчатые темные силуэты коров, щипавших траву.Не знаю, сколько времени я так стояла. Может, минут десять, может, час. Ко времени, когда Гевин меня нашел, мои ноги онемели от холода.Он встал рядом, прислонившись к воротам так же, как и я. Его локти покоились на верхней перегородке, подбородок — на кончиках пальцев. В непосредственной близости от себя я чувствовала тепло его тела.— Прости.Я не отвечала и не смотрела на него. Понимала, что в такой темноте море нельзя увидеть, но отчаянно стремилась различить горизонт в угловатом конце долины.— Хочешь?Он протянул откупоренную бутылку виски, уже на четверть пустую. Я взяла и отхлебнула из горлышка. Виски обжег меня от горла до желудка. Вдоль забора к нам двигалась корова, которая, опустив голову, щипала траву. Я слышала звук отрываемых стеблей и чавканье. Слышала отрывистое частое дыхание Гевина. Музыка, доносившаяся из сарая, казалась далекой и неуместной. Я сделала еще один глоток из бутылки, и теплота распространилась по телу. Переступила ногами.— Пойдем отсюда, — сказала я. И наконец взглянула на него. Он смотрел на меня, и его лицо казалось более ранимым, чем я могла себе представить. Глотнула еще виски и вернула ему бутылку. — Пойдем.Он неопределенно улыбнулся:— Послушай…— Заткнись, — отрезала я.В пикапе, перед тем как завелся двигатель, я еще заглотнула виски. Мне удалось выехать через ворота двора, и мы не спеша двинулись по боковой дороге к шоссе. В этот поздний час движение на шоссе было не слишком интенсивным, поэтому не имело особого значения то, насколько умело я веду автомобиль. Через некоторое время я ехала посередине дороги со скоростью пятнадцать миль в час, когда нам повстречалась вылетевшая из-за поворота машина. Я пропустила ее, но внезапно сердце забилось, и я не смогла ехать дальше. Затормозила у каких-то ворот и выхватила у Гевина бутылку.Я глотала так быстро, что понадобилось несколько мгновений, чтобы заговорить снова.— Не могу ехать дальше. Остановимся здесь.Это был район на окраине Кингсбриджа, где размещаются новые промышленные и торговые предприятия. Гевин вытащил из багажника пикапа одеяло, и мы проехали через ворота в автопарк. Гевин расстелил коврик под тощей березкой, и мы разместились на нем с бутылкой виски. В ней еще оставалось на четверть жидкости.Уже взошла луна, почти на полдиска. Она освещала приземистые здания по другую сторону шоссе. Мы с Гевином сидели, прижавшись спинами и передавая бутылку друг другу.Когда бутылка опустела, он развернулся, чуть-чуть подтолкнув меня плечом так, что я повернулась тоже, и мы оказались лицом друг к другу. Он снова меня поцеловал. Теперь это был настоящий поцелуй. Я почувствовала теплоту в теле, которая, возможно, исходила от виски. Но когда я легла на коврик, а голова Гевина закрыла мне луну, я поняла, что это было нечто большее.Меня разбудил шум грузовика, въезжавшего в автопарк задним ходом. Было уже светло, но еще рано. Я лежала, наблюдая, как громада грузовика совершает маневры с целью попасть на территорию склада универмага напротив, и размышляя о прошедшей ночи. Секс с Гевином доставил мне удовольствие. Хотя мои члены онемели от холода, все же я ощущала теплоту от виски и удовлетворения. Ощущала и кое-что еще. Навязчивый образ, который я, помимо прочих вещей, до сих пор игнорировала.Гевин никогда не снимал черных платочков с запястий. Даже тогда, когда мылся, они оставались на месте. И я не задавала ему вопросов по этому поводу. Но прошлой ночью, когда наши тела терлись друг о друга, один из платочков соскользнул, и я мельком увидела при лунном свете безобразный шрам, который скрывался под ним. Он опоясывал запястье целиком. Как и шрам на лице, он зарубцевался, но был розоватым, а не серебристым, какими обычно становятся шрамы со временем. Раны были нанесены, очевидно, не так давно. В тот момент, когда меня еще не поглотила страсть, мне показалось, что этот шрам является следствием ожога.Настало время поговорить. Я приняла сидячее положение и повернулась туда, где позади меня должен был спать Гевин. Но его там не оказалось. На том месте, где он лежал, осталась вмятина. Я пробежала взглядом по территории автопарка, но не нашла его. Несколько мгновений я сидела, стараясь не замечать холода. Затем вспомнила про пикап. Он должен быть в пикапе.Набросив коврик на плечи, я прошла через ворота. На переднем сиденье Гевина не было, поэтому я открыла заднюю дверцу. Тоже пусто. Я взобралась на водительское сиденье, успокаивая себя тем, что он, видимо, пошел раздобыть завтрак. Но вдруг заметила записку.Запись была сделана карандашом на бумажном пакете:«Кэт, прости за все. Не хочу портить тебе жизнь. Хотел бы встретить тебя раньше. Гевин».

Глава 5Гевин хочет ползти по краю аэропорта, вдали от людей, но заставляет себя идти. Его ноги одеревенели и едва гнутся в суставах. Он повсюду видит Бертрана. Бертран в багажном отделении. Бертран в зале ожидания. Бертран — в торговой точке фирмы «Смит», покупает сигареты и ожидает перед аэропортом такси. Когда Гевин пройдет таможню, Бертран положит ему руку на плечо и развернет его лицом к себе. Но это не Бертран. Всего лишь таможенник, передающий ему бумажник, который он уронил. Гевин с сомнением смотрит на свой бумажник.— Ваш? — спрашивает таможенник, видя озадаченный вид Гевина. Это действительно его бумажник.Некогда этот бумажник был знаком Гевину, как протертые колени его джинсов или как мысы его замшевых ботинок. Сейчас он смотрит на него так, словно его любимый теннисный мячик вдруг возвращается ему в руки по истечении десяти лет. В главном зале рабочие демонтируют рождественскую елку.Он видит, как Бертран быстро идет к выходу, стремясь к понятной цели. Он оглядывается, но Гевин больше не уверен, что это действительно он. Он понимает, что такого не может быть. Бертран умер. Гевин чувствует, как слезы наворачиваются ему на глаза. Его может вырвать. Он старается дышать через нос. Это аэропорт Хитроу, и здесь люди не плачут, и их не вырывает на ходу.Иногда на квартиру приходит Эгги. Гевин посмотрит, и она уже там с озабоченным лицом. Она приносит ему бутерброды или готовит для него еду. Кухня, по обыкновению, полна бутылок. Полных и пустых. Гевин остается в квартире и пьет, поскольку видит снаружи Бертрана. Эгги спрашивает:— Ты ел с тех пор, как я была здесь в последний раз?Он не помнит, когда это было. Вчера приходила она или перед уик-эндом? Он задергивает занавески от дневного света, и разница между днем и ночью исчезает. Однажды Эгги простерла руку над его головой, и Гевин присел и захныкал, как ребенок.Она хочет, чтобы он вышел и повидался кое с кем. Говорит:— Не бойся, я пойду с тобой. Он специалист. Он понимает, что нужно. Готов помочь.Когда Гевин отказывается, она сердится:— Можешь оставаться в этой квартире навсегда и пить до беспамятства. Тебе надо сделать усилие и помочь себе.Гевин прекращает слушать и поворачивается спиной к ней и лицом к экрану компьютера.Он тратит на компьютер уйму времени. Рыщет по Сети. Смотрит все. Сайты продаж и сплетен. Чаты фанатов «Звездных войн» и путешественников по Китаю, а также чаты потенциальных самоубийц. Порносайты всех видов: подростковые, подневольные, случек с животными, садистские. Он вглядывается в лица жертв, чтобы понять, насколько они реальны. Это бывает редко. Однажды он вставил имя Бертран в поисковую систему Гугл, и высветились страницы. Он кликнул одну из них, и появилось лицо Бертрана, улыбавшееся ему с экрана, его редкие рыжие волосы, зализанные назад, его сияющий выпуклый лоб. Тогда он был болен. Только это волновало его до сих пор.Эгги приводит к нему специалиста. Не предупреждает заранее. Они просто приходят явочным порядком. На Гевине те же джинсы и тенниска, которые он носил несколько недель. Он понимает, что от него исходит дурной запах. Специалист садится в кресло напротив Гевина и задает ему вопросы. Эгги заваривает чай на кухне. Гевин хочет послать собеседника подальше, но находит в себе некоторые скрытые ресурсы вежливости. Он не представлял себе, что еще способен нормально общаться, но слышит, как сам отвечает на вопросы.Прожил здесь пять лет. С перерывами. Работа часто звала меня в дорогу.Эгги приносит мне еду. Но чаще я заказываю то, что нужно, по Интернету, и это доставляется.Квартиру оставить не могу.Не знаю. Так не может продолжаться вечно. Не могу заглядывать вперед.Ничего не могу писать, это захотят прочесть.Входит Эгги и передает им кружки с чаем. Затем садится на стул у окна, не реагируя на разговор.Именно Эгги позвала тебя сюда. Не я.Гевин сердится. Специалист сидит в кресле, попивая чай, будто находится в собственном кабинете. Ну, хватит. Ночных кошмаров стало чуть меньше в последнее время, когда он приобщился к виски. Если он сможет вырубаться вместо того, чтобы нормально засыпать, они постараются приходить реже.Вас мучают ночные кошмары?Мне хотелось бы, чтобы вы ушли. И Эгги тоже.Да, мне известно, что вам нужно. Но если мне понадобится ваша помощь, я сам ее попрошу. А сейчас отваливайте.Эгги говорит, что прошло четыре месяца с тех пор, как он вернулся в Соединенное Королевство. Люди спрашивают о нем. Спрашивают журналисты. Они хотят знать, будет ли он работать. Сможет ли написать что-нибудь о своих испытаниях.Когда она уходит, Гевин садится перед компьютером и думает о будущем. По ряду причин он еще здесь. Его организм функционирует, он еще молод. Возможно, Эгги права, он должен задуматься над тем, что происходит вне этой квартиры. Но когда он пытается думать о том, что может случиться, возникает шум в ушах.Он открывает папку входящей почты. С самого своего возвращения он ее не проверял. Там накопилось несколько сотен сообщений. Он просматривает список, думая о том, не удалить ли большинство из них. Случайные предложения товаров на продажу — катриджей для принтера, виагры, призывы о помощи, вопросы любопытствующих наркоманов, которым удалось узнать адрес его электронной почты. Письма от родственников и друзей, чтение которых он не мог выносить.Он собирается кликнуть очистку почтового ящика, но замечает письмо в начале нижней половины списка. Его отправили в феврале, а сейчас уже почти май. Имя отправителя Г. Н. Брат Бертрана. В заглавии письма: «Человек чести держите слово». Гевин глубоко дышит.Однажды он обязался стать человеком чести. Именно вера в правду и честность привела его в журналистику. Предание огласке правдивых фактов, которые другие стремились скрыть, давало ему ощущение личной и профессиональной гордости. Работа давала ему удовлетворение даже тогда, когда подвергала его опасностям.Но все изменилось. Он заглянул себе в душу и не увидел там ничего. Когда страх подкрадывался достаточно близко, чувство чести покидало его без оглядки.Он знает, что так действительно бывает, поскольку наблюдал это собственными глазами.Дрожащими руками он открывает письмо:«Дорогой Гевин. Знаю, что Бертран тебя очень уважает. Он говорил мне, что пригласил тебя и что ты согласился встретить Новый год в нашем семейном кругу. К сожалению, ход событий сделал это невозможным, но мне хотелось бы перенести это приглашение на предстоящий Новый год. Г. Н.».Он бы не делал этого, если бы знал правду. Гевин понимает, что должен отклонить приглашение. Он должен написать и разъяснить все, но не может. Иногда правда слишком горька, чтобы взглянуть ей в лицо.«Я буду у вас. Гевин».Это были первые слова, которые он написал более года назад.В следующий раз Эгги появляется, когда Гевин ходит по комнате взад и вперед. Она молчит, но, распаковывая пакет с едой, которую принесла, бросает на него пытливые взгляды. Гевин сказал бы, что она питает надежду. Во всяком случае, она ищет признаки его выздоровления. Он мог бы лишить ее иллюзий. Мог бы сказать ей, что человек, каким он, по ее мнению, был, тот брат, которого она хотела вернуть, ушел навсегда. Ведь в реальности он никогда не существовал. Это был мираж, который исчезает в жаркой пустыне. Но Гевин ничего не сказал.Он проверяет свою электронную почту в ожидании ответа. Иногда ограничивается двумя-тремя просмотрами в день, но чаще всего не в состоянии воздерживаться от этого более часа. Пока ничего нет.Со времени возвращения он игнорировал все сообщения газет, передачи по радио и телевидению. Он не смотрит новостные страницы Интернета. Несколько раз Эгги пыталась разговорить его, но он обрывал ее на полуслове. Он не знает, как воспринимает мир его или Бертрана. Или то, какую историю рассказали семье Бертрана. Даже то, доставили его тело назад или нет. Он знал только то, что они говорили неправду.Бертран и его брат были близки друг другу. В первые дни пребывания в этой воинской части он связывался с ним по электронной почте каждый день, не скрывал того, что происходит, в отличие от того, как поступал в отношении своей подружки. Некоторые другие заводили блоги как способ поддерживать себя, место выражения мыслей об опасности своего положения и страха, чему не было места в официальных сообщениях. Переписка с Г. Н. по электронной почте была версией блога Бертрана. Он никогда не признавался Гевину, что означали эти инициалы.Он пытается провести ночь без виски, и это влечет его не туда, куда он ждет. Он лежит на земле животом вниз, ноги чешутся в воздухонепроницаемом защитном костюме. Они еще верили тогда в неизбежное химическое нападение. Бертран лежит рядом с ним, опираясь на локти и держа наготове кинокамеру. Земля содрогается от грохота взрывов, и этот грохот отдается эхом, разрезающим горячий воздух. Солдаты орут. Чуть позже они кричат по-другому, пронзительными возгласами гнева и боли.В это же время Гевин и Бертран поднимаются на ноги и бегут. Это важно — необходимо запечатлеть нечто. Сержант преграждает им путь, кричит, чтобы они вернулись назад. Но они не обращают на него внимания. Бертран поднимает кинокамеру к лицу, готовясь начать съемку. В воздухе дым, зной и песок, застилающие глаза и одежду. Гевин чувствует страх более, чем когда-либо.Он просыпается в поту за несколько минут до того, как сон снова им овладевает. В тот день они могли погибнуть, стремясь по глупости под перекрестный огонь. Вместо этого сняли лучшие кадры за все время пребывания в этом подразделении. В ту ночь в укрытии они ликовали, получив много адреналина и радуясь тому, что выжили.Если бы сон Гевина никогда не прекращался! Проснувшись, он понимает, насколько пустыми были их переживания. Насколько ничтожным был их успех.Через три недели приходит ответ. Когда он открывает почтовый ящик и видит его на экране, уверяет себя, что знает о неизбежности наличия там этого. Он заходил в электронный ящик так много раз и так же часто разочаровывался, но на этот раз его снедало ожидание.Он знает, что обманывается.Письмо озаглавлено «Ваша миссия, если захотите принять ее».«Гевин, весьма благодарен за принятие моего приглашения на новогодний праздник. Не представляете, как много это значит для нас, Вы ведь близкий друг Бертрана. Мы можем связаться в ближайшее время для уточнения деталей.Хотелось бы попросить Вас об огромной услуге. Бертран как-то упоминал, что у Вас есть семья, живущая на юго-западе. Интересно, будете ли Вы там в период между сегодняшним днем и Новым годом. Я говорю об этом потому, что имею на руках извещение от одного предприятия, уведомляющее Бертрана о том, что он может забрать свой заказ. Очень сомнительный, полагаю. Я стараюсь упорядочить его дела и интересуюсь, смогли бы Вы его взять для меня. В данное время я далеко от дома, но смогу выслать Вам по электронной почте адрес во вторник на неделе, когда вернусь».Г. Н. имел неверные сведения. Семейные каникулы в Корнуолле выпали на детство Гевина. Его тетя давно умерла, теперь у него там не было родных.Он обдумывает ответ. Не хочет сообщать Г. Н., что тот ошибается. Не хочет отказывать.Гевин не покидал квартиру пять месяцев даже для того, чтобы пройтись по улице.Он знает, что, если попросить Эгги, та ухватится за эту просьбу. Захочет пойти с ним.Вот что его занимает. Мысль о бегстве от Эгги.Раз эта мысль его захватила, он едва ли вынесет пребывание в квартире. Остается десять дней до того времени, когда Г. Н. вышлет адрес. Он не находит себе места. Шастает по комнатам. Останавливается и глядит в окно.Приходит Эгги и справляется о причине его возбуждения.Ты спал? Снова мучают ночные кошмары?Он смотрит на голубей, окаймляющих края крыш, и не отвечает.Через четыре дня он решает, что с него достаточно. Убегает из квартиры, одевшись кое-как, и с бумажником. Он не мешает двери защелкнуться, зная, что у него нет ключа.

Глава 6Он так долго находился во тьме, что боялся света.Он помнит, как приходит в сознание, открывает во тьме глаза и закрывает их, не различая света в обоих случаях. Скотч заклеивает его рот, вдавливая губы в промежуток между передними зубами. Преодолевая страх, он производит гортанный звук, в ответ раздается стон из темноты. Бертран в таком же состоянии. Руки и ноги Гевина связаны, он чувствует боль в конечностях и спине. Пытается выпрямиться, но его движения производят слишком много шума, и он оставляет попытку, не желая привлекать к себе внимания. Он не знает, где они находятся, в какого рода месте, есть ли снаружи охрана или их бросили. На миг возникает мысль о том, что их, возможно, зарыли живьем, но он отгоняет ее.В эти первые несколько часов его интересует все, он рассматривает любую возможность. Кроме того, он сознает, что обезвожен. Временами горло конвульсивно сжимается, он совершает глотательные движения. Пытается считать минуты, но не в состоянии определить скорость счета. Когда доходит до шестидесяти, кажется, что проходит так мало времени. Он продолжает считать, но цифры становятся фоном для образов, которые наводняют сознание. Пронзительный вой самолетов, делающих виражи и развороты. Затем невыносимый грохот взрыва, выбрасывающего пламя и черный дым. Люди бежали, горели, из их раскрытых ртов вырывались вопли агонии. Мозг Гевина выключил звук, и эти сцены мелькали беззвучно. Он видит джип, с которого свешивается американский флаг. Гевин сидит за рулем, Бертран рядом с ним, они подскакивают на ухабах вместе. Другие машины устремляются по северной дороге, но на их пути лежат тела людей. Гевину пришлось бы ехать по трупам, поэтому он выбирает восточную дорогу, не зная, куда она ведет. Их преследует запах горелого мяса, и он жмет сильнее на акселератор. Они едут милю, две. Их отделяет от этого ужаса целое пространство. Лицо Бертрана серое, безжизненное. Поперек его коленей лежит автомат, сорванный с мертвого солдата, мимо которого они проезжали.Когда же начинается налет, он не использует автомат. Гевин жмет на тормоза, а Бертран выпускает из рук оружие, которое громыхает об пол. Группа людей в масках заполняет дорогу. Некоторые из них направляют свои ружья прямо на Гевина и Бертрана. Другие бегут к джипу и рвут на себя дверцы. Они кричат на языке, национальная принадлежность которого Гевину известна, но которого он не понимает. Когда двое в джипе не отвечают, налетчики орут и угрожают ружьями. Гевин видит силуэт на фоне голубого неба. Потом наступает темнота.В библиотеке Солкомба Гевин, сидя перед экраном компьютера, шевелит губами, считая. Девятьсот пятьдесят девять, девятьсот шестьдесят. Заставка пружинит перед экраном. Он замечает, как сотрудник библиотеки наблюдает за его действиями, поэтому двигает мышью, и перед ним вновь высвечивается страница. Архивы службы новостей Би-би-си, сообщение об обстреле «своих». Шестеро убитых, тридцать раненых. Никакого упоминания о пропавших без вести. Его и Бертрана присутствие там не предполагалось. Их исчезновение никто не заметил, потому что никто не знал, что они сперва находились именно там.Сегодня он не принимал спиртного. В голове произошел какой-то сдвиг. Он уже шесть дней находился за пределами квартиры и все еще не нашел Бертрана.В первый день, выйдя на улицу и попав на вокзал, он думал, что совершил ошибку. День был солнечным, шумным и полным жизни. Все было видно как на ладони. Света нельзя избежать так же, как и совершенной тьмы, которая пристает к тебе и проникает в любой участок твоего тела. Во время пребывания в квартире в течение последних месяцев он никогда не задергивал занавески и не выключал электрического света полностью. Он жил в полусвете.Но даже вне той квартиры при дневном свете можно скрывать некоторые вещи. На железнодорожной станции люди проходят мимо него, не глядя даже мельком. Он покупает билет, и ему дают его без всяких вопросов. Парень продает в кассе билеты со скучающим лицом. Гевин воображает, как прислонится к стеклу и скажет парню:— Знаешь, что я сделал? Я убил друга. Убил друга!Услышав это, парень пожмет плечами и все равно выдаст ему билет.В его голове роятся мысли, которых он решил избегать. Он не в состоянии предотвратить это. «Я убил своего друга». Просто слова. Он бесстрастен, в этих словах нет никаких эмоций. Но появлению этих слов его мозг противился до сих пор. Если бы он продолжал обдумывать их дальше, то они завели бы его во тьму.Сотрудник библиотеки больше на него не смотрит. Гевин открывает электронную почту и находит обещанное письмо с инициалами «Г. Н».«Благодарю за услугу, очень Вам обязан. Не знаю, что это за пакет, но, видимо, в нем нет чего-либо важного. Однако приятно обнаружить эти вещи. Они ничего не стоят, просто предметы коллекционирования из «Пещеры Мерлина»…»Он сообщает адрес в Северном Корнуолле. Пора ехать туда.Наступил рассвет, и запели первые птицы. Светлосерое небо еще не раскрасилось утренними цветами. Он оставляет Кэт все еще спящую на автомобильном коврике. Она свернулась в утреннем холоде. Лицо гладкое, как у ребенка. Перед тем как уйти, он опускается на колени и наблюдает за дыханием спящей, тихонько трогает кончиками пальцев ее щеку, и она вздыхает во сне.Он голосует грузовику, покидающему складскую территорию. Добирается до Плимута, где садится на поезд до Бодмина. Там он покупает бутылку виски, затем направляется к северу от города, шагая по дорожке между насыпями с живыми изгородями высотой десять футов. В покрывающей насыпи траве растут орхидеи и земляника.Иногда изгороди приближаются к нему, и дорога сужается. Он делает глоток из бутылки и смотрит вверх, в широкое небо. Редкие деревья и дома, достаточно высокие, чтобы возвышаться над линией изгороди, помогают ему успокоиться. На пересечении дорог с фермерского двора выбегают два лающих пса, останавливая его продвижение.После полудня он начинает чувствовать запах моря.Ранним вечером Гевин покупает в Камелфорде рыбу и чипсы, затем продолжает путь на северо-восток. Спит на склонах поля под ветряными электростанциями. Слышит шум вращающихся роторов электромашин, негромкий ритмичный грохот и пытается найти в нем успокоение. Ему кажется, что он слышит также морской прилив. Бодрствуя, лежа под звездным небом, он думает о Кэт и гадает, спит ли она уже. Ему хочется теперь протянуть руку и коснуться ткани палатки, как бывало раньше по ночам, зная, что ее тело всего лишь в нескольких дюймах от него. Тогда он садится и пьет из бутылки до тех пор, пока не сваливается без памяти. Ночью паук плетет паутину между его лицом и травой, и если бы пасущаяся овца ткнулась носом в его ногу, он бы не пошевелился.«Пещера Мерлина» — это сувенирная лавка для туристов. Ее полки забиты статуэтками короля Артура, колодами карт Таро, изделиями из хрусталя. Китайские колокольчики и кельтские ювелирные изделия свешиваются с веток дерева, прикрепленных к потолку. Стол завален книгами о лей-линиях и народной медицине. Атмосфера пропитана ладаном и музыкой китовых песен. Перед стойкой — ведра и лопаты геральдической расцветки.За стойкой женщина средних лет, с длинными блеклыми волосами, в голубом платье индейского стиля. Гевин чувствует на себе ее взгляд, когда перелистывает страницы книги, содержащей мифы о кельтском боге природы. Он не выбрит. У него нет записки от Г. Н. с разрешением забрать пакет. Он не знает, как подступиться к женщине.Взгляд женщины резко переместился на ребенка, тронувшего безделушку на полке. Тон, которым она призвала ребенка быть осторожным, напоминает Гевину голос сержанта той воинской части. Ребенок пугается и прячется за родителя. Время для контакта пока не подходящее.Когда он кладет книгу на место, раздается шум из подсобки, глухое жужжание. Женщина проходит туда сквозь занавес из бус, плотно прикрывает дверь, и шум пропадает. Гевин застывает на месте с книгой, наполовину поставленной им на полку и все еще поддерживаемой рукой. Затем он отходит, позволяя книге упасть на пол, и быстро покидает лавку. Слышит ругань женщины за закрытой дверью.Он кое-что узнал о себе от Кэт. Если он бреется, моется и носит чистую одежду, то может сойти за нормального человека. На картинках новостных сайтов никто его не узнавал. Он может скрываться на публике также хорошо, как скрывался на квартире. Но если он будет беспокойно спать и выглядеть как босяк, то вряд ли достигнет, чего хочет. Он понимает, что женщину в «Пещере Мерлина» невозможно уговорить, чтобы она рассталась с пакетом Бертрана.Гевин заказывает ночлег, завтрак и долго отмокает в ванне.Ванны ему вполне хватает, чтобы вытянуть ноги и погрузить плечи в воду, но все же она тесновата. Его колени чуть ниже поверхности воды, а когда он их поднимает из мыльной пены, они выглядывают, как розовые киты. Он улыбается. Это не то, что раньше. Лежа в ванне, позволяя горячей воде расслабить мышцы, а пару — очистить поры тела, ему почти удается загнать свой мозг в ловушку забывчивости. Старается пользоваться воспоминаниями избирательно, контролировать их.Впервые он встретил Бертрана в лондонском ресторане. Оживленным вечером в пятницу. Бертран ждет в темном углу с книгой на столе. Они выбрали эту книгу, когда говорили по телефону, как средство опознания друг друга. У Гевина в кармане имелась та же книга. Он ощупывает ее пальцами.На Бертране вельветовые джинсы и рубашка в полоску, обнажающая шею. Из-за шума им приходится говорить громко, но никто не подслушивает и не наблюдает за ними. Может, они обсуждают вечеринку или футбольный матч. У Бертрана есть приятель, который может им помочь, приятель, с которым он раньше работал. Он организует им безопасный дом близ границы, пока они изучают обстановку. Они делают ставку на то, чтобы найти какого-нибудь водителя грузовика, который сможет доставить их туда. Если у вас есть деньги, найдутся люди, готовые это сделать.Они едят макароны и запивают красным вином. Бертран носит серебряный брелок, который блестит при свете настольной свечи. Это — пентаграмма на цепочке. Память Гевина быстро переключается на момент перед гибелью Бертрана. Тогда на нем была магическая пентаграмма. Он перестает контролировать поток мыслей. Садится в воде и хватается за мыло.Майский выходной день закончен, но в городе еще царит оживление. Работу можно продолжать. Гевин уже работал на этом побережье, когда ему было семнадцать лет и он жил в доме тети в летние каникулы. Он выходил в море на рыбацких лодках, болтал с туристами во время увеселительных прогулок ранним утром. Гевин нравился туристам. У него был хорошо подвешен язык, он был тактичен и дружелюбен с детьми. Девочки-подростки тоже любили его. Рыбаки оставались довольны, потому что он отвлекал клиентов от любопытства к их оснастке и им не приходилось говорить с ними. Он приносил домой рыбу для тети и спал до полудня, перед тем как посетить пабы и выбрать для себя девочек подросткового возраста.Впрочем, сейчас он не думает, что найдет работу гида для туристов. Он пытался устроиться в один из баров, но там не нуждались в работниках. Другой его работой в то время была студия татуировок. Большую часть времени он заваривал чай и чистил инструменты. Раз или два, когда студия была закрыта, татуировщик позволил ему попробовать заняться этим искусством. Результаты этой пробы, слегка заросшие волосами, еще остались на его бедрах. Татуировщика звали Мел, и теперь, когда Гевин думает об этом, он вспоминает его подружку, робкую девчонку по имени Шейла, увлекавшуюся астрологией.Он проходит мимо «Пещеры Мерлина» в поисках другого входа. Это, несомненно, там — неприметный знак на стене здания, татуировка Мерлина и стрелка, указывающая клиентам, куда надо идти.Гевин входит в помещение позади лавки. Мел в это время наносит татуировку на руку достаточно взрослого парня. Он на мгновение отвлекается от работы и кивает Гевину на место, которое тот может занять. Мел огромен, с лысиной на макушке и конским хвостом, спадающим на спину. Он татуирован драконами разных видов. Они выползают из-под рукавов его рубашки, драгоценными камнями украшают ключицы, дышат огнем из-за его ушей, покрытых одно зеленым, другое — красным цветком. Он носит на груди несколько кристаллов, свисающих с шеи на кожаных ремешках разной длины. Гевин думает о Шейле, находящейся по другую сторону занавеса из бус, и пытается представить их вместе, но не может.Закончив работу с парнем, Мел поворачивается к Гевину. Он не узнает его. Гевин просит сделать ему пентаграмму на тыльной стороне руки.

Глава 7— Ребенок был мальчиком или девочкой?— Мальчиком. Торговцы направлялись морем в оживленный порт, где имели бизнес. Они нашли кормилицу, уроженку этого города, и взяли ребенка с собой. На корабле служил юноша, сам еще ребенок, который впервые пустился в плавание. Он сильно привязался к ребенку, поскольку тот напоминал ему его младших братьев и сестер, оставшихся дома. Все свободное время он проводил в играх с ребенком и корчил ему рожи для забавы. Матросы поручали юноше вахту полегче, поскольку усматривали пользу от него в том, чтобы он обеспечивал спокойствие ребенка.Когда торговцы прибыли в порт, они пошли в город по своим делам. Большинство матросов разбрелись по городу в поисках вина, женщин и развлечений. Кормилица пошла навестить свою семью, оставив ребенка на попечение юноши.— Должно быть, произошло что-то ужасное, я знаю.— Послушай дальше и узнаешь. Юноша и дитя прекрасно проводили время, играя и смеясь, но постепенно утомились, и оба заснули. Ребенок в люльке, юноша рядом с ним на полу.В этом городе в то время жил богатый купец по имени Виамунд. Как раз днем раньше его жена родила их первого ребенка, мальчика, который прожил всего пять часов. Виамунд обезумел от горя. Его жена, сама едва пережившая роды, спала, а Виамунд с самой зари бродил по городу. Он дошел до порта, увидел только что прибывший корабль и решил представиться его владельцам в надежде, что погружение в дела отвлечет его от личного горя.Увидев ребенка под охраной всего лишь спящего юноши, он потерял дар речи. Купец взял колыбельку под одну руку, а другой рукой прихватил шкатулку с подарками, которые Анна и Лот передали своему ребенку вместе с записью на пергаменте об обстоятельствах его рождении. Бедный юноша, спавший на полу, не пошевелился, не проснулось и дитя в колыбели.Виамунд принес ребенка домой к жене, которая с радостью приняла его. Они назвали его Сюркот. Знали, что у ребенка другое имя, данное его родителями, но никогда не признавались ему, каково его подлинное имя. Они воспитывали ребенка, как собственного сына, и никто, включая самого ребенка, ничего не подозревал.По возвращении на корабль торговцы с ужасом обнаружили, что ребенок исчез. Они ведь обещали сообщить Анне подробности о семье, в которую передали ее сына. Юноша тяжело переживал свою вину и горе. Но хотя были предприняты основательные поиски, посланы гонцы во все концы страны, обнаружить следов ребенка не удалось.Я вернулась в кемпинг и свернула палатку. Без Гевина больше не хотела там оставаться. Затем поехала в Солкомб еще на один день, пока здесь было много туристов. Встала я очень рано и приехала в город в 9.30. Там еще было спокойно.Купила кофе в палатке и поехала из города вдоль устья реки. За стоянкой моторных лодок поверхность залива была спокойной и гладкой, как на озере. Между заливом и дорогой, обсаженной по сторонам высокими деревьями, под которыми стояли скамейки, пролегала широкая полоса земли, поросшая травой. По другую сторону залива располагался старый карьер, похожий на маленькую крепость, заросшую рододендронами. Я припарковала пикап и отправилась под деревья попить кофе.Вокруг никого не было, кроме двоих мужчин, выгуливающих собак. На краю залива виднелись два человека за работой, мужчина и женщина, в болотных сапогах и ярко-желтых куртках. Я села на скамью в нескольких сотнях ярдов и наблюдала за ними. Могла слышать лишь звуки их голосов у воды сквозь крики чаек.Я обхватила руками чашку и ощущала ее тепло ладонями.Кирстен права. В одиночестве мне было не очень весело.Моя голова плохо соображает из-за виски.Поднялось солнце, отражаясь от поверхности воды, но я все еще чувствовала озноб.Знать бы, куда делся Гевин.Я уже скучала по нему, словно по утраченной ноге.Заканчивая пить кофе, я знала, что больше не буду заниматься завивкой волос этим днем и, возможно, в любое другое время. Как говорит Кирстен, есть вещи, которым надо следовать, потому что если вы не будете этого делать, то станете сожалеть об этом всю жизнь.Библиотека Солкомба не похожа на библиотеку. Она стоит в ряду домов со ступеньками, ведущими к парадным дверям, и балконами с побеленными ограждениями, начинающимися со вторых этажей. Сейчас в своем большинстве дома поделены на апартаменты, но некогда были довольно большими домами. Библиотека занимает второй этаж одного из таких домов. По ступенькам вы поднимаетесь в коридор, где стоит чей-то велосипед, возможно, он принадлежит библиотекарю. В библиотеку можно подняться по ступенькам или на лифте.За стойкой в середине зала одинокая библиотекарша занята тем, что обновляет обложки потрепанных книг. По обеим сторонам зала ряды полок с книгами, а также два стола. На одном разбросаны газеты, на другом — установлены компьютеры для пользования посетителями. Я не пошла сразу к стойке, поскольку не знала, что спрашивать. Даже если бы Гевин побывал здесь, а библиотекарша поняла, кого я имею в виду, что она могла мне сказать? Она ведь не стояла за его спиной, наблюдая, как он пользуется Интернетом.Я взглянула на полки с беллетристикой. Большинство книг имело твердые переплеты. Любовные романы и приключения. Среди них прятались знакомые мне книги, прочитанные раньше, тоненькие, в мягкой обложке. Я выбрала сборник коротких рассказов и устроилась за столом. Можно убить немного времени за чтением.Через двадцать минут в зал вошла Эгги. Тогда я, конечно, не знала, кто такая Эгги. Это была высокая тощая женщина в модных джинсах и коричневых туфлях, в розовом кашемировом свитере и с шелковым шарфом вокруг шеи. Ее темные волосы были зачесаны назад и стянуты в строгий конский хвост, голос звучал громко и резко. Услышав ее, я бросила чтение.— Я ищу одного человека, который был здесь вчера.Библиотекарша несколько сконфузилась.— Наш постоянный читатель?— Нет, просто посетитель. Он пользовался Интернетом. Прислал мне письмо по электронной почте. Сообщил, что был здесь, в библиотеке Солкомба.Библиотекарша покачала головой:— Не знаю…— Вы ведете какие-нибудь записи? Можете мне сказать, был он здесь или нет? Может, снова заходил сегодня?— Сожалею, мы не регистрируем гостей. Если же он постоянный читатель, данные о нем носят конфиденциальный характер.— Я приехала сюда из Лондона. Первым утренним поездом. Его зовут Гевин. Гевин Редимен.Голос Эгги сорвался на фальцет, когда она произносила его имя. Библиотекарша выглядела обескураженной.— Сожалею. Не знаю, как вам помочь. Полагаю, вы можете оставить записку на случай, если он зайдет снова. Но…— Он сказал, что поедет дальше. У него длинные волосы и кожанка. Помните?— Сожалею, я не работала вчера.Я закрыла книгу, оставила ее на столе и подошла к стойке. Встала рядом с Эгги.— Вы Гевина… — начала я, но не знала, как продолжить.Она быстро обернулась и уставилась в мое лицо, словно не видела меня тысячу лет. Я выдержала ее взгляд. Под жестким взглядом ее серых глаз у меня началось усиленное слюноотделение.— Я сестра Гевина, — сказала она наконец. — Вы кто?Я сделала глотательное движение, чтобы снять напряжение. Его сестра. Полагаю, что с таким выговором и дорогой одеждой она представляла ту респектабельную жизнь, от которой он сбежал. Возможно, так и было.— Кэт. Меня зовут Кэт. Мы с Гевином встречались на прошлой неделе. Проводили вместе время. Но сейчас он исчез. Я ищу его.Библиотекарша переводила взгляд с Эгги на меня и наоборот. Она улыбнулась:— Послушайте, если придет кто-нибудь, соответствующий этому описанию, я могу спросить. Оставьте сведения о себе. Но я не могу обещать.— Он не придет…Эгги написала на клочке бумаги свое имя, телефонный номер и передала записку библиотекарше. Затем повернулась ко мне:— Может, поговорим за чашкой кофе?Я пила свой обычный черный кофе, Эгги — капучино. Рассказала ей о встрече с Гевином в поезде и о том, как мы прожили ту неделю вместе. Не преминула подчеркнуть, что он не спал со мной в палатке, и опустила некоторые эпизоды на вечеринке и после нее. Показала ей его записку.Эгги взяла ее и молча рассматривала. Ее глаза увлажнились. Затем она сказала:— Это почерк Гевина.— Да, это он писал.— Он ничего не писал. Даже ручку не брал в руку.Она взглянула на меня. В ее глазах блестели слезы.Одна слезинка покатилась по щеке, и она смахнула ее рукой.— С тех пор как вернулся, все, что он делал, так это пялился в тот проклятый компьютер. Он даже не печатал.— Вернулся откуда?Эгги посмотрела на меня с недоверием:— Вы имеете в виду, что не знаете, кто он? Он не сказал вам?— Назвал только имя.Тогда она рассказала. Рассказала мне о том, что Гевин был внештатным журналистом, который отправился в Ирак с фотографом по имени Бертран Найт, и что их захватили в плен. Они отсутствовали девять месяцев, с марта до Нового года, когда Гевин появился, наконец, в аэропорту Хитроу и позвонил, чтобы она пришла и взяла его с собой. Он не рассказал о том, что случилось, ни ей, ни кому-либо еще. Оставался в своей квартире и отказывался выходить из нее.— Об этом писали в газете, но уже не вспомню в какой. Не попало даже на первые полосы. Если бы Гевин хотел рассказать что-нибудь, им бы заинтересовались газеты, но он не захотел.— Что с другим парнем?Она пожала плечами.— Гевин не рассказывал?— Он не распространялся об этом. Ничего не говорил вовсе. Если я спрашивала, он, как ребенок, зажимал уши руками и мычал с закрытыми глазами.— О боже!Некоторое время мы сидели молча. Я пила свой кофе, но он утратил вкус. Вспомнила, как Гевин внезапно просыпался ночью с криком, который меня будил. В первый раз я выползла из палатки узнать, в чем дело. Он сидел на коврике. Во тьме я не могла разглядеть его лицо. Спросила, что с ним. Он сказал, чтобы я шла спать. После этого я не покидала палатку, но всегда лежала, прислушиваясь, сознавая его присутствие, всегда готовая оказать помощь.— Несомненно, он страдает ПТС, — сказала Эгги.— Что это?— Посттравматический стресс. Он нуждается в помощи специалиста, или то, что случилось, будет убивать его сознание. Сам он не сможет справиться с этим. Нам нужно его найти.— Он встречался с кем-нибудь по этому делу?— Нет. Он всех игнорировал. Ни с кем не хотел говорить, просто сидел в комнате со своим компьютером. И вот теперь это.Она смотрела на меня осуждающим взглядом, словно в этом была моя вина. Затем, видимо, спохватилась и снова опустила глаза. По ее верхней губе протянулась едва заметная пенистая линия от капучино.— Может, это к лучшему, — предположила я. — То, что ему нужно, — уйти на время, побыть одному и справиться с этим самостоятельно.— Он нуждается в лечении.— Может, это и есть его лечение. Иногда инстинктивно чувствуешь, что лучше для тебя.— Вы можете с равным основанием утверждать, что человек со сломанной ногой должен ходить на ней, чтобы излечиться. Вы не знаете его, не знаете, каким он был раньше. Он сломлен, теперь это другой человек.Она заплакала, слезы катились по ее лицу, задерживались и стекали в уголки рта. Я ощущала вкус соли. Она не обращала внимания на слезы и пила кофе большими глотками.— Но вы говорили, что он ничего не писал до сих пор. — Я указала на записку. — Разве это не добрый знак?Несколько секунд она молчала. Когда прервала молчание, прозвучал вопрос:— Он все еще пьет?— Да, пьет. Фатально. Мне не встречались люди, которые пили бы так много.— Если он не бросит пить, то угробит свою печень. Это слишком серьезно, Кэт. Гевин не может покончить с этим сам. Он хоть намекнул, куда едет?Я помотала головой, и Эгги вздохнула.Наш кофе закончился.— Вы останетесь здесь? — спросила она.— Нет. Я уеду в Лондон. Там у меня есть парень.— Думаю, и я поеду. Кажется, здесь мне ничего не удастся сделать.Она поискала в сумке кошелек, вынула оттуда конверт и вручила его мне.— Взгляните на это, — сказала она.Это была фотография Гевина. Когда я взглянула на нее, у меня перехватило дыхание. Я чуть не заплакала. Его снимали давно. Он сидел в кресле, в саду, расслабившись, с пытливым взглядом, словно кого-то слушал. Шрама не было, и выглядел он чистым, аккуратно выбритым и гораздо моложе. Но особая разница между ним прежним и нынешним заключалась в глазах. В тех глазах были уверенность, даже смелость. Он выглядел человеком, полным энергии, приверженным идеалам, готовым принять и бросить вызов. Я в нем едва узнавала того человека, которого знала. Я вернула фото.— Если он пришлет весточку по электронной почте, вы дадите мне знать? — спросила я.Эгги улыбнулась.— Да, — сказала она. — Очень вам признательна.

Глава 8Гевин получил телефонный номер Бертрана от знакомого в редакции газеты, куда он пытался устроиться журналистом, прикомандированным к воинской части. В то время, когда редактор разговаривал по телефону, к Гевину подошел парень, которого он встречал раньше один или два раза, и вручил ему клочок бумаги, на котором были написаны номер мобильника и имя: Бертран Найт.— Если вам не повезет, обратитесь к этому малому.Позднее Гевин звонит ему из квартиры, объяснив трудности, которые им предстоят.— Плюнь на это, — говорит Бертран. — Эти паршивцы не позволят тебе что-нибудь увидеть. Поедем вместе.Гевин даже не сообщил ему еще своего имени.— Ты не хочешь познакомиться с моей работой? Давай встретимся, взгляни, раз мы будем работать вдвоем.— Как пожелаешь. Встретишь меня в пиццерии на Руперт-стрит. В 9 вечера. Возьми с собой книгу «Туман» Джеймса Герберта. Так я опознаю тебя.Гевин тратит полдня на поиски в букинистических лавках экземпляра «Тумана». Ему не хочется выкладывать деньги на новый экземпляр. В конце концов он бросил поиски и поехал в книжный магазин Уотерстоуна. В секции ужасов стоят многочисленные ряды черных книг с красным, белым и золотым тиснением, с темно-зелеными и багряными картинками на корешках и обложках. Две полки отведены Джеймсу Герберту. Гевин не знал, что он написал так много книг. Еще в школе он прочел пару из них, но это было не в его вкусе. Его несколько обеспокоил выбор Бертрана. Он сомневался, хочет ли проводить время с человеком, увлеченным книгами ужасов.Оказывается, Бертран не читал этой книги и книг, ей подобных.— Когда ты позвонил, я был у приятеля, и это оказалась первая книга, которую я заметил у него на полке. Это — его книга.Он рывком открывает книгу. На форзаце красуется надпись зелеными чернилами: «Джимми, на 15-й день рождения, от твоей подружки Черил».— Полагаю, я должен был спросить у него, прежде чем брать книгу, — говорит Бертран.— Возможно, это неплохая мысль.— Я не читаю современной литературы. Не понимаю ее. Там реальная жизнь достаточно нереальна, ты не находишь? Кто только выдумывает такое? Полные болваны, шестидесятилетние мамаши, Майкл Джексон. В жизни же сталкиваешься с реальным ужасом.— Например, с войной?— С войной, изнасилованием, геноцидом, пытками, увечьями, педофилией. С фашизмом, нищетой, голодом, обезглавливанием, забиванием камнями, расчленением.Бертран говорит так, словно читал меню. Речь легкая и уверенная.— Я делал снимки во время войны в Заливе, в Руанде, Боснии и Афганистане. Тебе красное вино или пиво? Белое вино я не буду.— Красное вино пойдет.Гевин уже работал с некоторыми людьми, которые полагают, что знают обо всем. Они описывали события во всех частях света, видели различные зверства, рисковали жизнью и считали, что это дает им право на некоторое превосходство. Дело не просто в обладании большим опытом и осведомленности. Это ставило их на более высокий моральный уровень, делало их более ценными, чем молодые журналисты, у которых не было возможности приобрести такой опыт.Бертран, вероятно, был лет на десять старше, чем он, и более опытен, но у Гевина не сложилось впечатления, что Бертран стремится бравировать своим опытом. Он не интересовался и подробностями жизни самого Гевина.— Я знаю одного человека к северу от границы. Он журналист, правда, сейчас не пишет. Он обязан мне кое-чем. Поможет найти подходящего парня, который переправит нас на ту сторону. Он будет помогать нам столько, сколько потребуется.Официант приносит вино и два стакана. Бертран машет рукой, когда официант спрашивает, кто из них будет пить вино.— Оставьте его здесь, спасибо. У тебя есть экипировка? Есть бронежилет? Средства химзащиты? Средства связи?Ничего этого у Гевина нет, но Бертран все равно машет рукой:— Не беспокойся, все это легко достать.Подходит другой официант с тарелками, на которых лежат порции горячих макарон. Бертран сразу же принимается за еду. Наклонившись вперед, подносил ко рту вилку с макаронами. Он съел полтарелки, прежде чем сделать перерыв, положить вилку и взять хлеб из корзинки на столе. Разламывает хлеб надвое.— Мы сможем вылететь лишь в конце недели. Я закажу билеты сегодня вечером по компьютеру. Затем полетим до места к югу от границы. Будет лучше нанять кого-нибудь, чтобы он довез нас. Или купим машину. Потом отдадим ее Фреду, моему приятелю, в качестве благодарности за то, что он нас приютит. Да, лучше всего позаботиться об этом.Он берет вилку и подцепляет новую порцию макарон.— Что ты об этом думаешь? — спрашивает он во время еды.Гевина это мало трогает. Он охвачен возбуждением, которое мешает глотать пищу. Он хотел ехать и писать материалы о войне, но до сих пор не представлял себе, что это возможно. Хотя редактор был настойчив, Гевин полагал, что мало шансов на то, что он будет прикомандирован к воинской части в качестве журналиста. В прошлом у него было слишком много проблем с этим. Он рассматривал возможность поехать в одиночку, но было страшновато. Он составлял маршруты, изучал по Интернету цены на экипировку, сидел над картами и на этом ограничивался. Бертран, кажется, и не думает об опасностях. У него энтузиазм бульдозера.— Я пока не сказал, что поеду, — говорит Гевин. — Пока мы только встретились. У меня нет повода, чтобы верить тебе.Бертран смотрит на него в изумлении. Его вилка останавливается на полпути ко рту. Затем он ухмыляется.— Так, — говорит он, — это круто. Впрочем, нет никакой разницы в том, закажу я билеты сегодня вечером или завтра. Нам придется добыть экипировку, прежде чем мы вылетим.Он разливает по стаканам остатки вина. Гевин берет свой стакан и опрокидывает в рот. Отламывает кусочек хлеба. Бертран заканчивает еду и кладет вилку на стол. У Гевина еще остается полтарелки остывших макарон, которые он не в состоянии есть.— Еще не вечер, — усмехается Бертран. — Есть какие-нибудь идеи?Гевин делает новый глоток вина. Он пытается представить места, в которые пошел бы Бертран. Тип людей, с которыми он знается. Это нетрудно. Странно, что он никогда раньше не встречался с Бертраном. Возможно, они имели общих знакомых, даже друзей. Но Гевину хочется вывести Бертрана из равновесия, лишить его комфортного состояния.— У меня есть несколько друзей, с которыми можно потусоваться. Они обычно не против повеселиться. Должно быть, они в «Фоксе», пока он не закроется.— Отлично. Пойдем.Марк и Спайдер сидели в углу с парой девиц, которых Гевин видел и раньше. Одна из девиц была в платье из лилового атласа, украшенного черным кружевом. Платье было коротким — не доходило до колен, и девица тянула подол вниз, чтобы оно не задиралось поверх ее ажурных чулок. Ее темные волосы, завязанные узлом на макушке, ниспадали вниз. Другая девица, блондинка небольшого роста, носила кожаную мини-юбку и черную блузку.— Привет, — говорит Гевин, — как насчет того, чтобы разместить еще пару клиентов?Марк поднимает голову и улыбается:— Привет, Гев. Конечно, причаливай.Девицы отодвигаются на край скамьи, оставляя ему место. Спайдер сидит на стуле. Рядом с ним другой свободный стул.— Это стул Дорри? — спрашивает Гевин.— Да, она в нужнике.Дорри — подружка Марка. Спайдер его близкий приятель. Все трое носят старые джинсы и черные тенниски. У Марка кожанка, Спайдер обесцвечивает волосы и мажет их бриолином. У Дорри прическа «спайки», губы она мажет черной помадой. Они делят «хату» в Камдене, где Гевин тоже жил некоторое время в прошлом году, пока готовил материал о бездомных детях в Лондоне. Ни один из них не считает себя бездомным, хотя их жилище имеет дыры в потолке, а в ванной комнате недостает одной стены. Удивительно, как быстро привыкаешь ходить в уборную с видом на Лондон. Гевин знает, что некоторые люди платят большие деньги за вещи подобного рода, хотя и застекляют выход наружу.Гевин хватает стул из-за соседнего стола и ставит его в промежуток между стулом Дорри и скамьей. Бертран садится рядом с девицей в лиловом атласе. Он выглядит белой вороной в этой компании. Гевин полагает, что это происходит из-за цвета его одежды. Коричневые брюки из вельвета, полосатая рубашка кремово-буро-оранжевого цвета. Именно цвета производят впечатление слишком чистых и теплых, но отнюдь не одежда. Дорри, когда возвращается из туалета, выглядит такой же чистой, как он и Бертран, но ее тесная черная тенниска выцвела, а джинсы в дырах, через которые проглядывают чулки. Она на шпильках в шесть дюймов. Бертран не может оторвать от нее взгляд.Они пьют пиво из кувшинов в три пинты. Гевин и Бертран заказывают еще два и наполняют свои стаканы.— После этого мы идем в «Луиджи», — говорит Марк. — Вы с нами?— Конечно, — кивает Гевин.Двух девиц зовут Ева и Тэбби. Ева — маленькая блондинка, Тэбби — в лиловом с черным облачении. Кажется, появление Гевина и Бертрана доставляет им удовольствие и означает для них веселый вечер. Гевин знает, что к чему. Они не продажны, но хотят дать вам желаемое в обмен на хороший вечер. Утром не последует никаких вопросов. Он видит, как они переглядываются. Какой из них твой? — Я бы предпочла вон того, в черном. — Нет, того, который выглядит немного странным и робким. — Нет, он просто молокосос, первый лучше. — Он не молокосос. Я встречалась с такими типами раньше. Они возбуждаются и становятся неистовыми в страсти. — Тебе повезет. Вряд ли, он может захотеть необычного. Извращенец? Боже, что с тобой, Тэбби? Он безобиден, как котенок. — Посмотри на его туфли.Гевин мысленно оценивает этот разговор. Он стряхивает эти мысли и принимается за свое пиво. Бертран прислонился к столу напротив него, разговаривая с Дорри. Он не обращает на Еву и Тэбби никакого внимания. Его туфли из коричневой кожи.— «Луиджи» — ночной клуб?— Что-то в этом роде. Клуб, чтобы выпить.— А танцы?— Можно танцевать, если хочешь.— А ты?— Ты хочешь, чтобы я потанцевала с тобой?Гевин смотрит на Марка, который слушает с улыбкой. Он знает, что Дорри кокетка, но полагает, что только до определенных границ. Гевин думает иначе.Бертран тоже улыбается.— Может быть.Ева и Тэбби ерзают на скамье и опустошают свои стаканы.— Время отваливать, — говорит Ева, — мы пойдем, наконец?Тэбби трогает Бертрана за руку и смотрит ему в глаза.— Ты можешь станцевать со мной, если хочешь. Я люблю танцы.— О, я неважный танцор, — говорит Бертран, все еще глядя на Дорри. — Предпочитаю наблюдать.— Нахал!Дорри ему подмигивает. В ее кружке осталось почти полпинты, и она разом опустошает ее.— Тогда идем, полюбуемся на это шоу у дороги.«Луиджи» расположен за рядом магазинов, в боковой улочке у набережной. Над черной дверью небольшая вывеска и колокольчик. Швейцар открывает им дверь. Улыбается, когда видит Дорри, а та целует его в щеку. Он смотрит ей за плечо.— Тебе следует присматривать за своими дружками, — говорит швейцар. — И никаких неприятных сюрпризов, пожалуйста.Последнее замечание касалось Марка и Спайдера.Грубо оштукатуренные стены под лестницей побелены, и это место напоминает раскрашенные катакомбы, слабо освещенные лампами, которые размещены по стенам. В небольшом помещении Г-образная стойка бара, пара игровых автоматов и вереница столов, тянущихся по сводчатому проходу из другой комнаты. За столами сидят пары и небольшие группы посетителей, выпивая. Дискотека в другой комнате, слева. Там мигает красный цвет. Диджей запустил грохочущий рок, но никто не танцует.Бертран заказывает каждому пиво с прицепом в виде двойной порции виски. Гевину страшно подумать, сколько все это стоит. Спайдер направляется прямо к игровому автомату, а Марк осматривает незанятые столы, прикидывая, где они все разместятся.— Сядем здесь, — предлагает Бертран, ставя свой бокал пива на пустой стол, — отсюда хорошо видна дискотека.Дорри ему улыбается и ставит свой стакан рядом. Перед тем как сесть, она опрокидывает в рот порцию виски.Марк выглядит подавленным. Он любит принимать решения. Смотрит на Бертрана и Дорри, сидящих тесно прижавшись друг к другу и хихикающих. Гевин гадает, затеет ли Марк ссору. Но он садится рядом с Дорри с другой стороны. Гевин и девицы занимают места с противоположной стороны стола. Гевин решает извлечь максимум пользы из этого и садится между девицами.Через некоторое время Гевин и Марк отправляются к бару возобновить запас напитков, девицы же идут танцевать. Болтая с Марком, Гевин наблюдает за ними. Марк — уличный художник, который зарабатывает деньги, рисуя мелом для туристов картины на мостовой. Он не бедствует. Гевин спрашивает, как идут у него дела.— Неплохо. Зимой всегда хуже, но я готовлю заделы сейчас. Один из них на Южном берегу приносит хорошие бабки.Ева и Тэбби танцуют вместе. Дорри — одна, и в середине танца она вдруг призывно проводит руками вдоль тела и бросает искоса взгляды на Бертрана. Гевин гадает, для кого это она старается. Марк стоит спиной к танцполу и не видит ее. Один раз ее взгляд устремился мимо Бертрана и встретился со взглядом Гевина, но она быстро отводит глаза.Они проводят в клубе два или три часа. Продолжают возлияние красным вином. На поверхности стола множатся пустые бутылки. Марк и Спайдер сосредоточились на игровых аппаратах, их локти дергаются в оранжевых огнях. Час назад Спайдер выиграл пятьдесят фунтов, но потом все спустил. Ева и Тэбби танцуют. Дорри и Бертран молчаливо сидят за столом, уставившись в свои стаканы. Дорри выглядит так, словно в любую минуту может свалиться в изнеможении. Они приняли большую дозу алкоголя, но Гевин понимает, что одни напитки Дорри не удовлетворят. Гевин пошатывается, когда встает, чтобы сходить в туалет. Он приводит себя в равновесие тем, что кладет руку на плечо Дорри. Та глядит на него и улыбается.Когда он выходит из туалета, она караулит его в узком проходе внизу лестницы. Обхватывает его шею руками и прижимается головой к его голове:— Гевин, — шепчет она.Он пытается оторвать от себя ее руки, но она прижимается теснее:— Гевин, поцелуй меня.— Нет, Дорри. Нет, здесь Марк.Она целует его в шею, короткими легкими поцелуями движется к уху.— Пойдем, Гевин. Зачем ты вернулся, если не для этого?Она расстегивает его ширинку и запускает туда руку.— Ну вот, не говори мне, что ты не хочешь этого.— Дело не в этом…Гевин замечает легкое движение в коридоре, перед тем как Дорри закрывает ему поле зрения. Она целует его, рукою лаская пенис. Через полминуты его язык осязает виски у нее во рту, и тут ее грубо отталкивают, а появившийся Марк наносит ему удар кулаком в лицо.— Ублюдок!Марк снова бьет Гевина, и тот, раскачиваясь из стороны в сторону, пытается в моменты равновесия застегнуть ширинку. Затем его бьют ногами. Более одной пары. Это ноги Марка, Спайдера и Дорри в шпильках с острыми носками. Он прикрывает голову руками, но все замирает.— Уходите, парни. Здесь это не положено.Гевин услышал голос швейцара, говорящего со шведским акцентом. Затем его поднимают и частью толкают, частью волочат вверх по лестнице во тьму наружу. Марк и Спайдер держат его под руки, Дорри семенит позади.— Это не первый раз, — жалуется она Марку. — Он сексуальный маньяк. Всегда пытается это делать, когда тебя нет.— Заткнись, сука.Они бросают Гевина в проходе и принимаются снова бить его ногами. Он пытается свернуться калачиком, но удар Марка ботинком в лицо отбрасывает его в прежнее положение. Острая боль заставляет Гевина предположить, что у него сломана челюсть. Удары ботинками сыплются снова, и кровь заливает глаза Гевина.— Ублюдок! Тварь!С каждым ударом Марк прибавляет новое ругательство. Гевин защищает лицо руками. Он чувствует, как ботинок Слайдера бьет его по заднице, Дорри же останавливается.— Оставь его, Марк. Ты его изуродуешь.Ее замечание еще более распаляет Марка. Он наносит удары по шее и плечам Гевина. Кровь его ослепляет.— Бросьте это!Голос звучит резко и повелительно. Удары прекращаются, и слышится топот убегающих ног. Гевин чувствует, что кто-то переворачивает его и стирает кровь с глаз. Это Бертран.— Как ты себя чувствуешь?— Живой.— Ты пользовал его подружку?— Только раз.— Кретин!Они оба смеются, но боль пронзает скулу Гевина и заставляет его хрипло дышать. Бертран подхватывает его под руки и ставит на ноги:— Пойдем. Возьмем такси до моего дома, почистишься. Раскупорим бутылку виски.

Глава 9Обыкновенная комната, пустая. Пол бетонный, жесткий и холодный.Гевин видит, что Бертран наблюдает за охранником.Охранник пересекает комнату и ставит миску с едой на пол рядом с Бертраном. Рис с горохом. Такая же миска ставится на пол рядом с Гевином.Охранник удалил кляп изо рта Гевина и развязал его руки, связанные за спиной. Он делал это старательно, заменив веревку наручниками, которые поочередно защелкивал на одном и другом запястье. Теперь руки Гевина оказались перед ним, связанные цепочкой шесть дюймов длиной. Его подмышки и плечи в крови, мышцы приспосабливаются к новому положению рук и болят. За дверью еще один охранник. Гевин видит мысок его ботинка и ствол ружья.Теперь он может говорить, если есть что сказать.Охранник развязывает веревку на запястьях Бертрана. Его плечо дергается, а руки устремляются вперед. Возможно, это непроизвольное движение, но охранник не оставляет никаких шансов. Он крепко держит запястья Бертрана и защелкивает на них наручники. Кроме того, он пинает Бертрана в бедро тяжелым ботинком. Бертран не реагирует.Лицо и голова охранника скрыты черным шарфом. Открыты только глаза. Бертран внимательно смотрит на него. Охранник не встречается с ним взглядом. Только когда надеты наручники, он вытаскивает кляп изо рта Бертрана. Гевин ждет, что Бертран что-нибудь скажет или даже плюнет в сторону охранника. Но тот ничего не предпринимает. Охранник покидает комнату, захлопнув дверь толчком ноги и одновременно выключив свет.Они снова оказались во тьме.В замке повернулся ключ.Остановилось два такси. Но их водители, взглянув на окровавленного Гевина, уехали. Другие проезжали не останавливаясь. Гевин и Бертран побрели по набережной до Иглы Клеопатры. Они прислонились к парапету и смотрят на воду. Темза испещрена отражениями оранжевых и светлых огней, пляшущих на поверхности водной массы, которая течет в море. У берега на приколе стоят несколько лодок, но они неподвижны.В своем воображении Гевин представляет реку скелетом города, который всегда на месте, не меняется, очерчен в своих формах, в то время как здания и люди являются его мышцами и сухожилиями, порой сильными и энергичными, порой слабыми, атрофированными, никчемными. Река тянется далеко за пределы города, подобно костям в могиле, свидетельствующим о теле, которое давно разложилось. Странно, что река состоит из такой текучей субстанции, как вода. Гевин полагает, что в этом должен быть глубокий смысл, в этой текучести и долговечности, но его мозг слишком разжижен пивом и пострадал от ударов ботинок, чтобы мыслить дальше.— Это смоет кровь, — говорит Бертран, слегка толкая Гевина и указывая на реку.— Я не буду туда прыгать, — рассмеялся Гевин. — Там чертовски холодно.— Я тебя заставлю.Гевин смотрит на Бертрана и понимает, что тот не шутит. Он уже стягивает с него куртку.— Сейчас только март. Знаешь, как там холодно? И грязно. Ты не представляешь, сколько дерьма сбрасывают в эту реку.— Ты трусишь?Бертран снимает туфли и носки. Сует туфли под скамейку. Затем снимает брюки, аккуратно складывает их на куртку Гевина. Когда он стягивает рубашку, Гевин видит его гусиную кожу. Бертран, обхватывает себя руками, прыгает с одной ноги на другую.— Ну, идешь, что ли?Так холодно, что можно получить переохлаждение организма. А выпивка дезориентирует. Не узнаешь, насколько замерз, пока не будет слишком поздно. Вода грязная, полная отходов топлива с речных судов, химикатов, стоков канализации, мусора, бог знает чего.Гевин тоже почти раздевается. Он бросает одежду комом на скамью. Мартовской ночью они стоят почти голыми у Темзы в центре Лондона.— Так-так. Не удалось купить билеты на самолет.Гевин кивает.На счет три они оба бросаются в воду.Первое впечатление от холода было таково, будто с тебя срезают кожу, обнажая плоть. Шок пробуждает в Гевине желание свернуться калачиком, влечет погрузиться туда, где нет холода. Но инстинкт сильнее, и Гевин хороший пловец. Он вытягивает конечности, заставляет их двигаться, старается не думать о воде, которая плещется вокруг лица, проникая в рот, когда он поворачивает голову, чтобы сделать вдох на каждый четвертый взмах руками. Руки совершают над головой маховые движения, ноги отчаянно двигаются. Раз — два — три — вдох. Он снова в школе, снова на уроке плавания с преподавателем, выкрикивающим команды на краю бассейна. Все пловцы выполняют их в унисон. Раз — два — три — вдох. Сосредоточенность гонит его вперед, отгоняет холод. Когда конечности подчиняются ритму, они не могут оцепенеть от холода.Слева от себя он слышит Бертрана, тихий плеск, хриплый вдох чуть позже собственного вдоха Гевина. Они плывут почти вровень, голова к голове. До противоположного берега реки приличная дистанция.Ко времени, когда Гевин добирается до него, его легкие наполняются сырым воздухом, каждый вдох скребет холодом, как наждачной бумагой. Бертран отстает на несколько взмахов руками. Ритм движения его конечностей подсознательный, часть того главного, в чем он нуждается, чтобы выжить. Гевин хочет кувыркнуться и повернуть обратно, продемонстрировав искусство олимпийца. Но здесь не плавательный бассейн. У берега шероховато и мелко. Он оборачивается. Видит Бертрана, мокрого и прилизанного. Его голова похожа на голову тюленя в воде. Затем Гевин снова плывет к финишной прямой.Он проходит более половины обратной дистанции, когда осознает что-то неладное. Ритмичное плескание, следовавшее за ним, прекращается. Он оборачивается и не видит признаков присутствия Бертрана. Поверхность воды спокойна, чуть колышется в оранжевом свете. Гевин смотрит влево и вправо с замирающим сердцем. Никого не видно.Затем Бертран поднимается над водой, испуганный и тяжело дышащий. Его силуэт маячит на фоне дальнего берега, вода окружает его, отливая серебром во тьме. Мгновение он выглядит речным чудовищем, показавшимся из глубины, персонажем давно забытых кошмаров. Затем снова скрывается под водой. Некоторое плескание, и ничего, словно его никогда здесь не было. Будто кто-то бросил сюда камень, и река поглотила его, приняла без остатка.Гевин наблюдает это, похолодев от ужаса. Потом ныряет. Под водой другой мир. Мир тьмы, куда свет проникает сверху узенькими лучами. Гевин не видит Бертрана, но чувствует, как тот пытается преодолеть тяжесть воды дерганьем рук из стороны в сторону. Он плывет к месту, где находится Бертран, в пятидесяти футах позади.Они сталкиваются, когда Бертран выплывает на поверхность во второй раз. Утопленник. Сколько раз он достигает поверхности, прежде чем утонуть окончательно? Гевин не должен позволить ему уйти снова на глубину.Они пробиваются сквозь студеный воздух вместе. Гевин держится рядом с Бертраном. Он чувствует вес, пытающийся увлечь его ко дну, словно тело Бертрана имеет определенную программу действий, и теперь, когда началось погружение, ничто не должно ему мешать.Гевин держит Бертрана, обхватив его туловище под мышки. Он держит курс на берег. Он должен попытаться преодолеть дистанцию в обратном направлении, таща вес обоих тел. Берег уже недалеко, но Гевин замерз и устал. Впереди частный причал, к которому он, как надеется, движется. Он не видит, куда плывет.Гевин не знает, в сознании ли Бертран. Он определенно не помогает ему плыть.Наконец, они упираются в причал, и Гевин тащит Бертрана из воды на деревянную платформу. Тело напарника вдруг становится таким тяжелым, что Гевин чуть не соскальзывает обратно в реку. Но он тащит его по миллиметру через край платформы.Бертран лежит обмякший. Его кожа переливается голубым и красным цветами, которые смешиваются с оранжевым цветом, исходящим от ближайших уличных огней. С губ свешивается блевотина. Гевин кладет ладонь на его рот. Ощущается переменчивое теплое и слабое дыхание.Но им нужно вернуть свою одежду. Плыли они не по прямой. Сейчас их отделяет от Иглы Клеопатры пятьдесят футов или больше. Чтобы добраться до одежды, Гевину придется трусить в неглиже на виду улицы. Его мучает холод; если он не двинется, то будет скован в неподвижности, не сможет ничего сделать.Он смотрит на Бертрана, который дрожит от холода и выплевывает воду, затем плетется на косогор. Выбора нет. Гевин бредет по деревянным ступенькам над маленькими белыми воротами и вверх по каменным ступенькам к мостовой. Мимо него проносится машина, шум ее двигателя напоминает удар хлыста. Гевин переходит на бег.Когда он подбегает к Игле, мимо проезжает другая машина, которая замедляет ход. Из машины доносится ругань, прежде чем она опять набирает скорость и скрывается во тьме. Одежда на месте. Слава богу, она еще здесь. Гевин натягивает брюки и набрасывает на себя крутку. Затем, прижав к себе остальное из своей одежды и одежду Бертрана, пускается в обратный путь.В этот раз он не встречает машин. Бертран затих в прежнем положении. Гевин пытается поднять его за плечи, но не может. У него неподъемный вес. Но Бертрану нужно согреться. Ему нужна медицинская помощь. Гевин укутывает Бертрана в принесенную одежду, затем ищет мобильный телефон в кармане куртки. К счастью, в его батарее еще сохранилось немного подзарядки. Гевин набирает номер 999.В темной комнате Бертран первым подает наконец голос.— Ты видел, как они молоды?Гевин пытается ответить, но издает лишь отрывистые звуки. Затем он кашляет и извергает рвоту. Он пытается повернуть голову, чтобы рвота не попала на ноги, но чувствует, как теплая влажная масса просачивается сквозь брюки и мгновенно остывает. Распространяется невыносимый запах чего-то прокисшего.Бертран продолжает:— В Боснии я видел женщину, изнасилованную двумя парнями. Они были недостаточно зрелыми, чтобы сдерживать эрекцию. Дети с оружием в руках. Не видят разницы между войной и военными играми. Им все равно.— О чем ты говоришь? Их лица закрыты.— Их глаза. В них страх. Они полагают, что сами диктуют правила, но все время боятся, что придет некто, выгонит и лишит их власти. Они боятся нас.— Сомневаюсь, что они поступают так, как это делали бы пугливые люди.— Ты боишься потому, что находишься в их власти. Они боятся по той же причине.Они снова замолчали. Бертран говорил загадками, которые Гевин не может понять, и это раздражает его. Он хочет говорить о том, что им делать, если что-то возможно сделать, если есть какой-нибудь выход из этой ситуации. Он понимает, что выхода нет. То, что Бертран признает безнадежность положения, злит его.Гевин слышит скрежет о каменный пол, звяканье металла о фарфоровую посуду. Затем слабое чавканье и легкий удар цепочки о край миски. Бертран ест свой рис с горохом.

Глава 10— Мальчик вырос, был горячо любим Виамундом и его женой, которая больше не могла иметь детей. Никто, за исключением родителей мальчика, не знал подлинных обстоятельств его рождения. Виамунд хранил в укромном месте шкатулку с документами и кольцами.Когда Гевин говорит, Кэт держит его руку и смотрит ему в лицо. Он чувствует, что его голос льется легко и свободно, что он так подбирает нужные слова, будто привык к этому. Разговор, повествование. Он был далек от этого слишком долго. Месяцы, даже годы. Он сжимает ее руку чуть крепче. С ней надо что-то делать, с этой девочкой с голубыми глазами и доверчивым лицом, которое внушает ему уверенность в себе. Он помнит, как рассказывал сказки детям Эгги и с каким восхищением они его слушали. Чудовища, джинны, отчаянные храбрецы… Он привык обыгрывать это таким образом, чтобы заставить детей визжать и смеяться.— Когда Сюркот стал взрослым парнем, пришла весть о том, что римский император хочет перестроить свой город и империю после ущерба, вызванного чередой войн. Виамунд решил попытать счастья и переселился с семьей и хозяйством в поместье на окраине Рима, где почувствовал себя необходимым императору.— Я не люблю Виамунда. Он — дешевка.Гевин пожал плечами и улыбнулся:— Как знаешь. Но он приносил пользу Риму, и Сюркот тоже. Когда мальчик возмужал, то стал общаться со знатными юношами при дворе, учился вместе с ними и участвовал в спортивных состязаниях. Он превосходил других в играх, спорте и вскоре стал любимцем императора.— Анна гордилась бы им.— Уверен, что гордилась бы. Анна ничего не знала о местонахождении своего сына. В ее стране обстановка изменилась. Отец больше не правил ею. Власть захватил его младший брат.— Я думала, что у нее нет братьев или сестер.— Были. Они родились позже, незадолго до рождения ее собственного младенца. У нее был брат по имени Артур, и сестра тоже.— Значит, она была сестрой короля Артура?— Да.— А этот мальчик с забавным именем был племянником короля Артура.— Да. И король Артур заслужил славу. Вести о его подвигах доходили даже до Рима.— Виамунд выдал секрет?— Виамунд заболел. Он понял, что находится при смерти, и не захотел унести тайну Сюркота в могилу.— Он рассказал о нем императору?— Рассказал. Он передал на хранение императору шкатулку и просил его присмотреть за парнем, в жилах которого течет монаршая кровь. Вскоре после этого Виамунд умер, Сюркот переехал во дворец в Риме на попечение императора.— А его мать, жена Виамунда? Она была еще в живых? Неужели она на это никак не отреагировала?Лицо Кэт выражало негодование, а Гевину вдруг захотелось смеяться. Он хотел смеяться и хотел поцеловать ее. Чувствовал душевный подъем, легкость, которой не ощущал так долго, что не помнил, когда она возникала. Он понимал, что Кэт не отрывает взгляда от его лица, потому что излучает на него свет и стремится перехватить его взгляд, находясь в ожидании. В один момент все могло измениться. Нужно было только придвинуться ближе, нежно привлечь ее к себе, взяв за руку, и их отношения приобрели бы совершенно иной характер.Он улыбнулся:— В книгах ничего не сообщается об этом. Может, она переехала во дворец вместе с ним.— Значит, обе мамаши побоку, как только он вырос. У меня есть сомнения по поводу этой истории, Гевин. Он безразличен к своим женщинам.— Так и было тогда с женщинами. Пользовались ими и бросали. Передавали своим приятелям.Она шлепает его по руке и смеется.— Теперь моя очередь, — говорит, — заложить за воротничок.Он просыпается от этого видения. Ноги запутались в простыни узкой постели. Он покрылся легкой испариной из-за виски, который выпил прошлым вечером с Мел. Не такого уж большого количества, по его меркам. Шейла пришла в два часа ночи, когда хохот Мел раздавался слишком громко. Выгнала Гевина, с мрачным лицом увела мужа спать.Гевин смотрит на тыльную сторону своей руки. Она болит и покраснела от выколотых контуров пятиконечной звезды с кружком посредине. Теперь, очнувшись ото сна, он чувствует, как контуры пульсируют по мере того, как циркулирует кровь по поврежденным венам. После изрядно выпитого виски у Мела появилось желание сделать это, хотя он отказывался в тот первый день в студии.— Сожалею, никаких наколок ни на руках, ни на лицах. Боюсь полиции.Тогда Гевин отстал от него, но возвращался туда каждый день с той же самой просьбой, пока однажды Мел не сказал:— Уверен, что откуда-то знаю тебя.Как раз Шейла, вошедшая с чашкой чая, когда он стал чисто одетым и выбритым, узнала его:— Гевин! Боже мой! Рада видеть тебя. Что у тебя?— Пока ничего. Пытаюсь уговорить эту дубину, твоего мужа, сделать мне наколку, а он не соглашается.Мел закрыл лавку и достал бутылку виски. Шейла приготовила им котелок тушеной чечевицы, и они предались воспоминаниям пятнадцатилетней давности, вспоминая эпизоды во всех подробностях, рассматривая прошлое через увеличительное стекло. Годы между тем временем и нынешним игнорировались.Гевин заметил мимоходом, что Шейла с любопытством рассматривает его. Чтобы избежать ее взгляда, он стал рассказывать очередную историю о подвиге, девочке, любительнице татуировок, из далекого прошлого.Около одиннадцати часов Шейла ушла спать. Мела не надо было долго уговаривать, чтобы он взялся за иглу для наколок.Гевин скатывается с постели и освобождает тело от простыни. Идет голым через комнату и становится под душ. Зуд от наколки на руке доставляет ему некоторое удовольствие. Он прижимает тыльную сторону руки к бедру, и зуд усиливается. Вода обжигает его затылок. Он кладет правую ладонь на тыльную сторону левой руки и надавливает. Это более похоже на боль. Он усиливает давление до тех пор, пока боль становится почти невыносимой. Почти, но не совсем. Нельзя давить так сильно. Вспоминает ощущение от работы иглы, при помощи которой Мел загонял чернила ему под кожу. Нервное напряжение, раздражение, но не настоящая боль. Подлинная боль — это то, что тебя ломает, развязывает узлы, которые делают тебя тем, что ты есть. Боль от наколки такого рода, что ее можно переносить с гордостью. Реальная же боль мгновенно упраздняет гордость.Он намыливает тело и думает о Кэт. Она сидит на земле около своей палатки, ее светлые волосы блестят, голые ноги загорели на солнце. К бедрам ползет нежный пушок, ведущий во тьму. Он вспоминает, как, потеряв стыд, старался рассмотреть ее трико. Воображал теплую влажную нежность. В мечтах его рука следует за мыслями, пока она еще стоит у плиты, подогревая воду для кофе. Лишь когда он запускает в нее два-три пальца, она поворачивается, улыбается, сближает свои губы с его губами.Чудесные ночи. С тех пор как он покинул ее, лишь немного такого счастья примешивалось к сплошным ночным кошмарам. А вчера было получено сообщение по электронной почте.Гевин нашел работу в большом отеле близ замка. Работу обычного работяги. Убирать хлам, загружать посудомоечную машину, помогать смотрителю в рутинных делах. Во время личного общения хозяйка оглядывала его сверху вниз, явно удивленная его правильной речью.— Вы работали прежде, господин?..— У меня достаточный опыт. Я собираюсь честно работать в течение лета при условии обеспечения меня едой и жильем на время пребывания. Я не собираюсь делать карьеру в отельном бизнесе и не столь податлив, как шестнадцатилетний парнишка. Но трудолюбив, буду выполнять любую работу, какая вам понадобится, какой бы грязной она ни была.Она приняла решение мгновенно:— Ладно. Можете приступать к работе завтра в 7.30 утра.Назавтра ему пришлось пропустить завтрак в заведении «постель и завтрак», так как хозяйка гостиницы так рано не встает, поэтому он решил подыскать себе другую комнату.После работы он отправился в библиотеку посмотреть газеты и заглянуть на сайт электронной почты. Имелось несколько писем от Эгги с заголовками такого содержания: Беспокоюсь о тебе. Пожалуйста, прочти это. Где ты? Он стер эти письма, не читая. Было также одно письмо от Кэт, которое он открыл.«Гевин, надеюсь, ты не будешь сердиться за мое электронное послание. Я встретила Эгги в Солкомбе после твоего отъезда. Она разыскивала тебя (как и я) в библиотеке и дала мне твой электронный адрес. Сейчас я вернулась в Лондон. Кажется все не так после твоего ухода.Эгги рассказала мне, конечно, кое-что о тебе. Понимаю твою потребность побыть одному и не хочу мешать. Хочу только сообщить тебе, что никогда не встречала парня, который вызывал бы у меня такие чувства, какие вызвал ты. Мы не понимали друг друга. Были как настороженные зверьки, посаженные в одну клетку, но сейчас я понимаю, почему так было. Не позволяй себе попасть в ловушку. Знаю, тебе нужно завершить свое дело, но оставь для себя пути спасения. Ты не один, если пожелаешь, я буду рядом.Прошлая ночь была одной из лучших в моей жизни, несмотря на ее плохое начало.Не чувствуй себя обязанным ответить на мое письмо. Я просто хотела, чтобы ты знал о моих чувствах.Надеюсь, ты в порядке.С любовью. Кэт».Обтираясь после душа, Гевин перечитывает по памяти электронное письмо. Он помнит каждое слово из него. В библиотеке его пальцы зависли над клавишами ответа. Он знает, что она приедет, если он попросит. Но он не тот, кого она заслуживает. Гевин напрягает руку, сжимает пальцы в кулак так, что они хрустят.Когда он идет в отель по берегу моря, ярко светит солнце. Рыбацкие лодки далеко в море, у самого горизонта, но уже возвращаются к берегу. Запах соли и свежесть раннего утра бодрят его. Он чувствует себя вольготно. Воображает, что Кэт идет рядом и они держатся за руки.Неожиданно из-за угла появляется машина, едущая на большой скорости. Гевин прыгает с мостовой на тротуар, в то время как машина маневрирует, чтобы избежать столкновения. Водитель, молодой парень, сердится. Орет из окошка на Гевина:— Чертов кретин. Шляется по мостовой, идиот.Гевин не заметил, что идет по дороге. Его нервы напряжены, сердце учащенно бьется. Он закуривает сигарету и продолжает путь, понурив голову.В отеле ему поручена чистка флигеля, расположенного за кухней. Хозяйка хочет использовать его под склад, но там полно хлама: старые деревяшки, оставшиеся после реконструкции отеля, ящики из-под мыла, пустые контейнеры разных форм и размеров. Пыльная и грязная работа.К ланчу Гевин все вынес на свалку. Его организм разгорячен, в легких полно пыли, которой он надышался. Флигель пуст, но грязь осталась. Окон в нем нет, дневной свет проникает через открытую дверь. В углу разлито машинное масло из канистры, которая упала сверху и дала течь. Он берет метлу, моющее средство и щетку. После того как вымел на двор основную грязь, он опускается на колени и начинает оттирать масляное пятно.Едва он начал тереть, как какие-то незнакомцы, насвистывая, прошли мимо. Они, походя, пнули дверь флигеля, которая с шумом захлопнулась, оставив Гевина во тьме. Мгновенно ему стало холодно. Он припал к земле. Дверь плотно подогнана к коробке, перекрыта досками снаружи и не пропускает света. Тьма начинает пробираться в промежутки между пальцами, в глаза, нос и рот, в легкие и кровеносную систему. Он слегка раскачивается на пятках взад и вперед.Через продолжительное время тьма становится менее вредоносной. Становится мягче, как вельвет, повисает драпировкой, черным коконом. Гевин начинает бояться резкого вторжения света.Он лежит на боку с открытыми глазами, с ладонями, сложенными вместе между ног. Вглядывается во тьму, поскольку знает, что случится, если он закроет глаза. Он боится, как бы на него не набросились образы прошлого. Темнота — его подруга и благодетельница, но если он закроет глаза, она станет его противницей.Веки болят, в глазах такое ощущение, будто он натер их песком. Тьма клубится красной спиралью, он не в состоянии определить, где проходит граница между глазами и тьмой. Красный свет превращается в кровавый, начинает болеть. Он может ощупать рубцы, небольшие вздутия одежды над поврежденной кожей, в нескольких местах, где запеклась и прилипла к ткани одежды кровь. Когда он двигается, одежда больно задевает эти вновь запекшиеся корки. Боль пробегает по спине и ягодицам. В ступнях ног жжение. В груди свинцовая тяжесть.Он больше не знает, открыты его глаза или закрыты. Слышит дыхание Бертрана, протяжное хриплое дыхание, с такими продолжительными паузами между вдохами и выдохами, что Гевин беспокоится, жив ли он еще. Они не разговаривают. Гевин видит лицо Бертрана, полное решимости не дать им увидеть его боль. Временная потеря сознания выглядит убедительной только для тех, кто не ведает о его свойствах. Подобных нашим стражникам. Они обозлены и разъярены. Должно быть, Бертрану еще больнее, чем Гевину. Гевин хочет узнать, как он сам поведет себя в экстремальных условиях. Какой выдержкой он обладает. Он думает об этом, словно видел что-то подобное в каком-нибудь фильме, что-то не относящееся к нему.Время теряется без всяких примет. Гевин давно бросил считать. Не знает, как долго он лежит здесь на боку. Тело ноет оттого, что он не может двигаться. Ему холодно. Кровь запеклась на одежде. Открыты его глаза или закрыты, ему неизвестно.Он не знает, полоска света находится внутри или вне его. Она расширяется, и его глаза вдруг широко раскрываются, ослепленные ярким сиянием. Ослепленные страхом. Показываются черные ботинки, черные брюки. В сиянии света появляется силуэт фигуры. Гевин садится, выпрямившись и закричав от боли.

Глава 11В своем кабинете хозяйка отеля угощает его чашкой чая. Гевин все еще дрожит, едва может произнести слово. Она говорит, что уже три часа дня. Его закрыли во флигеле на два с половиной часа.— Почему вы не кричали? Кто-нибудь услышал бы вас.Гевин трясет головой:— …Темно. — Горло перехватило, голос пробивается через него с трудом. — В темноте порой я забываю, где нахожусь.Некоторое время хозяйка отеля сидит молча, разглядывая Гевина. Он нянчит в руках чашку чая, подносит к губам и позволяет сладкой влаге проникнуть внутрь организма.Наконец, хозяйка произносит:— Вы явно перенесли потрясение. Ступайте домой. У вас есть здесь друзья?Гевин кивает.— В таком случае вам не надо проводить вечер наедине с самим собой. Если утром вы почувствуете себя хорошо, то мы будем рады видеть вас на рабочем месте. Вы ценный работник. Если же вас беспокоят другие фобии или проблемы, то буду признательна, если вы дадите нам знать о них, чтобы нам реагировать на них соответствующим образом.Гевин поднимается:— Спасибо.— Ничего. Посидите здесь и допейте ваш чай.Вопреки ее совету он не собирается идти к Мелу и Шейле, но все же сознает по дороге, что идет именно туда. Хозяйка сказала, что надо провести вечер с друзьями. Что ж, они его самые близкие друзья. Ему не нужно будет рассказывать о том, что случилось.Клиентов в студии татуировок не было. Мел смотрит на руку Гевина и выражает неодобрение. Гевин не мылся со времени очистки флигеля, и грязь въелась в поры его кожи, в корки болячек, в черные линии на границах болячек с воспаленной кожей. Мел протирает их противовоспалительным средством. Поддерживая руку Гевина левой рукой, он удаляет грязь. Мел удивительно заботливый. Гевин следит за тем, как большие руки, которые покрыты красными и зелеными татуировками, изображающими головы драконов, держат белую ткань, охлаждающую его кожу. Он еще помнит работу иглы.— Мел, ты потерял свое призвание.Мел поднимает голову:— Продолжай, что ты имеешь в виду?— Тебе следовало стать санитаром.— Может, ты посмеешься, но раньше я подумывал об этом. Шейла тоже. Мы даже обзавелись проспектами медицинского колледжа и прочим. Это было давно, до того как мы открыли лавку. Но затем подвернулось помещение, и мы решили заняться делом. Что и делаем по сегодняшний день.— Это потеря для медицины.— Это не слишком отличается от того, чем я здесь занимаюсь. Парни, чересчур пристрастившиеся к выпивке, думают, что татуировка окажет на них целебное действие. Так что по вечерам мы опережаем в услугах службу скорой помощи.— Татуировками?— Не тогда, когда они пьяны. Я не буду делать наколку тому, кто находится в неадекватном состоянии.Лавка закрывается в 5 часов. Приходит Шейла, и они удаляются на кухню. Она высыпает в кастрюлю картонную упаковку супа, которую достает из шкафа, и ставит кастрюлю на газовую плиту. Мел достает бутылки с пивом из холодильника и масло в масленке. Шейла режет на кусочки свежий хлеб и кладет их в хлебницу, которая стоит посередине стола. В комнате тепло, светло, аппетитно пахнет. Гевин возится с пивной бутылкой.— Как с поисками комнаты? — спрашивает Шейла.— Сегодня не искал. Пошел прямо к вам с работы. Завтра куплю газету, просмотрю объявления с предложениями аренды жилья.— У моей подруги есть комната.Гевин смотрит на нее.— Пустая комната. Необжитая. У нее лавка на побережье. Торгует разной туристической утварью. На верхнем этаже две комнаты. Одну из них она использует под склад, другая комната — свободна. Она сдаст ее тебе за мизерную плату. Но как я уже сказала, комната совершенно голая. Столоваться будешь в лавке.Гевин думает о флигеле. До того момента, как захлопнулась дверь, ему нравилось заниматься уборкой, наводить порядок. Жаль, что он не успел ликвидировать масляное пятно, закончить работу. Он хотел, чтобы место осталось свободным и чистым.— Условия идеальные.— Рада, что тебя это заинтересовало. Завтра после полудня я поведу тебя познакомиться с ней. Когда закончишь работу.— Спасибо.То, что случилось после того, как дверь захлопнулась, шокирует его. Он полагал, что идет на поправку. Ночные кошмары, дрожь, опьянение. Он знает, что в памяти остались вещи, которых нельзя касаться. Вещи, которые не позволит вспоминать сам мозг. Но он справлялся с этим. Справлялся с того времени, как познакомился с Кэт. Ужасно, что он мог повести себя таким образом.Шейла ставит перед ним тарелку супа и кладет ложку.— Что с тобой, Гевин? Ты какой-то тихий.Он выпрямляет плечи, пододвигает стул, улыбается:— Просто устал. Было много работы. Спасибо за суп.Ему хотелось бы рассказать им о том, что случилось. Хозяйка отеля советовала ему провести вечер с друзьями. Она имела в виду, что он поделится с друзьями впечатлениями о том, что случилось, а они позаботятся о нем. Но он не может рассказывать, это было бы слишком. Тогда пришлось бы объяснять, почему это случилось. Рассказать обо всем прошлом. Начнешь одну историю, она потянет за собой все остальное. Он не может выдержать это.Его устроит только тот, кто уже все знает.Кэт знает.Эгги рассказала ей. Ему не нужно было бы что-то объяснять Кэт. Она знает, и она любит его. В электронном письме она сообщила: Если захочешь меня увидеть, я буду рядом.Он запивает суп пивом. Мог бы и виски, но Мел немного ослаб после прошлой ночи и не предлагает раскупорить бутылку. Поэтому Гевин предлагает посидеть за одной-двумя бутылками в пабе.Шейла укоризненно поднимает брови, но Мел не обращает на это внимания, и они уходят.Виски согревает Гевина, и через некоторое время он перестает думать о флигеле. Если же он думает о нем, то отметает такие мысли как маловажные. Он в состоянии поместить этот эпизод в прошлое, полагает, что и в отеле сделано то же самое. Просто мелкий инцидент. К закрытию паба он чувствует себя вполне комфортно, вне мыслей и эмоций.Он идет вместе с Мелом назад. Студия и квартира во тьме.— Можно просмотреть электронную почту в твоем компьютере? Это займет минимум времени. Ты ведь подключен к Интернету?Он не знал, что задаст такой вопрос.На следующее утро, когда он просыпается в своей комнате в заведении «постель и завтрак», солнечный свет обозначает яркую золотую полосу между шторами. Он не уверен в том, что воспоминания о вчерашнем дне отражают реальность, а не сон. Возможно, он работал пальцами, кликал мышкой на клавишу Ответ. Посылал электронное письмо с названием отеля и города. Всего только. Но он не должен был этого делать. Даже под воздействием виски. Он просто хотел снова прочитать ее слова, узнать, что Кэт существует, что, если он погряз в темной трясине, она его вытащит.В зале ожидания больницы Гевин пытается уснуть, расположившись сразу на трех стульях, но ноги его все равно свешивались к полу. На его лице два шва, как раз над бровями, куда его ударил Марк.Он сказал медикам не всю правду. В машине скорой помощи им прежде всего необходимо было согреть Бертрана. Он дышит, но страдает от переохлаждения, сказали Гевину санитары. Они завернули его в шерстяное одеяло, а также в серебряное термоодеяло. Подключили его к аппаратуре, регистрирующей температуру и пульс. По обоим этим параметрам монитор показывал, что Бертран далек от нормального состояния, но все же сохраняет признаки жизни.Наконец, когда подъехали к больнице, медики повернулись к Гевину, который сидел, съежившись, в своем одеяле:— Чем вы занимались?— Он напился и захотел искупаться. Я пытался остановить его, но, когда он прыгнул в воду, я подумал, что мне лучше сделать то же самое.Почему не сказать правду? Он ведет себя как школьник, попавший в неприятное положение вместе с товарищами. Пытается переложить вину на того, кто не может защитить себя. Гевин открыл рот, чтобы сказать им: «Нет, мы оба такие. Мы оба вели себя как несмышленые дети».Но медики уже повернулись к Бертрану.В больнице его срочно отправили на тележке в травмопункт.— Жди здесь, — сказали Гевину, — к тебе скоро подойдут.Прошло два часа, но никто не пришел. Не подойти ли к дежурной няне, думает Гевин, или немного поспать. В это время неожиданно появляется Бертран. Он стоит на ногах, рядом с ним блондинка небольшого роста, санитарка.Гевин быстро вскакивает:— Бертран! Ты в порядке?— Они разрешают мне ехать домой. В такси. Мне нужно согреться.Санитарка говорит Гевину:— Вашему другу нужно поспать. Полагаю, вам обоим это нужно. Ступайте домой, выпейте чашку горячего шоколада, и в постель.Бертран улыбается:— Вряд ли у меня есть горячий шоколад. Виски сойдет?Санитарка шутливо грозит пальцем:— Ни в коем случае. Разве вам не достаточно того, что вы выпили прошлой ночью?— Ладно, матрона.— Я не матрона.Гевин наблюдает эту сцену, потешаясь. Чуть не утонув и не замерзнув только два часа назад, Бертран уже флиртует с медсестрой.— Тогда я вызову такси?Бертран отвечает, не глядя на Гевина:— Сестра…— Кимберли.— Сестра Кимберли уже вызвала для нас такси.Она ведет их к стоянке автотранспорта, поддерживая Бертрана за локоть, хотя Гевин уверен, что тот может идти самостоятельно. Он держит дверь открытой, когда Бертран выходит наружу.— Больше никаких купаний нагишом, — говорит медсестра.— Не было никакого купания нагишом, — возражает Бертран. — На мне были трусы.Медсестра улыбается и захлопывает дверь.— Милашка, — говорит Бертран.Квартира Бертрана расположена в Холборне на высоте в три этажа над рядом магазинов. В квартире отполированные деревянные полы, и из окна ее гостиной открывается вид на город, включая собор Святого Павла. Первое, что он делает, когда они входят, — это достает виски. Это солодовый виски шестнадцатилетней выдержки. Он наполняет два граненых стакана солидными порциями напитка и вручает один из них Гевину.В комнате черный кожаный диван, шкафчик с напитками, несколько полок с компакт-дисками и музыкальный центр, телевизор с плоским экраном и почти пустой письменный стол. На столе мигает автоответчик телефона. Бертран приглашает Гевина расположиться поудобней и нажимает кнопку автоответчика, чтобы прослушать голоса тех, кто ему звонили.Первым звучит женский голос:— Привет, малыш, куда ты пропал? Я беседовала сегодня с Герри, он говорит, что может обеспечить тебя кое-какой работой для «Нью-Йорк таймс». Безопасной работой в Штатах. Съемки каких-то митингов и тому подобного — никаких военных зон. Ты слышишь? Я сказала, никаких военных зон. Знаю, что ты что-то затеваешь, и мне это не нравится. Помни то, о чем мы договорились. Ты свое отмотал. Господи, неужели мы не можем пожить какое-то время в полной безопасности? Люблю тебя. Не хочу тебя потерять в каком-нибудь бессмысленном инциденте на чужой войне. Позвони. Герри говорит, что может встретиться с нами завтра за ланчем.Бертран нажимает кнопку удаления. Второй голос принадлежит мужчине:— Здорово, Бертран, прочел твою весточку. Это можно. Встретимся завтра в 12.00 в моем кабинете.Он снова нажимает кнопку. Послание удалено. Больше нет посланий.— Это парень, который может достать экипировку. Можем сходить вместе.О первом послании он ничего не говорит.Кто-то называет Гевина по имени. Он глядит вниз с высоты лестницы.— Привет, Гевин.Это Кэт.— Женщина за столом сказала, что будет лучше, если бы я поднялась наверх. Говорит, что ты почти кончил работу.Она воспользовалась темно-синей тушью для ресниц и сделала пирсинг на лице чуть вправо от носа. Кэт выглядит заманчиво и возбуждает его. Гевин хочет встретить ее спокойно и сердечно.Он осторожно кладет кисть поверх банки с краской, которая помещается на верхней площадке лестницы, и сбегает по ступенькам. Останавливается перед ней.— Ты рад? — шепчет она.Он делает шаг вперед и обнимает Кэт, пачкая джинсовую ткань ее куртки непросохшей краской на руках, когда прижимает ее как можно крепче к груди.— Еще бы.

Глава 12На окнах нет занавесок, скрадывающих наступление утра. Поэтому летом свет проникает в комнату рано. Он не будит нас, поскольку мы не спим. Я слышу шум моря внизу у пляжа, накатывающего волну за волной. Это мягкий звук, успокаивающий и сексуальный. Я слышу биение сердца, когда из-за напряжения к ушам быстро приливает кровь. Чувствую также, как бьется его сердце у моей груди. Бум, бум, бум. На фоне морского шороха.Первый свет сумрачный. Он выхватывает формы предметов без деталей. В этой комнате мало предметов. Моя сумка, несколько мелких вещей Гевина, кипа нашей одежды на полу. Наши тела.Гевин лежит расслабленный, уронив голову на мое плечо, так что ближайший силуэт, выхваченный светом из окна, — его затылок. Он коротко подстрижен, прическа имеет форму зубчатого изгиба, который смыкается с позвоночником. Прическа мужчины, солдата, скинхеда. Она столь коротка, что предполагает агрессию. Кожа на голове нежная, как молоко. Я коснулась ее. Он повернулся ко мне и улыбнулся.Мы почти не касались друг друга с тех пор, как он сбежал по лестнице в отеле в белом комбинезоне и чуть не сбил меня с ног. После тех дней, проведенных в Девоне, кружения друг подле друга без реального сближения, это показалось крушением всех барьеров между нами. Мы ходим по отелю, по улицам, крепко держа друг друга за руки, часто останавливались, целуясь. Он лизал мою горошинку пирсинга извне и изнутри. До этого я носила ее всего неделю, она все еще вызывала боль, но мне нравилось ощущение стержня, двигающегося в моей плоти.Мы встречались с Шейлой, женщиной, помогающей ему снять комнату, и она привела нас сюда, в эту пустую комнату с окном, выходящим к морю. Хозяйка не выглядела обескураженной внезапным удвоением числа арендаторов. Она сказала, что мы можем въезжать без промедления. Предварительно она подмела и вымыла комнату, которая оставалась пустой. Голые побеленные стены и голый деревянный пол.Шейла сказала, что у нее есть свободный матрас на чердаке, которым мы можем воспользоваться, если пожелаем.Поэтому после посещения заведения «постель и завтрак» с целью забрать вещи Гевина и оплатить счет мы отправились в лавку «Пещера Мерлина» и студию татуировки. Гевин представил меня своему другу Мелу, крупному мужчине с татуировками, с жирным конским хвостом и доброжелательной улыбкой. Он казался еще больше рядом с Шейлой, своей супругой, которая не превышала ростом пяти футов. Она носила длинную ажурную многослойную юбку зеленого цвета из мягкой блестящей ткани. На ней были также темно-зеленая блуза и аметистовое ожерелье. На ногах — черные туфли без каблуков. В ее длинных каштановых волосах пробивалась седина. Она была похожа на опустившуюся хиппи. Мел же выглядел байкером-переростком.Шейла, однако, зорка, как птица. Она бросала на Гевина искоса взгляды, когда ей казалось, что он не замечает этого, на меня же смотрела так, будто я собираюсь разорить ее гнездо. Интересно, она увлечена Гевином или нет. Кажется, Шейла принадлежит уже к другому поколению, но ведь она, вероятно, все лишь на десять лет старше его. Когда же я понаблюдала за ней и Мелом, то поняла, что мои предположения неосновательны. Они испытывали друг к другу нежные чувства. Прикосновения рук украдкой, когда проходили мимо друг друга, мимолетные объятия за плечи, взгляды, задерживавшиеся друг на друге чуть дольше, чем обычно, — все это свидетельствовало об их искренней любви. Кроме того, те взгляды, которые она бросала на Гевина, выражали, скорее, тревогу.Она зажала меня в углу кухни, пока Гевин и Мел вытаскивали с чердака матрас.— Что у тебя с Гевином?— Что вы имеете в виду?— Ты знаешь, что я имею в виду. Он изменился. Не только в связи с возрастом, но и по-другому. В отношении доверия к людям. Он стал раздражительным.— Не уверена, что…Я запнулась. Не мне раскрывать его секреты. Если же он захочет рассказать что-нибудь своим друзьям, то это его дело.Шейла оперлась о стойку и уставилась на меня изучающе. В ее взгляде не было враждебности, но чувствовалось нечто, похожее на оценку.— Послушай, милашка, я не подозреваю тебя в вероломстве. Знаю, что такого греха за тобой не водится.Мне же казалось, что она усматривала во мне такой грех.— Я разбираюсь в душевном состоянии. Это мой дар. Ты чиста, милашка, знаю, что с тобой все в порядке. Но с Гевином другое дело. Его внутренний мир настолько темен, что пугает меня. Что-то разъедает его. Он не таков, каким мы знали его раньше. Тогда он был безмятежен. Чистый как кристалл, сверкающий голубым цветом. Но эта чернота все портит, ее необходимо удалить. Я кое-что понимаю в очищении души, но мне нужно знать, откуда это идет. Сам он не справится с этим, а твое спокойствие ему не поможет. Если ты его любишь, то нужно сделать что-то.Я взглянула на нее, и она перехватила мой взгляд. Раньше мне приходилось встречать людей, подобных ей, полоумных и благонамеренных хиппи. Они мне не досаждали, и я никогда не принимала их пророчества всерьез. Но ее слова о Гевине насторожили меня. Что-то разъедает его. Его воспоминания или что-нибудь еще. Вина? Стыд? Я не верила, что Шейла могла помочь ему выполнением какого-нибудь эзотерического ритуала, но желание друзей помочь не могло принести Гевину вред.Я первой отвела взгляд. Посмотрела на свои руки, пробежала взглядом по своим ногтям.— Не знаю точно, что случилось. Никто не знает. Но об этом сообщалось в газетах как раз в начале этого года. Просмотрите их по Интернету. Это даст вам ключ.Она чуть улыбнулась:— Спасибо.— Тогда я его не знала. — Не глядя на Шейлу, я выковыривала грязь из-под ногтя большого пальца. — Мы встретились только в мае. Но я считаю, хотя ничего не понимаю в этом, что его душевное состояние вполне исправимо.— Не сомневаюсь в этом. — Ее голос прозвучал резко. — Но не тогда, когда он будет предоставлен себе самому.Она напомнила мне Эгги, и я внезапно ощутила чувство симпатии к ней. Интересно, знал ли Гевин о том, как она о нем тревожится. Вероятно, нет.Послышались голоса мужчин, спускавшихся по лестнице с тяжелым матрасом.— Если ты пробудешь здесь лето и будешь нуждаться в работе, я могу помочь тебе устроиться в лавке.Я бросила на Шейлу удивленный взгляд.— Ты можешь не спешить с ответом. Подумай об этом, — сказала она и улыбнулась.Гевин лениво провел пальцем по контуру моих губ. В его дыхании ощущался запах виски, от потной кожи исходил резкий запах тмина и соли. Я провела рукой по его спине, нащупывая гладкую кожу между рубцами его шрама. Он все еще прикрывал свои запястья — хотя и поменял грязные черные тряпки на красные ленты для поглощения пота. Он не снимал их даже тогда, когда ложился в постель. Я не собиралась спрашивать его о них. Если бы он сам захотел рассказать, то сделал бы это.— Рад, что ты приехала, — сказал он.Я засмеялась и поцеловала его в губы:— Я тоже. Спасибо тебе.Он ткнул меня в бок и перекатился на меня, всматриваясь в мое лицо при сумрачном свете.— Ах ты бессовестная тварь, я не то имел в виду.Мы опять слились в поцелуе, отчаянном, желанном, обвив друг друга руками и теснее прижимаясь телами. Я забросила свои ноги на его ноги, привлекая его ближе. Ощущала деснами его зубы, жесткое основание пирсинга скреблось поверх моих зубов. Я сильнее надавила рукой на его затылок. Мой язык изнывал, но я хотела большего, хотела, чтобы он вошел глубже.Когда он поднял голову, в комнате стало гораздо светлее. Небо за окном исполосовали крохотные серебристые облачка, похожие на рыбок. Он приблизил свое лицо достаточно близко, чтобы наши носы касались друг друга. Во впадинах под бровями были затемнены его глаза.— Продолжим рассказ, — предложила я.— О сэре… Сюркоте?— Да.Он откатился в сторону, вбок от меня. Одна его рука еще поддерживала мою голову, другая покрывала мои груди. Я теснее прижалась к нему бедрами.— Где мы остановились?— Его отец умер, и он жил у императора, готовясь стать рыцарем.— О да. Ты знаешь, он преуспел в этом.— Ты уже говорил.— Он на всех производил впечатление. Стал победителем соревнований и турниров. Превзошел всех своих сверстников, поэтому его ставили против испытанных бойцов, опытных рыцарей. Он быстро учился боевому искусству. Выучил массу приемов старых бойцов, перенял их опыт, знания, сноровку, все, на что они потратили целые жизни. Он был сообразителен, мог применять накопленные знания, постигать все в сравнении. Он стал лучшим рыцарем римского двора.Я сунула руку между его бедер к его еще горячей плоти.— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.— Да, да, он был могучим, настоящим рыцарем. Одним из лучших в истории. Ведь не случайно слава его пронеслась через века.— Как пронеслась, если я ничего не слышала о нем?Он поцеловал меня в нос и придвинул бедра ко мне так, что ткнулся естеством в мой живот.— Что за нетерпение! Ты слышала о нем. Понимаешь, Сюркот не было его настоящим именем.— Ладно. — Я положила голову на его плечо. — Ладно, слушаю.— И вот состоялся большой турнир, на который отовсюду съехались рыцари, чтобы показать свою удаль. В гонках колесниц, рукопашных боях один на один, дуэлях. Турнир должен был выявить лучшего из рыцарей. Некоторые из них были молоды и неопытны, другие приехали продемонстрировать свою силу, победив соперников в чужих странах. Сюркот превзошел всех и по окончании турнира был провозглашен императорским двором лучшим рыцарем. Император одарил его туникой из малинового шелка, которую Сюркот обязался с гордостью носить до конца своих дней. Он также попросил милости у императора.— Какой милости?Я провела кончиком пальца линию от мошонки до конца его естества.— Он попросил, чтобы ему предоставили в следующий раз возможность помериться силами в очном бою с врагом императора.— И?..Я облизала палец и вновь провела ту же линию.— Так вот, разразилась война между персами и христианами. Лидеры двух империй согласились, вместо того чтобы рисковать жизнями многих воинов, решить исход войны поединком лучших воинов от каждой стороны. Император совещался со своими полководцами, когда в палаты ворвался Сюркот, чтобы напомнить о данной ему милости.Его глаза блестели от возбуждения. Я соскользнула с постели и проделала языком то, что раньше делала пальцем. Несколько мгновений он молчал, и я могла слышать его дыхание.Затем он продолжил:— Император не хотел возлагать такую ответственность на плечи столь молодого воина, но он был человеком слова и наконец согласился.Сюркот отправился за море в Святую землю в сопровождении сотни воинов под командой центуриона. Но боги не помогли им в этой экспедиции.Я бросила на него взгляд.— Боги? Я думала, они были христианами.Брови Гевина взметнулись.— Не важно.Я приняла в рот всю длину его естества и затем освободила его.— Море было бурным, и волны бросали их судно как щепку. Двадцать пять дней их болтало по морю. Сюркот бросался от борта к борту корабля, поскольку при всей своей рыцарской доблести его желудок не выносил морской качки.— Все его воины утонули?— Бушевал шторм.— Но…— Самый свирепый шторм. Они сбились с курса и были вынуждены причалить к острову. Воины лежали на берегу, мучимые морской болезнью и тяжело вздыхая, в то время как ветер мотал из стороны в сторону корабль, стоявший на якоре в бухте. Ночь была темна и холодна. Лежа вместе со всеми, прислушиваясь к скрипам и стонам деревьев, гнувшихся под порывами бури, Сюркот переживал ужасные душевные страдания, которые превосходили любые физические испытания. Он не раз пробуждался от беспокойного сна с криком на устах.К этому моменту повествования снаружи засияло яркое солнце. В квадрат окна устремился солнечный свет, заполнивший побеленную комнату и соединивший ее с внешним миром. Ночные часы нашего уединения рассеялись. Я наблюдала за тем, как Гевин рассказывает. Утро поглотило тени, придало цвет его коже. Его загорелые обнаженные плечи блестели, лицо было подвижным и разгоряченным. Я следила за движением его адамова яблока, зелеными глазами, блестящими белыми зубами, обнажавшимися, когда он произносил слова. Я затаивала дыхание, ожидая на его лице появления вспышки воодушевления или признаков тревоги. Но он сосредоточенно продолжал рассказ, переходя от мрака и кошмаров ночи к наступающему утру:— Когда забрезжил дневной свет, к Сюркоту вернулось мужество. Шторм утих, утреннее солнце дарило тепло и возрождение. Воинам хотелось есть, поэтому он сформировал из них охотничьи группы, и они отправились в лес за дичью.Я улыбнулась ему, и он замолчал на мгновение. Мы встретились взглядами. Он улыбнулся мне в ответ. Покрыв тыльную сторону его руки своей ладонью, я надавила слегка на его новую татуировку и снова лизнула его естество. Он молча взглянул на меня и продолжил:— Они не знали…— Ух ты!— Они не знали, что островом управлял жестокий и могущественный властитель по имени Милократис, враг римского императора, который несколько месяцев назад похитил племянницу императора и держал ее пленницей в замке на острове. Когда Сюркот и его воины занимались охотой на оленей, их обнаружили воины Милократиса и потребовали объяснений.Я держала руку на его бедре и следила за его рассказом.— Сюркот объяснил, что их охотничьи трофеи были необходимы им для сохранения жизней. Это объяснение не удовлетворило воинов Милократиса, и стороны вступили в боевую схватку. В ходе ее люди властителя острова были либо убиты, либо обращены в бегство.— Это чревато неприятностями!— Ты права. Римские воины вернулись к своему кораблю, обнаружив, что шторм нанес ему серьезный ущерб. Ликвидировать его было возможно, но на это требовалось по крайней мере двадцать четыре часа. Сюркот понимал, что они не располагают таким временем. Когда воины Милократиса вернутся в замок с вестью о столкновении, против отряда Сюркота будет выслана целая армия. Римляне решили послать внутрь острова лазутчиков для выяснения обстановки. Вызвались идти Сюркот с братом центуриона.— Сюжет обострился. Думаю, мне нужно сходить помочиться.Гевин улыбнулся:— Ступай. Я пока приготовлю кофе. Хочешь?— Да, пожалуйста.Его естество было напряжено и тыкалось в мое лицо. Я взяла его в рот и несколько раз скользнула губами вверх и вниз, затем подняла голову.— Пожалуй, было бы расточительно упускать этот шанс.— Но ведь ты хотела помочиться.— Подождет. Можно сначала заняться этим.Гевин втащил меня на кровать и заставил лечь на него сверху, лицом к лицу.— Ты, — сказал он, входя в меня, — отродье дикой кошки. Вижу, мне придется тебя приструнить.

Глава 13Она сидит, скрестив ноги, посередине постели, ее нагое тело обернуто простыней, обеими руками она держит чашку кофе. Комната наполнена дневным светом, и она купается в его сиянии. Ее волосы тускло блестят. Она смотрит на него, затем в свой кофе, закрывая большие томные глаза полупрозрачными веками.Кажется, все замедляется, любое самое малое движение исполнено глубокого смысла. Он смотрит на ее ресницы, длинные, загибающиеся кверху, все еще сохраняющие голубой оттенок вчерашней туши. Кажется, они лелеют ее щеки и одновременно флиртуют с ним. В уголках ее рта образуется в ответ усилие, почти растягивающее ее губы в улыбку, но она сопротивляется и прячет взгляд. Она отнимает чашку от губ, и простыня спадает с ее плеч. Она удерживает простыню локтями, чтобы прервать ее падение. Черный кофе очень горячий. Она осторожно отхлебывает из чашки. Веки все еще прикрывают ее глаза, ресницы увлажняются над паром, поднимающимся над кофе. Это длится пару секунд, но для Гевина, который все запоминает, время тянется много дольше.Ему кажется, будто они на дне глубокого водоема, а когда она откидывает назад голову и смотрит на него широко раскрытыми глазами, он почти уверен, что увидит столб ее волос, колеблющийся, как водоросли в воде.— Шейла предложила мне работу.Ее голос звучит четко и громко. Она отнюдь не погружена в тот самый воображаемый мир, что и он. Он делает усилие, чтобы достичь водной поверхности.— В самом деде?— Да, работу в лавке. На лето. Если я захочу.— А ты захочешь?Она откидывается назад, забыв о простыне, которая спадает, ставит чашку с кофе на пол рядом с матрасом и так же плавно снова ложится. Ее колени согнуты, одна нога лежит на другом колене, так что ступня раскачивается на весу.— Не знаю, думаю, что да. Это зависит от того, захочешь ли ты, чтобы я была рядом в оставшееся летнее время.В данный момент он живет одним помыслом. Знает, что звучат и другие голоса в расчете на то, что их услышат, но он убавил их звучание, он не слышит их. Он хочет больше всего, чтобы Кэт осталась, и это единственное, что занимает его внимание.Он лежит в постели рядом с ней, на спине, поддерживая себя локтями, глядя ей в лицо.— Хотелось бы, чтобы ты осталась.Она целует его в кончик носа.— Хорошо, я скажу Шейле.Ее розовые губы блестят от влаги. Он проводит по ним взглядом, а она, чувствуя этот взгляд, высовывает язык и убирает назад, как ящерица на камне. Он быстро склоняет голову, впивается в ее губы поцелуем, нащупывает своим языком ее язык. Она прижимается к нему телом, ее руки и ноги крепко держат его в плену. Они катятся по постели с тесно прижатыми губами, пока она не оказывается сверху. Она поднимает голову на дюйм вверх, ее волосы покрывают их головы, как занавес из морской травы.— Ты собираешься продолжить свою историю?— Придется идти на работу.— Я задержу тебя на пять минут.— Опоздаю.— Хочу знать, что случилось с племянницей императора.— Хорошо. Но это будет уже отредактированная версия.— Давай редактируй.Ее губы всего в нескольких дюймах от его губ. Он чувствует ее дыхание. Его вдох — ее выдох, и ее вдох — его выдох.— Сюркоту удалось проникнуть в город. Против пришельцев собиралась большая армия, так как беглецы из леса преувеличили численность римлян.— Мужчины любят это делать.Кофе благоухало ароматом, он был так же сладок, как вкус ее кожи.— Но Сюркот не удовлетворился этой информацией, он решил освободить принцессу. Спрятавшись в толпе людей, которые прибыли в преддверии сражения, он пробрался в замок. Нашел способ проникнуть в палаты, где содержалась принцесса. Там он обнаружил знакомого человека из римского дворца по имени Нарбор, который попал в плен вместе с принцессой. Нарбор сопровождал Сюркота и его спутника на встречу с принцессой.— Она была красива?— Принцессы всегда красивы.— Как она отнеслась к Сюркоту?— Она видела Сюркота и раньше во дворце дяди и знала о его незаурядной доблести.— Должно быть, она была взволнована.— Уверен, что так. Она сообщила Сюркоту, что у злого князя Милократиса имеются особые доспехи и меч, который он всегда носит при себе во время сражения. Говорили, кто оденет эти доспехи и возьмет в руки меч Милократиса, тот принесет ему гибель.— Она показала Сюркоту, где они хранились?— Показала. Сюркот взял доспехи и меч, а принцесса согласилась открыть в удобный момент ворота города, чтобы впустить римлян. Они решили сами атаковать город, вместо того чтобы ожидать сражения у моря, где превосходство противника в численности было бы очевидным.Кэт приподнялась в постели на локтях и начала нежно целовать его шею, ее губы едва касались его кожи.— Продолжай.— Что ж, все шло по плану. — Ее язык скользит по мочкам его ушей, едва касаясь, оставляя тончайший след слюны. — Принцесса открыла городские ворота, а римляне подожгли город. Милократис обнаружил пропажу своих доспехов и пребывал в состоянии больших сомнений и крайнего отчаяния. Когда он встретился на поле боя с Сюркотом, то понимал, что оправдаются его худшие опасения. Он набросился на Сюркота и нанес ему рану на лбу, но молодой рыцарь не испугался. Хотя кровь заливала Сюркоту глаза, он яростно сражался, — Гевин сделал энергичное глотательное движение, — и снес голову Милократиса с плеч.— Так ему и надо.Он прекращает рассказ. Кэт лежит на нем. Ее голова покоится на матрасе рядом с его головой, закрывая свет от окна. Он чувствует прилив страха. Вес ее тела прижимает его к постели, от ее кожи исходит жар, ее дыхание увлажняет его шею. В груди знакомое теснение, в животе холод. Он закрывает глаза и дышит. Медленные вдохи и выдохи. Ему не хочется ее расстраивать.Гевин снова открывает глаза, выбирается из-под нее, тихонько перекатывается в сторону так, чтобы они легли рядом.— Прости, нога онемела, — говорит он. Перед тем как встать, он нежно целует ее в губы. Берет одежду и начинает одеваться.— Никак ты собираешься уходить?— Нужно идти на работу. — Он пытается угадать, слышит ли она нотки страха в его голосе. Пытается расслабить мышцы лица и тела, заставляет себя улыбнуться. — Во всяком случае, лучше уйти в надежде, что ты будешь хотеть меня больше.На работе он чувствует, что его сердцебиение слишком частое и с перебоями. Он не хочет позволить своим мыслям бесцельно блуждать. Ему хотелось бы думать о предыдущей ночи, вновь пережить ее, посмаковать. Но этому мешает тревога, угрожающая сокрушить его. Ему придется отбиваться от нее. Если ему удастся отгонять воспоминания достаточно долго, возможно, они отступят. Возможно, он научится сосуществовать с прошлым. Возможно, ему удастся наладить нормальную жизнь с Кэт.Остается покрасить еще половину потолка. Он красит белой краской по белому. Старая краска еще не загрязнилась. На ней нет глубоко въевшейся грязи, она просто утратила блеск. По мере того как потолок принимает новое покрытие, он видит разницу, понимает то, чего раньше не понимал, а именно: то, что потолок нуждался в новом слое краски. Он наблюдает, как влажный блеск новой краски поглощает пространство, занятое прежде старой белой краской. Часть потолка, которую он выкрасил вчера, просохла, но сохраняет новизну блеска. Тот край коридора выглядит ярче, чем другой. Гевин сосредоточивает внимание на краске, оставшейся на щетке, на густой вязкой краске в банке, на оттиске щетины на поверхности краски, который быстро исчезает. Он предпочитает щетку валику, хотя валик закрашивает большее пространство. Он чувствует, что лучше управляется со щеткой. Когда он красит валиком, глядя на потолок, краска забрызгивает лицо.Капли краски скатываются по рукоятке щетки со щетины, и он стирает их рукой. Краска застывает на его ладони. Он сжимает руку в кулак и вновь разжимает ее. Краска распространилась по его руке живописными линиями, но обошла глубокие морщины, образовав в середине ладони белое пятно, испещренное прожилками. Окрашенные линии плоти, показавшиеся на фоне белизны, выглядели безобразными и уязвимыми, как губы, виднеющиеся через маску. Он обтирает руку о комбинезон, удаляя большую часть краски, смазывая наколку и приводя цвет руки к единообразию.Он помнит, как они провели первую ночь близ турецкой границы, прибыв к ней в темноте после долгой езды от столицы. Черная, безлунная, беззвездная ночь. Друг Бертрана Фред встречает их на окраине деревни. Их дружбу омрачает осмотрительность.Они были друзьями и коллегами. Вместе работали в Афганистане. Фред был репортером, Бертран — фотографом. Теперь Фред бросил журналистику и все, что связано с этим образом жизни. Во время поездки к месту назначения Бертран сказал Гевину, что не верит в способность Фреда удержаться. Тяга к журналистике слишком велика.— Он чертовски способный журналист. И если бы он хотел бросить эту специальность и вести легкую жизнь, то зачем ему нужно было останавливаться так близко от иракской границы.Однако Гевин не уверен в этом. Он чувствует стесненность. Из-за совместного прошлого Фред не может бросить Бертрана, но это является вмешательством в хрупкую безопасность, которую он себе обеспечивает. Хотя Гевин раньше никогда не встречался с Фредом, он чувствует, что изменилось что-то фундаментальное, что Фред больше не является рисковым авантюристом, каким его описывал Бертран во время поездки. Фред знает, что должен помочь Бертрану, но он также знает, что за это ему нужно будет заплатить высокую цену.Они оставляют машину близ заброшенной фермы, которую не видно со стороны дороги. Когда они перейдут к следующему этапу своей поездки, Фред приедет и востребует машину, а сейчас они следуют по полю за Фредом, силуэт которого едва различим под покровом тьмы, к его дому — низкому квадратному строению из двух комнат. Там он подогревает на керосиновой плите картофельный суп, варит на пару рис. Они жадно едят это из мисок, сидя на полу по-турецки.Бертран выглядит раскованным. Он болтает с Фредом о прежних временах, прошлых приключениях, громко смеясь над промахами и неудержимо над тем случаем, когда их захватили в плен, правда, всего на два часа. Гевин наблюдает за ними. Фред тоже смеется, но Гевин видит, что его смех вынужденный. Интересно, замечает ли это Бертран. А если замечает, то почему он продолжает разговор, который явно не нравится Фреду. Бертран смеется так, что по его лицу текут слезы.Гевин выходит из дома в темноту.На некоторое время он бросает щетку. Берется за валик. Спускается вниз по лестнице и наливает краску из банки в лоток. Краска гуще патоки. Она льется медленно широкой струей. Ему приходится резко встряхивать банку, чтобы предотвратить вытекание слишком большого количества краски. Убывающая краска оставляет на поверхности банки толстую белую пленку. Он пользуется валиком, чтобы удалить ее, затем вновь взбирается по лестнице с лотком в руке.Тогда он не имел ничего против тьмы. Ночь радовала его. Она представлялась лучше, чем напряжение в доме. Лучше, чем беспечность Бертрана. Далеко он не отходит, всего на пару сотен ярдов. Но достаточно далеко, чтобы до него не доносились голоса из дома. Было тепло, темная ночь доставляла удовольствие, поддерживая в нем уверенность в себе.Через две ночи они тряслись в кузове грузовика, груженного ящиками с консервами. Они были заключены в пространство у основания штабеля. Поездка оказалась неудобной до крайности. Из-за ухабистых дорог казалось, что ящики обрушатся на них. Было так темно, что Гевин едва видел кончики пальцев, когда держал их перед лицом. Но даже в такой ситуации у него не было страха. Скорее, возбуждение. Но опасность существует, и она смешана с кровью, которая течет по венам Гевина и волнует его.Рука, державшая валик, начинает дрожать. Гевин кладет валик в лоток с краской и опускает руку, встряхивает ее, чтобы восстановить кровоток. Но дрожь не прекращается, она усиливается, переходя от руки в плечи и шею. Он спускается с лестницы и ставит лоток на пол. Садится рядом с ним, прижимает колени к груди, стараясь остановить дрожь. Затем трясется всем телом, на щеках выступает влага.Не темнота вызывает это состояние. Воспоминания, связанные с ней, вполне безопасны. Кризис случился раньше, когда он почти забыл о них в присутствии Кэт, когда его рассказ почти подошел к концу. Он хочет вернуться туда, изучить, оценить степень опасности. Но разум не позволяет этого сделать. Отбрасывает его, как магнит с противоположным полюсом. Он не властен над разумом. Он бессилен против прошлого, которое вползает неожиданно и готово омрачить будущее в любой момент.

Глава 14— Кто знает, как долго продлится наше совместное существование. Люблю тебя. Думаю, нам нужно находиться вместе большую часть времени, которое нам отведено.Голос Гевина затих, уступив место звяканью чашек и блюдец. Мы сидим в кафе на главной улице и делим на двоих содержимое чайника. Мы оба закончили рабочий день. У меня кружится голова.Я наклонилась над столом, схватила его руку обеими руками, потянула к губам и поцеловала ладонь. Его кожа пахла терпентиновым маслом, на ней оставались крохотные следы белой краски. Я поцеловала его ладонь еще раз и провела кончиком языка по линии жизни. Он улыбнулся, и я опустила наши руки на поверхность стола.— Я тоже люблю тебя. — В ответ на мои слова он улыбнулся шире. — Но откуда обреченность и пессимизм? Твой голос звучит так, будто ты ожидаешь, что все кончится в любую минуту.Он вздохнул и отнял свою руку.— Знаешь, все может случиться.— Ты слышал, о чем мы говорили только что? О любви с большой буквы. Это значит, ты привязан к людям. Что бы ни случилось, мы будем преодолевать это вместе.— Я предпочел бы гулять с тобой в безлунную ночь.— Безлунную?— Да. Никакой луны. Никаких звезд. Просто темнота, мы с тобой и вересковая пустошь.— Не отвлеклись ли мы от темы?— Нет, это как раз то, о чем я говорю. Мы должны заниматься тем, чем хотим заниматься. Жить полнокровно. Проводить время так, как хотим.Я схватила другую его руку, когда он потянулся к чайнику.— Милый, мне хочется, чтобы мы прожили полнокровно остаток нашей жизни.Он провел большим пальцем по моей ладони, глубокая борозда от этого действа прокладывала возбуждению дорожку до самой моей потаенной ложбинки.— Значит ли это, что ты пойдешь со мной по вересковой пустоши в следующее новолуние?— Да.Он смотрел прямо мне в глаза и смеялся:— Не следует ли нам уйти и вернуться в комнату?— Да, пожалуй.На улице он схватил меня за руку и повел по аллее между кафе и следующим магазином. Он прижал меня к стенке, и мы поцеловались. Я прижалась губами к его губам и телом к его телу. Я чувствовала его напрягшееся естество. Просунула руку в его брюки и охватила его пальцами. Затем он завозился с моей юбкой, устраняя ее со своего пути. Внезапно я почувствовала его в себе, и весь мир замер.— Здесь нельзя, может увидеть кто-нибудь, — прошептала я ему на ухо.— Если повезет, то это будешь ты, — прошептал он в ответ.До следующего новолуния оставалось две недели. Мы проводили эти недели в работе, прогулках, любовных утехах и беседах. Это были лучшие недели в моей жизни. Иногда по вечерам мы заходили к Мелу и Шейле, угощались на их кухне. Другими вечерами ходили в паб, вместе с супружеской четой или без нее. Но день, по обыкновению, кончался в нашей комнате, где мы, переплетясь нагими телами, катались и извивались в постели до тех пор, пока едва могла представить себе, чья часть тела кому принадлежит.Однажды ночью, лежа в постели на моей спине, вспотевший и охваченный истомой, которая наступила после совокупления, Гевин потянулся и вставил между моих губ прикуренную сигарету. Я подняла вверх обе свои руки. Одной из них взяла сигарету, другой схватилась за запястье Гевина. Непроизвольно я стащила пальцами ленту от пота, обнажив скрывавшийся под ней шрам. В комнате воцарилось молчаливое ожидание. Гевин и я смотрели друг на друга. Не моргнув и не отводя взгляда, я поднесла его запястье к губам и поцеловала. Его лицо ничего не выражало. Я лизнула шрам, провела языком по его окружности, пока она не кончилась. Шрам окружал его запястье полностью. Я снова поцеловала его и бросила на Гевина взгляд.Наконец он заговорил:— Это след от веревки. Запястья были связаны за спиной. Они сняли наручники и связали меня в наказание веревкой. Поверхность веревки была грубой, а руки они связали крепко. Они мочились на меня в том месте, где были связаны руки, чтобы веревка жгла сильнее.У меня было такое чувство, будто кто-то попал камнем в мою грудь. Я была раздавлена. В голове никаких мыслей. Не думала о том, через что он прошел и как ему помочь. Я снова поцеловала его запястье.— Люблю тебя. — Вот все, что я могла подумать и сказать.Утром мы сели в автобус до Камелфорда, выехали из города и поехали по Бодминской пустоши. Взяли с собой спальные мешки и еду, но от палатки отказались.Это была наша первая, по-настоящему совместная прогулка. До нее, в Девоне, когда я гуляла, он оставался в пабе. С ним было приятно совершать прогулку. Мы почти всегда шли в ногу, и он не болтал. Это меня устраивало. Мы шли рука об руку, и легкий дождик окроплял наши лица. Так бродили час или два, за это время как раз добирались до вересковой пустоши.Сначала шли по проселочной дороге, ведущей к паре отдаленных коттеджей. Затем через ворота выходили в открытое поле, где паслись овцы. Трава была коротко объедена, а склоны холмов усеяны серыми камнями и булыжниками. Небо было бледной тенью такого же серого цвета. Тропа вилась бурой, резко обозначенной, протоптанной змейкой. Здесь мы пошли быстрее. Ноги ступали по ней легче, чем по дороге в рытвинах. На полпути через первое поле располагался влажный болотистый участок, уложенный камнями для перехода. Грязь была не слишком жидкой, поскольку стояла в основном сухая погода. Мы прыгали с одного на другой камень, смеясь и покрикивая друг на друга.Вокруг находилось немного людей, и по мере того как наступал полдень, их число увеличивалось. За полями открывалась вересковая местность, и булыжники становились более крупными. В некоторых местах попадались стоячие камни. Мы обходили их, поскольку вокруг собирались группы людей с фотокамерами. У Рафтора мы остановились перекусить, присев на камни, которые громоздились в стороне от тропы. Выбрали место подальше от тропы, чтобы нас не видели.Я села на камень, нагревшийся от солнечного света. Стала жевать хлеб и огляделась. Голубое небо, вересковые поля, тянувшиеся повсюду отары пасущихся белых овец. Мелькали розовые, красные или голубые тенниски людей, бродящих по тропам небольшими группами. В воздухе разносились разные звуки: голоса, окликавшие друг друга, смех, блеяние овец. Эти звуки окружали нас и в то же время существовали отдельно. Сидя на камнях, где нас не видели, мы составляли маленький приватный мирок.Гевин сидел на большом камне, свесив ноги. Он был одет в черную тенниску, черные джинсы и ботинки фирмы «Де Мартенс». Волосы коротко подстрижены, на шее и руках приличный загар. Запястья прикрывали ленты от пота, татуировка на тыльной стороне руки зажила. Черная магическая фигура выглядела внушительно и устрашающе. Глядя на него, я чувствовала знакомое томление, идущее из-под низа живота. Интересно, насколько хорошо мы были укрыты от дороги. Он почувствовал мой взгляд, повернулся и улыбнулся.— Гевин, можно спросить тебя кое о чем?— Обо всем, что угодно.Я не могла спрашивать его обо всем, что угодно. Существовали обширные зоны, которые выходили за пределы моей компетенции. Я слышала свой голос, словно чужой, удивляясь, зачем рискую в столь благоприятный момент.— В ту ночь, во время вечеринки, почему ты напал на меня в хлеву?Гевин собирался откусить от яблока, но остановился и бросил на него взгляд. Затем потер им о бедро. Он посмотрел на меня, и я смогла увидеть страх, равно как и беспокойство, в его глазах.— Кэт, я не могу объяснить это…— Ты сожалеешь? Я знаю.Он уперся взглядом в яблоко.— Иногда, — сказал он, моргая, — в темноте случается, что я не представляю, где нахожусь. Тогда я был в таком состоянии. Действительно, был. Мой мозг не может отделить воспоминания от реальности. Это случается в темном замкнутом пространстве.Палатка. Пикап. Он не ложился спать в них, предпочитая ночлег на открытом воздухе.— Эмоции, которые я переживал в прошлом, остались со мной, и они не потеряли силу. Иногда это страх, парализующий страх. Это то, что я переживал, когда нас впервые захватили в плен. Но позднее я почувствовал гнев, в ту ночь в хлеву я был во гневе.— Против них?— Да, против них. Против себя. Против всей обстановки. Просто гнев. Я снова оказался там, в том месте. Когда ты вошла, то стала частью этой ситуации, за тем исключением, что какая-то часть меня узнала тебя и знала, что я хочу тебя. Вот почему… — Он остановился и покачал головой. — Это не оправдание. Прости, я не так выразился, но я действительно сожалею.Я поднялась и села на камень рядом с ним. Взяла его руку, которая не держала яблоко.— Понимаю.Мы поцеловались долгим нежным поцелуем, который увлажнил мои губы.— Эгги говорит, что у тебя посттравматическое расстройство. Она считает, что ты нуждаешься в лечении.— Да, знаю. Возможно, она права. Обычно она права.— И?..— Она приводила врача, психиатра, на ту квартиру однажды. Я возненавидел его. Он показался таким самодовольным и ухоженным. Слишком велика была пропасть между его легкой жизнью и тем, где был я. Я не нашел с ним взаимопонимания.— Может, ты не готов к этому?— Может.Он впился зубами в свое яблоко. Я видела, как он прожевывал и откусывал от яблока снова, покончив с ним в секунды.— Когда почувствуешь себя готовым, поищи кого-нибудь для себя, с кем тебе удобно.Он кивнул едва заметно, и я вдруг почувствовала себя весьма неловко в роли советчицы. Не хотела быть терпеливой и озабоченной подругой. Самопровозглашенным источником мудрости. Понятно, насколько его раздражала Эгги. Но ведь была еще Шейла.— Шейла хочет очистить твою ауру, — сказала я, отстраняясь от собственной роли.— В самом деле? — сухо произнес он. Он размахнулся и швырнул огрызок яблока далеко в поле. Падение огрызка напугало овцу, и мы вместе рассмеялись.— Лично я предпочитаю твой метод лечения.Он взглянул прямо на меня, и я улыбнулась.— Что это за метод?Гевин привлек меня, тесно прижал к груди и поднес губы к моему уху.— Делать меня беззаботным, — сказал он, дыша на мою кожу теплой влагой.Браун-Уилли, примерно в пяти милях от Камелфорда, является высочайшей точкой Бодминской пустоши и всего Корнуолла. Мы взобрались на гору после ланча и стояли на ее вершине, осматривая вересковые поля, которые расстилались вокруг под голубым небом. В течение двадцати минут мы стояли, держась за руки и не произнося ни слова.Затем мы спустились в таверну «Ямайка», знаменитый паб контрабандистов. Мы остановились в нем и жадно поглощали пищу, проголодавшись после пребывания на свежем воздухе и продолжительной ходьбы. Закончив трапезу, мы заглянули в бар попить пиво. Я смотрела, как Гевин покупает напитки, и думала, как много изменилось с тех майских дней, когда я, разгоряченная ходьбой, вошла в паб и обнаружила его там в мрачном состоянии. С тех пор он проделал долгий путь. Теперь он был чистым и выбритым. Хотя он по-прежнему много выпивал, но больше не производил впечатления человека, в жилах которого течет только виски. Он шутил с хозяином паба, и они оба смеялись. Он больше не выглядел человеком, страдавшим от душевного расстройства, но был здоровым и крепким. Возможно, Эгги была права: он, видимо, на самом деле нуждался в помощи специалиста для того, чтобы совладать со своей памятью. Но мне казалось, что права и я. Разум, как и тело, инстинктивно распознает, что ему нужно, и, если ему не мешать, он сам вылечит.Вечером в безлунной темноте он, должно быть, боялся столкнуться со своими фобиями и попросил меня пойти вместе с ним. Когда он присел с банкой пива рядом со мной, я прислонилась к нему и куснула его за ухо. Его кожа пахла одновременно свежим воздухом и сигаретами.По ту сторону дороги А30, где вересковые поля простираются на юг, расположено озерцо Дозмэри. Легенда утверждает, что это то самое озеро, где король Артур вытащил из камня волшебный меч Эскалибур. Когда мы шагали по дорожке, которая вьется вдоль озера, садилось солнце и отражалось в воде золотистыми полосками. Нам попалось несколько других путников, возвращавшихся к своим машинам. Однако, когда потемнело, мы сошли с дорожки и отправились в поле, где уже не было никого.Место, где мы сделали привал, представляло собой склон скалистого холма. Этот холм закрывал нам вид и заглушал шум от движения транспорта на главной дороге, расположенной всего лишь в паре миль. Мы могли видеть озеро. Когда солнце скрылось за горизонтом и его свечение на небе стало блекнуть, озеро поменяло свой цвет с золотого на розово-серебристый, затем на иссиня-черный. Когда, наконец, нас накрыла своим пологом тьма, озеро совсем скрылось из вида, но я чувствовала его присутствие.Темнота меня поразила. Луна исчезает подобным образом каждые двадцать восемь дней, и мне казалось, что отсутствие ее света меня не тревожит. Мои глаза действительно привыкли к темноте, но даже при этом, в условиях открытого и незнакомого ландшафта, я не представляла себе реально, чем могли быть темные формы вокруг меня. Мы с Гевином сидели рядом на скале, соприкасаясь бедрами, и я радовалась его присутствию. Ночные шорохи насторожили бы меня, если бы я была одна. Мы держались за руки, и каждый раз, когда что-нибудь визжало или шелестело, он сжимал мою руку, и я чувствовала, что он улыбается в темноте.Точно не могу припомнить, о чем мы говорили той ночью. Знаю только, что речь не шла о том, почему мы там оказались. Или о недавнем прошлом. Думаю, мы говорили о детстве, школе, прочитанных книгах, любимой музыке. Знай себе болтали без всяких ухищрений.Наконец, мне стало холодно, и я влезла в свой спальный мешок. Тепло клонило меня ко сну, и я удобно устроилась возле Гевина, головой к его ногам. В темноте я не могла его разглядеть, видела только неясную фигуру на том месте, где он сидел. Издалека услышала блеяние овцы и легкий всплеск на берегу озера. Слышала дыхание Гевина, равномерное и медленное, а также мимолетное уханье совы где-то наверху. Затем я уснула.

Глава 15Их ведут, как всегда, с повязками на глазах и охранниками с обеих сторон, которые держат за предплечья и тянут вперед. Гевин чувствует страх кожей. Это случается не каждый день, но достаточно часто для того, чтобы едва замечать дни, когда этого не происходит. Когда не бывает избиений полуобнаженного, со связанными руками и ногами тела, в то время как эти затянутые в черную ткань парни кричат, перемежая свои крики ударами хлыста. Не имея возможности общаться при помощи языка, Гевин научился считать удары. Они наносятся сериями по двадцать восемь раз. В благоприятный день бывает одна серия, в худшие же дни число серий увеличивается до пяти для него и семи для Бертрана. Гевин знает, что к десятому удару он начнет хныкать, просить остановить побои, так как хлыст вскрывает его раны. Именно этого он боится больше всего. Боится себя, своего ничтожного страха. Бертран никогда не хнычет и не просит пощады.Но сегодня все по-другому. Его толкают сзади, затем в грудь, и он оказывается на деревянном стуле. С его глаз снимают повязку и сейчас же засовывают ее в рот вместо кляпа. Он сидит в комнате, в середине ряда из трех стульев. По краям ряда стоят охранники с автоматами через плечо, на их поясах наборы кинжалов.Комната не обставлена, только голые каменные стены и пол. Из мебели помимо стульев в середине комнаты имелся стол с пластиковым покрытием, возле которого стояли такие же стулья. Длина стола была вовсе больше ширины. Посередине стола сидит Бертран. Его руки связаны за спиной. Повязка на глазах отсутствует, кляп во рту тоже. Перед ним на столе лист бумаги.За столом напротив него, спиной к Гевину, стоит один из боевиков с кинокамерой. Он включает ее и говорит Бертрану:— Теперь говори!Бертран поднимает глаза:— Я?— Ты, ты. — Голос хриплый и сердитый.— О нет. Я не гожусь для фотосъемки. У меня боязнь сцены. Или, точнее, страх перед камерой, ведь это не то же, что сцена? Я имею в виду комнату. Полагаю, что это будет съемочная площадка для фильма, хотя и не очень веселого. Комната темноватая и мрачная. Освещение слишком резкое для моей кожи.Над столом висит на проводе голая лампа, освещающая бледное лицо Бертрана. Она превращает кровоподтеки в тени. Боевик с кинокамерой вопросительно смотрит поверх нее на сообщника, стоящего слева от Гевина, который делает едва заметный кивок. Человек с камерой снова обращается к Бертрану.— Говори в камеру, — приказывает он.В комнате больше боевиков, чем обычно. Хотя они редко появляются вместе, Гевин узнает четверых из них. В комнате их пятеро. Того парня, что стоит слева от него, Гевин не видел раньше.— Я действительно не понимаю, чего ты добиваешься. Это должна быть говорящая голова? Если я буду говорить все, что придет в голову, вы потом отредактируете? Как Тора Хирд, впрочем, я не думаю, что тебе известна Тора Хирд. Она самая что ни есть британка. Полагаю, можно начать со школы. Вы не думаете, что школьные времена лучше всего подходят для рассказов и анекдотов? Школьники одновременно жестоки и забавны. Знаете, они могут ходить, держась за руки. Не думаю, что вы освоили это в совершенстве. В жестокости вы преуспели, но я не заметил пока в вас ничего забавного. Попробуйте и это. Это разовьет дальше вашу технологию пыток.Оператор снова смотрит на нового боевика, который на этот раз кивает весьма заметно. Бертран повернул голову и тоже заметил это.— Тебе нужно зачитать листок, — тихо говорит новый боевик.Бертран поднимает со стола лист бумаги и машет им перед оператором.— Ты хочешь, чтобы я зачитал это?Боевик кивает. Бертран смотрит на бумагу и читает ее текст про себя. Дойдя до конца страницы, он снова кладет листок на стол.— Очень интересно, — говорит он. — Это следует немного отредактировать, грамматика ужасна, но я полагаю, это неплохо для первого раза.Боевик с камерой бросает ее на стол.— Я заставлю тебя говорить, — шипит он.Из затемненной части комнаты появляются два других охранника. Они хватают Бертрана за руки и тащат его со стула, который опрокидывается и громыхает об пол. Оператор вытаскивает из-за пояса прут. Гевин не может определить, из чего он сделан. Может, из дерева, может, из железа.Два охранника держат Бертрана, в то время как другой боевик бьет его прутом по спине и плечам. Гевин пытается считать, но молчание Бертрана очень мешает этому. Он не видит его лица.Через некоторое время удары прекращаются, и охранники разворачивают Бертрана лицом к его насильнику.— Читай!Бертран поднимает плечи и брови в знак недоумения, что приводит боевика в ярость. Он с грохотом роняет прут на пол и набрасывается на Бертрана с кулаками. Боевик в ярости теряет над собой контроль. Он наносит Бертрану удары по лицу, пока у того из носа не течет кровь. Его глаза широко открыты. Боевик лягает его в живот, Бертран сгибается. Он упал бы на пол, если бы его не поддерживали с другой стороны охранники. Оператор машет руками и ногами, как безумный дервиш, нанося беспорядочные удары. Голова Бертрана опускается, его тело безвольно повисает между двумя боевиками.Наконец, главарь растрачивает весь свой гнев и останавливается. Его маска сползла, и лицо обнажилось больше чем обычно. Показались щеки, верхняя губа, одна сторона скулы. Кожа гладкая, без единого пятнышка. Пытается отрастить усы и бороду, но они имеют жалкий вид. В школе, где учился Гевин, это называли «жалким пушком». Парень опускается на пол и сидит, обхватив руками голову. Два охранника стоят, сохраняя бесстрастное выражение лица. Бертран висит как тряпичная кукла.Затем боевик встает с пола, отдает приказание, и Бертрана тащат к стулу. Главарь возвращается на прежнее место позади стола и снова поднимает кинокамеру:— Теперь будешь говорить.Бертран не шевелится.Охранник слева произносит короткий гортанный звук, похожий на кашель. Гевин полагает, что он что-то говорит.— Просит, — говорит он оператору.— Просит?— Просит, — повторяет тот с уверенностью.Оператор поворачивается к Бертрану и направляет на него камеру:— Ты будешь просить! Да, теперь ты будешь просить!Бертран поднимает окровавленное лицо к камере.— Просить? — Его голос звучит хрипло. — Почему вы не сказали об этом раньше? Я действительно могу просить.Его душит приступ кашля, во время которого брызги крови попадают на стол. Никто не пытается их стереть. Две секунды он смотрит на лист бумаги, перед тем как снова бросить взгляд на камеру. Он явно говорит не то, что там написано.— О'кей. Я прошу. Прошу любого, кто смотрит этот замечательный образец кинопроизводства, — его снова душит кашель, — сделать все, что нужно, чтобы обезопасить себя и своих любимых, а также сохранять ясное сознание. Если что-нибудь можно сделать для оказания помощи моему другу и мне, мы будем бесконечно благодарны.Охранники смотрят друг на друга с недоверчивым выражением лица, оператор о чем-то спрашивает другого боевика, тот неопределенно пожимает плечами.Оператор снова смотрит на Бертрана.— Ты просил?Бертран с готовностью кивает в ответ:— Да, просил.Оператор выключает камеру и кладет ее на стол, делая отрывистые приказания другим боевикам. Бертрана снова поднимают со стула, на этот раз более осторожно, и выносят за дверь. Охранники, оставшиеся в комнате, снова о чем-то говорят. Затем Гевин чувствует, как его поднимают и тащат по комнате к стулу, который только что освободил Бертран.Темнота здесь иного свойства. Сквозь черноту проступают неясные формы. Рядом с ним спящая Кэт. От нее исходит тепло из спального мешка. Ее волосы покрывают его ногу. Он может к ней прикоснуться. Чуть дальше неясные очертания скалистой вершины холма на фоне черного неба. Хотя луны не было, все же тьма не настолько плотная, чтобы скрыть ландшафт полностью.Кэт издает во сне едва слышимый смешок. Он кладет руку на поверхность спального мешка туда, где ее бедро образует выпуклость. Слышатся крики и шорохи малых животных и птиц. Темнота наполнена жизнью.В этот день все изменилось. Или, скорее, изменился он сам. Что убило его страх — гнев его жестокой натуры или моложавое лицо охранника? Он не знает. Но он изменился тогда, когда разъярился.— Ты! Ты будешь читать листок.Гевин молчит. Главарь направляет камеру на него. Он молчит и не моргает.— Теперь читай. Говори.Гевин делает глотательное движение. Не от страха. Просто во рту избыток слюны и нужно глотнуть, чтобы говорить. У него есть что сказать.— Нет.В комнате слышится общий вдох. Оператор делает шаг вперед. Затем он разражается тирадой, жестикулирует свободной рукой в направлении двери, сжимает кулак и рассекает воздух и говорит, говорит. И хотя Гевин не знает слов, он понимает, что ему угрожают. То, что случилось с Бертраном, может случиться с ним. И они ждут от него беспрекословного подчинения, поскольку он всегда казался наиболее слабым из двух пленников, человеком, который всхлипывает, просыпается в камере с пронзительными воплями. Он выглядит наиболее запуганным.Поток слов заканчивается. Он высказался напрямик. Дал понять тебе, что ты будешь делать то, что я приказываю.— Читай, — говорит он спокойно.— Нет, — говорит Гевин.Оператор выглядит озадаченным, затем несколько усталым. Он жестом подзывает охранников, которые подходят и хватают Гевина так, как прежде Бертрана. Затем, по его знаку, они начинают избивать пленника. В этот раз главарь ограничивается наблюдением.Гевин обнаруживает, что можно сосредоточиться на чем-то другом. Раньше, когда его били, угнетала больше всего нехватка сил. С каждым ударом прута он чувствовал большую потребность покориться. Однако он сознает, что они не в состоянии контролировать места, в которых он мысленно укрывается. Каждые пять секунд, когда на его спину обрушивается удар прута, он заставляет свою мысль блуждать, пока она не найдет какое-нибудь безопасное место. Он не кричит, сохраняет молчание.Боевики чувствуют что-то неладное. Через некоторое время они останавливаются. Главарь подходит к нему с видеокамерой, говорит быстро и грозно.— Будешь читать листок?— Нет. Никогда. Не заставите меня.Через много часов он лежит в камере на мешковине. Тело — обессиленное и влажное, он почти ничего не сознает. Вокруг темнота, что нормально. Боль. Говорит какой-то голос.Он пытается услышать. Кажется, что голос исходит издалека, но говорит ему, упоминает его имя.— Гевин! — Голос звучит как голос Бертрана, но из такого далека. — Что они сделали с тобой?Они? Интересно, что Бертран имеет в виду, если это голос Бертрана. Помещение вращается и сдвигается, голос звучит совсем близко.— Гевин?Сколько времени он провел в этой темноте?Бертран говорил с ним, но когда это было? Он хотя бы поспал в это время?— Крикет.Он выдыхает это слово. Не знает, услышал ли его Бертран. Некоторое время царит молчание. Его мозг трясется, как по рельсам, почти в тупике. Бертран еще здесь? Или его забрали?— Бертран? — Он хочет поднять голову, но это то же самое, что поднять дом над его фундаментом.— Что ты подразумеваешь под крикетом?Трава. Местами она опалена солнцем и суха. Люди в белых одеждах и мячик. Воздух наполнен жизненным спокойствием, сквозь которое доносятся голоса. Крик и сильный удар биты по мячу — эти звуки летают по воздуху и доносятся до него, как красный мячик. Он глядит вверх. Сверкает яркая голубизна неба. Он бежит, падает и прыгает, все в его руках. Его ладони, жесткие и потяжелевшие, болят от силы своего приземления. Вслед за этими звуками приходят другие. Аут. Аут. Кто-то кричит. И хлопает в ладоши. Звук похож на взмах крыльями стаи гусей, одновременно взлетевших над землей.— В моей голове, — шепчет он Бертрану. — Крикет.— Ах, крикет, — произносит Бертран, будто в знак понимания. Бертран понимает все. — Отлично.Теперь он ускользает. Зеленый цвет уходит и надвигается черный. Хотя есть кое-что еще, что ему нужно сказать Бертрану. Что-то важное, не о крикете.— Бертран!— Да.— Я не просил.— Знаю. Знаю, что ты не просил.Как он узнал? Гевин не понимал этого. Он скользит вниз и переносит боль на разные уровни сознания. Гевин способен видеть. Сейчас темная, безлунная ночь, но глаза привыкают к темноте и могут видеть. Эта темнота не идет ни в какое сравнение с тьмой камеры, где любая сила приспособления не имеет значения. Здесь он счастлив. В прохладной ночи, с уханьем сов над годовой и Кэт, спящей рядом. Это — другой мир, одно из высших достижений его жизни.Там — комната под замком. Место в его памяти, куда он не должен ходить. Пребывание здесь ночью не заставит его идти туда. В этом он уверен. И этот мысленный запрет — хранилище его вины, тайная отрава, которая может погубить все. Его работу, выздоровление, дружбу, спокойствие ночи, любовь к Кэт. Все может быть отравлено.Если бы он мог открыть дверь… но он не знает как. Но если бы и знал, то мог бы не пережить знание, которое открылось бы в связи с этим.

Глава 16Когда я проснулась, ночная тьма только что начала рассеиваться. Было еще темно, но окружающие предметы выглядели более выпукло, более определенно. Силуэт скальной поверхности холма представлял собой вещь, которую я могла обвести пальцем на фоне неба. Так же как силуэт Гевина, все еще сидевшего, неподвижно, как скала, почти застывшего в своих очертаниях.Я села и наполовину раскрыла застежку-«молнию» спального мешка.— Гевин, забирайся сюда, согреешься.Он повернул голову. Его шея была столь напряжена, что я чуть не рассмеялась.— Все в порядке.— Забирайся сюда, — повторила я, — мне тоже холодно, погреем друг друга.— Мы поместимся вдвоем?— Будет уютно.Он снял ботинки и влез ко мне в мешок. На самом деле в нем было мало места, но мы прижались друг к другу и ухитрились закрыть застежку-«молнию» поверх наших бедер. Вскоре мы оба смеялись. Я нащупала пальцем застежку и дернула вверх. Мы очутились в герметичной упаковке спального мешка, грудь к груди, губы к губам, моя рука застряла возле уха без возможности как-нибудь двинуть ею. Он начал смягчаться.— Что нам сейчас нужно, — сказал он, — так это натянуть поверх нашего другой мешок.— И как мы сможем его достать?— С трудом.Ему удалось вытащить руку и схватить свой рюкзак. Он довольно легко отсоединил свой спальный мешок от ранца. Но для его освобождения от водонепроницаемой упаковки нашим свободным рукам потребовалось около десяти минут. Девять из этих минут ушло на то, чтобы он осознал, как близко находились мои губы, и поцеловал меня. Я не представляла себе, что он делал ночью.Мы развернули спальный мешок. Он был желтого цвета с коричневыми вставками по сторонам. Мешок расплющился, как раскатанная кожа. Тот мешок, в который втиснулись мы, был голубого цвета. Он топорщился от наших тел. Попасть ногами в отверстие желтого мешка казалось невыполнимой задачей, и первые две попытки закончились стуканием колен друг о друга и общим провалом, сопровождавшимся смехом. Мы поняли, что должны двигаться так, словно составляем одно целое.Дюйм за дюймом я перемещала свое тело, пока не повернулась к нему спиной. Его колени вошли в изгибы моих колен, моя задница прижалась к его паху. Его руки обхватывали мою грудь, лицо уткнулось в мою шею. Мы пихали друг друга. Я ощущала его всей длиной своего тела, но для свободы движений не было никакой возможности. Я едва могла повернуть голову, чтобы поцеловать его.Мы свернулись так, что я лежала на Гевине, затем одновременно подняли ноги, причем я держала верх желтого спального мешка, а Гевин поддерживал меня. Это сработало. Я натянула мешок на наши колени, потом на бедра.После этого мы извивались и перекатывались.К этому времени мы уже были заключены в два спальных мешка и согрелись. Солнце билось о горизонт, посылая вверх оранжевое свечение. Гевин обнимал меня из-за спины и целовал мою шею. Я чувствовала, как погружаюсь в счастливый сон. Поскольку раздеться не было никакой возможности, я вскоре снова задремала.Когда я проснулась, солнце располагалось над деревьями, а желтый спальный мешок усеяли насекомые. Гевин спал. Его левая рука обнимала меня. Мне было слишком жарко от одежды и его горячего тела. Кроме того, хотелось помочиться. Я открыла застежки-«молнии» на обоих спальных мешках и вылезла наружу — гораздо проще, чем влезла в мешки.Вернувшись, я увидела, что Гевин уже не спит. Он лежал на спине, все еще в обоих спальных мешках, глядя в небо. Я проследила направление его взгляда, а он сказал:— Прекрасное утро. Взгляни на небо, Кэт.Назад мы возвращались тем же путем, что пришли сюда. На этот раз медленнее, поскольку еще не отошли от ночи, проведенной на голой земле. Гевин выглядел счастливым и беззаботным. Он шутил и целовал меня при любой возможности. На Рафторе он повалил меня на землю, прямо на пакет чипсов. Солнце ярко сияло. Мне следовало запомнить этот день, как самый прекрасный. Но когда вспоминаю его, возникает ощущение, будто в нем было упущено что-то очень важное. День представлял собой огромный шар очарования, солнечного света, свежего воздуха и любви. Но в середине этот шар был полым. И я не вполне уверена, знаю ли, что там должно было находиться. Что-то весомое, способное связать нас с землей и не позволить улететь очарованию. В то время я едва ли осознавала это. Просто досадная мелочь в голове, которую легко отбросить.К вечеру мы вернулись домой и направились прямо к Мелу и Шейле. Они обещали хорошо угостить нас. В задней части их квартиры помещался балкон, как раз над студией татуировок, и Мел построил там жаровню из кирпичей и мелкоячеистой сетки. Когда мы прибыли, запах раскаленного угля распространялся в летнем воздухе. Предвкушение трапезы с жареным мясом и холодным пивом разжигало аппетит.Вскоре мы оба, хотя Мел был искусным кулинаром, переворачивали жарившееся мясо и сняли его с жаровни, прежде чем на нем образовалась черная корка. Шейла приготовила большие миски салата и зажгла свечи, добавив очарования аппетитному запаху еды. Мы рассказывали о своей прогулке, о своем сильном впечатлении от пребывания на вершине Браун-Уилли, о магическом спокойствии озера Дозмэри в сумерках.Шейла поведала о странных происшествиях на его берегах. О встречах с людьми, в существование которых было трудно поверить. Об островах, которые виднелись на озере в сумерках, но исчезали при дневном свете. О таинственных лодках, которые бороздили воду озера во время зимних рассветов. Мел молчал. Он обратился к жареному мясу и стал раскладывать его по тарелкам, слушая, что говорят другие. Шейла вывесила на балконе бамбуковые подвески, и самые слабые порывы ветра заставляли их касаться друг друга и выбивать мелодичные звуки.Я прислонилась к руке Гевина, наслаждаясь уютом и радостью от нахождения в компании друзей. Все сомнения, возникавшие в течение дня, исчезли без остатка.Около десяти часов, когда стало темнеть, Мел произнес:— Гевин, я прочел сообщения некоторых старых газет того времени, когда ты приехал из Ирака. Ты никогда не рассказывал об этом.Мы с Шейлой переглянулись. Интересно, знала ли она о том, что он скажет это. Ее лицо оставалось бесстрастным. Интересно, выдала ли я свою тревогу.Соприкасаясь с телом Гевина, я чувствовала, что он сохраняет спокойствие. Он заговорил через тридцать секунд. Через полминуты, в течение которых касались друг друга и разъединялись бамбуковые подвески, горели свечи, пламя которых вспыхивало ярче под внезапным дуновением ветерка.— Не рассказывал. Это нелегкая тема для меня.— Но ты не думаешь, что высказаться — лучший выход? Если все копить внутри, то это загноится. Мы ведь друзья, если ты не доверишься друзьям, то с кем еще ты сможешь поговорить на эту тему?Мне хотелось крикнуть, чтобы он замолчал. Неужели он не заметил, что Гевин избавляется от своих переживаний постепенно? Неужели он не понял, ради чего предпринималась эта прогулка, что состояние Гевина улучшается? Не похоже, чтобы Мел и Шейла были закадычными друзьями Гевина, не видевшими его пятнадцать лет.Гевин улыбнулся и подался вперед на своем стуле так, чтобы был виден при свете свечей. Мел мог смотреть ему прямо в глаза.— Мел, я ценю вашу дружбу, твою и Шейлы, а также все, что вы для меня сделали. Вы правы, мне нужно высказаться. И я это скоро сделаю. Это нелегко, я не могу подобрать нужные слова. Не знаю, что хочу сказать. Думаю, что это пройдет, и когда смогу, то расскажу вам.Мое напряжение прошло, я почти вздохнула облегченно. Он сохранил спокойствие, дал Мелу резонный ответ, который тому пришлось принять. Гевин ловко обошел препятствие. Мне захотелось сделать легкомысленное замечание, чтобы разрядить общее настроение, побудить всех нас смеяться.— Но ведь в это дело вовлечены и другие, не правда ли? — продолжил Мел, и я повернулась, чтобы его видеть. — Такие, как тот фотограф, с которым вы поехали, Бертран Найт. Его семья. Она знает, что с ним случилось?— Полагаю, что знает, — произнес Гевин ровным голосом.— Полагаешь, она знает! А ты? Ты знаешь, что с ним случилось?Гевин чуть отодвинулся от света. Сделал едва заметное движение головой, но нельзя было определить, говорит он «да» или «нет».— Газеты ничего не писали об этом. Сообщили просто, что ты вернулся, появился в аэропорту Хитроу, и больше ничего. Ничего больше о тебе и совсем ничего об этом Найте. Подозрительная сдержанность, не то что сообщения о парне, которого они раскручивали в данный момент. Во всех газетах это шло под крупными заголовками.Гевин выпрямился на своем стуле, его голос звучал из тени жестко и приглушенно.— Прости, Мел. Не могу.Мел подался вперед еще больше, оперся руками о колени. Он напомнил мне пса, державшегося зубами за палку, которую у него пытаются отнять. Он и не думал отступать.Я схватила Гевина за руку и прочистила горло, но Шейла меня опередила:— Может, сейчас не подходящее время, Мел.Он вопросительно взглянул на нее, но ее лицо оставалось непроницаемым. Азарт покинул Мела. Рука Гевина дрожала в моей руке.После этого мы оставались в гостях около часа. Шейла и я предпринимали все возможное для того, чтобы вечер прошел на уровне, однако Мел помрачнел, а Гевин, видимо, не отошел от потрясения. Возвратившись домой, мы неожиданно оказались неспособными что-либо сказать друг другу. Разделись, легли в постель и занялись любовью под покрывалом в темноте. Гевин был нежен и нетороплив.Затем мы лежали рядом, моя голова покоилась на его плече, его рука поддерживала мою голову. Мы молчали, но не спали. Начинало светать, когда Гевин осторожно выбрался из постели и пошел в ванную комнату. Я не спала. Через пять минут он вернулся и сел у окна, глядя в светлеющее небо. Я лежала в постели и наблюдала за ним из-под полураскрытых глаз.Наконец я, должно быть, уснула, потому что Гевин разбудил меня в семь утра, чтобы предложить кофе.— Тебе нужно идти сегодня на работу? — спросила я его.— Немного позднее, — ответил он.Мы отправились завтракать в придорожное кафе. Я пила черный кофе и грызла гренку. Хотела спросить, как он себя чувствует, что он думает о прошлой ночи, но гренка мешала говорить. Меня охватило чувство удрученности.В 8.45 мне нужно помогать Шейле в лавке, поэтому мы расстались на главной улице и пошли своими путями: он — в отель, я — в лавку «Пещера Мерлина».Утро началось неспешной работой в лавке. Шейла попросила меня рассортировать содержимое кладовой, так как ожидала подвоза нового товара и для его размещения требовалось свободное место. Я разобрала половину картонных коробок, размещая на полках хранившиеся в них вещи как можно теснее. На нижней полке хранилось несколько образцов, доставленных по специальному заказу. Шейла предупредила, что некоторые из них хранились довольно продолжительное время, и попросила рассортировать их по датам доставки. Попросила также осмотреть самые старые образцы с целью установить, годятся ли они еще для продажи. Она всегда оплачивала товары, исходя из реализованных заказов, таким образом, они формально не принадлежали лавке.С течением времени в лавке становилось многолюднее, поэтому у меня не было возможности сортировать пакеты. Ко времени ланча, когда лавка была набита покупателями, вошел Гевин. Я удивилась его появлению. Обычно он работал в это время, к тому же сегодня начал рабочий день позднее. Я была занята обслуживанием клиента, Гевин же ходил по лавке, разглядывая книги.— Почему бы тебе не пойти и увидеться с Мелом? — предложила ему Шейла.Когда клиент ушел, я последовала за Гевином в студию татуировок. Мел работал, и звук от действия иглы носился по лавке как жужжание рассерженной пчелы. Гевин стоял по другую сторону ширмы, разглядывая образцы татуировок на стене. Он улыбнулся, когда увидел меня.— Что-нибудь случилось? — спросила я.— Нет, просто решил зайти и поздороваться. Впрочем, выбрал неподходящее время. Все заняты.Чувство удрученности усилилось. Мне стало невыносимо тяжело. Дальнейшие слова дались мне труднее, чем можно было ожидать.— Ты был на работе?— Да, сегодня ее было немного. Я рано освободился.На курорте Корниш лето. Трудно было поверить, что в отеле было мало работы. Я улыбнулась:— Отлично. Что ты собираешься делать дальше?Он пожал плечами:— Не знаю, пойду погуляю. Схожу на пляж. Я не думаю, что ты…Я замотала головой:— Ты видишь, в лавке много работы. Шейла не может отпустить меня на несколько часов. Прости.— Ладно, тогда я поброжу один. — Он подхватил свою сумку и перекинул ее через плечо. — До встречи, Кэт.Он наклонился вперед и поцеловал меня в губы. Я закрыла глаза. Так стояла с ощущением поцелуя на губах, похожего на прикосновение крыльев бабочки, даже тогда, когда он попрощался с Мелом, прошел в лавку к Шейле и вышел оттуда через дверь. Когда за ним закрылась дверь, погасив сияние уголка голубого неба, когда прекратили звенеть колокольчики на двери.

Глава 17Его тело ныло поле недавнего боя. Болели места, которые раньше никогда не болели. Места, о существовании которых он даже не подозревал. Ему казалось, что он умирает, что это конец его блестящей, но очень короткой карьеры. Он еще не исчерпал все свои силы в борьбе. Ни тогда, когда совершил длительное морское путешествие, ни тогда, когда сражался на острове, ни во время морского боя, когда брат Милократиса послал им вдогонку флотилию кораблей. Конечно, они не уклонились от боя, фактически даже победили, но он лично получил рану в плечо, которую едва залечил, когда они наконец прибыли в Иерусалим.У него были и моральные переживания. Обезглавливание Милократиса подействовало на него так, как он не ожидал. Он потерял сон. По ночам, стараясь привыкнуть к качке и предупредить приступы тошноты, он обнаружил, что, когда закрывает глаза, видит, как отсекается от тела голова лезвием его меча. Он видит серебристую вспышку, свою руку, держащую рукоять, которая совершает в воздухе идеальную дугу. Он чувствует слабое торможение, когда лезвие входит в плоть, едва заметное уменьшение скорости движения меча не в воздухе, но сквозь артерии и кости. Это был великолепный меч. Он отсек шею Милократиса гладко, как при нарезке сыра.Он широко открывает глаза, напряженно вглядывается с причала в ночь, стараясь изо всех сил не видеть хлынувший поток крови и приставшие к лезвию меча волоски. Стараясь не слышать мягкий удар головы, скатившейся на дернину, где происходил поединок.Ему казались проявлением слабости подобные переживания в связи с убийством врага. Если бы он не убил Милократиса, то тот убил бы его самого. Разумеется, здесь нет середины. Таковы правила боя — убить или быть убитым.Он выглядывает в окно и смотрит на проходящую мимо дорогу. Пытается закрыть глаза, чтобы проверить, появится ли воображаемый образ снова. Открывает глаза — автотрасса, асфальт, скоростное движение. Закрывает — серебряная вспышка, фонтан извержения крови. Почему? Почему не битва, которая последовала за этим? Три полных дня боя против колоссальной человеческой туши, какая только когда-либо попадалась ему на глаза. Боя против Гормундуса, персидского богатыря. Когда он впервые его увидел, то постарался сохранить лицо непроницаемым, продемонстрировать непоколебимую отвагу. Если бы кто-либо присмотрелся к нему, то увидел бы, как лихорадочно движется его адамово яблоко.Но ведь он сделал это. К концу третьего дня неугомонный великан, казалось не знавший усталости, выжал из него все силы, бросая его на землю бессчетное число раз. Наконец, он рассердился. При мысли о том, что может потерять все. Годы тренировок, любовь и поддержку сначала отца, потом императора. Будущее, к которому он стремился. Женщину, которую он еще не встретил. Он молод, еще не наступило время его смерти. Он поднялся с земли, ощущая силу, которая исходила откуда-то, но не из его тела, и опустил свой меч на голову Гормундуса. Позднее ему говорили, что он крикнул:— Это окончательный удар!Он не помнит этого. Но он был прав. Удар расколол великана надвое, и оба противника упали на землю неподвижными. Гормундус заснул вечным сном смерти, он — богатырем-победителем в состоянии бессознательного оцепенения, которое продолжалось пять дней.Он меняет положение тела таким образом, что колени располагаются напротив окна. Сиденья в вагоне всегда так неудобны. Недостаточно пространства для ног, упирающихся коленями в сиденье перед тобой. Им приходится поворачиваться либо влево, либо вправо. Если они повернутся вправо, то возникает тревога в связи с возможностью задеть пассажира на соседнем сиденье. Это юный парень в наушниках, с закрытыми глазами. В наушниках льется музыка, его собственные колени направлены к проходу. Он кажется рассеянным, но надо быть вежливым.Положение усугубляется из-за боли в бедре в результате последнего серьезного удара, который нанес ему великан своим мечом. Ко времени, когда он пришел в сознание после боя, его бок превратился в почерневший кровоподтек. Христиане Иерусалима прислали ему своих лучших лекарей. Он лежал и наблюдал, как они молча ходят вокруг его палатки в белых облачениях, готовя порции масел для нанесения на его побитое тело.Он снова закрывает глаза, в этот раз — другое видение. Кэт в студии татуировок, подставляющая лицо для поцелуя. Ее глаза полны боли и понимания. Он взял с собой походную сумку, у него отрешенный взгляд, напряженная речь. Она поняла, что он уходит. Она предприняла слишком много попыток удержать его.Лучше уж автострада. Лучше сверкание стали и разрыв плоти. Лучше боль после трехдневного поединка с великаном, чем это открытое лицо.Шум, исходящий из наушников паренька, начинает раздражать. Гевин сойдет на следующей остановке. Он купил билет от Эксетера до Честера, но не поедет так далеко.Когда становится темно, автобусная станция делится на горизонтальные полосы желтого цвета и цвета влажного асфальта. Первый дождь за несколько недель. Гевин сидит на жестком пластиковом сиденье и наблюдает за тем, как прибывают и отходят автобусы. Выстраивается очередь. Несколько женщин с зонтиками или в платках, приходящих из игорных домов бинго или с работы; подростковые пары, целующиеся или сующие руки друг другу под одежду; компании парней, едущих за пивом. Очереди обычно не превышают восемь-десять человек.Затем прибывает автобус, со скрежетом открывает двери и пыхтит клубами дыма. Пассажиры пробираются по проходу между сиденьями, Гевин продолжает сидеть. Временами, когда все занимают свои места, водитель обращается к нему:— Поедешь, приятель?Гевин мотает головой, двери завершают свой электронный цикл, закупоривая пассажиров внутри желтого корпуса, и автобус движется дальше. У Гевина начинает ныть задница. Ему кажется, что он прирастает к сиденью, становится его частью. Его скелет медленно превращается в тот же красный пластик.Пассажиров больше нет. Огни автобусной станции начинают гаснуть. Под длинным навесом шагает контролер и бросает на Гевина подозрительный взгляд.— Сегодня вечером автобусов больше не будет, — говорит он.Гевин кивает, но не двигается с места.— Вам нельзя здесь оставаться, придется уйти.Почему? Что случилось бы, если бы Гевин просидел здесь всю ночь на этом жестком сиденье, никому не мешая?Контролер смотрит на него, выжидая. Не стоит конфликтовать.Гевин забрасывает на плечо походную сумку и встает. Ему холодно и сыро. Он поворачивается спиной к контролеру и уходит. Он демонстрирует безразличие, не оглядывается, когда идет под навесом автобусной станции в сырую темноту ночного города.Когда идет, чувствует, как сумка бьет его по боку. Пакет, который он несет, тяжел и громоздок. Гевин не знает, куда идет. Просто идет. Сейчас конец августа, четыре месяца до Нового года. Он мысленно представляет бурую бумагу, трущуюся о ткань его сумки. Содержимое хорошо упаковано, перетянуто множеством лент коричневого скотча, но даже в этом случае упаковка может со временем прохудиться. Бумага покроется мелкими трещинами, которые превратятся в обрывки, изнутри пакета покажется содержимое. Он не хочет передать Г. Н. нечто настолько ветхое. Он найдет где-нибудь место для сохранения пакета.Через час он уже на окраине города. Перед ним автострада, свет от огней движущихся машин преломляется в каплях дождя. Здесь расположен большой торговый комплекс с квадратными приземистыми постройками — рестораном быстрой еды, кинотеатром, универмагом дешевых товаров. Он идет по обочине дороги с двусторонним движением, окаймленной участками зеленой травы. Боль в боку усиливается. Не помнит почему. Когда на мгновение закрывает глаза, видит полоски красного, кроваво-красного пластика. Он чувствует тяжелый удар металла по своему телу. Вспоминает Милократиса, Гормундуса, и боль обостряется, мешая ставить одну ногу перед другой. Огни в торговом комплексе потушены, но ему удается найти навес, чтобы укрыться от дождя.Дождь не унимается. Серое мокрое утро застает Гевина съежившимся в углу погрузочной площадки за универмагом. Он открывает глаза и слышит, как с шумом проносятся по автостраде машины, разбрызгивая скатами дождевую воду и отчаянно работая «дворниками». Он голоден. Не ел настоящей пищи с тех пор, как покинул Иерусалим. Лекари в белых облачениях накормили его завтраком из меда и инжира, хлеба и рыбы. Они набили его карманы орехами и сухофруктами. Но это было давным-давно. Сейчас в животе скребут кошки сильнее, чем ноет боль в боку.Еще рано, но ресторан быстрой еды уже открыт, в надежде завлечь ранних пташек, которые по пути на работу останавливаются для заправки. В течение двух дней Гевин не брился и не мылся. Его одежда помялась и испачкалась после ночлега на погрузочной площадке. Но она, по крайней мере, суха. Девица за стойкой смотрит неприязненно, когда он заказывает тройной гамбургер и черный кофе, но не отказывается обслужить его.Пища и тепло в ресторане в некоторой степени возвращают его в нормальное состояние. Интересно, что делает Кэт. Спит ли она на матрасе, который служил им постелью, или сидит у окна, наблюдая за дождем над морем. Интересно, небо там, как и здесь, также пасмурное и низкое, что едва не задевает крыши зданий. Его бок ноет из-за сидения в течение двадцати четырех часов в неудобных позах и в сырости, из-за ночного сна на бетонном полу, таскания тяжелой сумки на одном плече.С пакетом надо что-то делать. Он спрашивает девицу, которая приходит вытереть соседний стол, есть ли поблизости интернет-кафе. Та отвечает, что доступ в Интернет можно получить в универмаге, но его откроют только через два часа. Гевин решает, оставаться ли ему здесь и пить этот ужасный кофе из полистироловых чашек, но в тепле и сухости, или идти под дождем обратно в город вдоль двустороннего шоссе с уже интенсивным движением.Он нуждается в движении. Допивает свой кофе и благодарит девицу. Та улыбается ему, польщенная. В эти ранние часы в ресторане всего двое посетителей, склонившихся над кофе и желающих оказаться в это дождливое утро где-нибудь еще, где сухо и уютно по-домашнему. Должно быть, не очень приятно работать в раннюю смену, думает Гевин, в таком унылом месте. Он улыбается девице в ответ и уходит.Когда он добирается до центра города, дождь прекращается. Нижняя часть его одежды более мокрая, чем верхняя, из-за того, что его обдавали водой проезжавшие машины. День становился теплее, облака истончились и поплыли к востоку. Город выглядит совершенно иначе, чем предыдущей ночью. По улицам спешат люди, снимая дождевики и закрывая зонтики. Цветы на городских клумбах сверкают в слабых солнечных лучах разными красками и хрусталем дождевых капель. Позже, когда облака полностью очистят небо и солнце поднимется высоко, вероятно, станет жарко. В окнах отражаются цветы, люди и машины, их отражения мутнеют под светом солнца. Гевин наблюдает. Когда-то он чувствовал себя здесь как дома, бегая в офис газеты за назначением куда-нибудь, занимаясь неотложными делами. Сейчас он промок и не знает, что делать с тяжелым пакетом в походной сумке, бьющим его по бокам. Он больше чувствует себя здесь как дома по ночам.Он направляется в центральную библиотеку, высокое стеклянное здание, сияющее под утренним солнцем и слепящее глаза. Хотелось бы иметь солнцезащитные очки. Может, он купит их, когда закончит с Интернетом.В Интернете письмо от Г. Н.«Привет, Гевин. Спасибо, что забрал пакет. Я действительно очень благодарен. Он очень большой? Не хочется слишком тебя утруждать. Говоришь, что направишься на север. Если будешь проезжать центральные графства, можешь оставить пакет моей подруге Морган. Она заведует баром…»Адрес в городке, который располагается недалеко от места, где находится он сам. Можно воспользоваться автобусом. Менее чем через час он будет там.

Глава 18Автобус прибывает как раз перед полуднем, проехав по окружному пути между двумя городами с остановками во всех деревнях. Гевин — единственный пассажир, проехавший весь маршрут. Два часа вдыхания выхлопных газов в сочетании с многочисленными поворотами по пути привели его в квелое состояние. От завтрака в торговом центре прошло много времени. Он следует за другими пассажирами, выходящими из автостанции, и направляется в центр города.Город такой же, как миллион других. Главная торговая зона превращена в пешеходную, в середине — выключенный фонтан, бассейн которого завален пустыми пивными банками и пакетами от чипсов. Уличный музыкант играет на флейте мелодию под музыкальные записи, у его ног кассетник с компакт-дисками. Его лицо выглядит молодым и цветущим. Перед баром отеля висят корзины с цветами, лепестки которых опадают. Солнечные лучи скачут по булыжникам мостовой. Жарко.Гевин входит в бар, радуясь его прохладе и отсутствию яркого света. Снимает солнцезащитные очки. Заказывает двойной виски и интересуется у барменши, как найти бар под названием «Водво». Ей известен этот бар, и она объясняет, как к нему пройти, оговариваясь, что заведение вряд ли откроется во время ланча.— …Бар претендует отчасти на роль ночного клуба, — говорит барменша, — но он на самом деле больше похож на питейное заведение. Иногда там выступают музыкальные группы — из местных парней, старых джазменов. На мой взгляд, место не очень приличное.Он разглядывает ее. Крашеные светлые волосы гладко зачесаны назад, розовая помада на губах, белая блуза из хлопчатобумажной ткани тесно облегает груди. Гевин заказывает бутерброд и уносит его вместе с напитком на угловой столик.Он проводит время в баре отеля долгое время, заказывая поочередно пиво и виски. Около четырех барменша сдает смену. Новая женщина старше. У нее темно-рыжие вьющиеся волосы и узкие бедра. Гевин видит, как блондинка кивает в его направлении, видимо предостерегая сменщицу относительно возможных осложнений. Он, однако, не намерен устраивать скандалы. Пока ему позволяют сидеть здесь и не надоедают, он будет отвечать взаимностью.Вскоре после шести он выпивает остатки пива в стакане и направляется в туалет. Смотрит на свое отражение в зеркале. Борода начинает выглядеть нарочитой. Он льет воду на руки и проводит ими по волосам. Они достаточно коротки, чтобы из-за грязи не выпрямиться под воздействием воды. От его тенниски, видимо, исходит запах застоявшегося пота и сигаретного дыма, но сейчас он ничего не может с этим поделать. Вероятно, ему следовало бы провести время в поисках новой одежды и посещении парикмахерской, но уже поздно об этом думать. Если бар «Водво» столь непригляден, как полагала барменша, то его запах будет перекрыт запахом самого заведения.Он покидает отель, кивнув рыжеволосой барменше, которая в ответ посылает ему вымученную улыбку. На улице еще жарко, и глаза слепнут после полумрака бара. Он с удовольствием надевает солнцезащитные очки.Разъяснения блондинки оказались простыми и ясными, он без труда находит «Водво». Черная дверь в бар располагается между двумя магазинами. На ней вывеска с указанием часов работы. Ему нужно убить еще два часа.Он проводит это время в пиццерии и возвращается к бару в 8.45. Теперь его дверь отворена на сорок пять градусов. Она ведет в узкий коридор и далее вверх по мрачной лестнице к другой двери. Эта дверь застеклена крашеным стеклом с изображением серебряного монстра, извергающего огонь. Название клуба написано по диагонали готическим шрифтом.Гевин ожидает, что помещение бара затемнено и полно сигаретного дыма, но ошибается.«Водво» занимает верхний этаж обоих магазинов. Половина этажа заставлена столиками и, очевидно, отведена под своеобразный ресторан. На дальней стене помещена черная доска с перечнем тайских блюд и видов лапши. Вдоль дальней стены развернут бар с открытым проходом на краю, ведущим на кухню. У стойки бара стоит несколько высоких стульев, обтянутых черной и желтой кожей. На одном из них, близ двери в кухню, сидит молодой человек в длинном белом фартуке. Это — шеф.Другая половина этажа, влево от Гевина, — открытое пространство с эстрадой в конце. По краям пара столиков и несколько кресел, но середина явно служит танцевальной площадкой. Несколько парней монтируют на эстраде оборудование и беседуют с женщиной в черном облачении. Она стоит спиной к Гевину и не поворачивается, когда он входит. Гевин же чувствует, как волосы встают дыбом на его затылке. Должно быть, это Морган.Он занимает место в конце бара, рядом со стеной, походную сумку кладет в ногах. Здесь он может повернуться боком к бару и наблюдать за происходящим в помещении. Шеф приносит ему пиво.Через несколько минут Морган завершает разговор с музыкантами и направляется к бару. Она бросает в сторону Гевина взгляд, но говорить хочет с шефом. Они тихонько переговариваются, стоя вдвоем на другом конце бара. Гевин мог бы услышать, о чем они говорят, если бы напряг внимание, но он не делает этого. Он смотрит на женщину, которая является подругой Г. Н.Она высока и худощава. Темные волосы зачесаны назад и собраны в короткий конский хвост. Если бы их распустить, они бы едва достигали плечи. Ее грудь без бюстгальтера облегает черная тенниска. Она носит черные брюки, которые чуть расширяются книзу и имеют сверху неширокий, с запахом черный пояс. На ней также серебряные украшения и набор браслетов на левой руке. По одежде ее можно было принять за одну из официанток. Лишь манера поведения выдавала ее главенствующее положение.Прежде Гевин встречал таких женщин. Они независимы, образованы и уверены в себе. Такие женщины его не увлекали, вероятно, потому, что они не нуждались в нем. Его интересовали женщины с изюминкой, с какой-нибудь необычной чертой, женщины, которые выглядят странными, где бы они ни находились. По ряду причин он чувствовал себя с ними более комфортно. Женщинам же, подобным этой, важно то, кем ты являешься, а не то, что ты можешь дать ей, как мужчина. Он готов признаться себе, что женщины, подобные Морган, его пугают.Гевин пьет пиво из бутылки. Замечает, что Морган время от времени бросает на него взгляды во время разговора с шефом. Мимолетные, ничего не значащие взгляды. Вероятно, она сознает, что он ее изучает. Он поворачивается к стойке бара и упирается взглядом в свое пиво. Он не чувствует себя готовым разговаривать с ней.Постепенно заведение начинает заполняться. Приходят пары и садятся за столы, на которых стоят свечи и ставятся бутылки вина и тарелки с лапшой. Компании друзей сдвигают столы и громко смеются над байками и шутками. Примерно в 10.30 начинает играть музыкальная группа — в основном исполняется музыка из репертуара групп 60-х годов, таких как Love и The Doors, — а также некоторые вещи собственного сочинения. Они на удивление хорошо играют. Некоторые посетители бара встают, чтобы потанцевать.Гевин остается у бара, не отрывается от пива, пробует домашнюю лапшу, которая пикантна, горяча и ароматна на вкус — лучшее блюдо из тех, какие он ел последние дни.Теперь заступила на работу новая смена — две девушки, одетые в черные платья. Волосы одной из них заплетены во множество белокурых косичек, другая, рыжеволосая, носит короткую прическу под мальчика. Они обслуживают бар и сдвинутые столы быстро и бодро, что производит впечатление на Гевина. Время от времени одна из них подносит ему новый бокал пива. Если они и удивлены его продолжительным пребыванием в баре в одиночестве, то не показывают этого. Гевин пьет без передышки со времени ланча, но не пьянеет.Морган крутится на работе весь вечер. Гевин старается не замечать, но не может не следить за тем, как она ходит рядом с баром, болтает с клиентами и помогает посетителям найти столики. Его внимание приковано к ней. Она не самая красивая женщина из тех, которых видел Гевин, но в ней чрезвычайно много магнетизма.Постепенно число посетителей редеет. В четверть одиннадцатого музыкальная группа прекращает играть и начинает упаковывать инструменты. Морган ставит диск с блюзами, и атмосфера вечера меняется. Больше никто не заказывает еду. Лишь немногие посетители все еще сидят за столами и пьют вино или кофе. Одна пара, все еще обнявшись, медленно танцует на танцплощадке.Морган помогает музыкантам снести инструменты вниз по лестнице и возвращается через десять минут одна. Две официантки сидят на стульях у края бара. Морган освобождает от окурков и пепла пепельницы и вытирает столы. От нее постоянно исходит энергия, словно пребывание в покое ей противопоказано.В 11.30 Гевин остается единственным клиентом в баре. Шеф и две официантки уходят. Морган наливает себе изрядную порцию бренди и садится на стул у бара рядом с Гевином. Закуривает — впервые за вечер — и делает две продолжительные затяжки, втягивая дым глубоко в легкие.Выдыхая дым, говорит:— Должно быть, вы Гевин.Гевин кивает.Она делает большой глоток бренди и новую затяжку сигаретного дыма, затем бросает наполовину использованную сигарету в пепельницу.— Потанцуй со мной, Гевин.Он готов встретить здесь либо дружелюбие, либо враждебность, однако такой оборот дела его удивляет. Сомневается. Но фактически у него нет иного выбора, кроме как согласиться. Он опустошает залпом свой бокал пива и поднимается. Берет Морган под руку, и они идут на танцплощадку.Играет медленная убаюкивающая мелодия Билли Холидея «Не объясняй». Музыка не для танца, но для медленного движения в обнимку. Морган движется вблизи, скользит руками по его телу, прижимается. Гевин держит руки на ее спине, у самого копчика. Она почти одного с ним роста. Склоняет голову и кладет ее ему на плечо, лицом к нему, так что он чувствует ее горячее дыхание. Она движется под музыку плавно и обольстительно, прижавшись всем своим телом. Он чувствует, как в нем поднимается ответное чувство, как его тело начинает желать ее.Морган — подруга Г. Н. Подруга брата Бертрана. Манера ее поведения заставляет напрячься его естество. Они перекинулись всего лишь несколькими словами. Он хочет отстраниться от Морган, но чувствует, как его пальцы охватывают ее ягодицы, прижимают теснее. Он вдыхает аромат, зарываясь носом в ее волосы на затылке. Не целует. Хочет поцеловать, но ведь это подруга Г. Н. Нельзя поддаваться ее чарам.Она ритмично поводит бедрами, массируя его естество. Должно быть, она его чувствует. Не может не чувствовать. Он думает о том, что делать, как отделаться от нее, чтобы не обидеть. О, если бы он мог избавиться от нее насовсем.Заканчивается исполнение песни, и она отступает в сторону. Между ними образуется пространство, он неожиданно ощущает впереди холод, спад напряжения. Она улыбается ему, но и только. Это дружеская улыбка. В ее глазах нет страсти.— Спасибо, — благодарит она. — Я часто исполняю медленный танец, когда все уходят. Танцевать с партнером приятнее.— Мне это тоже доставило удовольствие, — говорит Гевин с искренним чувством.— Где вы намерены остановиться?Он пожимает плечами. Так далеко он еще не заглядывал.— Можете остановиться у меня. В моей гостиной диван-кровать.Она снова удивляет его. Он пытается найти правильный ответ, но она не дает его сформулировать:— Я возьму свой плащ. Подождите меня на улице.Она скрывается в помещении кухни. Он идет к бару и берет походную сумку. Как поступить? Он мог бы сейчас уйти, не ждать ее, спуститься с лестницы и удалиться. Он чувствует, как сумка бьется о его бок, ощущает тяжесть пакета внутри ее. Хочется избавиться от пакета. Он тяжело и медленно идет по ступеням лестницы. Она ждет его внизу с ключами в руке, чтобы закрыть заведение на ночь.

Глава 19Уже три дня, как Гевин расстался с Кэт, но все это время он ощущает ее присутствие. Словно между ними протянулась связующая нить, которая разматывается по мере его удаления, не прерываясь. Интересно, наступит момент, когда она прекратит удлиняться, и что случится, когда это произойдет. Когда она натянется или порвется. Достаточно ли сильно ее натяжение, чтобы он вернулся к Кэт. Он старается теперь думать о Кэт, представить себе, где она находится, что делает. Ему хотелось бы, чтобы она знала, что он думает о ней, чтобы она улавливала его мысли издалека. Но он знает, что связь между ними недостаточно прочна. Он сейчас здесь, в доме Морган, и трудно сосредоточиться на чем-либо еще.Морган нагнулась над стереоустановкой, устанавливая компакт-диск. В самой ее позе как бы заключена энергия, готовая вырваться в любой момент. Это напоминает ему человека, практикующего боевые искусства, или кошку. Когда она распрямляется и поворачивается к нему, ее движения медленны и сдержанны. Он вспоминает, как она танцевала, как искусно двигала бедрами. Комнату наполняет музыка, кто-то под гитару насвистывает цепенящую мелодию, поет женский голос, низкий и обольстительный.— Голдфрапп, — поясняет она.Морган идет к буфету, берет бутылку бренди с двумя стаканами, наливает в них почти доверху. Он наблюдает за ее движениями, за тем, как она тянет руку, чтобы взять бутылку с верхней полки, как колышутся ее груди под черной тканью тенниски. Он видит покачивание ее бедер, когда она двигает стаканы, легкое сжатие ягодиц, когда она откупоривает бутылку. Каждое движение как удар ножом. Он закрывает глаза и вспоминает белую комнату на рассвете, шум моря, взгляд в лицо спящей Кэт.Морган тяжело опускается на другой край дивана. Он открывает глаза.— Пожалуйста, пейте.Она передает ему стакан бренди и подбирает ноги, прижимая колени к груди.— Когда-то это был дом моих родителей, — говорит она ему. — Я выросла здесь. В прошлом году они умерли, и дом перешел в мою собственность.— Соболезную, — бормочет он.— Они были стары и больны. Я родилась, когда им было почти сорок, возможно, это был их последний шанс. Прошлой осенью моя мама простудилась и оказалась недостаточно крепкой, чтобы победить болезнь. Отец умер через два месяца после нее от горя.— Разве от этого умирают?— После многих лет совместной жизни умирают. Они прожили вместе шестьдесят пять лет, всю свою взрослую жизнь. Ни на день не расставались. Они заимели ребенка в столь позднем возрасте как раз для того, чтобы ничто не становилось между ними. Были как две части одного целого. Не могли жить друг без друга.— Вы не чувствовали себя препятствием?— Нет. Они всячески давали понять, что я дорога им. Но могу сказать, что, когда пришло время для меня покинуть дом, они почувствовали себя свободнее. Они любили, когда я приходила в гости, но еще больше любили оставаться вместе наедине.Гевин оглядел комнату. Она представляла собой странное сочетание изысканности и неопрятности. Обои старые и пожелтевшие, порвавшиеся в углах. Мебель темная, тяжелая, слишком большая для комнаты, а оконные рамы требовали покраски по крайней мере одним слоем краски. Пол, однако, недавно отшлифован песком, и огромный шерстяной ковер застилает середину комнаты. Стереосистема изящна и дорогостояща, диван большой, в современном стиле и удобный, покрытый темно-красной шелковой накидкой в тон обоям.— Значит, вы теперь живете здесь?— Часть недели. Здесь я нахожусь с четверга по воскресенье, остальную неделю — с Г. Н. В начале недели от бара многого не требуется. Просто еда, никакой музыки. Обходятся без меня.— Г. Н. приходит сюда?— Нет. — Она с любопытством смотрит на него. — То есть он приходил сюда, когда мои родители еще были живы, но с тех пор… — Она умолкает и оглядывает комнату как бы глазами Гевина. — Как видите, квартира в стадии преобразования. Вам нужно взглянуть на кухню.Она смеется коротким смешком, затем перехватывает взгляд Гевина, и улыбка замирает на ее губах. Он потягивает бренди. Она зажигает свечи на пустом камине, в их глазах пляшут отражения огоньков свечей. Музыка полна высочайших тонов скрипки, а голос певицы настолько интимный, что он ощущает дыхание ее губ. У Морган выбивается прядь волос. Она закручивает ее вокруг пальца, когда пьет из своего стакана, встретившись с его взглядом. Прошли годы с тех пор, как он пил бренди. Забыл его мягкий вкус, легкость, с которой он проходит через горло, сладкий привкус после глотка.— Значит, вы были в Корнуолле?— Да.— У вас там семья?— Нет, я навещал там друзей. — Он не хочет говорить с ней о Корнуолле, не хочет делиться воспоминаниями в этой темно-красной комнате. На несколько мгновений устанавливается молчание, которое кажется слишком продолжительным.— Тогда где…— Тогда какие… — Они спрашивают одновременно.Морган смеется:— Сначала вы.— Я собирался спросить о доме. Какие у вас планы в отношении его?Она медленно вертит стакан в руке, омывая его стенки бренди и ловя огоньки свечей, отражающиеся цветом янтаря. Подносит стакан к своему носу и дышит ароматом бренди, одновременно бросает взгляд на Гевина.— Я обновляю дом мало-помалу.— А потом?Она медленно пожимает плечами. Это может означать, что она еще не продумала ответ или что обдумывала этот вопрос так много времени, что его бессмысленно задавать.— Кто знает? Одно время я подумывала жить здесь с Г. Н.— Почему отказались от этой мысли?Она опять бросает на него быстрый жесткий взгляд, стремясь понять, что кроется за его вопросом.— Вероятно, вы не знаете.— Не знаю чего?— Г. Н. не может ходить. Последние восемь месяцев он пользуется инвалидным креслом.Гевин начинает выражать сожаление, но она вскакивает с дивана и лучезарно улыбается:— Идемте посмотрим мою кухню.Насколько мог судить Гевин, кухней не пользовались. Ее пол покрывала красная керамическая плитка, уже изношенная и со сколами. Посередине стоял стол. Он был окрашен в бледно-желтый цвет и покрыт тускло-белой пластиковой скатертью с узорами из зеленых листьев. Столу соответствовали стулья, покрашенные в тот же бледно-желтый цвет. У окна глубокая и тяжелая мойка, проржавевшая от долгого пользования. Ее эмаль потрескалась. Под высокими, заляпанными известью кранами застыли капли воды. Рядом с мойкой старая двухкамерная стиральная машина, которая выглядит так, словно взята из музея. Напротив печка, которую топят углем, с дымоходом в стене. Двери шкафа тоже желтые, темного горчичного цвета. Есть также газовая плита старой модели. Два ее переключателя забинтованы в знак того, что больше не работают.— Я не пользуюсь ею за исключением тех случаев, когда надо подогреть чайник, — говорит Морган. — Когда нахожусь здесь, ем в ресторане или заказываю еду навынос. Сомневаюсь, чтобы здесь можно было пользоваться чем-либо безопасно.Она открывает один из шкафов и начинает вынимать оттуда тарелки и блюдца, складывая их на столе.— Это барахло пользуется спросом. Можете поверить, есть люди, готовые заплатить хорошие деньги за это. Мне кажется, это ужасно.— Что вы собираетесь с ним делать?— Продать. Если оно меня достанет, то дам объявление на сайте или сдам в магазин секонд-хенда. У меня слишком много дел, чтобы все успеть. Нужно заплатить кому-нибудь, чтобы покончить с этим.Гевин медленно обходит кухню. На дальней стороне от двери помещалась дверь с большим черным ключом в замке. Он поворачивает ключ и открывает дверь, выглядывает наружу.— Кладовка для угля, — поясняет Морган.Дверь дома и кладовку для угля, расположенную в трех футах и оборудованную массивной дверью с шелушащейся краской, связывает крыша. Из кладовки исходит резкий сырой запах неиспользованного угля, и Гевин видит сквозь сумрак высящуюся груду. Морган становится рядом с ним, вглядываясь в темноту.— Вопрос в том, что с ним ничего фатального не случилось. В физическом смысле.Гевин смотрит на нее, но ее взгляд устремлен прямо вперед.— Он просто не ходит. Отказывается. Говорит, что не может.Они вместе возвращаются в кухню. Морган тянет дверь и поворачивает в замке ключ.— Вероятно, он действительно не может, — говорит Гевин. — Разум — странная вещь, мы не в состоянии понять и половины его. Если что-то с Г. Н. происходит, то причина коренится в голове. Это значит, что он не может физически ходить, даже если с его ногами все в порядке.— Но я слышу его.Гевин вопросительно на нее смотрит.— Мы не спим вместе. Это еще одно препятствие с тех пор… с тех пор, как он пользуется инвалидным креслом. Когда я прихожу туда, сплю в свободной спальне, которая расположена как раз под его спальней. И я слышу его, слышу, как он ходит по ночам взад и вперед. Он может ходить, но не хочет.— В чем причина? Я имею в виду, случилось что-нибудь?..Взгляд, который она на него бросает, заставляет его сердце сжаться, а затем бешено забиться. Он понимает, чем вызвано это, ее взгляд объясняет причину. Г. Н. и Бертран были близки друг другу, так близки, как могут быть два брата. Восемь месяцев назад Г. Н. обнаружил, что его брат мертв. Он сел в инвалидное кресло и отказался спать со своей подругой. Эти порушенные жизни — результат поступков Гевина. В этом следует винить его.— Я могу воспользоваться вашей ванной?Она указывает направление, и он бежит по лестнице через две ступеньки к двери ванной, толчком открывает ее как раз перед тем, как его желудок напрягается и извергает в унитаз содержимое вчерашнего вечера. Он задыхается, плечи дрожат, глаза закрыты. Некоторое время он так стоит, пока не утихает внутреннее брожение. Старается держать голову свободной от всяких мыслей. Наконец, его дыхание снова становится ровным.Стук в дверь.— Вы в порядке? — спрашивает она.— Да.Он спускает воду в туалете и полоскает горло под краном в раковине. Вероятно, от него дурно пахнет, однако он не решается воспользоваться ее зубной щеткой. Осматривает шкафчик над раковиной и находит там флакон с жидкостью для полоскания рта.Когда он спускается по лестнице вниз, Морган снова сидит на диване. Она поменяла музыку, и в комнате звучит грудной голос Сары Воэн. Морган задула свечи и включила лампу, которая освещает комнату мягким розовым светом.— Прошу меня простить. Должно быть, перебрал с выпивкой. Не думал, что выпил так много.Она вновь наполняет стакан бренди и передает ему. Они оба знают, что этот напиток не принесет вреда.— Мне показалось, что вы занимались какой-то работой в ванной комнате.— Да. Мне очень нравятся старые ванны. Некоторые из старых плиток художественно оформлены, их стоит сохранить. Их надо также почистить. Но это всего одна панель. Остальное не заслуживает хлопот. Поэтому я их удалил. Вот этим я и занимался.Он сидит на противоположном от нее краю дивана, на самом краешке, и потягивает из своего стакана бренди.— Мне тоже хочется сохранить ванную комнату. Там чудесная старая ванна. Я смогу там удобно лежать.Он кивает. Ванна старая и проржавевшая, но он ничего не смыслит в таких вещах. Вероятно, ее можно восстановить. Он заметил подставки, на которых она держится. Они тоже искусно декорированы.— Могу вам помочь, если хотите, — говорит он.Она медленно поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. Их взгляды встречаются.— С чем помочь?— С ремонтом дома. В данное время я ничем не занят. В противном случае вам придется заплатить бригаде рабочих.Она неожиданно улыбается:— Я заплачу вам, конечно.Он пожимает плечами:— Как вам будет угодно, это все же будет дешевле, чем наем профессионалов.— Вы действительно согласны? Остаться здесь и проделать такую тяжелую работу?Он улыбается ей в ответ:— Я заслуживаю это.— У меня даже нет свободной кровати. Одна была, но в ней завелся жучок, и я сожгла ее.— Я могу спать на диване. Или принимать воздушные ванны вне дома.— Ладно, — соглашается она.Они одновременно подносят стаканы к губам и отпивают. Затем она поднимает свой стакан и протягивает руку вместе с ним к Гевину.— За нас. За наше деловое сотрудничество.Он чокается с ее стаканом и улыбается:— За нас.

Глава 20Я работала в лавке всю неделю до выходного дня в конце августа. Не могла бросить Шейлу на пике работы. Кроме того, занятость работой не оставляла мне времени для размышлений. Приходило так много клиентов, что мы едва могли передохнуть с чашкой чая. Намаявшись к концу дня, я чаще всего к десяти вечера засыпала.Но через неделю все разъехались, так как начинались занятия в школе и это вымело отдыхающих из Корнуолла, как пылесосом.Мне даже не пришлось предупреждать Шейлу о своем отъезде. Во вторник вечером, когда мы закрывались, она спросила:— Когда ты собираешься возвращаться в Лондон?— В конце недели, если ты меня отпустишь.Она улыбнулась и сказала:— Спасибо, что осталась. Не знаю, что бы я делала без тебя.В четверг я уехала. До начала занятий в колледже оставалось еще три недели, но мне нужно было поработать перед началом семестра. Речь шла об изучении материалов, которые я забросила на все лето. Эти три недели нужно было провести с пользой в библиотеке.Не думаю, что был какой-то смысл в поисках Гевина. Я не имела никакого представления о том, куда он уехал. Регулярно посылала ему электронные письма, в которых сообщала о том, чем занимаюсь, где нахожусь. Если бы он хотел, то без труда бы меня нашел. Я старалась не слишком часто думать о нем. Это не помогало и приводило в плаксивое состояние. В текущем месяце случалось много раз, когда я осознавала, что вглядываюсь в параграф какого-нибудь научного труда в течение десяти или двадцати минут, не воспринимая ни слова и воспроизводя в памяти разные сцены. Мы с Гевином стоим на пляже и бросаем в море камни. Мы с Гевином шагаем по вересковому полю. Мы с Гевином карабкаемся к замку и воображаем себя рыцарем и дамой. Мы с Гевином лежим в постели обнаженные. Я трясла головой, чтобы сбросить видения, сконцентрировать внимание на читаемой странице. В библиотеке проходили часы, большинство из которых были непродуктивны.Ходила повидаться с Эгги. Думала, что она рассердится на меня за то, что я провела так много времени с Гевином и не побудила его сходить к психиатру. Но Гевин, очевидно, регулярно слал ей электронные письма, уведомляя ее, что он в полном порядке. В этом стремлении думать о себе она усматривала признак его выздоровления. Или, по крайней мере, путь к выздоровлению. Она не была столь обеспокоена, как в тот последний раз, когда я ее видела.— Полагаю, вы правы. Путешествия исцеляют. Не думаю, однако, что этого достаточно. Он все еще нуждается в подлинной медицинской помощи. Но это, возможно, приведет его в состояние, когда он будет готов принять ее.Я не говорила ей об электронных письмах, которые получала от Гевина.Он слал их с тех пор, как уехал. Вначале они меня забавляли, даже доставляли облегчение, потому что я полагала, что он все еще живет в мире фантазий, который мы создали вместе. Потому что это было продолжение нашей любви. Я отвечала по-доброму.Он писал так, словно был рыцарем Сюркотом из рассказываемых им же историй, который путешествует из Иерусалима в Англию в поисках короля Артура и беседы с ним за круглым столом. Но через месяц мне стало это надоедать. Я узнавала о различных стычках Сюркота по дороге. Узнала о том, как он однажды следовал за группой пилигримов, включавшей Артура и Гвиневера, несколько миль, но не решился подъехать и представиться им. Я читала его бесконечные стенания по поводу боевых ран, полученных Сюркотом в поединке с великаном Гормундусом, по поводу его преклонения перед лекарями, которые помогли рыцарю выздороветь. Но он не вымолвил ни одного слова о себе, о том, где он и что делает. Мне казалось, что, если бы я рассказала об этом Эгги, она была бы меньше уверена в его выздоровлении.Новый семестр начался в октябре. В город пришла осень, и я вспомнила, почему люблю Лондон. Он не является городом, который соответствует лету. В этот сезон он бывает потным и грязным. Но когда наступает октябрь и ранним вечером дуют свежие ветерки, листья деревьев в парках и на улицах приобретают красно-оранжевый цвет, а продавцы каштанов толкают вдоль тротуаров свои жаровни, оставляя за собой аппетитный аромат, я гуляю по улицам Блумсбери, перекинув через плечо сумку с книгами, и чувствую себя легко.В таком настроении я переживала осень много раз. В этом же году я обнаружила, что с трудом передвигаю ноги под действием какой-то тяжести.Мой первый семинар должен был проводить Маркус Салливан, с которым я не виделась с тех пор, как в мае заскочила в поезд. Я вечером звонила по телефону родителям, чтобы уведомить их о своем полном здравии, но ни разу не связывалась с Маркусом. Сейчас не знала, как он к этому отнесется.К концу семинара я почувствовала облегчение. Он обращался со мной так же, как и с другими студентами: дружелюбно, в духе «студент-наставник», без многозначительных взглядов и едких замечаний. Я подумала, что это меня вполне устраивает. Затем, по окончании семинара, как раз в момент, когда все укладывали книги, чтобы уйти, он сказал:— Кэт, можешь задержаться на минутку?У меня екнуло сердце, но я должна была дать ему какие-то объяснения своих поступков, поэтому села на стол и стала ждать, когда другие участники семинара покинут аудиторию. Маркус же перебирал бумаги на столе. После того как все ушли, он, стоя ко мне спиной, стал тщательно вытирать тряпкой классную доску. Я поняла, что была не единственной, кто нервничал в это время.Наконец он положил тряпку на место, подошел и сел рядом со мной. Его руки упирались в колени, глаза сверлили пол.— Хорошо провела лето, Кэт?— Да, отчасти.— Прекрасно.Раньше я не видела его таким робким и неуверенным в себе. Это так не шло ему.— А как насчет колледжа? Ты готова наверстать упущенное?Я пристально смотрела на него, пока он не поднял голову и не повернулся ко мне. Понимая, что ответ на его вопрос был написан на моем лице, я все-таки высказала его:— Думаю, в своей работе я на уровне. Чтобы повысить его, да, готова позаниматься.— Вот как.Он снова опустил голову.— Но если ты хочешь проводить внеаудиторные занятия, то тебе лучше подыскать другую девчонку.Больше он ничего не говорил, поэтому я сняла сумку с плеча и встала из-за стола.Когда я шла к двери, он сказал:— Я ездил во время каникул на юг Франции. Со всей семьей. На три недели.Я остановилась и обернулась:— Здорово. Хорошо провел время?— Ужасно. Я бросил ее, Кэт.Сейчас он смотрел на меня. Выражение его лица предлагало мне то, чего прежде никогда не предлагало. Обязательность, искренность, исключительность, любовь. Слишком поздно. Последний семестр мог сложиться иначе, до лета, до Гевина. Теперь я стала другой. Теперь я не нуждалась в Салливане.— Прости, Маркус, — сказала я. Жаль, но я не могла сказать ничего другого и продолжила свой путь.В тот вечер мне позвонила Шейла. Я догадалась, что у нее есть новость для меня, хотя перед тем, как ее сообщить, она по крайней мере пять минут болтала о Меле и своей лавке.— Я просмотрела пакеты с коллекциями в кладовке. Помнишь, ты собиралась разобрать их по моей просьбе несколько недель назад, но не нашлось времени.— Помню.— Вот, я просмотрела книгу заказов и увидела, что один из них предназначался господину Б. Найту.Она умолкла.— Ну?— Не имя ли это приятеля Гевина, того, который ездил в Ирак вместе с ним?— Да, Бертран Найт. Но это не такое уж редкое имя. Должно быть, имеются тысячи Бертранов Найтов. Это просто совпадение.— Да, понимаю, но, видишь ли, когда я просмотрела пакеты, то обнаружила, что один из них пропал.Снова молчание.— Ты уверена? Может, он провалился в какую-нибудь щель. Или господин Найт забрал его, а мы забыли это пометить.— Уверена. Я бы запомнила, если бы он забрал пакет. Он был довольно заметным. И дорогим. Не такой, на какие мы получаем заказы очень часто. И я обыскала кладовку. Там его определенно нет.Я вздохнула:— Итак, Шейла, что ты предполагаешь?— Но ведь он был там перед тем.— Перед чем?— Перед отъездом Гевина.— Ты думаешь, что он украл его?— Нет, не украл. Не совсем так. Но думаю, он мог взять его для какой-то цели. Может, он хочет сам доставить его господину Найту.— Я не уверена, находится ли Бертран Найт в стране. В газетах ничего не писали о его возвращении. Он может еще содержаться в плену, или его убили. Думаю, именно эта неопределенность так обескураживает Гевина.— Нет, нет, — сказала Шейла поспешно, — он, должно быть, вернулся, потому что сделал заказ только в феврале.Я чуть не закричала в телефонную трубку.— В феврале! Почему ты не сказала мне об этом раньше?— Я собиралась. Просто не придавала этому значение. Не кричи так громко, ты повредишь мне слух.Я положила трубку на колени и попыталась расслабиться. Слышала, как тараторит на линии голос Шейлы. Опустила плечи и выпрямила шею. Вздохнула. Затем снова приложили трубку к уху.— Шейла.— Ты еще на линии. Я думала, звонок сорвался или что-нибудь еще.— У тебя есть конкретные сведения об этом господине Найте?— Нет. Помню его заказ. Он позвонил и оплатил заказ кредитной карточкой. Сказал, что заберет его лично, поэтому я не спрашивала его адрес.— Как ты сообщила ему о том, что заказ прибыл?— Электронной почтой. У меня есть адрес его электронной почты. Хочешь, сообщу?— Да, пожалуйста. — Она сообщила мне адрес, который я записала. — Попробую связаться с ним, но сомневаюсь, что это тот же человек.— Но Гевин…— Гевин болен, Шейла. Если он заметил на пакете это имя, то пришел, возможно, к тому же выводу, что и ты. Это не означает, что все так и есть.— М-м-м, положим так.Когда я повесила трубку, мои руки дрожали.Я знала, что мои слова о совпадении, высказанные Шейле, очевидно, соответствуют действительности, но не хотела в это верить. Что-то в этом, кажется, имело смысл, укладывалось в картину, часть которой я себе представляла, хотя целое оставалось для меня неясным. Все это заставляло меня чувствовать себя немного сбитой с толку. Словно я утратила отчасти контроль над своим поведением и не могла предположить, что произойдет дальше. Полагаю, так происходит всегда. В человеческих взаимоотношениях мы передаем часть контроля над собой другим людям и не можем быть уверенными в том, как они будут себя вести. Но сейчас все выглядело по-другому. Дело не в том, что я полагала, будто Гевин пытается контролировать меня. Ничего подобного. Более вероятным казалось, что происходит нечто, не подвластное ему самому, и я случайно оказалась причастной к этому «нечто», не имея представления о том, что оно собой представляет.Я включила компьютер и послала электронное письмо господину Найту. Сообщила, что работала в лавке «Пещера Мерлина» и что джентльмен по имени Редмэн справлялся там о пакете. Написала, что хочу быть уверенной, что господин Найт в курсе дела, прежде чем передать пакет упомянутому джентльмену. Сообщила, что господин Редмэн снова придет в лавку послезавтра и если все в порядке, то пакет будет передан ему.Два дня не было никакого ответа, поэтому я послала на третий день новое электронное письмо, сообщив, что господин Редмэн уже в лавке и мы можем передать ему пакет. На этот раз ответ пришел. В нем говорилось:«Спасибо за письмо. Пакет, о котором вы говорите, поступил в мое распоряжение. Пожалуйста, поблагодарите Шейлу Мелдон за ее горячее участие в этом деле. Надеюсь, вы вскоре избавитесь от странного наваждения и перестанете фантазировать насчет мистического господина Редмэна. С наилучшими пожеланиями, Б. Найт».Это послание по понятным причинам привело меня в ярость. Я позвонила по телефону Шейле и сообщила ей о нем.— Не знаю, почему он был язвителен до такой степени. Теперь я чувствую себя полной идиоткой. Должно быть, ты ошиблась, Шейла. Должно быть, он был в лавке и забрал пакет. Возможно, это случилось, когда ты отсутствовала, когда Мел работал вместо тебя или что-нибудь в этом роде.Голос Шейлы прозвучал неуверенно.— М-м-м, возможно, — ответила она.— Во всяком случае, пакет получен, и Гевин не увозил его. Значит, и не о чем беспокоиться.— Не увозил, Кэт. Думаю, что нет.На этом вопрос был закрыт.

Глава 21Через три недели Маркус снова попросил меня задержаться после семинарских занятий. Он не упоминал о нашем разговоре, и на меня произвел впечатление его профессионализм, который не позволил нашим личным отношениям влиять на его метод преподавания. Случайный свидетель затруднился бы заметить какую-либо натянутость в отношениях между нами. Поэтому я была удивлена, когда он попросил меня остаться.На этот раз перекладывания бумаг на столе и продолжительного вытирания классной доски не было. Не изучал взглядом Маркус и собственные ноги. Он смотрел мне в глаза с прежней уверенностью. Это не могло на меня подействовать, но я оценила его тактику.— Кэт, я получил электронное письмо от некоего лица, которое интересуется твоей работой.Меня сразило такое начало.— Вот как?— Он фотограф со специализацией в археологии. Очевидно, у него много снимков, сделанных во время раскопок в Турции и на Средиземноморском побережье. Путешествовал по территории бывшего Шумерского царства. Полагает, что вы могли бы сотрудничать друг с другом.Я была настолько уверена, что разговор пойдет о наших отношениях с Маркусом, что не знала, как реагировать.— Как он узнал? Обо мне, я имею в виду. О том, чем я занимаюсь.— Из Интернета, наверное. С веб-сайта колледжа. На нем размещена информация обо всех аспирантских проектах. Вероятно, он поискал по системе Гугл сайты, содержащие сведения о Гильгамеше и Одиссее, и вышел на тебя.— Но почему на меня? Он должен был найти загрузки более весомые. Ведь это область отнюдь не неизведанная.— Исследователей не так много, как ты думаешь. На данный момент в этой сфере проделано не так много практической работы. Во всяком случае, в части Гильгамеша. Фотограф может быть весьма интересной фигурой.— Да. — Я все еще не достигла состояния равновесия, ожидая разговора совсем другого рода. — Ты говоришь, у него есть снимки?— Так он говорит. Хочешь, я сообщу тебе его электронный адрес?— Конечно, хочу. Он живет в Лондоне?— Не уверен. Хотя говорит, что хотел бы с тобой встретиться.Маркус написал на обрывке бумаги электронный адрес и протянул его мне. Я взялась за записку, но он не сразу дал мне возможность удалиться.— Хочешь, я поеду с тобой, Кэт, если ты решишь встретиться с ним?— Не надо, все будет о'кей.Мы держали бумажку с адресом одновременно, наши пальцы находились в дюйме друг от друга. Он смотрел на меня, и я вдруг вспомнила о папе, который предупреждал меня, когда я была ребенком, что надо быть осторожным во время перехода дороги. Затем Маркус отпустил бумажку:— Ладно, будь осторожной, Кэт. Назначай с ним встречу в людном месте.Я чуть не сказала: «Хорошо, папа», но вовремя удержалась.Фотографа звали Хью Челленджер. Тем же вечером я написала ему электронное письмо и сразу же получила ответ. Он сообщал, что особенно интересуется археологией, связанной с историческим эпосом, что много лет путешествовал по странам Средиземноморья и Ближнего Востока, что собрал большое количество фотографий. Мы договорились встретиться в Саут-Бэнк-центре. Я предупредила, что буду в оранжевой рубашке с капюшоном и джинсах. Он сообщил, что ходит с палкой «в результате неприятного инцидента на охоте, надеюсь, что временно».В охотничий инцидент я не особенно верила. Это обстоятельство наряду с именем Хью создало в моем воображении образ мужчины, который не мог мне понравиться. Вероятно, выходец из верхних слоев, ретроград, напыщенный и фамильярный. Однако я решила отбросить предубеждения и первой вступить в разговор.В Саут-Бэнк-центр приехала пораньше. Отыскала уголок в кафе, где могла усесться и понаблюдать за приходящими и уходящими посетителями. Поверх рубашки надела жакет, чтобы скрыть ее оранжевый цвет. Так я могла опознать его раньше, чем он узнал бы меня. Однако он оказался за моим столиком всего лишь через пять минут. Я смотрела в это время в другую сторону, в сторону входа. Должно быть, он пришел сюда раньше меня.— Кэт? — последовал вопрос.Он оказался моложе, чем я себе представляла. Челленджеру было, вероятно, не более сорока. Высокий и полный, он держался прямо, хотя и опирался на свою палку. Выглядел внушительно, хотя, когда я поднялась, чтобы обменяться с ним рукопожатиями, обнаружила, что его рост не превышает шести футов. Он был не выше Маркуса. Чуть выше Гевина. Носил бежевые джинсы, пиджак из рубчатого плиса, рубашку в коричневую полоску, которая плотно облегала его живот.Он швырнул на диван свой черный кейс и присел рядом. Двигался неуклюже, опустившись на дальний конец дивана и втащив затем свои ноги под столик. Он сел под прямым углом ко мне. Обе его ноги казались здоровыми. Я не могла определить, которая из них повреждена.Вызвалась сходить и заказать кофе для нас обоих, но он удержал меня.— Нам пришлют официантку. Конечно, в таком заказе можно обойтись без официантки, но нам сделают исключение.Я не очень была уверена в этом, но, когда он перехватил взгляд девушки за стойкой и поманил ее, та направилась к нам:— Что вам угодно, сэр?— Вы не откажете в любезности принести нам кофе, не так ли? Увы, моя нога.Он указал на ногу своей палкой, и девушка сочувственно шмыгнула носом:— Сочувствую вам, сэр. Конечно, я принесу вам кофе. Хотите что-нибудь еще?— Нет, благодарю вас. Только кофе.Он улыбнулся, показав ямочки на щеках. Я взглянула на него искоса. Что-то в нем было, хотя и не сразу заметное. Пухлые брылы свисали к шее, опускавшейся от подбородка к груди, которую обнажала расстегнутая рубашка. Его живот таким же образом повис поверх пояса брюк, своевольно и нелепо. Казалось, его одолевала какая-то болезнь. Но под болезненной внешностью скрывалось нечто жесткое. Его глаза не производили впечатления ленивых и самодовольных. Возможно, эта избыточная полнота образовалась недавно, в результате несчастного случая. Если бы она исчезла и Хью приобрел нормальный облик, он мог бы выглядеть довольно привлекательным, несмотря на жидкие волосы.— Не думаете ли вы, что существует прямая связь между сказаниями о Гильгамеше и эпосом Гомера? — поинтересовался он.Вопрос явно не предполагал короткого разговора.— Прямой связи нет. Но прослеживаются некоторые общие темы. Предполагается, что эгейско-микенская литература произошла из хеттской версии Гильгамеша и могла сохраняться до тех пор, пока не проявилась снова в греческой поэзии. Я просматривала древние тексты в поисках таких связей и для изучения возможностей их появления.— И к каким выводам вы пришли?— Я не сделала пока выводов. Постоянно всплывает на поверхность тема потопа. Я изучала археологические факты, некоторые из которых дают основание считать, что в регионе происходили наводнения, но сомнительно, чтобы они были так катастрофичны, что вошли в мифологическую традицию, распространившуюся так далеко.— Однако мифы способны изменяться в ходе устной передачи, не так ли? Масштабы и значение стихийного явления растут по мере того, как оно пересказывается. Если в потопе есть историческое зерно истины, оно может стать семенем, из которого вырастет и распространится целый сонм сказаний.Его серые глаза излучали интеллект. И что-то еще. Несмотря на характер беседы, я чувствовала, что он пытается флиртовать со мной. Лет на двадцать старше меня, хромой и тучный, он все еще возбуждал сексуальное влечение. Именно на это реагировала официантка. Я сама чувствовала, что поддаюсь этому влечению.— Если дело в этом, то попытки проследить путь, который проходит сказание, — бесполезное занятие.— У вас есть ощущение, что вы работали зря?Я откинулась назад и выпрямила спину.— Мне нравится эта работа. Она стимулирует умственную активность. Вы спрашиваете, внесла ли я свой вклад в копилку человеческих знаний? Имеет ли моя работа универсальное значение?— Я спрашиваю, какую пользу вы надеетесь из нее извлечь?— Не знаю. Кандидатскую степень. Более глубокое понимание истории, цивилизаций и сказаний о них. Хочу понять, пересказывают ли эти сказания просто историю, или они рождаются из чего-то более глубокого.— Возможно, было бы перспективней установить, что эти сказания не переходят от одной цивилизации к другой. Если бы одни и те же сказания появлялись в разных частях света и разных эпохах независимо друг от друга, то это означало бы, что они представляют собой неотъемлемую часть человеческого существования.— Да, в целом дело обстоит, кажется, именно так. Сказания о конфликтах и сражениях, о победах над чудовищами существуют в исторической литературе разных народов.— Если вы допускаете это, то какова ваша точка зрения на данное конкретное сказание? Имеет ли особое значение то, что Гильгамеш оказал влияние на Гомера, прямое или косвенное? Не является ли более важным само сказание, чем история его появления?Я чувствовала себя загнанной в угол. Ощущала также, что его слова и смысл, который он им придает, не одно и то же. На самом деле его мало интересовало то, представляла ли научную ценность моя работа на кандидатскую степень. Он спрашивал меня о чем-то еще. О том, что побуждало игнорировать его отвислые щеки, его негнущиеся неуклюжие ноги, тершиеся о стол, от чего кофе в чашках проливался в блюдца.— Может, мне удастся выяснить это. Может, в том, что я открою, не будет никакого открытия.— Но вы надеетесь стать мудрее в ходе исследования. Как древние герои, которые возвращались из своих странствий хотя и без иллюзий, но мудрыми.Теперь мне показалось, что он издевается, хотя его лицо и тон не выдавали ничего, кроме искренности. Я подалась вперед, чтобы взять со стола чашку кофе. Он не притрагивался к своей чашке.— Вы говорили, что располагаете фотографиями. У вас есть с собой какие-нибудь снимки?— Ах да. Фотографии.Он открыл кейс, вытащил тонкую папку и передал мне. В папке содержались фотографии формата А4. Я старательно вглядывалась в них.Снимки изумляли. Большинство из них было сделано в месте раскопок в Турции. На них были изображены люди, просеивающие землю в траншеях, представлены крупные планы осколков камней и гончарных изделий, некоторые места ландшафта. На меня произвели впечатление не сами предметы или композиция съемки, которая была безупречна во всех случаях без исключения, но их четкость. Эти фото, казалось, дышали воздухом горячей пустыни. Я почти ощущала солнце, обжигавшее песок. Для археологии снимки представляли ограниченный интерес, но они приковывали мое внимание.Последнее фото было совершенно иного свойства. Оно было снято в чаще леса, среди высоких деревьев, стволы которых вытянулись высоко вверх, чтобы достичь неба. В верхней части фото небесный свод выглядел темно-зеленым, почти черным и непроницаемым. Солнечный свет проникал сквозь щели в местах соприкосновения крон деревьев. Он устремлялся светящимися колоннами между стволами деревьев, множа их число. Там, где колонны кончались световыми кругами на лесной почве, росли молодые деревья в виде изящной хвои, похожей на папоротники. Казалось, они танцевали, выглядя на фоне окружавших их солидных старых стволов роскошными и фривольными. Старые деревья росли плотной массой. Среди них не было ни тропинки, ни просеки. Древние и жуткие, они вызывали во мне первозданный страх.Я взглянула на Хью:— Кедровый лес. Мне показалось, он мог вас заинтересовать. К сожалению, он снят не там, где надо, в Айдахо. Но полагаю, кедр есть кедр. Такой лес вполне мог походить на тот, в котором Гильгамеш расправился со своим чудовищем.Я перевела взгляд на снимок. Попыталась представить, какие ощущения вызывало стремление пробивать себе путь там, где неизвестно, что встретишь, в полной уверенности, что идешь по территории, где не ступала человеческая нога. Какие ощущения вызывала наполненная шорохами ночь? Я вдыхала запах кедров в наступающих сумерках и понимала, чего стоило Гильгамешу, древнему герою и предводителю, преодолеть парализующий страх.Холодок пробежал по моей коже. Я закрыла папку и вернула ее Хью:— Спасибо. Великолепные фото. Производят впечатление.— Если вы сочтете их полезными, то у меня найдутся сотни других снимков. В моей квартире в Холборне целая коллекция фотографий. Приглашаю вас посетить ее и просмотреть их. Могу предложить свой ключ — я редко там бываю.— Но… вы не пожалеете? Я имею в виду, что вы совсем не знаете меня.— Я знаю, как вас найти, — ответил он.Я пошла прямо домой. Чувствовала какую-то неловкость и тревогу. Моя соседка по квартире Рисса купила бутылку белого вина. Мы сидели, пили и разговаривали. Не знаю почему, но я чувствовала себя так, будто подверглась насилию каким-то образом, будто Хью видел органы моего тела, которые не предназначались для обозрения. Во всяком случае, для его обозрения. Он был вежлив и обходителен, дотронулся своей большой сухой ладонью моей руки только во время прощания. Всю дорогу домой я ощущала тяжесть его ключа от квартиры в своей сумке, словно он был изготовлен из тяжелого чужеродного металла.Я хотела только Гевина. Хотела, чтобы он заключил меня в свои объятия и поцеловал в макушку. Весь дискомфорт прошел бы. Хотела потереться щекой о кожу его куртки или, еще лучше, о его собственную кожу.Рисса собиралась встретиться с подружками и звала пойти с ней, но у меня не было настроения. Когда она ушла, я села за компьютер, надеясь получить от Гевина электронное письмо, но ничего не нашла. Вчера он послал одно письмо, переполненное волнением перед рыцарским поединком, в котором должен был принять участие на следующий день. Писал, что присутствует на большом турнире, где собрались все рыцари Круглого стола, включая короля Артура. Сам он выступал инкогнито, до сих пор добивался побед во всех поединках. Все говорили о таинственном чужестранце. Однако завтрашний поединок должен стать самым трудным.Я ответила сообщением о проведенном дне, о своей учебе. Старалась сохранить легкий разговорный тон. Совершенно не касалась его письма, хотя хотелось кричать от боли.Я не могла себя сдерживать. Мои пальцы непроизвольно печатали слова, хотя мозг запрещал это делать, подсказывал, что не надо оказывать на Гевина давление, пусть поступает, как хочет, все изменится как надо.«Гевин, где ты? Скучаю по тебе, люблю тебя и хочу, чтобы ты немедленно вернулся. Я больше не могу выносить это. Кэт».После этого я рухнула в постель во всей одежде и проспала до полуночи. Когда проснулась, на экране компьютера обозначился ответ. Я открыла текст письма, которое гласило: «Тоже люблю тебя. Гевин».Гевин, а не Сюркот. Мне хотелось петь.

Глава 22Он ответил на ее электронное письмо, не тратя времени на размышления. Осознал, что делает, только тогда, когда кликнул мышкой, чтобы отослать сообщение.«Тоже люблю тебя».Это не то, что он хотел сказать. «Будь с ней ласковей. Но не форсируй отношений». Это — правила, которые он установил для себя. И она некоторым образом учитывала это. Ничего не драматизировала. Просто рассказывала о каждодневной жизни, об учебе, словно он был ее старым приятелем или она вела записи в дневнике. Казалось, ее удовлетворяли медленные подвижки в их отношениях. Вот почему это электронное письмо застало его врасплох.«Скучаю по тебе, люблю тебя и хочу, чтобы ты немедленно вернулся. Я больше не могу выносить это».Он дает волю своему воображению, и внезапно Кэт оказывается в комнате рядом с ним. Она обнимает его и зарывается лицом в плечо. Более высокий рост позволяет ему теснее прижать ее к себе, охватив ее спину обеими руками и склонив голову над ее головой. Ей хорошо с ним. Не надо сдерживать чувства. Он нежно прижимает ее к себе и целует волосы. Вдыхает уличный аромат свежих яблок, который не в состоянии вытравить любая концентрация лондонской гари.Затем сверху раздается голос Морган:— Гевин, ты здесь?Образ, созданный воображением, исчезает. Гевин остается один в полупустой комнате. В ней небольшой стол, кресло и компьютер. Стены оклеены новыми обоями, доски пола оголены, ожидая ремонта.— Гевин, через минуту я уезжаю в город. Подвезти тебя?Он поднимается по лестнице. Морган, как обычно, одета во все черное. На ней трикотажная рубашка поло и брюки с высокой талией. Ее фигура выглядит фантастично.— Не надо. Я собираюсь продолжить покраску задней комнаты. Она готова для повторной покраски. Можно будет заняться и шлифовкой.— Хорошо. Я вернусь, когда закроется бар. Увидимся, если ты не будешь спать.Она шлет ему воздушный поцелуй. Гевин улыбается.Обычно он, когда работает, полностью отключается, целиком сосредоточивается на деле, игнорируя все постороннее. На это требуется время. Вначале в голову заползают мысли или образы. Неожиданно он видит перед собой не плинтус, но лица Кэт, Шейлы или Эгги. Они спрашивают, что он делает, от чего пытается укрыться, почему не может просто поговорить с ними. Очень трудно отогнать эти образы. Он злится, напоминает себе о том, что это только порождение его воображения. Уверяет себя, что эти образы не явятся больше, ничто не отвлечет его от работы.Но только не сегодня. Сегодня его преследуют голоса. Они раздавались не в голове, но позади него, где-то в комнате. Они задают вопросы. Сколько времени ты будешь находиться в таком положении? Морган сообщила Г. Н., что ты остановился у нее? Что будет, когда ремонт дома закончится? Как насчет Нового года?Он пытается заставить их замолчать, сосредоточиться на покраске стен фиолетовым цветом, на плавных движениях валиком. Но шепот в пустой комнате не прекращается, окутывая его, подобно рваным прядям ваты. Гевин задыхается, он испуган.Ему приносит облегчение возвращение в компьютерную комнату, откуда он передвигает в коридор мебель, а затем берется за шлифовальный станок. Его шум достаточно громок, чтобы заглушить шепчущие голоса. По окончании работы и выключении станка дом погружается в тишину.Спустившись вниз по лестнице, Гевин наливает в бокал виски, опрокидывает напиток в рот, будто воду, снова наполняет бокал и берет его с собой в кровать. Он спит в маленькой комнате наверху на диване-футон. Стены оклеены обоями с большими красными розами, на окнах висят занавески из зеленого вельвета, изъеденные молью. Местами они настолько источены, что пропускают в утреннем сумраке солнечный свет, который высвечивает на них светлые изваяния. Морган предлагала оформить интерьер по-новому, вызвалась приобрести для него приличную кровать, но он не хотел удобств. Он освободил помещение от мебели и купил этот диван по самой низкой цене, какую можно было только найти. Товар был настолько дешев, что его не жалко было выбросить после того, как Гевин покинул бы дом.Виски быстро погружает его в сон, отнюдь не лишенный сновидений. Он сумел заглушить голоса, но они преобразились, усилились и распространились в виде криков и видений. Его сон отображал воспоминания.Он один в затемненной комнате. Затемненной, но не темной, поскольку на одной стене висит экран, показывающий кадры видеопленки, которые проецируются через отверстие в стене, расположенное высоко над ним. Он сидит на полу. Руки связаны за спиной веревкой, ноги — в оковах. Сидит спиной к экрану, но все же может видеть фильм. Каждый звук несет свой образ, знакомый ему так же хорошо, как изображение собственного лица в зеркале. Когда он открывает глаза, ему кажется, что мигающий на стенах свет переносит негативы кадров киноленты, демонстрируемой на экране. Когда он закрывает глаза, образы приобретают собственные цвета и заполняют его голову, не оставляя возможности укрыться. Он пробыл здесь долго. Несколько дней, возможно, более недели. Трудно вспомнить. Десятиминутная видеолента прокручивается непрерывно.Пленник во дворе, руки связаны, ноги связаны, во рту кляп, но глаза не завязаны. Он стоит в одиночестве, глядя на строй солдат на противоположной стороне двора, нацеливших на него свои ружья. Его глаза почернели от страха.Во двор на ту же сторону, где стоят солдаты, тащат другого человека. Он не связан, но солдат тычет стволом ружья в его спину. Этот человек идет неверной походкой, спотыкается. Ему в руки суют ружье, грубо разворачивают лицом к пленнику. Их взгляды встречаются.Слышатся слова. Гевин не знает арабского, но эти слова понимает. Конвойные требуют, чтобы этот человек застрелил пленника, но тот отказывается. Не могу, говорит, это мой сын.Солдат, стоящий позади, упирается стволом ружья в его спину:— Если ты не застрелишь его, мы убьем вас обоих.Отец роняет ружье на землю, из его уст вырываются крики. Его руки очерчивают воздух, демонстрируя ужасную степень его гнева и горя.Гевин не знает точного смысла слов, но понимает суть того, что говорит этот человек.— Как я смогу жить, убив своего сына? Он мой первенец, моя плоть, наследник и самый дорогой человек. Если я направлю ружье против своей плоти, то моя жизнь оборвется. Если застрелю сына, то и себя убью тоже, моя кровь прольется из его ран, моя и его честь будут растоптаны. Мои родные будут вынуждены всегда ходить, не поднимая глаз от земли. Никто не посмотрит мне в глаза. Если я убью сына, то всегда буду носить рану в сердце, и меня самого настигнет смерть.Поток слов отца усиливается, и тогда солдат поднимает ствол ружья и стреляет ему прямо в голову.Пленник, выпрямившийся немного во время отцовской речи, валится на землю и плачет.Сразу же тащат другого человека. Это такой же юноша, как и пленник. Он видит мертвое тело на земле, и из его рта вырывается хрип:— Отец.Юноша пытается опуститься на колени, взять безжизненную руку отца, но солдаты оттаскивают его. Ружье, выроненное отцом, поднимают с окровавленной земли и суют сыну. Как и отца, его разворачивают лицом к пленнику. От него требуют того же.— Убей пленника, или мы убьем вас.Брат не роняет ружья. Он держит его в руках и всматривается в сгорбленную фигуру на противоположной стороне двора. Пленник перестал плакать и смотрит со спокойным видом. Он понимает, что будет убит в любом случае. Но сначала он должен убедиться, предпочтет ли его брат смерть или предаст его.Как до него отец, младший брат начинает говорить. Но его слова выражают печаль и раскаяние, а не гнев. Они не воодушевили пленника, но разочаровали.— Мне жаль тебя, брат, но у меня нет выбора. У меня жена и дети, которые без моей заботы останутся сиротами. И еще. Если я выступлю теперь против армии, мою семью будут преследовать после моей гибели. В моем положении ты поступил бы так же. Я возьму твою жену и детей в свою семью, позабочусь о них. Я люблю тебя, брат. Да простят Господь и отец меня за то, что я должен сделать.И, словно смахивая муху с рукава, он поднимает ружье и стреляет. Пуля пробивает грудь брата, и тот заваливается на бок. Вслед за этим строй солдат открывает по пленнику огонь. Его тело подпрыгивает на земле от попадания нескольких пуль.Младший брат отворачивается, отбрасывает ружье, закрывает лицо руками.Но солдат, стоящий рядом, похлопывает его по плечу:— Ты доказал свою лояльность и будешь вознагражден.Таков был этот фильм. Он завершается расстрелом пленника, лежавшего на земле. Его тело изрешечено, из ран течет кровь. Глаза еще открыты, но страх покинул их. Это безжизненные карие глаза. На лицо убитого уже села первая муха.Лежа в темноте на каменном полу, Гевин распознает каждое движение, мгновение, интонации, паузы. Его мозг больше ничем не занят. Он знает, что если показ фильма прекратится, то в его голове он будет продолжаться. Фильм стал частью его. Если бы ему удалось бежать, он бы унес фильм с собой, навечно сохранил бы его в душе. Для побега нет возможности. Эта безысходность заставляет его тело содрогаться от рыданий и биться о холодный каменный пол.Он все еще рыдает, когда приходит Морган. Еще спит с закрытыми глазами. Его тело непроизвольно подрагивает, как тело малыша. Она ложится в постель рядом с ним и тянет его к себе. Поглаживает его затылок и нежно шепчет ему на ухо:— Гевин, Гевин, надо просыпаться. Все прошло. Я здесь.Через несколько минут всхлипывания прекращаются. Тело Гевина перестает вздрагивать. Губы касаются ее шеи. Он ощущает кожей теплую влагу ее дыхания. Ее духи распространяют упоительный мускусный аромат.Морган осторожно поднимает руками его голову, пока их глаза не оказываются на одном уровне. Его глаза открыты и светятся в темноте. Она целует сначала один глаз, потом другой. Глаза закрываются от прикосновения ее губ. Она покрывает его левую щеку нежными поцелуями. Он ощущает на ее губах влагу собственных слез. В уголке его рта ее поцелуи становятся более настойчивыми. Она старается раздвинуть его губы и просунуть ему в рот кончик своего языка.Она проводит рукой по его телу, ощущает горячую плоть и припадает к нему, прижимаясь грудью. Ее рука исследует его пах, стараясь возбудить естество под мягкими трикотажными шортами.Гевин стонет, поворачивается к ней, приникает к ее рту губами, срывает с нее одежду, гладит, сжимает ее груди. Она стаскивает с него шорты. Они сплетаются в объятиях, ласкают друг друга руками и губами. Она выгибается в истоме, закрыв глаза, ожидая, что он охватит губами соски ее грудей.И вдруг Гевин охладевает.Морган открывает глаза, он откатился от нее к краю постели. Подпирает голову рукой.— Гевин?Она протягивает к нему руку, но он мотает головой:— Прости, Морган, не могу.— Мне казалось, что ты можешь.— Дело не в этом. Ты прекрасна. Я бы полюбил тебя, но…— Но что?— Есть другая женщина.Она садится и включает лампу рядом с постелью.— Есть другая?— Да.Ее платье расстегнуто. Только шелковый пояс обтягивает ее живот темной лентой. Она поворачивает к нему лицо, еще не утратившее желания.— Где же она?Гевин смотрит в подушку, прикрыв глаза веками.— Я бросил ее.Она натягивает на себя платье и просит:— Объясни.Некоторое время он молчит. Когда начинает говорить, его голос кажется хрупким, как яичная скорлупа.— Во мне слишком много мерзости. Я люблю ее, но не могу дать ей почувствовать это. Эта женщина молода и жизнелюбива, во мне же столько нечисти, что, боюсь, она поглотит ее.— Она любит тебя?— Говорит, что любит. — На мгновение Гевин забывается, и едва заметная улыбка мелькает на его лице, как летучая мышь во тьме. — Да, любит.Морган охватывает себя руками и поджимает ноги.— Ладно, если она тебя любит, а ты любишь ее, то не лучше ли позволить ей самой решить, сможет ли она выстоять перед твоей нечистью или нет?— Она не знает. Не знает, что я сделал. Боюсь, если узнает, то возненавидит меня.— Тебе придется признаться. Другого пути нет. — Морган наклоняется и целует его в губы. Затем соскальзывает с постели. — Я иду спать. Если потребуется моя помощь, ты знаешь, где меня искать.Она выходит из комнаты, Гевин же откидывается на подушку. В его сознании сохраняется образ ее шелковистой наготы, его естество напряжено.

Глава 23Через неделю я пошла на квартиру к Хью Челленджеру, чтобы отдать ему ключ. Воспользоваться им мне не хотелось. Встреча с фотографом оставила во мне ощущение неловкости, но приглашение обосноваться в его доме возбуждало новые предположения. Питал ли он, на самом деле, интерес к моей работе, бескорыстно ли он предлагал свои фото? Мне не верилось в это, хотя я не знала, что именно он от меня хочет.Электронное письмо от Гевина подняло мое настроение на несколько дней. Я немедленно ответила на него, радуясь и ликуя в связи с возобновлением общения между нами. Но он не ответил, или, вернее, его ответ был возвращением в старый фантастический мир. Он рассказывал, как стал победителем турнира, как король Артур пригласил его стать рыцарем Круглого стола, но теперь он не считает правильным принять приглашение. Он даже спрашивал мое мнение на этот счет.Я ответила, что перед занятием столь престижного места было бы разумно выявить подлинную личность короля, так как трудно общаться с человеком, который до такой степени был сбит с толку. Я старалась сделать свой ответ веселым и беспечным, но мои радужные надежды уже испарились.Я решила вернуть ключ Хью. В моей жизни и так много забот. Хотя его фото были удивительны, я не знала, каким образом они помогут обосновать мой тезис. Я сунула ключ в конверт вместе с запиской с выражением благодарности и объяснением, что не считаю удобным принять его предложение. Хотела переслать конверт по почте. Когда же надписывала его, мне пришло в голову, что пересылка конверта с ключом от квартиры не совсем безопасна. Холборн расположен недалеко от колледжа, я могла бы доставить ключ сама.Поэтому утром в следующий понедельник мы с Риссой сделали на пути в колледж большой крюк. Его квартира располагалась на большой оживленной улице над магазинами. Она находилась в одном из милых зданий викторианской эпохи, глядя на которые с улицы можно увидеть только зеркальные стекла и неоновую рекламу на фронтонах магазинов. Лишь взглянув вверх, можно было обнаружить оригинальное великолепие викторианской эпохи. Дверь на верхние этажи между двумя магазинами выкрашена в темно-зеленый цвет. Она незаметна, пока вы ее не отыщете. Снабжена домофоном и внутренней селекторной связью для квартир на первом и втором этажах. Квартира Хью, как он говорил, на втором этаже, но связь ее с домофоном отключена. Имелся почтовый ящик.— Из коридора кто-нибудь может стащить ключ, — предположила Рисса.Мы нажали кнопку домофона, но никто не ответил. Поэтому мы вошли и поднялись по деревянной лестнице на второй этаж.На двери его квартиры не было почтового ящика. Сама же дверь была настолько плотно подогнана, что не было никакой возможности просунуть под нее конверт. Оставалось только войти в квартиру и оставить в ней ключ.Я открыла дверь.— Bay, запах денег! — воскликнула Рисса. — Должно быть, он в них не нуждается.В квартире бросались в глаза кожаная мебель, отполированные полы и простор. Линии половых досок, гладкие и тусклые, влекли взгляд вдоль холла, по сторонам которого располагались двери, ведущие в разные помещения. Здесь стоял небольшой деревянный столик с пустой вазой на нем. На противоположной стене висела картина, изображавшая женщину с черной кошкой. На женщине было красное платье. Она сидела, облокотившись, на черном кожаном диване. Кошка занимала место на спинке дивана за левым плечом женщины. Кроме картины и столика, в холле ничего не было.Я открыла первую дверь слева и осмотрела гостиную. Сразу же узнала диван с картины, стоявший посреди комнаты и протянувшийся на всю ее длину. Он был огромных размеров, но комната оказалась настолько просторной, что он выглядел островком.— Хочу воспользоваться туалетом, — сказала Рисса. — Бьюсь об заклад, он забавный.Она пошла вдоль холла, открывая двери помещений. Высокие каблуки ее босоножек звонко стучали по деревянному полу.К задней стенке гостиной примыкал письменный стол. Я вложила ключ в конверт и хотела оставить его на середине стола. Там я увидела записку, оставленную для меня Хью.«Кэт, прости за неряшливое состояние квартиры. В последнее время я редко в ней бывал, поэтому не думал, что стоило заняться уборкой. Фотографии, приготовленные для тебя, — в картонных папках. Надеюсь, ты сочтешь их полезными. Буду рад нашей содержательной беседе в какой-нибудь из дней. Надеюсь, мы скоро встретимся снова. Хью».Записка лежала поверх двух папок на столе. Кроме них, на столе помещался телефон, видимо отключенный. Письменный стол, телефон и папки покрывал довольно значительный слой пыли. Когда же я оглядела комнату, заметила, что пыль лежит и на всем остальном.Я засомневалась. Решение относительно Хью было принято, но теперь, когда передо мной лежали фотографии, было бы глупо уйти, хотя бы не проглядев их бегло. Просто из интереса, пока Рисса находилась в ванной комнате. Затем я могла бы оставить ключ и удалиться.Я остановилась с ключом в одной руке, другой рукой оперлась на картонные папки. Возможно, я совершала ошибку, но не могла не поддаться искушению. Медленно убрала записку со стопки папок. Стерла рукавом с поверхности остаток пыли и открыла папку.Эти фотографии, как и прежние, изумляли. Их отличали экспрессия, цвет и совершенная композиция. Масса пыли и песка, улыбающиеся лица в траншеях, крупные планы археологических находок.Однако некоторое время спустя я почувствовала, что Хью совершил ошибку. Хотя эти фото были замечательны, они мало или совсем не отличались от тех, что он уже показывал, когда мы встречались. Все они были сняты в том же месте раскопок. Он сделал там, очевидно, сотни снимков, часто одного и того же плана. Видимо, в этих папках хранились все фото, он же выбрал для меня лучшие из них. Я услышала шум спускаемого бачка туалета и потока воды из крана.Отложила в сторону одну папку и занялась второй, но та оказалась в основном такой же. Интересно, ограничился ли Хью Челленджер съемками только в этом месте раскопок в Турции, или он просто выложил не те папки?В комнату вошла Рисса.— Никогда не справляла малую нужду так хорошо. Ты готова идти, или посмотрим еще кухню?Я почти закончила просмотр второй папки.— Гляди!Одна фотография отличалась от других. Никаких траншей и археологов. Просто молодой человек в бронежилете улыбается в камеру. Этот молодой человек с сияющими глазами, пыльными волосами и двухдневной щетиной на подбородке облокотился на джип, стоявший в пустыне, и глядел так, словно ему было наплевать на все окружающее.— Кто это?— Гевин.Я почувствовала, как забилось мое сердце, но мозг, казалось, отключился. Казалось, кто-то наблюдал за мной, как будто меня застали за каким-то запретным занятием.— Ладно, пойдем.В сильном возбуждении я сунула фотографию в сумку. Захлопнула папки, бросила на письменный стол конверт с ключом. Схватила за руку Риссу и потащила ее за собой на улицу, перепрыгивая разом через две ступеньки лестницы. Мы захлопнули входную дверь и остановились, прислонившись к ней. Рисса хохотала. Улица полнилась шумом и красками. Сновали торговцы, спешили люди, опаздывавшие в учреждения, студенты. Все это разительно отличалось от тишины пустой квартиры, что располагалась вверх по лестнице. Биение моего сердца утихало.— Пойдем, пора в колледж, — сказала я.— Но как у него оказалось это фото? — спросила Рисса.— Не знаю, но, думаю, ему захочется, чтобы я выяснила это.Сегодня у меня не было предметов, которые преподавал Маркус, но я столкнулась с ним в коридоре, и он остановил меня:— Кэт, ты встречалась с этим парнем? Его действительно зовут Челленджер?— Да. У него хорошие фото, но мне они не пригодятся.— Так. Но он вел себя прилично? Проблем не было?— Никаких проблем. Маркус, откуда, ты сказал, он узнал обо мне?— Он не говорил. Думаю, с веб-сайта колледжа.Придя домой, я вошла в Интернет и напечатала в поисковике свое собственное имя. Теперь, когда у меня возникла такая мысль, я была удивлена, что никогда не делала этого прежде. Мне не приходило в голову, что я могла присутствовать в Сети.Но я действительно там присутствовала. В разделе веб-сайта, посвященного аспирантам, значилось, что Кэт Уэбстер занимается исследованием археологических данных, относящихся к древнему эпосу, в особенности к сказаниям о Гильгамеше и Одиссее Гомера. Имелось даже мое небольшое фото, снятое два года назад и едва различимое.Далее я проверила свою электронную почту. Одно письмо исходило от Шейлы. Она должна была приехать завтра в Лондон и хотела встретиться со мной за ланчем. Я решила до встречи с ней держать фотографию Гевина в своей сумке.— Я порыскала по Интернету и нашла кое-какую информацию об этом Бертране Найте.Мы сидели по разные стороны на деревянных скамьях в подвале кафе в Блумсбери. Я заказала чашку обычного чая, Шейла пила мятный чай. Только что съели по порции жареного перца и запеканки из фасоли.— Видимо, он происходит из довольно состоятельной семьи. В Чешире — усадьба, приличный земельный участок. Они занесены в книгу «Кто есть кто».— Ты проверяла?Шейла пожала плечами и взяла свою чашку, держа ее между ладоней и слегка вращая то в одну, то в другую сторону так, чтобы колебалась поверхность жидкости.— Что ты пытаешься выяснить?— Где он находится. И возвращался ли он вообще в Англию.— А его родственники? Ты связывалась с кем-нибудь из них?— Ну, в Чешире есть одно место. Я могла бы написать туда письмо. Но что бы я сказала? Пишу из любопытства, узнать, жив ваш сын или нет. Несколько бестактно.— Верно. А как насчет тех, для кого он работал?— Для этого я и приехала в Лондон. Полагаю, что, если я появлюсь в учреждении собственной персоной, представившись его подругой, то это принесет больше пользы, чем просто телефонный звонок.— Ты уже пыталась это сделать?Шейла поставила чашку на блюдце, не сделав глотка.— Да, один раз пыталась. Они знают о нем не больше меня. Просили дать им знать, если я выясню что-нибудь, потому что они очень хотят его увидеть. Его телефон отключен, электронная почта не отвечает, буквы просто проваливаются в черную дыру. Они не знают, получает ли он их письма или нет.— О боже!Мы одновременно подняли свои чашки и отпили из них. Я поставила свою чашку с громким звяканьем.— Но его брат?— Брат?— Да, я уверена, что Гевин упоминал брата Бертрана. У него странное имя, просто инициалы. Дж. Н. Нет, Г. Н. Его называли Г. Н.— У него нет брата.— Есть. Я помню, Гевин упоминал его. Мы говорили о блогах, и Гевин сказал, что многие журналисты ведут блоги, когда находятся за границей. Я спросила, прибегал ли он к этому, и получила ответ, что нет. Он сказал, что Бертран тоже не завел блога, вместо этого он пользовался электронной почтой для связи с братом по имени Г. Н.— Я проверяла по «Кто есть кто». Бертран — единственный ребенок.— Что тогда?..Мы пристально смотрели друг на друга с противоположных сторон стола. Внезапно все стало гораздо сложнее, чем было раньше.— Либо Г. Н. кто-то еще, не брат Бертрана, либо его не существует вовсе, — сказала Шейла.— Он должен существовать, если Бертран связывался с ним по электронной почте.— Должно быть, имеется адрес электронной почты, но это не обязательно какой-то человек.— Почему тогда Гевин говорил, что это брат Бертрана?— Кто знает? Может, его это устраивало. Люди делают странные вещи, когда боятся чего-нибудь.— Что ты намерена делать дальше?— Сходить в редакции других газет и журналов. Следить за информацией в СМИ.— И если ты его обнаружишь?— То все будет зависеть от того, где он находится и в каком состоянии. Если он в плену, то можно будет что-то предпринять в этом отношении — что-то серьезное. Но я не думаю, что это так, раз Гевин вернулся. Уверена, что в прессе появилось бы какое-нибудь сообщение, если бы Бертран оставался в плену живым. Думаю, либо он погиб — и семья потребовала не предавать это огласке, либо он жив и находится на родине. Ведь должен же быть человек, который это знает.Обсуждать дальше эту тему было бесполезно. До тех пор пока мы не обзаведемся свежей информацией. Вместо этого я рассказала Шейле о своей встрече с Хью Челленджером и посещении его квартиры. По завершении рассказа я вынула из сумки фотографию и положила ее на стол между нами.Шейла взяла ее и долго разглядывала. Сначала она просто смотрела на нее, потом стала внимательно рассматривать фото по углам, затем перевернула его и оглядела с обратной стороны.— Надеялась, что имеется дата. Иногда на фото ставят даты.— Я уже пыталась ее обнаружить. Думаю, снимок сделан не так давно — в последние несколько лет. Потому что он выглядит… не таким, как теперь… но все же…— Возраст тот же. Это так, но фото снято до того, как он попал в плен. До того, как с ним что-то случилось. Он выглядит семнадцатилетним парнем — склонным к шуткам и озорству, способным на всякие проделки.— Если бы я встретилась с ним тогда.Шейла оторвала взгляд от фото и взглянула на меня:— Кэт, Гевин рассказывал тебе о других местах за границей, где он побывал, или о своей работе там?— Нет, фактически он ничего не говорил о прошлом. У меня сложилось впечатление, что он впервые попал в зону боевых действий. Хотя не знаю, говорил ли он когда-нибудь об этом.— Надо выяснить. Ведь если его сняли в Ираке до плена, когда он был с Бертраном, фотографом, тогда снимок мог быть сделан Бертраном.— Тогда почему фото у Челленджера?— Не знаю.Мы выпили чай. Я могла опоздать на консультацию с преподавателем, если бы не пошла в колледж немедленно.— Думаю, нам следует встретиться с Эгги, — сказала я на прощание.

Глава 24Наконец все изменилось.Тот же самый видеосюжет показывали двадцать четыре часа в сутки. Сколько именно суток длился показ, Гевин не знал, потому что утратил ощущение смены дня и ночи. Время раскололось теперь на десятиминутные интервалы, начинавшиеся с появления в тюремном дворе пленника и завершавшиеся показом его тела в крови и песке. Затем пленник поднимался на ноги, готовый умереть снова и снова.Иногда казалось, что этот эпизод не уступает по продолжительности целому художественному фильму.В другое время эти десять минут фильма показались бы ритмом организма. Пленник стоит, падает на колени, снова поднимается на ноги и затем умирает в такт медленному сердцебиению, в такт кровяному току, который пульсирует в теле Гевина и почти его успокаивает. Сцены, звуки голосов и выстрелов стали для него столь же необходимыми, как воздух, которым он дышит. Поэтому, когда все меняется, когда на экране появляется другой образ, другой голос, Гевин вздрагивает так, словно его пнули в живот.Это лицо Бертрана. Он смотрит прямо в камеру, выражение лица очень серьезное, невозмутимое. Поскольку Гевин уже пережил первичный шок, его дыхание нормализуется. Он смотрит на лицо Бертрана, и ему хочется смеяться. Он вспоминает комиков в телевизионных передачах, возвращается в другую жизнь. Сейчас то время кажется ему нереальным, как книга, которую он однажды читал, или фильм, который он видел. Время было реальным, пока он жил в нем, погружался в него, но сейчас, в нынешней новой реальности, оно воспринималось как писательский вымысел.Лицо Бертрана, это серьезное до комичности лицо, возвращает Гевина к реальности. Или, скорее, оно вносит немного яркого цвета из того мира в темное пространство, в котором он сейчас обитает. Для чего они показывают ему это? Почему Бертран смотрит в камеру?Через несколько минут Бертран начинает говорить, и его голос под стать выражению его лица. Он представляет собой глухое монотонное течение, паузы между словами противоестественно одинаковы, как будто он читает слова на чужом языке или говорит человеку, который их не понимает. Гевин все еще забавляется, но теперь он видит, чем занимается Бертран. Он посылает Гевину послание, выраженное не в словах, но в манере их произнесения.Он говорит:— Пожалуйста, не убивай меня. Если тебе нужно убить кого-нибудь из нас, то убей Гевина. Именно он доставляет все неприятности. Он не сделает того, чего ты хочешь от него, и вынудит тебя наказать его. Если ты позволишь ему уйти, он напишет вредоносный материал, который нанесет ущерб твоей организации. Я просто фотограф, и ты отобрал у меня фотокамеру. Я не причиню, не могу причинить каких-либо неприятностей. Я сделаю все, что ты скажешь. Если ты собираешься кого-нибудь из нас убить, то это разумно, но убей Гевина.Они хотят, чтобы Гевин видел, как его предает друг. Хотят деморализовать его. Но Бертран посылает другой негласный сигнал Гевину, который свидетельствует: они заставляют меня произносить эти слова, но я не согласен с ними. Не позволяй себе поверить этому. Не дай им одержать верх.Гевин ощущает тепло, которого давно не чувствовал. С тех пор как их с Бертраном разлучили, он ощущал только полное одиночество и дезориентацию. Теперь же, казалось, Бертран вернулся и подставил свое плечо.Фильм начинается снова, но в этот раз Гевин готов воспринять его как надо. Он смотрит в лицо Бертрана в стремлении заметить любое подмигивание и подергивание, которые упустил прежде. Он видит, как изможден Бертран. Его щеки ввалились и почернели, видит рыжую бороду с проседью, темные мешки под глазами. Естественно, Бертрану неприятен собственный внешний вид. Он умудрялся мыться и бриться в наиболее суровых условиях пустыни. Должно быть, он ненавидит себя в таком виде. Но внешне это незаметно.Этот фильм прокручивают четыре раза, затем на экране снова появляется пленник. Со связанными руками и ногами он стоит напротив ряда стволов, направленных на него. Выводят его отца, взяв на мушку прицела, приказывают стрелять в сына. Гевин уже видел этот фильм.Они в мебельном магазине «ИКЕА». Морган покупает мебель для офиса и запасной спальни, а также некоторые вещи для бара «Водво». Она позаимствовала пикап одной музыкальной группы, игравшей в баре по уик-эндам, и взяла с собой кредитную карточку.Они присматривались к письменным столам, прикидывая, какой высоты экземпляры подойдут к офисному креслу, которое выбрала Морган. Поэтому Гевин едет за рулеткой. Когда он возвращается, Морган в магазине нет. В поисках ее он бродит среди образцов цветных картонных папок и офисной мебели. Он пришел всего лишь на три-четыре минуты.В следующей секции — спальни. Возможно, она наведалась сюда заранее с мыслью, как обставить свободную комнату. Он следует по прорезиненной дорожке, которая пролегает по универмагу, высматривая ее стройную фигуру в черном и в ужасных оранжевых кроссовках, которые она надела сегодня.Он не обнаруживает никаких признаков ее присутствия, поворачивает назад, и его взгляд улавливает оранжевый проблеск. Между двумя отделами универмага, словно естественный барьер, выстроилось несколько образцов спален, реализуемых без предварительной записи. Они окружены полками и отгорожены занавесками. Это — детская спаленка в виде палатки, отмеченная новомодными идеями максимально удобного хранения и снабженная книжками и бесформенными игрушками. Это — просторная спальня с оттисками изображений животных и искусственным мехом, с черными простынями, призывно отвернутыми назад, подушками и пуфиками, сложенными высокой горкой. И наконец, романтичная спальня для молодоженов с кроватью на четырех столбиках и пологом из кисейных штор, с одеялами и наволочками, орнаментами приморских пейзажей, китайскими колокольчиками и пушистым белым ковриком на полу.Как раз на этом коврике покоятся кроссовки Морган, оранжевые и урбанистические в этом эфемерном помещении. Она сидит на кровати, беззвучно плача, закрыв лицо руками.Гевин садится рядом и обнимает ее за плечи. Ее плач немедленно становится слышимым. Он похож на слабое гнусавое икание. Гевин нежно прижимает ее, и она поворачивается к нему, отнимая руки от лица и зарываясь в его плечо.Так они сидят несколько минут. Ее тело слегка вздрагивает. Гевин молчит. В спальню входят другие клиенты, но когда они видят эту пару, сидящую на кровати, то тушуются и выходят. Наконец, Морган что-то произносит.Гевин вынужден приблизить свое ухо прямо к ее лицу, чтобы расслышать слова, произнесенные приглушенным голосом, но и тогда он не может их разобрать. Когда же он мысленно повторяет неясные звуки, они проясняются. Она сказала:— Г. Н. возненавидит эту комнату.Он не смеет ей что-нибудь сказать, но через несколько мгновений она выпрямляется и отодвигается от него. Вытирает лицо руками, размазывая по щекам слезы. Перестает плакать.— Я никогда не могла вытащить его сюда, но если бы он увидел эту комнату, то пришел бы в ужас. Сказал бы мне нечто такое резкое, что заставил бы меня смеяться.Гевин разглядывает белую кисею, комод, слегка побеленный, чтобы слегка состарить его.— Тебе нравится комната? — Он не представлял ее в такой комнате.— Нет! В том-то и дело. Она мне совсем не нравится! Она ужасна.— Слава богу!Им нельзя здесь быть, нельзя сюда приходить. Их тела, темная одежда, плоть и кровь, текущая в жилах, слишком реальны и естественны, они могут запятнать белизну комнаты. Он смотрит на Морган, она бросает на него ответный взгляд.Он придвигается ближе, и они сливаются в поцелуе. Они обнимаются, жадно ищут губы друг друга. Она откидывается назад, и он откликается на ее движение, оказывается на ней сверху. Запускает руку под ее одежду, чувствует ее горячую плоть.Кто-то входит в комнату, и они слышат, как он произносит громким голосом:— Что за чертовщина! — прежде чем выйти. Они оба смеются.Морган спрашивает:— Ты измерил кресло?— Да, оно подходит.— Пойдем и купим кое-что.Они поправляют сбитые постельные принадлежности и покидают комнату. Больше не говорят о ней, но по крайней мере на некоторое время преграды между ними исчезают. В оставшееся время, пока они находятся в «ИКЕА», их руки ищут друг друга. Когда они осматривают унитаз в ванной комнате, рука Гевина покоится на ее ягодицах. Когда идут по детскому отделу, обнимают друг друга за талию, останавливаются между стеллажами для восточных ковров, чтобы поцеловаться. Возникает чувство мимолетности происходящего действия, притворства, но Гевин не пытается анализировать. В этот момент они делают вид, что просто являются счастливой парой.Морган покупает вещи по своему списку и сверх того. Они заходят в кафе попить кофе, отведать слоеного рулета и потереться ногами под столом. Стоя в длинной очереди к месту выдачи еды, они жмутся друг к другу, тыкаются носами в шеи и мочки уха. Все выглядит так, будто это прелюдия к чему-то более серьезному и в скором времени. Но они оба знают, что лишь пользуются моментом.Гевин ведет пикап домой. Машину на весь день доверили Морган, она приехала на ней в «ИКЕА», но Гевин пожелал сесть за руль сам, и, когда он взобрался на сиденье водителя, Морган не возражала. Пока он вел машину, она держала руку на его бедре. Держала неподвижно, убирая локоть, когда он переключал скорость. Оба молчали.Езда длилась почти час. Они останавливаются у дома Морган, и Гевин выключает двигатель. Он смотрит на руку Морган, лежащую на его бедре. Рука ощущается как что-то инертное, упавшее и оброненное. Морган на него не смотрит.— Почему ты называешь его Г. Н.?Она убирает руку и подносит ее к своему лицу, разглядывая. Серебряные кольца Морган притягивают блики света за стеклами окон и проецируют их на ее лицо. Гевин наблюдает за игрой света, видит, что ее темные волосы растут низко перед ушными раковинами, кожа натянута в тех местах, где она собрала их в тугой конский хвост. Он видит резкий абрис ее скул и челюстей, видит, что они не параллельны. Если бы их линии были продолжены, они сошлись бы где-то рядом с ее другим ухом. Ему захотелось провести по этим линиям большим и указательным пальцами на всем их протяжении до места соединения.— Это идет с того времени, когда он был ребенком. Кто-то рассказал ему миф о Зеленом рыцаре,[91] и, так как его имя Найт, он захотел стать этим рыцарем. Не отзывался ни на какое другое имя, пока не пристало это. Инициалы означают «Грин Найт». Даже родители чаще всего называют его Г. Н.Она поворачивается к нему. Он наклоняется и нежно целует ее в губы, перед тем как открыть дверцу пикапа и поставить ногу на землю.Они вместе разгружают пикап. Морган указывает, куда нести вещи. Впрочем, Гевин, большей частью, знает куда. Когда работа закончена, Морган запрыгивает обратно в пикап, чтобы доставить его владельцу. Она поручает Гевину приготовить цыплят с овощами. Они поужинают после ее возвращения.Занимаясь стряпней, он думает о том, как она ведет машину, как внимательно следит за дорогой, как колышутся ее груди, когда она переключает скорость. Она ездит быстро. Он знает, что если она захочет заняться любовью, то на этот раз он не сможет сопротивляться. Его греет жар желания, который усиливался в течение дня. Но ему знаком также горький вкус разочарования.За трапезой они разговаривают. С возвращением в знакомый дом восстанавливаются перегородки между ними. Они не касаются друг друга, даже случайно. Передавая друг другу через стол приборы, наливая вино, оба следят за тем, чтобы не соприкасались их пальцы. Временами, отрывая глаза от еды, Гевин перехватывает взгляд Морган. Когда же их взгляды встречаются, она быстро отводит свой взгляд в сторону.За кофе она говорит:— Я скучаю по Г. Н. Чего только мы с ним не пережили!Он протягивает руку и накрывает ею руку Морган. Это дружеский жест, лишенный страсти.— Понимаю.— Если бы… если бы мы…— Понимаю. Все будет хорошо.Она улыбается благодарной улыбкой. Он полагает, что она выглядит сейчас гораздо моложе, чем в любое прежнее время, когда он ее видел.— Если бы обстоятельства сложились иначе… — говорит он.— Если бы обстоятельства сложились иначе, я бы мигом была рядом, — улыбается она. Внезапный блеск ее глаз возбуждает его естество.

Глава 25«Кэт, я говорил тебе, что римский император передал мне на хранение шкатулку? Он сказал, что в ней находятся документы, крайне важные для меня, но я не должен их видеть. Мне надлежит не позволять никому открывать шкатулку, кроме короля Артура, короля бриттов. И пока не наступит время, когда я встречу этого славного и храброго рыцаря, мне следует постоянно носить шкатулку с собой.Разумеется, я выполняю это повеление. Император постоянно проявлял ко мне доброту со времени скорбного события — кончины моего отца. Я ценю его мудрость и суждение во всем.Тебе известно также, что недавно я в присутствии того самого короля Артура участвовал в рыцарском турнире, в ходе которого был достаточно удачлив в проявлении своего рыцарского искусства. Тебе известно также, что я скрывал свою внешность от других.Однако, когда турнир завершился, я решил, что больше не вправе медлить с выполнением повелений моего благодетеля, римского императора. Утром, во время отъезда с места турнира, я вызвал оруженосца и приказал ему немедленно доставить шкатулку самому королю, объяснив, что это поручение от римского императора, выполняющееся безвестным рыцарем, который победил во всех поединках на недавних состязаниях. Как только оруженосец вернулся с заверениями, что шкатулка доставлена по назначению, я сел верхом на коня и помчался в пустынную область на северо-западе королевства.Было непривычно сознавать, что у меня больше не было шкатулки. Казалось, я потерял что-то важное и буду гадать, что в ней могло быть, пока жив. И как я ни пытался заглушить это чувство, мой внутренний голос спрашивал, что могло содержаться в шкатулке, представляющее интерес для короля. Но я не мог знать это. Шкатулка должна была оставаться закрытой для меня и всех, кто меня знает.Надеюсь, ты поймешь меня. Некоторые вещи должны храниться в секрете, поскольку последствия их огласки могут быть весьма значительны, слишком разрушительны. Если бы обстоятельства сложились иначе, если бы я мог открыть шкатулку с ясным сознанием и легким сердцем, а также поделиться ее содержимым с близкими мне людьми, я бы так и поступил. Мне тяжело сознавать, что это невозможно».— Что это значит, черт возьми?Ругательство с трудом сорвалось с губ Эгги. Гласные и согласные произносились с некоторыми искажениями. Создавалось впечатление, что она редко ругалась.— Думаю, он пытается сообщить мне что-то о наших родственниках, но почему не может продолжить свой рассказ. Было бы лучше, если бы он рассказал на ясном английском языке то, что я могла бы понять и на что могла ответить.Мы втроем сидели в доме Эгги. Я решила, что не смогу присутствовать сегодня на консультации с профессором, и попросила по телефону отменить ее. Послала электронное письмо Эгги с сообщением, что мы хотим встретиться с ней. Она ответила, чтобы мы приезжали немедленно. Эгги живет в Ричмонде, в большом доме недалеко от парка.Мы расспросили ее и узнали, что Гевин ездил в пустыню на территории Ирака в первый раз. Разумеется, в качестве репортера. Она взглянула на фото и кивнула. Да, снимок сделан во время этой поездки. Должно быть, его сделал Бертран. Нам нужно немедленно связаться с Хью Челленджером и выяснить, каким образом он приобрел фото.Я могла связаться с ним только по электронной почте, поэтому Эгги включила свой компьютер и отправилась на кухню приготовить чай. Когда я открыла почтовый ящик, там оказалось письмо от Гевина, или, точнее, от Сюркота. Прочла его и почувствовала, как во мне поднимается волна разочарования, заполняющая все клетки моего организма. Мне хотелось схватить и потрясти его, даже ударить. Пальцы сжимались и разжимались. Некуда было деть энергию.Эгги вернулась с кухни с подносом. Они с Шейлой читали письмо, пока я мерила шагами комнату, касаясь рукой спинок кресел, краев полок. Мне хотелось изо всех сил ударить по ним кулаками и разбить их.— Отвечу ему позднее. Сейчас нам нужно найти Бертрана, и Хью Челленджер, видимо, единственная ниточка к нему.Я села перед компьютером и набросала электронное письмо Хью. Объяснила, что оставила ключ и просмотрела фото, которые не представляют для меня интереса, но все равно я благодарна ему за возможность их посмотреть. Поинтересовалась также, кем был тот молодой человек в бронежилете, стоящий в пустыне и улыбавшийся. Кликнула на отсылку письма, и это было все, что можно было сделать. Мы попили чай, а затем мы с Шейлой попрощались с хозяйкой, пообещав Эгги сообщить о содержании ответа Хью, если он поступит.Шейла решила посетить других издателей журналов. Я отправилась в гимнастический зал, проведя там час в яростной игре в панч бол.В течение трех недель ничего не происходило. В конце ноября почти каждый день лил дождь. Улицы Блумсбери сияли черным блеском, а воздух казался шершавым от сырой взвеси выхлопных газов. Окна магазинов жили своей жизнью, светились желтым светом, зазывая покупателей внутрь и обещая им тепло и комфорт. Из-за хлопающих дверей несся аромат капучино.С группой приятельниц по колледжу я слонялась между университетом и библиотекой, порой наведываясь в книжные магазины, иногда двигаясь окольным путем к улице, где жил Хью, и разглядывая окна его квартиры.От него не поступило ни одного слова. От Гевина тоже, хотя я ответила на его письмо о Сюркоте. Я высказала ему все, что думала, без притворства. Мне осточертели его шарады с Сюркотом, и, хотя его рассказы были довольно интересными, они не могли заменить реальность. Я любила его и хотела быть рядом с ним. Если он полагал, что это невозможно, то я, в конце концов, заслуживала знать почему.В ответ — молчание. Пустой почтовый ящик.Наконец, 1 декабря я получила письмо от Хью, которое столь же разочаровало меня своей краткостью, сколь своей запоздалостью.«Снимок одного парня, которого я встретил в пустыне. Кажется, его звали Гэри. Хью».Я ответила: «Гевин, а не Гэри».В ответ он написал: «Вы знакомы в таком случае?»«Вы знаете, что мы знакомы. Не будем играть в прятки, не могло быть случайностью то, что вы положили это фото вместе с другими. Вы знали, что раскопки в Турции не представляют для меня интереса. Все было подстроено так, чтобы я нашла фото Гевина. Вы намерены сообщить мне, что все это значит? И раз уж речь зашла об этом, сообщите, что вы знаете о Бертране Найте».Снова молчание.Прошло две недели, и все еще сырые от дождя улицы заблестели отражениями красных и зеленых рождественских огней. В магазинах по внутренней радиосети исполняли свои песни группы «Слейд» и «Визард». Звуки этих песен проникали на улицу и смешивались с шуршанием сумок миллионов рождественских покупателей. Вообще я люблю Рождество, но в этом году ощущала себя отстраненной от него, словно мир существовал без меня. Рисса предпринимала все возможное, чтобы вывести меня из состояния отрешенности, но это лишь напрягало меня еще больше. Один или два раза я ходила с подругами в паб и в кино, но чувствовала себя так, будто заключена в стеклянный шар. Хотя подруги говорили со мной, смотрели на меня, их слова и поступки, казалось, не доходили до меня, были неуместными по другую сторону от стекла. Я выглядела ужасным компаньоном, молча сидя в углу или демонстрируя наигранную веселость, из-за чего воспринималась ими, должно быть, как жалкий клоун. Звонила мама, справляясь, приеду ли я на Рождество, я резко ответила, что не знаю, еще не решила.Затем пришло новое электронное письмо:«Загляни под половик под дверью, и ты найдешь мой ключ. Тебе следует сохранить его, капризная девчонка. Я кое-что оставил для тебя в своей квартире. Хью».Я позвонила Эгги и Шейле. Не чувствовала себя готовой идти в его квартиру одна. Шейла сообщила, что приедет в Лондон следующим поездом. У Эгги должна была состояться встреча после полудня в это время, но утром она обещала быть свободной. Рисса уехала домой праздновать Рождество днем раньше. Я сидела в своей квартире перед дверью, запертой на два замка, и гадала, откуда Хью узнал, где я живу, и что мне делать с подброшенным ключом.Когда мы следующим утром пришли в его квартиру, в ней ничего не изменилось со времени моего последнего посещения. Женщина с картины, висевшей в холле, смотрела, как мы втроем вошли в дверь. Кошка у ее плеча наблюдала, как мы прошли в гостиную. Слой пыли слегка подрос, придавая всему оттенок мертвенной белизны. Черный кожаный диван стал более тусклым, звуковая система CD покрылась мягким налетом, абсолютно не тронутым.Должно быть, Хью побывал в квартире, но ни к чему не прикасался за исключением предметов на письменном столе.Я радовалась тому, что со мной были спутницы. Не знаю, смогла бы я одна войти в дверь этой квартиры. Это место пугало меня. Не Хью я опасалась. Во всяком случае, у меня не возникало опасений по поводу возможного сексуального насилия с его стороны. Но невозможно было объяснить, что в нем вызывало у меня страх. Достаточно было найти новую фотографию, как в прошлый раз.Эгги задержалась у двери, но Шейла проследовала прямо в комнату, готовая начать поиски. Я схватила ее за руку:— Не надо. Не касайся ничего.Она повернулась ко мне озадаченная.— Это на письменном столе. Не надо дотрагиваться до чего-либо еще. Он оставил это на столе.Она бросила взгляд в направлении, которое я указывала. Участок стола, где лежали картонные папки, теперь выглядел чистым. От пыли был очищен большой прямоугольник. Посередине помещался диск в чистой пластиковой коробке, поперек которой лежала красная роза.Эгги взяла ее и передала нам. Коробка, помимо диска, содержала клочок бумаги, на котором было написано:«Кэт, если тебя интересует нечто большее, то просмотри вот это. Или, может, более разумно бросить это, уйти и забыть обо всем, включая Гевина. Выбирай сама. Хью».Я сунула записку в карман.— Ладно, пойдем. Посмотрим у меня дома.Шейла, однако, не хотела терпеть.— Все, что надо, здесь есть, мы можем просмотреть это сейчас.— Не хочу здесь оставаться.— Если это так ужасно, что смотреть невозможно, — вмешалась Эгги, — оставим его здесь. Посмотрим только то, что вначале.Я окинула взглядом их лица, одно за другим. Эгги выглядела взволнованной, но бесстрашной, Шейла — решительной. Невозможно было объяснить им, почему я чувствовала, что просматривать диск здесь было хуже, чем где-либо еще. Что бы ни было записано на этом диске, мне казалось, что было бы лучше смотреть это в знакомой обстановке моей квартиры. Вдали от этой серой, покрытой пылью комнаты, которая носила следы присутствия Хью, как будто он наблюдал за нами через замочную скважину.Но их было двое, а я — одна.— Возможно, отключено электричество. Он отсутствовал здесь определенное время.В ответ Шейла щелкнула парой выключателей, помещавшихся за экраном телевизора, и вспыхнули лампочки. Она вытерла экран обшлагом рукава своего жакета, и обозначилось чистое пространство с полосками пыли по краям. Сдвинутая таким образом, пыль уплотнилась, стала скорее грязно-серой, чем белой, стала настоящей грязью. Меня била дрожь, я чувствовала, как к горлу подступает судорога. Я моргнула, стараясь сохранить глаза сухими.Шейла нажимала кнопки. Я передала ей диск, и она вставила его в прорезь дисковода. Эгги присела на пыльный диван, я опустилась рядом.Когда Шейла села с пультом управления в руке, я закрыла глаза. Ощущала дрожь в теле, но руки покоились на коленях без движения. Внезапно возник шум механизма, рассекающий неподвижный воздух и появившийся там, где его прежде не было. Я открыла глаза и уставилась на экран.Пятеро мужчин, одетых в черное и в масках, стояли в комнате, один чуть поодаль от других. Другой мужчина, в оранжевом комбинезоне с кляпом, повязкой на глазах и связанный по рукам, стоял на коленях впереди. По серебряному блику я поняла, что человек в оранжевом носил на шее пентаграмму на цепочке. Комната имела спартанский вид. Ничто не указывало на то, где она расположена. Один из мужчин в масках держал в руках лист бумаги и громким голосом зачитывал с него текст. Другой вытащил нож — длиной около фута, инкрустированный, сверкающий серебром — и протянул его человеку, стоящему поодаль. Тот энергично замотал головой, но ему продолжают всовывать в руку нож. Произносятся слова, громкие и резкие. Он снова мотает головой и подает голос.Он говорит:— Нет. Никогда.Это говорит Гевин.В комнате почувствовалось напряжение, когда Эгги, Шейла и я узнали его голос. Звук этого голоса проник в мои легкие, мои внутренности сжались и наполнились кислотой. Я почувствовала, как мои пальцы скребут по ткани джинсов. Глаза не отрывались от экрана.Мужчина с ружьем пересек комнату и приставил ствол к голове Гевина. Внезапно камера с жужжанием наезжает, и лицо Гевина заполняет экран. Видны только его глаза, остальное скрыто маской, как у других. Я заглядывала в эти глаза много раз. Они были печальными, смеющимися, полными страсти. Это были глаза, которые всегда что-то таили в себе, что-то скрывали и чего-то стыдились. Но не в этот раз. На экране в его глазах наблюдались гнев и испуг, но не стыд.Гевин говорит:— Можешь убить меня, но я не сделаю это. Никогда.Мучитель снова кричит на него, выбрасывает изо рта поток слов, как из пулемета. Он тычет стволом так, что голова Гевина мотается из стороны в сторону. Я вижу, как страх заволакивает глаза Гевина, мне хочется плакать.Он шепчет:— Можешь убить меня.В его глазах предчувствие неминуемой смерти. Оно обволакивает его гнев, делает страх клейким и осязаемым, замыкает гортань и парализует движения.Человек с ружьем сильно бьет его стволом по затылку, и он падает на пол.В следующем кадре Гевин снова на ногах, теперь он держит в руках нож. Другие мужчины выстроились в ряд в задней части комнаты. Гевин движется к лежащему на полу человеку в оранжевом комбинезоне, который все это время хранит молчание. Голова Гевина отвернулась от камеры.Один из людей произносит еще несколько грубых слов, затем Гевин вдруг хватает человека в оранжевом и начинает перерезать ему горло. Несчастный отклоняется в стороны и сопротивляется. Нож впивается в тело. Несмотря на кляп, человек в оранжевом отчаянно кричит. Течет кровь. Люди позади молча наблюдают. Когда нож проникает глубже в шею, крики превращаются в хрюкающие звуки, как у свиньи. Это продолжается, пока голова почти не отваливается. Другой звук напоминает звук работающей пилы — взад и вперед. Он очень быстро пропадает — нож, должно быть, очень острый, — но, кажется, этот звук никогда не прекратится. Когда нож заканчивает работу, Гевин берет голову и кладет ее на спину жертвы. Из шеи по полу растекается кровь, сама же голова кажется чистой, живой. Повязка сползла с глаз, и они смотрят в камеру. Мужчины в комнате снова разговаривают, экран становится неподвижным, потом чернеет.Я продолжаю сидеть и смотреть в экран. Смутно сознаю, что Эгги тошнит, а Шейла плачет. Но я не могу на них смотреть, не поворачиваю головы.Слышу, как Шейла произносит мое имя:— Кэт, Кэт.Но она по другую сторону стеклянной оболочки шара.Я поднялась и вышла из комнаты. Спустилась по лестнице на улицу. Не помню, как брела по Лондону, как села в автобус и купила билет на поезд. Но каким-то образом я взяла билет на поезд, следовавший из Паддингтона в Уэстбери. И где-то в пути, должно быть, позвонила матери, потому что, когда сошла с поезда, она уже ожидала меня на платформе. Я бросилась в ее объятия и заплакала, как ребенок.

Глава 26— Я так зла на Г. Н. Ты бы только знал, что он вытворяет!Гевин в передней комнате. Он стоит на коленях позади покрытого чехлом дивана, нанося глянцевую белую краску на плинтус. Наблюдает, как бушует Морган. Услышал, как подъехала машина, как скрипнули тормоза, когда машина резко повернула на подъездной путь, как она остановилась и хлопнула дверца. Морган одета в красное платье. Она кажется непомерно высокой, возвышаясь подобно разгневанной богине.— Я думал, ты вернешься завтра.— Так и предполагала, но уехала сегодня. Он обманщик. Может ходить. И ходил собственными ногами, когда меня не было. Никакого инвалидного кресла, ходил со своей чертовой палкой. Предупредил родителей, чтобы они мне ничего не говорили. Зачем? Для чего, черт возьми? Уходит на всю ночь.— Куда уходит?— Не знаю. Не важно, куда уходит. Важно то, что он лжет мне и я не знаю почему.Гнев проходит. Богиня валится на покрытый чехлом диван и начинает рыдать. Гевин кладет щетку поверх открытой банки с краской и присаживается рядом с ней. Она поворачивается, когда он обнимает ее, ее рыдания становятся громче.— Почему он не верит мне? Почему ни о чем со мной не разговаривает? — Ее голос отдается в его груди, он чувствует, как влага от ее слез распространяется по его тенниске.Гевин нежно поддерживает ее и ждет, когда ее плач затихнет сам собой.Проходит десять минут, прежде чем она поднимает голову. Тушь для ресниц стекает по ее щекам, глаза покрасневшие и сердитые.Он снимает прядь волос с ее лица и гладит ее:— Хочешь выпить?Она молча кивает. Прежде чем встать и уйти в кухню, Гевин крепко обнимает ее.Он возвращается с бутылкой красного вина и двумя стаканами.— Его мать случайно выболтала это. Говорила о чем-то, случившемся на прошлой неделе, о каком-то рабочем, который что-то делал, и сказала, что это происходило, когда Г. Н. отсутствовал. Он бросил на нее укоризненный взгляд и покачал головой, надеясь, что я не замечу. Но я все видела. Через полчаса меня уже не было в их доме.Гевин передает ей стакан, и она делает большой глоток.— Я хочу помочь ему. Почему он отстраняется от меня как раз тогда, когда нуждается во мне больше всего? Неужели он думает, что я его не люблю больше из-за его физической неполноценности?Она смотрит на Гевина, словно ожидая ответа, но у него нет подходящих слов. Его что-то гложет внутри. Ему не хочется думать о Г. Н. или причинах его поведения. Он опустошает свой стакан вина и наливает новую порцию. Не забывает наполнить стакан Морган.— Через три дня Рождество, но я не знаю, стоит ли мне возвращаться туда. Не вынесу встречи с ним.— Поговори с ним по телефону. Или напиши ему электронное письмо. Открой ему свои чувства.— Он чертовски хорошо знает о них. Я высказала ему все, когда уходила. Кричала, что люблю его, негодяя бессовестного, неужели он этого не видит. Думаю, оставлю его на время, побуду одна.Она замолкает. Гевин смотрит на нее. Он не сказал ей о договоренности провести Новый год с Г. Н. и его семьей. Ремонт ее дома почти закончен. Осталось кое-где подкрасить. Он надеялся все завершить, пока она будет праздновать Рождество. Однако теперь оставаться нет оснований.Она зябко поеживается.— Тебе холодно? — спрашивает он.— Немного.— Разжечь камин?— Да, пожалуйста.В кладовке с углем он убеждается, что пакет все еще в том месте, где он его спрятал. Он завернут в полиэтиленовую пленку и лежит за кучей угля. Через десять дней он вручит его Г. Н. Пройдет десять дней, и ему нужно будет решить, что делать в оставшийся период его жизни.Лежа затем в постели, он вспоминает о том, как выглядела Морган этим вечером при свете камина. Облегающая красная ткань ее платья светится оранжевым цветом на груди и бедрах. Искорки света играют на рубиново-красном фоне стакана ее вина, как драгоценные камни. Высохшие слезы делают ее лицо нежным. Ему хотелось протянуть руку и дотронуться до нее. Вероятно, она позволила бы ему это. Но внутреннее напряжение внутри его не исчезло. Его не успокоят даже три бутылки вина, которые они могли бы выпить. Его пальцы еще ощущают сырую угольную пыль, покрывающую пакет, который лежит там, в темноте.Мучаясь бессонницей, переваливаясь с одного бока на другой, он старается не думать о ней. Не думать о том, как она лежит нагой под покрывалом этажом ниже. Гевин отгоняет от себя воображаемые картины того, как он крадется по лестнице в темноту ее комнаты, пробирается к ней под покрывало и ощущает жар тела спящей женщины. Он подавляет в себе мысли о ее податливой груди под его рукой, о ее ложбинке между ног, влекущей в нее погрузиться. Вместо этого он думает о Бертране.После того первого раза они показывали видео с Бертраном каждый день. Он говорил всегда одно и то же: «Убейте Гевина, но не меня». Эти слова всегда произносились одним и тем же бесстрастным тоном. Иногда Гевину казалось, что он видел на его лице едва заметную гримасу, похожую на подмигивание. Но ее трудно было разглядеть на его лице, обросшем бородой.Но однажды борода пропала, была сбрита. Волосы коротко обстригли, и Гевин смог увидеть, насколько бодрее и здоровее стал Бертран. Его лицо округлилось. Он стал опрятным, глаза не казались настолько ввалившимися, как прежде. После этого Гевину стали показывать видеофильм, как Бертран ест, пьет кока-колу. Однажды он даже гулял во дворе, покрытом сильно затвердевшей пылью. Все время он произносил одно и то же: «Убейте Гевина, но не меня». Говорил небрежно, скороговоркой. Хотя Гевин замечал неискренность в голосе Бертрана, все же он не мог сказать, что питает к приятелю прежние дружеские чувства.Бертрана вознаграждали, Гевин же все еще носил лохмотья, все еще мучился от гноящихся ран на исхудавшем теле после прошлых избиений. Его все еще вынуждали смотреть видео об отце и двух сыновьях, о расстреле, позоре и мухах. И хотя он понимал, что Бертран не знал обо всем этом, ему было трудно не чувствовать обиды. Наблюдая за Бертраном, которому вернули одежду, который пил из кружки крепкий черный кофе и говорил: «Убейте Гевина, но не меня», он ощущал внутри некоторое оцепенение и болезненные спазмы. Такие же спазмы удерживали его вдали от постели Морган.Он не видел ее в течение двух дней. Это было самое напряженное время года в работе бара «Водво», поэтому Морган выезжает из дома рано утром, чтобы закупить продукты на рынках. Она оставляет бар открытым допоздна, следя за тем, как напиваются рождественские гуляки, и веля выносить их за дверь, когда терпеть их становится невозможно. Гевин работает на дому, крася плинтусы, окна, рамы и двери. Морган выбрала светлые краски с глянцевым блеском. Комнаты кажутся просторными и воздушными. Старую рухлядь убрали, и несколько образцов новой тяжелой мебели, которые она поставила, кажутся менее громоздкими. Интересно, кто здесь будет жить. Сможет ли она уговорить Г. Н. переехать к ней, как было вначале задумано? Или она не сможет, в конце концов, выносить это и все распродаст?В сочельник он просыпается с ощущением тошноты. Бросается в ванную комнату и смывает последствия рвоты в туалете. В желудке почти пусто, в горле жжение, во рту чувствуется желчь. Он садится на пол ванной комнаты, опустив голову между коленей.Заставляет себя не думать о Кэт, но сейчас это особенно трудно. Он вытягивает наугад руку в стремлении прикоснуться к ее коже, хочет почувствовать вкус морской соли на ее волосах. В желудке спазмы, он ощущает пустоту и жжение. Правильно ли он поступил? Надо ли было открыться Кэт, рассказать ей все, рискнуть? Если бы она выслушала его и ушла, то было бы ему еще хуже, чем теперь? Не слишком ли поздно все исправить?Желудок снова судорожно сжимается, и он склоняется над унитазом, но ничего не выходит. Он чистит зубы, заглушая позывы рвоты мятным вкусом зубной пасты, затем идет в комнату и включает компьютер.«Привет, Кэт, хочу просто пожелать тебе счастливого Рождества. Всегда думаю о тебе и люблю. Гевин».Если она ответит, то он будет исходить из этого. Увидит, куда двигаться дальше. У него нет никаких планов в отношении своего существования после Нового года. Возможно, это как раз то время, когда надо схватить жизнь за волосы.В кухне он выпивает стакан воды. Свежая вода кажется инородным телом в его организме. Поток свежести устремляется туда, где ничего не было. Он чувствует, как наполняется его желудок, и ждет новых спазмов, но ничего не происходит. Внутри по-прежнему пусто, но он чувствует, что становится чище, чем целые недели до этого.Утро проходит в покраске задней двери на кухню и двери в кладовку с углем, что расположена напротив. Целый день ушел на зачистку дверей от осыпающейся красной краски, на обработку их наждачной бумагой, покрытие герметиком и грунтовкой. Теперь он мажет их густым голубым глянцем. Цвет такой же голубой, как у цветов алканны, которые росли вдоль стен магазина, над которым они с Кэт делили комнату. Его яркость здесь на двери поражает, но цвет немного потускнеет, когда краска высохнет.В час дня он пробует кусочек гренка, и желудок его принимает. Дверь кухни открыта, чтобы краска просохла. Сегодня ясный день с голубым небом и бледным солнечным диском в вышине, который пытался в течение нескольких недель хотя бы немного согреть декабрьский воздух. Гевин глубоко дышит. Холодный воздух, как свежая вода, очищает его тело.Он еще не проверил электронную почту. Остается масса мелких дел по дому. Он привинчивает ручки к свежевыкрашенным дверям на верхнем этаже, вновь устанавливает карниз в гостиной. Покраску своей комнаты он оставил на последнюю очередь. Морган подобрала для ее стен зеленую краску цвета винной бутылки, для деревянных частей и потолка — ярко-белую краску. До полудня он мажет первый слой краски, порой улыбаясь во время работы и не допуская в голову никаких мыслей.В пять часов он варит яйцо и съедает его с остатком гренка, выпивает чашку чая. Затем пара часов уходит на установку полок в офисной комнате, во время которой он постоянно помнит о молчаливом компьютере рядом, его пустом экране и отсутствии подсветки. Он не смотрит на него и не включает.Когда завершает покраску своей спальни вторым слоем краски, часы показывают полдесятого. Он наливает себе стакан вина и садится перед компьютером. Возможно, Кэт отсутствовала весь день и не имела возможности проверить свой электронный почтовый ящик, увидеть его письмо. Он потягивает вино, ожидая загрузку компьютера. Вспоминает изгибы ее ягодиц, когда она лежала в постели рядом с ним обнаженной в их белой комнате, цвет ее лица, когда они бежали наперегонки к скалистой вершине холма в Бодмине. Может, ей не хочется отвечать ему. У нее есть основания не доверять ему.Его почтовый ящик пуст. Он переводит курсор на значок нежелательной почты. Так и есть, его письмо возвращено.«Доставка невозможна. Получатель блокировал все письма на этот адрес».Он пристально смотрит на это сообщение. Желудок вновь сжимается. Он сгибается и падает на пол. Она порвала с ним. Он ей надоел.Гевин оставляет на деревянном полу лужу рвоты и бежит вниз по лестнице выпить виски.

Глава 27Он просыпается на полу в гостиной. Переворачивается на бок, подперев голову одной рукой, другую же выбрасывает перед собой. В шее ужасная боль, в желудке — жжение.Первая мысль его о Кэт. Она сидит в поезде напротив него, читая книгу. Скрываясь за волосами, ниспадающими на лицо, она бросает на него украдкой взгляды, когда думает, что он не смотрит. Тогда он полагал, что ему не следует с ней знакомиться, что если бы она его знала, знала, что он сделал, то не стала бы иметь с ним дело. Он оказался прав.Гевин пытается сесть. Кто-то укрыл его пледом и снял с него туфли. Должно быть, он находился в бессознательном состоянии, когда Морган вернулась из бара.Он заставляет себя встать с пола и садится на диван. Сжимает голову руками. Должно быть, Морган спит наверху. Сегодня Рождество.В кухне он обнаруживает пустую бутылку виски и заполненную до краев пепельницу. Морган, очевидно, подобрала окурки с пола здесь и в другой комнате. Он открывает холодильник и пьет молоко прямо из бутылки. Затем рыщет по ящикам стола и находит аспирин.Он должен немедленно поговорить с Кэт. Она, должно быть, напугана, полна отвращения. Но по крайней мере, не надо будет что-либо разрушать в их отношениях. Он не сомневается, что она знает правду, хотя не имеет представления, каким образом она ее узнала. Может, поместили видео в Интернете.От его одежды разит запахом рвоты, пота и сигарет.Наверху пол вымыт, из комнаты доносится запах дезинфекции. Швабра и ведро все еще стоят на лестничной площадке. Компьютер выключен. Должно быть, Морган видела письмо от Кэт.Гевин берет чистую одежду из комнаты. Становится под горячий душ, не обращая внимания на мыльную пену, проникающую в глаза и рот. Он яростно скребет свое тело, удаляя из пор отраву. Трет наколку пентаграммы на руке, словно может ее смыть. Повязки на запястьях, скрывавшие его шрамы, промокли. Он тоже трет их с мылом, как будто это части его тела. Дважды чистит зубы.Уже поздно. Утро почти прошло. В кухне он заваривает две чашки чая, затем приносит из своей комнаты шоколад, купленный на неделе для Морган.Морган еще спит. Он толкает ногой дверь ее комнаты, и она открывается, обнажив внутри мрачный сумрак. Плотные портьеры закрывают голубое небо, пропуская солнечный свет через единственную щель. Гевин садится на край ее постели, и она медленно поворачивается к нему, открывает глаза.— Счастливого Рождества, — говорит он.— Взаимно.— Я принес тебе чай и шоколадки. Прости за прошлую ночь.Шоколадки в коробке золотистого цвета, перевязанной лентой. Они высокого качества, произведены в Бельгии вручную.— Откуда ты это достал в рождественское утро?— Они предназначались тебе в знак благодарности, а не замаливания моих грехов. Я облажался. Ты прибрала все?Она кивает.— Что и требовалось доказать. Мне действительно очень жаль.Она меняет позу в постели так, что сползает покрывало. Под простыней Морган совершенно нагая.Он может обонять себя — смесь мыла, зубной пасты и алкоголя. Он знает, как налились кровью его глаза.Морган садится в постели, чтобы принять от него чай. Она прижала простыню по бокам под мышками. Потягивает чай, глядя на него поверх чашки. Ему нужно подняться и выйти.Она ставит чашку на столик у кровати, и простыня сползает. Протягивает ему руку, и он позволяет ей бережно привлечь себя. Сейчас он обоняет ее, аромат ее духов смешался с запахом сигаретного дыма в волосах. Другой рукой он слегка касается ее груди.Их лица отстоят друг от друга всего лишь на дюйм. Морган тянется к нему, и их губы соприкасаются. Отодвигаются и вновь соприкасаются. И вдруг они сливаются в поцелуе. Он гладит руками ее спину, затылок, прижимает ее теснее. Вкусовые ощущения ее утреннего дыхания и зубной пасты, которой он пользовался, смешиваются.Когда Морган забирается рукой под его тенниску, он скидывает ее с себя. Она освобождает место в постели, и Гевин ложится рядом, потом склоняется над ней. Их губы слиты, словно поцелуй никогда не прекращался.В этот раз все должно случиться. Морган ласкает его между ног, и он закрывает глаза.Однако мир за закрытыми глазами выглядит иначе. Здесь лето, а не зима, здесь снова является она. Кэт в студии татуировок наблюдает, как он выходит за дверь с рюкзаком за плечами. Она так юна и печальна. Ему хочется поменять направление своего движения, вернуться. Но это — в прошлом. Это уже случилось и не может быть изменено.Гевин поднимает голову и смотрит на Морган. Она перестала к нему прижиматься и лежит без движения. Ее рука покоится на его бедре.— Ты думаешь о Г. Н.? — спрашивает он ее.Ее кивок едва заметен.Он наклоняется и целует ее в губы, затем поднимается с постели.— Пойду приготовлю завтрак на дорогу.В кухне он помещает хлеб в тостер и разбивает яйца в миску. Слышит, как она принимает душ. Возбуждение его еще не покинуло, но он понимает, что момент возможной близости прошел. На этот раз во благо. Он думает о своей квартире в Лондоне, о месяцах заключения, проведенных там, без выхода наружу и возможности принять какое-либо решение. Лучше было б, если бы он там оставался? Тогда была бы порушена только его жизнь.В кухню входит Морган. На ней кимоно из черного шелка с двумя красными драконами, вышитыми по бокам, и одним огромным драконом на спине. Она связала свои влажные волосы в узел на затылке. Снова выглядит как богиня или, может, как воительница. Гевин отводит взгляд.Она бросает ему тенниску.— Ты оставил это в моей комнате.Он берет тенниску и надевает.— Я готовлю яичницу и гренки. Попробуешь?Морган кивает:— Да. Я голодна. В холодильнике есть немного бекона. И имбирный мармелад.Они готовят завтрак вместе. Их отношения снова приобретают непринужденность, словно того, что только что происходило в спальне, и не было. Садятся за кухонный стол, едят яйца, бекон, мармелад и гренки, запивая их кофе.— Закрой глаза, — говорит Морган.Он закрывает и ощущает теплоту солнечного света на руках, проникающего через кухонное окно.— Теперь открой рот.Она что-то помещает между его зубами.— Кусай.Он кусает, и сладость шоколада растекается во рту. Он жует, и сладкий вкус смешивается с горьким вкусом кофе.— Еще?Он кивает. Морган вставляет между его губами другую половинку шоколада. Достает из коробки на столе еще одну плитку и кусает сама.Гевин молчит. Он не смотрит на нее, упирается взглядом в потолок. В голове снова начинается пульсация. Он не может сдвинуться с места. Еда и кофе припечатали его к стулу. Она что-то ему предлагает — возможно, еще один шанс. Но он не думает, что она имеет в виду именно это. Прошло много времени с тех пор, как она занималась любовью, гораздо больше времени, чем то, какое выпало ему.Она протягивает через стол руку и касается его запястья. Пробегает пальцами по повязке, которая еще сохраняет влагу после душа.— Шрамы сойдут со временем, — говорит она. — Тебе нужно выставить их на воздух, на солнечный свет.Он молчит.Морган просовывает палец под повязку и гладит его кожу.— Шрамы на твоей спине уже прошли. Они белеют. Скоро станут чуть светлее, чем остальная кожа. Они будут едва заметны.Он ощущает ткань своей тенниски там, где она касается тела. В последнее время его спина перестала испытывать зуд. Он не уверен в том, что хочет исчезновения шрамов. Он нуждается в напоминании о том, кто он такой и что он сделал.— Они не то, что ты. Как бы они с тобой ни поступали, ты не поддался, ты остался тем же, каким был. Эти люди оставили на тебе свои следы, но не могли изменить тебя.Морган многого не знает. Если б знала, не говорила бы этого.Она подается вперед, наклоняется через стол и берет его за запястье. Вначале он сопротивляется, затем расслабляется и дает ей возможность снять красную повязку с запястья. Его кожа под ней побелела. Шрамы стали бледнее, чем остальная рука, рубцы превратились в белые жесткие нити рубцовой ткани. Она проводит по ним пальцами. Он хочет сказать ей, чтобы она прекратила это делать, не прикасалась к нему, но не говорит этого.Она держит его ладонь, сжимает ее в кулак, затем разжимает палец за пальцем. Потом берет другую его руку и тоже снимает с нее повязку. Гевин вытягивает руку, сгибает запястье и распрямляет пальцы.Морган покачивает двумя повязками, свешивающимися с ее руки. Они выглядят засаленными, мокрыми и грязными.— Я хочу выбросить это в мусорное ведро, — говорит она.Гевин не препятствует ей. Морган поднимается и идет к мусорному ведру под мойкой. Он наблюдает, как она открывает дверцу и выбрасывает повязки вместе с яичной скорлупой и кофейной гущей.Морган снова садится за стол и глядит на него с улыбкой.— Кончено, — говорит она.— Это не так легко.Он держит свое запястье, пытаясь прикрыть ладонью обнажившиеся шрамы.— Я не готов. Не могу их видеть… они будят воспоминания.Внезапно она наклоняется и хватает его за руки:— Прости. Я, глупая тварь, пытаюсь навязывать свои правила. Достать их? Я их постираю.Он мотает головой:— Нет. Они отвратительны в любом случае. Я подыщу что-нибудь другое. Есть старая рубашка, которую можно порвать.— Я найду тебе что-нибудь.Она оглядывает кухню. Ее взгляд перемещается с одного места на другое, как будто она ищет, что-то, чем немедленно можно воспользоваться. Затем смотрит вниз на свой подол. Ее глаза светлеют.— Мой пояс, — произносит Морган.Ее кимоно крепится на спине черным шелковым поясом. Она отводит руки за спину и пытается развязать узел.— Не надо, Морган. Все в порядке.— Я хочу отплатить тебе чем-нибудь. Ты подарил мне шоколад.— Но…Пояс развязан, и она кладет его на стол между собой и Гевином. На концах пояса вышиты крохотные красные драконы.— Дракон придаст тебе силу, — говорит она. — А красный цвет — счастливый.— Наверное, в Китае?Она пожимает плечами и встает, чтобы подойти к ящику кухонного стола. Кимоно, которое плотно облегало ее тело, теперь повисло свободно, но ткань достаточно широкая, и оно не раскрывается полностью. Морган берет из ящика ножницы и снова садится за стол.— Что ты делаешь?Она складывает пояс так, чтобы он составил две равные части. Затем разрезает его.— Вот, по повязке для каждой руки. Протяни руку.Гевин протягивает через стол одну за другой руки, и она обвязывает запястья половинками пояса. Каждая половинка оборачивается вокруг запястья несколько раз, и, когда она завязывает ее, на тыльной стороне запястья обозначается красный дракон.— Я потом зашью концы повязок, чтобы узлы тебе не мешали.— А твое кимоно?Морган снова пожимает плечами:— Приспособлю что-нибудь. Когда ты соберешься снять повязки, пришли их мне, я соединю обе половинки.Он покрывает ладонями повязки, одну за другой, сжимает их, ощущая новую ткань грубой кожей.— Спасибо, — благодарит он.Затем они вместе смотрят фильм, сидя рядом на диване. Они расслаблены, колени подобраны, не касаются друг друга. Морган зашивает концы повязок.После того как фильм заканчивается, Морган говорит:— Думаю, надо сходить и повидать Г. Н. Нам нужно разобраться в отношениях.Он кивает.— Поеду этим вечером и останусь на пару дней. Бар закрыт до 29 декабря.— Я закончу пока ремонт дома. Осталось немного работы.— И что тогда?Он пожимает плечами:— Тогда наступит Новый год.

Глава 28Шейла позвонила накануне Нового года.Рождество прошло в спокойной обстановке в доме родителей. Я ходила с ними на полуночную мессу в сочельник, они обменивались визитами с друзьями. Когда они уходили, я оставалась дома, перечитывала Джейн Остин и красила волосы в черный цвет. В Рождество мы вышли на прогулку вдоль побережья. Сияло солнце, легкие вдыхали холодный воздух. Когда вернулись, я помогала маме с приготовлением традиционных овощных блюд. Готовила вегетарианский соус к жареным орехам, которые она купила для меня в городском магазине здоровой пищи. На самом деле я не испытывала голода, но ела, потому что так было легче. Мама позволяла мне вести себя так, как хочу, но если бы я не ела, она бы от меня не отстала. Ни она, ни папа не задавали мне вопросов.Когда Шейла позвонила, я читала книгу. Мама принесла телефон в мою комнату. Пока Шейла говорила, я сидела у окна и смотрела в сад.— Кэт, надеюсь, ты не против, что я взяла с собой компакт-диск.Она сделала паузу, словно ожидая моей реакции, но я молчала, и она продолжила разговор:— Этот диск мне показался несколько странным. Я решила взять его и дать посмотреть кому-нибудь, кто в этом разбирается. Мел знает людей, знакомых с производством фильмов, домашнего видео и прочего.Она снова сделала паузу, поэтому я произнесла:— Гм, гм.— Словом, в Рождество, когда не было клиентов и студия татуировок была закрыта, Мел связался с одним парнем, который вчера просмотрел диск.Я бы разбила диск на кусочки, растоптала бы его каблуками. Мне не хотелось, чтобы она показывала диск кому-либо. Я чуть не наорала на Шейлу, чуть не швырнула телефонную трубку в окно.— И по словам парня, он почти уверен в том, что две части фильма смонтированы. Монтаж сделан искусно, но эти части не могли быть сняты в одно и то же время или даже в одном и том же месте.— Что ты имеешь в виду?— Дело в том, что во второй части фильма нет ничего, что способствовало бы опознанию Гевина. Он носит маску и не разговаривает. Невозможно увидеть его глаза. Вероятно, Гевина там нет.— Но почему?..Лучи солнца падали на заднюю часть дома, подсвечивая жасмин голоцветковый так, что он выглядел россыпью золота на кирпичах.— Не знаю почему. Это область психологии. Силовые игры. Вероятно, сюжет из Интернета.— А жертва? Это Бертран?— Не знаю. Но я выяснила, где живет его подружка. Один сотрудник журнала, с которым я связывалась, — старый друг их обоих — сообщил мне название бара, которым она владеет. Я позвонила туда, оттуда поступило сообщение автоответчика с номером ее мобильного телефона, по которому я и связалась с ней. Завтра поеду на встречу с ней. Ты присоединишься ко мне?Кирпичи светились оранжевым цветом, капли влаги на цветах жасмина сверкали серебром в лучах полуденного солнца.— Конечно, поеду.Я узнала ее, как только она открыла входную дверь. Это была женщина с картины, висевшей в квартире Хью Челленджера. На ней были старые джинсы и потрепанный черный свитер, волосы стянуты в конский хвост. И все же она имела утонченный вид.— Привет, я — Морган, — представилась она. — Входите.Мы сидели за ее кухонным столом, и она наливала нам кофе из кофейника.— Как я поняла, вы разыскиваете Гевина, — сказала она.— Наряду с прочим, — ответила Шейла.— Но его больше нет здесь. Я вернулась домой через две ночи и обнаружила эту записку.Она вынула из заднего кармана джинсов листок бумаги, развернула его и положила на стол. Я взглянула на почерк и вспомнила утреннее возвращение после вечеринки в Корнуолле.Текст записки состоял в следующем:«Морган, для меня настало время уходить. Кажется, я закончил все, что необходимо для ремонта квартиры. Покраска завершена, я снова повесил шторы и занавески. Может, ты хотела еще раз покрыть лаком пол в некоторых местах наверху, но это потерпит.Спасибо за то, что ты предоставила мне время, место и работу. Я действительно очень признателен. Но не думаю, что злоупотреблять этим было бы правильно. Рождество было прекрасным, но это не то, чего хотим ты и я. Тебе нужно разобраться с Г. Н. А мне, мне тоже нужно кое-что сделать, и что будет после этого, неизвестно. Прости за то, что не смог попрощаться лично. Но думаю, это к лучшему.С любовью, Гевин».Я перечитала записку дважды. Возникло много вопросов, на которые требовались ответы, но я не знала, с чего начать.— Кто такой Г. Н.? — спросила я.— Г. Н. — Бертран. Бертран Найт — мой парень. Мы пережили тяжелое время после его возвращения домой.— Знаю, — сказала Шейла.Но Морган смотрела на меня и не обратила на нее внимания.Она была так красива. Выше меня, уверена в себе. Она выдержала мой взгляд, и я понимала, что она хочет мне сказать больше того, что выражали слова.— А вы…— Я делю свое время. Держу бар «Водво» в городе. Из-за этого нужно быть половину недели здесь. Остальное время провожу в Чешире, с Г. Н.— Значит, Гевин находился здесь много времени один?— Гевин очень встревожен. О своем прошлом он не говорил ничего. Он никогда не упоминал Г. Н., за исключением тех случаев, когда дело касалось меня. Он все хранит внутри себя.У нее были темно-карие, почти черные глаза. Они излучали теплоту, которую я расценила как жалость ко мне.— Впрочем, он упоминал о вас, Кэт.Я опустила глаза:— В самом деле?— Да.— Он считает Г. Н. братом Бертрана, — сказала Шейла, и мы обе повернулись к Морган.Она была смущена:— У Бертрана нет брата.— Из пустыни Бертран слал электронные письма некоему человеку по имени Г. Н., что-то вроде дневниковых записей. Он сказал Гевину, что Г. Н. его брат. Гевин говорил об этом Кэт.Морган снова взглянула на меня, и я кивнула:— Верно. Гевин в действительности считает, что Г. Н. другой человек. По-моему, он полагает, что Бертран погиб.Морган покачала головой, словно пытаясь стряхнуть смущение.— Но мы говорили о Г. Н., о том, что он переживает. Как он мог не осознавать этого.— Вы называли его Бертраном?— Нет. Я всегда называю его Г. Н. Бертран его официальное имя.Шейла возразила:— Гевин уверен, что Бертран погиб. Ему и в голову не пришло бы, что Г. Н. то же самое лицо. Люди, которые снимали фильм, могли сообщить ему что-нибудь.— Фильм? — спросила Морган.Нам пришлось рассказать ей о диске и о том, каким образом он оказался в наших руках.— Где, вы говорите, эта квартира?Я сообщила ей адрес, уже зная, что она скажет.— Это квартира Г. Н.Она пошла в гостиную и что-то вынула из ящика стола. Это было фото, которое она положила на стол.— Этот человек, Хью Челленджер, выглядит так?Человек на фото был не так полон, выглядел моложе, но, несомненно, это был Хью. Я кивнула.— Так, это и есть Г. Н. Это Бертран Найт, человек, который ездил с Гевином в пустыню. Человек, с которым я живу пятнадцать лет.— И человек, который оставил для Кэт в своей квартире диск, на котором Гевин кого-то убивает.Морган повернулась к Шейле:— У вас этот диск с собой?— Да.— Мне можно посмотреть?Шейла вынула диск из сумки и передала ей.— Вы не будете возражать, если я останусь здесь? — попросила я. — Не хочу видеть это снова.Пока они отсутствовали, я пила крепкий черный кофе и оглядывала комнату. Работа Гевина была налицо. Его руки зачищали этот стол, красили оконные рамы и дверь. Я положила ладонь на деревянную поверхность стола и смогла ощутить тепло от своей чашки с кофе. Интересно, что здесь происходило на Рождество. Я понимала, что Морган сообщает мне малозначащую информацию. В конце концов, у него нет передо мной обязательств. Я даже не была его подружкой. Интересно, где он спал в этом доме. Что-нибудь сохранилось здесь от него?Когда они вернулись на кухню, лицо Морган выглядело бледным. Ее руки чуть дрожали. Она взяла сигарету из ящика стола и закурила.— Это не Г. Н… не Бертран. Я имею в виду того, которого убили. Но кто-то хочет, чтобы все выглядело так, будто это он. Вначале был он. Я узнаю его руки, шею. Я прожила с ним достаточно долго.— А кулон? — спросила Шейла.— Его. Он всегда его носит. Я подарила ему его, когда мы впервые встретились.Она глубоко затянулась, позволив дыму сигареты проникнуть в свои легкие.— Но в конце фильма… голова… — Она поперхнулась дымом или словами. — Это не его. Кого-то другого.Затем она повернулась к нам спиной. Дым от сигареты поднимается спиралью, вьется вокруг ее руки, прежде чем рассеяться в воздухе.Я подошла, встала рядом с ней и обняла ее за плечи.— Какая грязь, — сказала она, — какая чудовищная грязь!Морган сказала, что должна уехать. Она предполагала этой ночью быть в баре — канун Нового года был одним из самых напряженных временных отрезков года, — но сейчас она позвонила менеджеру бара и велела ему руководить работой.Я спросила, могу ли воспользоваться ванной комнатой, и, когда Морган дала необходимые наставления, попросила показать комнату Гевина.— Комната наверху. Поднимитесь по лестнице и направо, — ответила она, не глядя вверх.Я вдыхала запах свежей краски, который меня несколько разочаровал. Казалось, он поглотил все запахи Гевина. Стены оказались темно-зелеными, а деревянные поверхности и потолок сияли кристально-белой краской. Я не могла представить себе, что Гевин жил в этой комнате.Диван-кровать была сложена, но я все равно легла на него, зарыв голову в подушки и надеясь почуять его запах. Должно быть, он жил здесь очень беззаботно. Я не смогла обнаружить его запах в подушках, или в белых муслиновых занавесках, или на сосновых досках пола. Даже заглянула под кровать в надежде найти случайно оброненный носок, но не обнаружила ничего.Когда я спустилась по лестнице вниз, Морган и Шейла приготовились уходить.Шейла села на заднее сиденье машины, я — впереди, рядом с Морган. Мы не разговаривали. Я смотрела в окно на мелькавшие за ним картины природы, тихой и спокойной в эту мягкую зимнюю погоду.— У Гевина был с собой пакет? — спросила Шейла.Я совсем забыла про пакет.— Что за пакет?— Пакет из коричневой бумаги, адресованный господину Б. Найту. — Шейла рассказала Морган, как он исчез из лавки одновременно с Гевином. — Мы гадали, не взял ли его Гевин, чтобы вручить Найту лично.Морган пожала плечами:— Я ничего не видела, напоминающего пакет, но он, возможно, хранил его в сумке.— Если так, то он, вероятно, понес его к Г. Н.— Он ушел два дня назад. Если отправился туда, то уже прибыл на место.

Глава 29Я ожидала увидеть величественное здание с хорошо освещенной подъездной аллей и ступенями, ведущими к двери, обитой дубовыми панелями и снабженной массивным сигнальным молотком из меди. Могли быть также балюстрады, сад с подстриженными деревьями, даже павлины. Но ничего подобного не было. Дом был старый и просторный, с асимметричной современной пристройкой. Старая часть дома заросла диким виноградом, требующим стрижки. Подъездная аллея была несколько длинновата, но без сторожки у ворот. Просто дорога через поле в кромешной тьме, чуть в выбоинах. Имелась парковка на три или четыре машины, на которой стояли БМВ спортивной модели и побитый «лендровер». Морган припарковалась рядом с БМВ.— Так, машина Г. Н. здесь, — сказала она.Господин и госпожа Найт удивились, увидев нас, поскольку Морган предварительно не позвонила, чтобы предупредить о нашем прибытии. Они находились на кухне, слушая радио. Он сидел во вращающемся кресле, грея ноги у камина и закрыв глаза в полудреме. Она стояла у стола, погрузив в миску руки, которые до запястья покрывала мука.Морган не постучала, просто вошла в дом. Шейла и я остановились в дверях, не уверенные в том, что мы желанные гости.— Морган, дорогая, мы не ждали тебя. Надеюсь, ничего плохого не случилось в твоем баре. — Госпожа Найт держала перед собой руки в муке и помахивала ими Морган в знак оправдания невозможности заключить ее в объятия. Морган не обратила на это внимания.— Нет. С баром все в порядке. Просто мне нужно увидеть Г. Н. У меня есть несколько вопросов к нему. Он у себя в комнате?Супруги переглянулись, и госпожа Найт слегка прокашлялась. Господин Найт неуклюже заерзал в своем кресле.— Дорогая, он не там. Видишь ли, его ноге в последнее время стало лучше, и ему нужно иногда тренировать ее…— О чем вы говорите?— Он ушел прогулять собак, — резко ответил господин Найт.Морган тяжело опустилась в кресло. Казалось, она считает до десяти. Госпожа Найт дала знак, чтобы мы с Шейлой вошли.— Ладно, — сказала Морган, — мы подождем его. Он надолго?— Он ушел минут двадцать назад. Думаю, прогулка займет час. Он собирался зайти в деревне к Грину и поговорить с ним о починке изгороди на дальнем пастбище. Могу я предложить тебе и твоим подругам чай?Госпожа Найт отставила миску в сторону, чтобы помыть руки в глубокой кухонной раковине. Морган представила нас:— Кэт и Шейла ищут Гевина Редмэна. — Я заметила, что старые супруги слегка вздрогнули, когда услышали это имя. — Нас интересует, не приходил ли он сюда.Господин Найт замотал головой:— Здесь никого не было с тех пор, как ты приходила два вечера назад. Только мы втроем и собаки.— Мне кажется, он оставался у тебя, дорогая?— Он уехал, пока я была здесь. Оставил записку. Я полагала, он поехал встретиться с Г. Н.— Нет, как сказал отец, здесь никого не было. Зачем ему приходить сюда?Определенно, если бы Гевин пришел сюда, то встретил бы прохладный прием. Интересно, чем он больше провинился перед ними — эпизодом в Ираке или пребыванием в доме подруги сына.Обстановку нельзя было назвать непринужденной. Поскольку чай был готов, госпожа Найт вернулась к замешиванию теста и попыталась наладить разговор замечаниями о потеплении и его влиянии на садовые насаждения.Господин Найт не делал таких попыток. Когда мы пришли, он уменьшил громкость радио, но теперь увеличил ее вновь, снова сел в кресло, закрыл глаза и поставил свою ногу в шлепанце в опасной близости от жарких углей камина.Я оглядела кухню. Ее не украшали на Рождество, но в помещении было много открыток. Они стояли на каминной полке, висели на нитках над камином. Не было никаких признаков того, что Найты собирались праздновать Новый год.Морган не была расположена к разговору и предоставила возможность мне и Шейле отвечать на реплики матери Бертрана. Я отвечала несколько односложно, но Шейла и госпожа Найт сумели создать впечатление, будто участвуют в дружеской беседе. Они сосредоточились на обсуждении лучшего времени для подрезки роз, когда дверь открылась и вошел Г. Н. с двумя лабрадорами на поводке.Я уставилась на него. Он раскраснелся после прогулки и немного похудел с тех пор, как я видела его в Лондоне. Он был одет в джинсы и плащ. Но это был, несомненно, Хью Челленджер. Несомненно, это был тот человек, который вовлек нас в эту погоню за призраками и который вел Гевина неизвестно куда. После того как он появился в дверях, как я увидела удивленный взгляд на его лице, меня вдруг охватил гнев. До этого я держалась спокойно, стараясь вести себя уравновешенно. Но сейчас я впитывала гнев, как промокательная бумага чернила, красные чернила. Он поднимался от моих внутренностей к голове, затемняя зрение и распространяясь по всем членам.Г. Н. смотрел на меня. Я не колебалась. Стукнула чашкой о стол, прошла через кухню и залепила ему пощечину по лицу как можно сильней.Удар заставил его шею дернуться, голову — повернуться, но сам он не дрогнул.— Вы негодяй! Кто позволил вам играть человеческими жизнями?Я подняла руку и била его снова и снова. Он все еще не реагировал. Тогда я, потеряв над собой контроль, стала, как фурия, бить его в грудь и пинать в голени.Сквозь рыдания я кричала:— Негодяй! Подлец! Мерзкий негодяй!Он стоял неподвижно, как скала. Рыдания стали преобладать, а ярость затихать. Затем я почувствовала, как кто-то за спиной берет мои руки и слегка прижимает их к бокам.Голос горячим шепотом проникает сквозь мои волосы.— Хватит, Кэт, хватит. — И я упираюсь спиной в Морган.— Морган, дорогая. Какая катастрофа заставила тебя пренебрегать весь вечер выгодами пребывания в «Водво» ради этого визита?Даже я могла услышать, как дрожит его голос, произносивший эту саркастическую фразу.Г. Н. захлопнул дверь позади себя и шагнул в кухню. Я почувствовала, как в мою руку ткнулся влажный нос одной из собак. Г. Н. смотрел на Морган. Она все еще удерживала мои руки, а я шмыгала носом.— Наступает Новый год, ты знаешь, это вечер самой напряженной работы.— Ну почему же ты здесь?— Нам нужно поговорить.— Нам нужно поговорить. Прекрасно! Я принесу виски, и мы потолкуем, как прежде, ведь Новый год на носу.Он открыл буфет и достал полную бутылку виски, покрытую пылью.— Г. Н., не надо этого. Есть вещи, которые нужно обсудить.Морган отпустила меня, подошла к Г. Н. и взяла его за руку. Он смотрел на нее и улыбался, обняв за плечи.— Ну, дорогая, это может продолжиться до утра. Все-таки канун Нового года. Не будем омрачать вечеринку.Он достал шесть стаканов из мойки и расставил их на столе.— Это не для меня, дорогой, — сказала его мать.— Может, ты предпочтешь глоток хереса? Тебе придется что-то выпить по случаю Нового года, в честь этого неожиданного семейного торжества.— До утра это не терпит. Нам нужно поговорить сейчас, — повторила Морган.Г. Н. взглянул на Морган, и его лицо мгновенно утратило улыбку.— Поговорим позже. Этот разговор ждал месяцы. Может подождать и несколько часов. Теперь подойди, сядь рядом и выпей. По крайней мере, сделаем вид, что мы хорошо проводим время.Он стал разливать виски в стаканы.Я наблюдала за Морган. Она стояла, пристально глядя на Г. Н. Тело ее было напряжено, пальцы сжаты в кулаки. Затем напряжение внезапно исчезло. Она глубоко вздохнула, медленно закрыла и открыла глаза.— Ладно, давай выпьем. Но нам нужно поговорить, и поговорить сегодня вечером.Она подошла к столу и села рядом с Шейлой. Госпожа Найт согласилась взять стакан хереса. Бертран отнес стакан ее мужу, сидевшему у камина. Налил виски мне в стакан.— Кэт, мы можем подружиться хотя бы на короткое время?Он протянул мне стакан.Я не ответила и вышла из дома на улицу.Снаружи уже наступила холодная ночь. Я села на каменную ступеньку и закурила. Попыталась взглянуть на Г. Н. глазами Морган. Морган общалась с ним почти половину своей жизни. Она любила его. Она знала его до болезни. Ей хотелось исправить его, понять его, помочь ему стать лучше. Точно так я относилась к Гевину. Морган любит в Г. Н. как раз то, что меня только возмущает. Я попыталась сделать несколько глубоких вдохов.Мы сидели за столом, потягивая виски в различном темпе. Шейла пила очень медленно — я не уверена, что ей нравился виски. Г. Н. наполнял свой стакан и стакан Морган довольно часто, и бутылка быстро опустела. Я держалась среднего темпа, сознательно медля, опасаясь снова поддаться гневу, потерять самоконтроль.Г. Н. верховодил в разговоре. Он спрашивал Шейлу, как она отпраздновала Рождество, меня — как продвигается моя версия о древнем эпосе. И мы отвечали несколько неуклюже, как нерадивые музыканты. Он обсуждал с матерью вопрос о заборах на пастбище, с отцом — розыгрыши по радио. Он производил впечатление радушного хозяина. Все это время Морган сидела молчаливо и хмуро. Она пила виски и курила.Около полуночи я снова вышла из дома покурить. Госпожа Найт уверяла меня, что этого делать не нужно. Дым от моей сигареты мало что изменит в том смоге, который создала своим курением Морган. Но мне хотелось не просто покурить. Я нуждалась в свежем воздухе.Я отсутствовала минут пять, может, десять. Когда вернулась, все изменилось. Морган стояла, глядя на Г. Н., наливавшего себе виски.— Почему, черт возьми, ты мне не говорил об этом? — спрашивала она.— А ты не спрашивала. Никогда не спрашивала, буду ли я возражать, если ты бросишь здесь меня с моими родителями, а сама будешь вести свою жизнь, приходить, когда будет время.— Но ты сам хотел жить здесь. Не желал жить в моем доме.— Не хотел оставаться в одиночестве.Он говорил едва слышно. Молчание, последовавшее за его словами, опустилось на комнату, как снегопад, укрыв всех нас своим холодным покрывалом. Даже собаки легли на животы, уткнувшись мордами в лапы, подобрав под себя хвосты. Отец Г. Н. перестал вертеться в кресле.Прежде чем кто-нибудь нарушил молчание, по радио начался отсчет времени. Десять, девять, восемь… Г. Н. быстро проверил взглядом наличие жидкости в наших стаканах. Пять, четыре, три… Я взглянула на кухонные часы и заметила, что они спешат. Вторая стрелка уже перешла за цифру «двенадцать». Два, один, ноль.— С Новым годом!Г. Н. поднял свой стакан, и все последовали его примеру, чокаясь и выпивая. Даже господин Найт поднялся со своего кресла и присоединился ко всей компании. Г. Н. поцеловал Шейлу и меня в щеки, обнял родителей, затем повернулся к Морган и обхватил руками ее сопротивлявшееся тело.Теперь его голос звучал мягко и интимно.— Я боялся. Нуждался в том, чтобы со мной в доме все время находился кто-нибудь еще.— Если бы ты сказал мне это, — прошептала Морган.— Вот, говорю.Рука госпожи Найт дернулась, ее стакан наклонился, пролив на стол херес. Она вскочила и взяла полотенце, чтобы вытереть лужицу. Все наблюдали за ней.Когда стол был насухо вытерт, Г. Н. сказал Морган:— Пойдем спать.Она мгновенно согласилась, и они покинули кухню, не глядя на нас.За ними захлопнулась дверь, и послышался звук шагов, поднимавшихся по лестнице. Наверху открылась и закрылась другая дверь. Госпожа Найт выжала полотенце в раковину. Ее муж снова стал вращаться в кресле.— Слава богу, — произнесла госпожа Найт. Ее голос прозвучал громко, и я поняла, что радио выключено.Мы собрали пустые стаканы и поставили их в раковину. Госпожа Найт снова заткнула пробкой почти пустую бутылку виски.— Вам придется остаться на ночь, — сказала она приветливо. — Я не думаю, что эта пара появится раньше утра. Достану с мансарды спальные мешки, и вы вполне удобно устроитесь на диванах в передней.Она звякала посудой, убирая миски и кухонные принадлежности. Господин Найт тихонько мычал мелодию песни «Старое доброе время». Собаки улеглись поближе к камину по обе стороны от вращавшегося кресла.Передняя комната отличалась внушительными размерами. На полу новый зеленый ковер, у стен — серванты с хрустальной посудой и два больших дивана, обитые цветочной набивной тканью. Здесь стояли также два сочетающихся по цвету простых кресла и одно вращавшееся кресло. Я заметила, что этой комнатой не часто пользовались, и объяснила это тем, что госпожа Найт большую часть времени проводит в кухне. В этой комнате было что-то величавое, то, чего я ожидала от всего дома.Впрочем, диваны были удобны, и мы с Шейлой влезли в слегка сыроватые спальные мешки.— Мне нравится цвет твоих волос, — сказала Шейла, перед тем как выключила свет. — Сначала это шокирует немножко, но все же идет тебе.Довольно быстро она уснула. При лунном свете, проникавшем сквозь щель между занавесками, я едва различала движение ее ровно дышавшей груди. Сама думала о Гевине. Гадала, где он сейчас, мучится ли от одиночества или испытывает страх. Хотелось прижаться к нему, почувствовать покой и уверенность от ощущения взаимного тепла.Должно быть, я задремала, потому что была разбужена в предутреннее время шумом автомобильного мотора. Кто-то уезжал. Я встала с дивана, подошла к окну посмотреть. Увидела задние фонари машины, ехавшей по полю к дороге, и лучи желтого света, бившие из передних фар. Однако луна скрылась, и я не могла заметить, чья это была машина.Я поднялась по лестнице на цыпочках в туалет и на обратном пути столкнулась с Морган, шедшей из кухни.— Кэт?— Да.— Ты проснулась? Хочешь чаю?Мы вернулись на кухню, и Морган включила чайник. От углей в камине еще исходило свечение. Собаки спали, прижавшись друг к другу, у самой решетки. Когда чай был готов, мы выключили электричество и сидели при свете камина. Я — в кресле господина Найта, Морган на полу рядом с собаками. Она теребила пальцами их уши, а они вздыхали во сне.— Какая-то чертовщина творилась в эти последние несколько месяцев. Не уверена, что мы покончили с ней, то есть мы вдвоем.— И что теперь?— Мы поговорили. Откровенно поговорили о своих чувствах. У нас прочная основа для взаимных отношений — мы вместе пятнадцать лет. Думаю, у нас есть шанс, шанс на взаимопонимание.На ней была огромная серая тенниска и гамаши, она прижимала колени к груди. Тенниску натянула на ноги почти до самых лодыжек. Ее волосы рассыпались вокруг плеч, и хотя лицо оставалось бледным, на нем все же проступал румянец.— Мы с Гевином встретились совсем недавно, — сказала я.Она бросила на меня взгляд, но ничего не сказала. Затем стала снова смотреть на угли в камине.— Мне следует извиниться перед Гевином. И перед тобой тоже. Хотела вызвать ревность Г. Н., поселив в своем доме мужчину, хотя и наемного работника.— Это сработало? Он ревновал?Она кивнула.Так мы сидели некоторое время, попивая чай, глядя на игру света тлеющих углей, слушая дыхание собак.— Это Г. Н. уехал? — спросила я.На ее лице появилось выражение удивления.— Разве я не говорила? Он поехал на встречу с Гевином. У них договоренность об этой встрече. Он поехал, чтобы привезти его сюда на завтрак.Мои внутренности напряглись. Завтрак! Он состоится всего через несколько часов. Я чувствовала, как уголки моего рта ползут вверх.— Где они встречаются?— В любимом месте Г. Н. В небольшом ущелье, покрытом мохом и травой. Полагают, что там была легендарная зеленая часовня, обитель Зеленого рыцаря. Скалы расположены так, что напоминают лицо. Люди говорят, что это Зеленый рыцарь смотрит вниз. Место замечательное. И Г. Н. питает к нему особую привязанность.— Почему они встречаются именно там?— Шейла права. Дело в пакете. Гевин принес его для Г. Н из Уэст-Кантри и собирается передать ему.Внезапно я похолодела и вскочила на ноги. Внутреннее напряжение сошло.— Он говорил тебе, что в пакете?— Нет, не говорил. — Морган с любопытством рассматривала меня.— Г. Н. встречается с Гевином в Зеленой часовне на рассвете, в первый день Нового года?— Да. Он любит такие вещи, связанные с ритуалами и традициями. Ты находишь это странным?— Ты знаешь, как добраться до этой Зеленой часовни?Она кивнула.— Хорошо. Немедленно одеваемся. Нам нужно ехать туда, и побыстрей.

Глава 30Он просыпается рано в зимнем сумраке и быстро одевается. Его сон легок и без сновидений. Он знает, куда идет. Прошлой ночью направление указал хозяин «Розы и короны». Гевин бредет вниз по ступеням гостиничной лестницы, на морозный воздух.Тропинка вьется от главной дороги между холмами, когда же Гевин смотрит вверх, он видит темные контуры зубчатой горной породы, которая венчает вершины холмов. Это отнюдь не горный край. Холмы выглядят днем пологими и зелеными, но их вид обманчив. Среди деревьев лесистых склонов прячутся скальные утесы и неожиданные крутые спуски. Менее двух миль отсюда в стороне отвесные скалы, представляющие серьезный вызов даже для опытных альпинистов. Острые края вершин холмов дают ключ к разгадке таящихся здесь опасностей. По крайней мере первый этап его путешествия выпадает на дорогу, проторенный путь. Ко времени его прибытия к ущелью должен наступить день.Необычно идти одному по этой дороге во тьме. Здесь и там располагаются несколько фермерских домов, но они окутаны ночной мглой, окна пусты и слепы. Он слышит шевеление животных в хлеву, мимо которого проходит, храп в воздухе, хотя снаружи нет никаких животных. По пути не лает ни одна собака, молчаливы изгороди. С начала Нового года прошло несколько часов, и все в мире спит.У него нет факела. Он добирается до подъема дороги, где она петляет между тремя-четырьмя домами. Днем эти дома, должно быть, выглядели великолепно, но сейчас они прячутся в ночной тьме. Он шагает и смотрит, ожидая увидеть, как эти дома потихоньку сдвинутся с места. Впереди примыкающие к домам сады полнятся скрытной ночной жизнью. Отжившие стебли горделиво высятся над засохшей листвой у их основания, и покрытые инеем кусты слегка дрожат, хотя нет ни ветерка. Цветущие анютины глазки сбросили свой дневной коричневый цвет и слабо мерцают в горшках изящными серыми и лиловыми тенями.Он движется дальше, следуя по дороге, которая уходит вниз, и теперь слышит шум реки, клокочущей на дне долины. Пытается увидеть ее, но она укрыта ночной тьмой. Внизу темнее, чем было на склоне холма. Долина заполнена мглой, которая не просматривается глазами, как ни напрягай зрение. Он переходит границу графства, не замечая пограничного знака.Должно быть, он недалеко, за поворотом. Следуя рекомендациям хозяина гостиницы, Гевин переходит реку, остановившись на мосту, чтобы послушать шум ее яростного течения внизу. Затем дорога петляет, и вот, с правой стороны, дорога спускается на уровень поверхности реки.Ему надо следовать по этой дороге полмили, пока она не раздвоится, оставляя шум реки справа. Он позволяет своим ногам вести себя, на слух угадывает маршрут. Даже руководствуясь этим, он не замечает развилки, и только неожиданный подъем дороги по склону холма предупреждает его, что он идет неверным путем. Он возвращается, находит правильное направление и затем идет, кажется, в самое средоточие ночи.Верно, впрочем, что самый темный час выпадает перед рассветом. И самый холодный тоже. Следовать по этой дороге осталось немного времени, а затем он пойдет по тропам. В эти несколько минут следования между развилкой на дороге и турбазой в ее конце в небе произошла перемена. Пока еще она едва заметна. Он садится на каменное ограждение турбазы и закуривает сигарету. Пламя зажигалки ослепляет его на мгновение. Пока курит, прижимает к себе руки. Во время ходьбы он заставлял кровь циркулировать по телу, распределяя по организму тепло от мышц, но сейчас им овладевает холод. Он поднимается от камня, на котором сидит Гевин, захватывая кожу и кости. Холод остужает голову и шею, обездвиживает пальцы. Ко времени, когда выкуривается сигарета, Гевин едва способен выдерживать его. Но когда он оглядывается, то видит, что тьма уходит из долины, медленно появляется перед глазами ландшафт, как изображение негатива в проявителе.В голове тоже что-то меняется. До сих пор он был сосредоточен на одном, на хождении во тьме, на способности держаться на ногах, на определении маршрута. Но вместе со слабыми проблесками дневного света пришли мысли о предстоящей встрече. Он думает о пакете, который несет в сумке за спиной. О человеке, который должен его встретить. Он хочет сохранить присутствие духа. Движение взад и вперед во времени одинаково ненадежно. Он смотрит на турбазу, сейчас пустую, на гулкий корпус здания, который должен в свое время зазвучать разговорами и смехом. Пытается вернуться мыслями в то время, когда посещал подобные места. Он путешествовал один или с друзьями, делил с ними жареные бобы и сосиски, приготовленные на фабрике-кухне. Но его память не поддается контролю. Она порхает и мечется, ходит по кругу, постоянно вертится вокруг того, что он месяцами пытался избежать, вокруг зияющей дыры, пустоты в средоточии его бытия.Потому что есть вещи настолько ужасные, что память их не держит. Он читал, что все наши деяния, любой чих, каждая ложка еды, каждая улыбка друга фиксируется в нашем мозге и при наличии соответствующего стимула восстанавливается в памяти. Но какой стимул понадобится, чтобы вызвать в памяти ваш наихудший поступок? Мозг обладает самозащитой, а память настолько опасна, что может нарушить его баланс, его функции. Разве не в собственных интересах мозга уничтожить ее?Помнится, его втащили в комнату, где он увидел лежавшего на полу Бертрана, беспомощного, в этом нелепом оранжевом комбинезоне. Он даже запомнил, что его позабавила мысль о том, как был обескуражен Бертран мешковатой, бесформенной одеждой, которую его заставили носить.Затем пришло жуткое осознание того, чего они хотят от него.Они показывали ему в предшествующие дни другие видео. Противоречивые, неясные, непрофессиональные. Но все об одном и том же. Запуганные жертвы, пугающие люди в масках с ножами в руках. Они казались реликтами темных эпох, и он не верил, что эти видео реальны.Сейчас он может обонять страх Бертрана, пронзительный, сковывающий, животный. Когда они пытаются заставить его взять в руки нож, этот запах становится невыносимым. Никогда раньше он не обонял такого запаха, исходящего от Бертрана. Обонял только от самого себя. И он хочет сказать Бертрану: чтобы с тобой ни случилось, я не буду к этому причастен. Но он не доверяет своему голосу и удивляется тому, как четко он звучит, когда произносятся слова.— Убей меня, если можешь. Я не сделаю это. Никогда.Душа его вопит: нет, не убивай меня. Я не хочу умирать. Но это не те слова, что выходят. Все происходит так, будто кто-то другой написал сценарий диалога, некая холодная механическая часть себя самого. И эта часть руководит им.Его убьют, если он не сделает того, чего они хотят, и Бертрана они убьют в любом случае. Он понимает это. Ствол ружья упирается в его голову, прижимая верхушку уха. Тело внутри размякло. Он ощущает жжение и влагу в бедрах, обоняет вонь собственной мочи и, возможно, мочи Бертрана. В голове никаких мыслей.И все же голос продолжает звучать:— Ты можешь убить меня.Но они так и сделают. Не говори этого, потому что они так и сделают, взывает внутренний голос.Затем неожиданная суета. Удар прикладом ружья и резкая боль перед полным затмением.Вот что он помнит. Следующее, что вплывает в памяти, — это его пробуждение в тюремной камере и новый показ видео на тюремной стене. Стоящий на коленях сын и отец, отказывающийся убивать свое чадо, бессмысленная смерть, брат, который спасает свою жизнь. Вот все, что он помнит. Но сейчас все по-другому. Сейчас есть вещи, о которых он не знает, такие, например, как жив ли Бертран или мертв. А этот фильм ранит его, как волосяная рубашка поврежденную кожу. Он не может его смотреть, но мозг не в состоянии прервать показ. Даже когда он отворачивается, когда зажимает голову руками, когда громко кричит, чтобы заглушить звук фильма, он продолжается, проникает сквозь закрытые веки. Даже если бы из фильма исключили только муху, если бы он смог заставить мозг изъять ее из сценария, было бы не так плохо. Но муха всегда присутствует в конце фильма, перемещается через веки покойника в поисках влаги ради собственного выживания.Прежде чем они возвращаются, проходит несколько часов. К этому времени Гевин разодрал свою одежду и расцарапал руки и щеки, вызвав кровотечение. Он едва сознает это так же, как и то, что фильм кончился.Ему связывают руки за спиной и затыкают рот кляпом. Он не сопротивляется. Двое боевиков по бокам держат его в стоячем положении. Дверь камеры открывается, и показываются трое новых боевиков, ждущих приказа.Тюремная стена снова освещается, и в этот раз на экране появляются новые образы. В сцене, которую он помнит, происходит тот же диалог, играют те же актеры, тот же удар в голову. Но теперь он видит, чем это все заканчивается. Ему показывают часть фильма, которая была исключена из памяти. Ему показывают видео, где он убивает своего друга. Затем его заталкивают в заднюю часть пикапа и в течение нескольких часов везут сквозь ночную мглу, прежде чем выбросить его и его вещи на обочину дороги в двух милях от города.Сидя на стене у турбазы, Гевин видит, как фильм, который ему показывали, прокручивается в голове. Прежде он не позволял ему появляться. Память о нем сохранялась лишь в его подсознании, стучась в мозг в надежде войти, желая показать фильм. Но Гевин не допускал этого. Он не смог бы это вынести. Сейчас он впервые вывел память из подсознания и устроил ей смотр.Это оказалось не легче, чем в первый раз. Он резко встает и сует окоченевшие руки в карманы.Тропинка ведет к реке и, огибая турбазу сзади, уходит в поле. Гевин взбирается по перелазу. Небо светлеет у горизонта. Оно выглядит синим на фоне черных холмов. Здесь трава и деревья у поверхности земли затронуты слабым белым свечением, словно вымыты в слабом лунном свете. В поле спят коровы, которые тихо мычат во сне, когда он проходит мимо.Вскоре он приходит к большому буку, вытянувшему свои ветви навстречу наступающему дню. Здесь он вспоминает наставления Г. Н.За буком идти вверх по тропинке, которая ведет вправо от вершины холма, идти, пока не дойдешь до обнаженной скальной породы. Здесь имеется тропа. Она загибается к той тропинке, по которой ты пришел. Часовенка расположена несколько ниже этой тропы. Ее нельзя миновать.Когда Гевин поднимается на холм, становится светлее, цвет начинает оформляться в ландшафт. Холмы напротив теперь зеленеют, цвет коры деревьев вокруг него переходит от бурого к серебряному, день становится теплее, хотя солнце еще не поднялось над горизонтом.Скальная порода сверкает в этом новом свете. Он представляет в воображении другую прогулку, когда карабкается к вершине холма, чтобы сесть и съесть свой ланч, когда ощущает себя венцом творения. Но сейчас вершина холма — это маяк, указатель того, что цель его путешествия близка. Внезапно его внутренности сжимаются, и он старается продышаться. Сознает, что его руки дрожат, когда идет по тропе, ведущей к ущелью, но он простирает их вниз к холоду.Г. Н. прав, оно недалеко. Он чуть не проходит мимо, но останавливается и смотрит в зазор между скалами. Отсюда ущелье не видно, пока он не входит в него и не спускается по ступеням. Гевин считывает буквы его названия, выбитые на мшистой скале у входа. У него нет часов, и он не знает времени. Но уже рассвет, и он дошел до Зеленой часовни, где Г. Н. назначил место встречи.

Глава 31Ступени вырублены в скале грубо и неровно. Они холодны и ненадежны. Стены по краям скользкие и влажные от мха и водорослей. Он слегка трогает их кончиками пальцев, чтобы сохранять равновесие. На дне ущелья впадина, заполненная черной водой, загораживает вход. Вода покрыта тонким слоем льда. Она мелка, но он не может перейти ее без того, чтобы не промочить ноги. Ботинки водонепроницаемы, но ледяная вода проникает внутрь через верх. Его трясет от холода.Ущелье впереди изгибается, его края возвышаются по сторонам, оставляя в небе полоску бледного неба, дорожку над Гевином. Здесь в изобилии водятся мох, водоросли, печеночники и папоротники. Дневной свет пробивается вниз с трудом, и воздух кажется зеленым, как края ущелья. Имеются расщелины и небольшие пещеры, под зеленым гобеленом скрываются черные тайны. Он осторожно ступает по ледяным скалам и мерзлой грязи.За поворотом ущелье делится на два меньших прохода, один проход справа явно используется часто. Ступени ведут вверх, и, глядя в небо, Гевин видит высеченное на скале ветром и погодой огромное лицо. Зеленый рыцарь. Гевин читал о нем и знал, что он найдет его здесь, но все же удивился, насколько он походил на живого человека. Гевин думал, что его будет трудно разглядеть, что придется напрягать зрение, чтобы разобрать какое-то подобие лица, но на самом деле трудно было не заметить его. Оно массивно, основательно, с большим подбородком и густыми бровями. Рыцарь не вызывает желания бросить ему вызов. Он веками охраняет здесь часовню, порождая легенды, стихи и страхи.Гевин собирается взобраться по ступенькам и встать под рыцарем, но что-то его останавливает. Его правый бок коченеет, промерзая до кожи и корней волос. Он стоит как вкопанный. Медленно поворачивает голову и смотрит в другой проход ущелья.Он еще более зеленый, чем этот. Растительность разрослась в нем от краев до дна. Она более густая и покрывает скалы толстой, скользкой подстилкой и щупальцами. Просвет среди деревьев сверху позволяет свету проникать внутрь с ближнего конца, оставляя дальнюю часть прохода в глубоком сумраке. Ступеньки к ней отсутствуют. Попасть туда можно, карабкаясь по валунам. Но хотя Гевин ничего не видит там, он знает: туда ведет путь, который он должен пройти.Из моха на скалах сочится жидкость, когда он карабкается вверх. Он ощущает воду коленями, голенями и руками. Гевин останавливается и оглядывает проход на всю длину. Это тупик. Никто не пользуется этим путем, поскольку он ведет в никуда. Но здесь кто-то есть сейчас. В дальнем конце Гевин способен различить стоящую фигуру. Этот человек так же неподвижен, как скалы, как сам Зеленый рыцарь, но он сделан не из камня. Это человек, который завлек Гевина к часовне, к месту отмщения и возмездия, к месту мифов и исторических событий.— Г. Н.?Голос Гевина звучит так же слабо, как утреннее дуновение.Фигура не двигается с места, поэтому Гевин делает несколько шагов вперед. По мере приближения фигура становится яснее. Он видит человека в темных джинсах, пальто, черной шерстяной шляпе, плотно надвинутой на голову из-за холода. Приблизившись еще, он видит руки, засунутые в карманы, выдыхаемый из ноздрей пар. Подойдя еще ближе, Гевин видит красные пятна, выступившие на щеках человека из-за холода, шрамы на его шее, слезы в глазах. И вот их разделяет всего лишь фут.— Бертран?Выступившие слезы катятся вниз по лицу Бертрана.— Прости, — говорит он.Бертран крепко обнимает Гевина за плечи и трясет его.— Прости, прости, — повторяет он почти плачущим голосом.Хотя у Гевина перехватывает дыхание, он кое-что воспринимает из того, что происходит. Он смотрит на Бертрана и моргает как бы для того, чтобы прочистить глаза.— Ты же погиб, — шепчет он.Бертран прекращает его трясти и глядит ему в глаза. Затем они оба крепко обнимаются. Гевин ощущает щекой грубую ткань пальто, и оттуда, где ее смачивают слезы, исходит слабый запах псины.— Я видел, что ты умер.От шеи Бертрана идет тепло. Шрамы на ней заостряются вверху — видимые концы более протяженных шрамов на его теле, оставленные побоями. Но на шее нет горизонтального шрама. Голова Бертрана никогда не отделялась от его тела. Гевин чувствует биение его сердца.Бертран разжимает объятия и резко отворачивается.Стоя спиной к Гевину, он бормочет:— Прости. Я болен. Голова не работает, как надо.— Я видел, что ты умер, — повторяет Гевин.Он трогает руками лицо Бертрана. Тот отодвигается, поворачивается и возвращается, чтобы снова стать перед Гевином.Кроваво-оранжевое солнце только что поднялось над горизонтом. Оно посылает огненное свечение. Края ущелья позади, куда проникает свет, выглядят изумрудно-зелеными. Гевин ясно видит Бертрана, его черты, поры на коже, голубизну глаз, беспокойно двигающиеся руки.— Этот фильм поместили в Интернете, и я его скачал. Не думал, что ты найдешь его, склейка очевидна. Человек с ножом, убийца, не похож на тебя — он выше и шире.Гевин пытается вспомнить, но это было так давно. Когда его заставляли смотреть фильм, он почти не осознавал себя. Видел то, что от него требовали видеть.— Я думал, ты давно догадался, что Г. Н. был я.— Ты был Г. Н.?— Да, я Г. Н. Именно я писал тебе электронные письма.— Г. Н. — твой брат.— У меня нет брата. Есть просто я, Бертран, Г. Н. Одно лицо.У Гевина кружится голова. Он хмурится:— Но почему?..— Я ненавидел тебя. Ненавидел за то, что ты не убил меня.— Мне показали видео — я думал…— Мне хотелось, чтобы ты думал, что убил. Хотелось тебя уничтожить.— Не могу поверить, что ты здесь.Гевин трогает руку Бертрана, которая закоченела от холода. Бертран отдергивает руку и прижимает ее к себе.— Я бы убил тебя.Гевин смотрит Бертрану в глаза, они не бегают.— Если бы это был я, если бы прицелились ружьем в мою голову и я счел бы, что умру, то убил бы тебя.Гевин отворачивается:— Нет, ты…— Убил бы. В тот момент, когда мы были в этой комнате, если бы от меня потребовали что-нибудь сделать для своего спасения, я бы сделал это. Что бы это ни было.Их взгляды снова встречаются.— Вот почему я ненавидел тебя. Ненавидел твое великодушие, твою самоотверженность. Хотелось, чтобы ты узнал, чего это стоит.— Что стоит?— Знать. Знать без тени сомнения, что ты умрешь. Знать, что этот момент, эта тьма, это зловоние, этот каменный пол под коленями, эта Зеленая часовня — последнее, что у тебя остается. Навсегда. Я хочу… Я хотел, чтобы ты смотрел на смерть открытыми глазами, как я.— Я так и смотрел. У меня не было сомнений в том, что они убьют меня тоже.Бертран не обращает внимания на его слова и продолжает:— Я хотел, чтобы ты поверил в мою готовность убить тебя. Вот почему я попросил тебя принести мне пакет.— Пакет! Я совсем забыл. Он у меня.Гевин вынимает пакет из сумки и протягивает Бертрану. Тот берет его, не сводя взгляда с лица Гевина.— Хочешь узнать, что в нем?— После того как я таскался с ним полгода? Конечно хочу.За Гевином лежит ствол упавшего дерева. Они садятся на него рядом. Покрывающий ствол мох насыщен влагой, и их брюки мгновенно промокают. Гевин почти не замечает этого.Пакет обернут коричневой бумагой, протертой местами до мягкости ткани. Имеются небольшие разрывы, а в одном углу — дырка, из которой виднеется пузырчатая пленка. Бертран разрывает бумагу. То, что находится внутри, много уже размера пакета. В нем много пузырчатой пленки.Бертран медленно разворачивает сверток. Появляется деревянная рукоятка длиной полтора фута, но передняя часть предмета все еще плотно укрыта ватой. Даже когда кончается пузырчатая пленка, остается овальный чехол из жесткой кожи, скрывающий ее форму. Но у Гевина уже складывается представление о том, что это может быть.Бертран расстегивает застежки и вытаскивает из чехла топор. Он великолепен. Топорище выгибается от рукоятки, его лезвие расширяется до заострения. Оно сияет серебром и украшено сложной кельтской вязью. Лезвие помещено в кожух, который Бертран снимает. Лезвие поблескивает, притягивает низкие лучи утреннего солнца, отражая их на лицо Гевина и слепя его.— Чудная вещь!— Это точная копия кельтского бородовидного топора. Боевой топор, им сражаются и убивают.— Им можно нанести много вреда.Бертран слегка проводит пальцем по лезвию топора.— Можно кого-нибудь убить.Бертран вскакивает и размахивает топором в воздухе. Гевин следит в восхищении, как блестящее лезвие рассекает воздух широкими дугами слева направо и наоборот. Затем взмахи прекращаются.— Как у тебя складываются отношения с Морган?— Морган? — Где-то вдалеке начинают петь птицы, но он внезапно ощущает легкими воздух в ущелье, неподвижный и холодный. — Бог мой, если ты Г. Н., то она твоя…— Да.Гевин смотрит на Бертрана, но его лицо непроницаемо.— Ты жил с моей подружкой. Как это случилось?— Я жил с ней не в этом смысле. Помогал ее ремонтировать дом. Мы прекрасно ладили.Бертран держит топор перед собой и вращает его руками по очереди, так что лезвие медленно поворачивается, посылая зайчики, которые мелькают на краях ущелья.— Должно быть, вам было удобно друг с другом?— Да.Бертран размахивает топором над головой, затем опускает его так, что он впивается в ствол дерева в нескольких дюймах от Гевина. Тот его разглядывает. Лезвие вошло в дерево на три-четыре дюйма. Гевин медленно поднимает голову, чтобы взглянуть на Бертрана, который все еще держится за рукоятку топора, и его прошибает пот.— Мы беседовали по вечерам. Составляли друг другу компанию. Больше ничего не было.Бертран начинает вытаскивать топор. Лезвие прочно засело в дереве, но, наконец, ему удается его вытащить. Он держит топор перед собой, жало лезвия покоится на стволе дерева. Бертран опирается на рукоятку, как будто это палка.— Я слышал, что ты весьма благополучный домосед. Посещения «ИКЕА». Ремонт «умелыми руками» до позднего вечера. Должно быть, это доставляет удовольствие. Вы чувствовали себя как новобрачные.Прежде чем Гевин смог ответить, Бертран снова взмахнул топором, всаживая его на этот раз по другую сторону от Гевина. Тот делает глубокий вдох и чувствует, как по его телу ползут мурашки. Он смотрит на Бертрана, который тянется к топору, пытаясь вытащить его из дерева.— Понимаешь, все было не так. Я работал на Морган и делал то, что она просила меня сделать. Она нечасто бывала дома. Мы ладили — она замечательная женщина. Но она любила Г. Н., то есть тебя.Бертран рывком освобождает топор. Садится на ствол дерева рядом с Гевином и кладет топор на колени.— А как насчет Рождества? Вы его хорошо провели вместе?Бертран говорит спокойно.— Она ходила на встречу с Г. Н… на встречу с тобой. У меня это все еще не укладывается в голове. Не могу поверить, что Г. Н. — это ты и ты здесь.— Сначала она была с тобой.Что Морган ему рассказывала?Гевин смотрит на Бертрана, но тот избегает встречного взгляда. Он наблюдает, как переливается блеском лезвие топора в солнечном свете.— Я пережил ужасное похмелье в день Рождества. Спал почти до времени ланча, думаю, она тоже. Мы поздно позавтракали и смотрели рождественскую телепередачу. Я подарил ей немного шоколада.— Чем ответила она?— Ничем.Бертран сует ему топор.— Вот, попробуй его на вес.Гевин вытягивает руку, чтобы взяться за рукоятку топора. На его запястье обнажается шелковая повязка. На ней четко различается красный дракон. Бертран отпускает рукоятку топора раньше, чем Гевин может ухватиться за нее. Топор падает вниз. Тяжелое лезвие ранит его бедро, прорезая ткань брюк и плоть под ней. Бертран подхватывает топор, но слишком поздно. Гевин осматривает рану. Ему холодно. Рана почти в дюйм глубиной. Края разрезанной плоти скрываются под внезапным наплывом крови.Бертран вскакивает на ноги:— Черт! Вот черт!Ткань брюк Гевина пропитывается кровью.— Боже, ты меня порезал, — говорит Гевин слабым голосом. Кровь распространяется по коже бедра. Он не может оторвать от нее взгляда.Бертран сбрасывает пальто, снимает свитер и рубашку. Рвет ее надвое. Гевин видит, как он перевязывает его рану, сжимая края пореза, крепко стягивая узлом концы ткани. Ощущается сильная боль. Она гораздо сильнее, чем в тот момент, когда падал топор. Его тошнит, он хватается за плечо Бертрана, чтобы не потерять равновесия.Бертран обвязывает рану другой полосой от рубашки. На первой уже проступает кровь.— Дай мне эти штуки с твоих запястий.Гевин снимает их дрожащими пальцами, и Бертран повязывает их жгутом на бедре поверх раны.— Ты сможешь идти?Гевин не знает, но кивает в знак того, что сможет. Иначе отсюда не выберешься. Бертран помогает ему встать.Гевин не может ступить на раненую ногу. Он тяжело наваливается на Бертрана, и они медленно идут вдоль подножия ущелья. Видимость мутнеет, а воздух кажется темно-зеленым. Ему кажется, что он пробивается сквозь завесу мха, который обтирает его лицо влажной щеткой. Полупрозрачные листья забиваются в ноздри, горло, мозг.— Морган рассказывала, что ты оказал ей большую помощь в последние недели, — говорит Бертран.Ступени станут непреодолимым препятствием. Он не сможет по ним подняться.— Больше чем я, — добавляет он.Они подошли к ступеням.— Ты ведь не думаешь так, — шепчет Гевин.Бертран идет впереди, ведет Гевина под руку, наполовину поднимает его на каждую ступеньку, отступая назад. На полпути зеленый воздух становится красным. Гевин чувствует, что падает, но Бертран притягивает его ближе к себе и держит, пока ощущение не пропадает. Это такое живописное, древнее место. Он делает напряженное глотательное движение и смотрит в лицо Бертрана.— Морган любит тебя.— Знаю. Кэт тоже любит тебя. Ты еще можешь идти?Кэт. Между ними нет никаких препятствий, если она еще любит его. Сквозь боль Гевин ощущает что-то в своей груди, что-то, похожее на крохотный пузырь или бусинку, что-то важное и деликатное. Он едва ли заметит, если оно исчезнет.— Теперь все в порядке.Бертран тащит его, Гевин отталкивается здоровой ногой. Они выбираются наверх.Спуск по склону холма легче. Бертран снимает шарф и обвязывает им ногу Гевина поверх порванной рубашки, которая уже испачкана в крови. Он хочет воспользоваться и свитером, но он слишком неудобен. Гевин тяжело опирается на него, и, обняв друг друга, они движутся по тропе, словно участвуют в нелепой гонке на трех ногах. Когда тропа слишком сужается, они идут не вровень, но боком.Дважды Гевин просит остановиться для передышки, опирается на скалу или дерево. Однако Бертран выглядит встревоженным, хочет продолжать движение. Он несет рюкзак Гевина, в котором лежит топор, наспех обернутый в обрывки пузырчатой пленки.Наконец они снова поравнялись с рекой. Видят за деревьями крышу молодежной турбазы.— Там я припарковался. Мы почти на месте.Солнце уже поднялось высоко в небо, и поля сверкают светом новорожденного дня, они окрашены белым инеем, похожим на нежный пух на коже младенца.У турбазы припаркованы две машины, а не одна. БМВ Бертрана покрыта инеем, от другой же машины идет дым. Ее двигатель только что заглушили. Дверцы открываются, выскакивают две фигуры и мчатся им навстречу.Сквозь дымку Гевин различает бегущие ноги и обеспокоенные лица. Он слышит голос, зовущий его по имени. Птичьи трели приветствуют новый день. Он вспоминает о бусинке счастья, предусмотрительно заложенной внутри его, и обнаруживает, что, несмотря на боль, она все еще на месте.

Глава 32Вскрыв шкатулку, король Артур отправил рыцарей искать по всей стране молодого рыцаря, который произвел на него такое сильное впечатление во время турнира. Но прошло много месяцев, а рыцарь так и не был найден.Однажды королева выехала за пределы дворца на конную прогулку. В это время с дерева внезапно поднялась стая птиц и напугала лошадь. Молодой жеребец понес Гвиневеру, которая вцепилась в его шею как можно крепче. Слуги помчались за ней, но ни одна из их лошадей не могла сравниться с ее жеребцом, и в течение нескольких минут они потеряли ее из виду. Она накренилась в седле и неминуемо должна была упасть с лошади, когда заметила, что рядом с ней скачет галопом конь черной масти. Его всадник схватил ее поводья, вскоре они остановились.Королева Гвиневера устыдилась своего страха и намеревалась дать спасителю несколько монет и немедленно расстаться с ним. Когда же она взглянула ему в лицо, то крайне удивилась.— Вы кто? — спросила она.— Я слуга вашего величества, а также вашего господина, великого короля Артура. Я благодарно и смиренно готов служить вам, миледи.Она не обращала никакого внимания на его обходительные речи, но всматривалась в него все напряженнее, смущая его.— Вы молодой рыцарь, которого ищет мой муж. Вы тот, кто победил всех на последнем турнире.Теперь молодой человек выглядел встревоженным по-настоящему.— Но, миледи, мне кажется, хотя я лично не присутствовал на турнире, что рыцарь, о котором вы говорите, скрывал свою внешность, его лицо было закрыто.— Тем не менее именно вас разыскивает мой муж. Вы должны немедленно сопровождать меня в замок.Молодой человек подчинился, и, когда они ехали молча рядом, королева, улыбаясь, бросала на рыцаря частые взгляды.Когда они прибыли в замок, во дворе толпились рыцари и оруженосцы, готовые ехать на поиски Гвиневеры и ее лошади. Королева и рыцарь въехали незамеченными, но, когда королеву заметили, она, ни на кого не глядя, велела рыцарю подняться по лестнице в палаты короля.Она открыла дверь в зал и произнесла:— Я нашла его.Артур был поглощен беседой с сэром Бедевером, одним из старейших и мудрейших рыцарей, и встретил слова королевы с некоторым раздражением. Когда же он увидел молодого рыцаря, сопровождавшего королеву, умолк и пристально посмотрел на него, как прежде это делала Гвиневера.— В этом нет никаких сомнений.Он поднялся, прошел через зал и заключил смущенного рыцаря в объятия:— Добро пожаловать! Добро пожаловать в мой дом, который с этих пор будет и твоим домом.— Но как они узнали его? — спрашивает Кэт. Она говорит прямо ему в ухо, вызывая покалывание в его шее. Он прижимает ее к себе.— У тебя совершенно нет терпения! Слушай, и тебе все станет ясно.Она ущипнула его, но больше ничего не говорила.Молодого человека провели в один из лучших залов замка, где ему выдали одежду принца и где слуги ждали его приказаний. Ему сказали, что в его честь будет дан пир.— Почему король так заботится обо мне? — спрашивал он слуг. Те не смогли ответить, но сказали, что король мудр и знает почему.Когда тем же вечером рыцарь вошел в зал для пиршеств, он был полон людей и оглушающего шума. Вдоль каждой из сторон зала были сооружены длинные столы, за которыми сидели рыцари и их дамы. Все эти рыцари принадлежали к ордену Круглого стола. Во главе общего стола стоял стол короля, за которым восседали Артур с Гвиневерой, блистающие в монарших одеждах. Рядом с Гвиневерой сидел старик с седой бородой и добрым лицом. Рядом с Артуром стояли два кресла: одно — пустое, в другом сидела женщина.Сюркот, именно так звали молодого человека, чувствовал, что не может оторвать взгляда от глаз этой женщины, и, пока они смотрели друг на друга, голоса в зале стали затихать. Через мгновение воцарилось молчание.Король Артур поднялся:— Выйди вперед, молодой рыцарь.Сюркот сделал так, как ему сказали, прошел весь зал и остановился перед королем Артуром, от которого его отделял стол. Но хотя он знал, что не должен спускать взгляд с короля, ему было трудно удержаться, чтобы не бросить взгляд на леди.— Кто это? — спрашивает шепотом Кэт.— Ш-ш-ш! Говорит король Артур. Не ты ли тот рыцарь, который этим летом победил на турнире и исчез, не раскрывая своего имени.Сюркот склонил голову:— Я, ваше величество.— Не ты ли, перед тем как скрыться, передал мне на хранение шкатулку?— Я, ваше величество.— Тебе известно содержимое шкатулки, посланной мне императором Рима?— Нет, ваше величество, мне было поручено доставить шкатулку в ваши руки, не интересуясь ее содержимым, и я выполнил свой долг, как требовалось.— Весьма достойно, весьма похвально. Это значит, что ты не имеешь представления о своем происхождении.— Сэр, — Сюркот напряг спину и смело посмотрел в лицо короля, — меня зовут Сюркот, и я сын Виамунда из Италии.— Нет, — сказал король.По залу прокатились рокот и шепот, которые внезапно оборвались, как только король нахмурил брови.— Виамунд вырастил тебя как сына, но он не был твоим отцом. Ты — Гавайи, сын Лота, внук Утера Пендрагона, моей крови. Молодой человек, я твой дядя, а эти прекрасные люди, сидящие здесь за этим столом, твои подлинные родители, Лот и моя сестра Анна.Шум в зале снова усилился, но на этот раз король ничего не сделал, чтобы его унять. Сюркот смотрел на женщину рядом с Артуром. Сомнений быть не могло. Сходство между ней и им самим было поразительно.Она поднялась со своего места и протянула к нему руку:— Ваше место здесь, Гавайи, между мной и королем. — Ее голос был нежным и низким. Он напоминал о тепле, комфорте и отдыхе после битвы.Лот подошел и встал рядом с женой. Сюркот перепрыгнул через стол и обнял сначала отца, затем короля, своего дядю, потом мать Анну. Только когда он сел на свое место, Артур встал и протрубил в рог.— Начнем пир!Когда его голос замолк, она оперлась на локоть и посмотрела вниз на подушку, на его лицо.— Это окончание истории?— Конечно нет. Это только начало.Она снова опустилась на кровать и удобно устроилась у него под мышкой, уткнувшись лицом в шею. Он закрыл глаза, и темноту под веками разогнал дневной свет из окна. Он открыл глаза. Дневной свет все еще наполнял комнату ярким сиянием.Анна Чилверс

Примечания

1

«Кукурузная бумага» (фр.).

2

Я крещу тебя не во имя (лат.).

3

Следственное управление по борьбе с мафией.

4

Associazione Generate Italiana Petroli — Всеобщая итальянская компания по эксплуатации нефтяных месторождений и заводов по переработке нефти.

5

Вы знать в Италии, не так? (искаж. фр.).

6

Ишмаэль: он велик (фр.).

7

Дорогой Жорж, И. устроит в Париже, как мы и проработали. Тебе только надо позаботиться о своих последних обязанностях в Гамбурге, а потом… (англ.).

8

Национальное агентство печати.

9

Серое преосвященство (фр.).

10

Терроне (ит. terrone) — так в Италии северяне называют южан. Слово происходит от «terra matta» — «сумасшедшая земля».

11

На старт, внимание, прочь (ит.).

12

Так на сленге называют карабинеров.

13

Орден Восточного Храма — широко известная масонская ложа (лат.). Алистер Кроули долгое время был ее верховным главой.

14

«Уровень духа» (англ.).

15

«О чудесах мира» (лат.).

16

Спинномозговая жидкость.

17

Так в книге — sem14.

18

Ишмаэль — самый великий (англ.).

19

Это «Атомиум», мсье (фр.).

20

«Строение Шпаак» (фр.).

21

«Строение Спинелли» (фр.).

22

Istituto di Studi politici, economici e sociali — Институт политических, экономических и социальных исследований (ит.).

23

«Бесконечная шутка» (англ.).

24

Одно из американских телевизионных шоу.

25

Греческая анисовая водка.

26

Литр красного вина (греч.).

27

Приятель (греч.).

28

Иванка Трамп (род. в 1949 г.) — лыжница, чемпионка Олимпийских игр 1968 г., позже — фотомодель и глава ювелирной фирмы.

29

Неарх (г. рождения неизвестен — ок. 312 г. до н. э.) — греческий полководец, сподвижник Александра Македонского.

30

Моя вина (лат.).

31

Таковы факты (лат.).

32

Перевод Б. Пастернака.

33

Лови момент (лат.).

34

Плака — старейший район Афин, вблизи Акрополя.

35

Морская сажень — 182 см.

36

В ирландском и шотландском фольклоре привидение, завывания которого под окнами дома предвещают его обитателю смерть.

37

Извините (греч.).

38

Главная улица (греч.).

39

«Планеты» — произведение английского композитора Густава Хольца (1874–1934).

40

Госпожа, здесь — хозяйка (греч.).

41

Блюдо из мяса, макарон, сыра и томатной пасты (вариант лазаньи).

42

Нет! (греч.).

43

Ессеи — еврейская религиозная секта (II в. до н. э. — конец I в. н. э). Верили в необходимость личного благочестия и удаления от повседневной жизни, а также в посмертное воздаяние; составляли обособленное и замкнутое братство.

44

Зелоты — социально-политическое и религиозное течение в Иудее, возникшее во 2-й половине I в. до н. э.; выступали против римского владычества и местной иудейской знати.

45

Альрауне — немецкий эквивалент слова «мандрагора», растения, корни которого напоминают человеческую фигуру и, по преданию, являются живыми существами, в частности, визжат, когда их выдирают из земли. Мандрагора растет у подножия виселиц и обладает разными мистическими и возбуждающими свойствами.

46

Известным делом (фр.).

47

Организации, занимающиеся проблемами психологической поддержки.

48

Уильям Хогарт (1697–1764) — английский живописец, график, теоретик искусства. Основоположник социально-критического направления в европейском искусстве.

49

Кристофер Марло, «Мальтийский еврей».

50

Обязательными (фр.).

51

Ганс Гейнц Эверс (1871–1942) — немецкий писатель и поэт, автор множества мистических рассказов и романов, наиболее известными из которых являются «Паук», «Альрауне», «Смерть барона фон Фриделя». Был принят в национал-социалистическую партию самим Гитлером. Несмотря на это, был обвинен в симпатии к евреям, и его книги были запрещены.

52

Бригитта Хельм (1908–1996) — немецкая актриса, самый известный фильм — «Метрополис» (1926). Сыграла главную роль в фильме «Альрауне» 1927 года.

53

«Ист Лини» — мелодраматический роман английской писательницы Эллен Вуд (1814–1887).

54

Уильям Шекспир. Генрих VI, часть 2. акт 6, сцена 2.

55

Кордовая ткань — плотная хлопковая ткань с примесью льна.

56

Баллада о детях, брошенных умирать в лесу злыми родственниками. Действие баллады происходит в лесу Уэйленд.

57

Элен Беатрис Поттер (1866–1943) — известная английская детская писательница и художница.

58

Блумсбери — район Лондона и особняк, получивший свое название по имени первого владельца. В начале 1900-х годов здесь встречались писатели, художники и ученые, входившие в группу «Блумсбери». Самыми известными из них были: Леонард и Вирджиния Вулф, И. М. Форстер, Роджер Фрай, Ванесса и Клив Белл, Дункан Грант и другие.

59

«Дербетт» — ежегодный британский каталог самых влиятельных людей страны

60

У. Шекспир. Трагедия о Гамлете, принце Датском. Акт И. Сцена 2. Перевод К. К. Романова.

61

Хэмпстед — район на севере Лондона.

62

Уайтчепел — бедный район Лондона.

63

Магазин предметов домашнего обихода

64

Остров Авалон — «земной рай» кельтских легенд; по некоторым из них там похоронен король Артур, по другим, он продолжает жить там вместе со своей сестрой феей Морганой в ожидании времени, когда он возвратит себе престол

65

Имена совпадают с названиями растений фиалка и щавель.

66

Имена совпадают с названиями растений плющ и фиалка.

67

Мафекинг — город в Южной Африке, осаждаемый в англо-бурскую войну. Ледисмит — город в Южно-Африканской Республике.

68

«Христианская наука» — протестантская секта. Основана Мэри Б. Эдди в 1866 г. сначала как движение, затем как самостоятельная церковь в 1879 г. и окончательно реорганизована в 1892 г. Основана на вере в духовное излечение с помощью Слова Христова от всех физических и духовных грехов и недугов.

69

«Пузырь южных морей» — кризис фондового рынка Великобритании 1720 г. в результате значительного падения цен Компании южных морей после их спекулятивного роста; является примером финансовой пирамиды

70

В оригинале обыгрывается несколько значений слова stew.

1. Рагу, блюдо из тушеного мяса или рыбы (обыкн. с овощами, рисом и т. п.) и 2. Во мн. числе, устар: публичный дом, бордель.

71

От автора:

Стихотворение А. Э. Хаусмена «Шропширский парень» (1896) воспроизводится в книге с согласия The Society of Authors as the Literary Representative of the Estate of A. E. Houseman.

72

Врата… слоновой кости и простого рога — вергилиевские врата сна: из рога и слоновой кости. Одновременно являясь вратами Разума, одни распахиваются перед преисподней, другие открываются к неправдоподобным сновидениям, фантазиям и мечтам.

73

Персонаж романа Ч. Диккенса «Повесть о двух городах».

74

Художественное училище при Лондонском университете.

75

Благотворительные фонды.

76

Премия Фокса Тэлбота присуждается за удачный дебют в фотографии

77

Олдерсмастонский поход — поход против распространения ядерного оружия, 1960.

78

Мария Текская — королева английская, жена Георга V

79

Члены семьи Пастон, Сэмюэль Пепис — авторы дневников и писем, содержащих описания исторических событий своего времени

80

Балаклавский шлем — черная вязанная шапка, ведет свое название от сражения при Балаклаве

81

Герберт Генри Асквит — британский премьер-министр

82

Дэвид Ллойд Джордж — британский и государственный политический деятель, сторонник войны

83

Флоранс Найтингейл — легендарная сестра милосердия

84

Сэр Генри Ирвинг (1838–1905) — знаменитый английский актер и режиссер, управлявший одно время театром «Лицеум» (1878–1903)

85

Три Герберт Бирбом (1853–1917) — английский актер, антрепренер, режиссер

86

«Анна из пяти городов» — роман Арнольда Беннета (1867–1931)

87

Паупер — человек, лишенный средств к существованию.

88

Злые Щели — место в преисподней, название круга восьмого в дантовском аде и у Мильтона в поэме «Потерянный рай».

89

Талиесин — легендарный кельтский поэт, певец, бард

90

Мабиногион — книга старинных кельтских сказок и преданий

91

Зеленый рыцарь по-английски Green Knight.