– Ты умеешь определять координаты по старинным картам?

Практичная. Это точное слово. Она была практичной женщиной, все у нее по полочкам разложено. Можно подумать, слегка забавляясь, решил он, что она нанимает меня на работу.

– Если ты имеешь в виду карты Уррутии, то у него погрешность в одну минуту по широте означает ошибку в одну милю… – Он поднял руку перед собой, словно показывая по воображаемой карте. – В море всегда все относительно, но попробовать бы я мог.

И он погрузился в размышления. Ну вот, кое-что начинает проясняться. Зас снова лизнул руку, которую Кой протянул за стаканом, стоявшим на столике.

– В конце концов, – он отхлебнул тоника, – это моя профессия.

Она сидела нога на ногу и покачивала ступней, затянутой в черный чулок. Склонив голову набок, она смотрела на Коя, это означало, как Кой уже знал, что она что-то обдумывает или рассчитывает.

– Поработаешь на нас? – Она по-прежнему пристально смотрела на него сквозь дым своей сигареты. – Мы тебе заплатим, разумеется.

Несколько секунд он сидел с открытым ртом.

– Ты имеешь в виду: на тебя и на твой музей?

– Вот именно.

Он отставил стакан, закрыл рот, взглянул в преданные глаза Заса, оглядел комнату. Внизу, на улице, за автозаправочной станцией «Репсоль» и вокзалом Аточа, виднелась сложная вязь железнодорожных рельсов, освещенных лишь местами.

– Похоже, тебя это не очень привлекает, – прошептала она и презрительно улыбнулась. – Жаль…

Она наклонилась, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, свитер натянулся, обрисовывая ее фигуру. Бог ты мой, подумал он. На нее почти больно смотреть.

– Да нет, – сказал он. – Ты меня просто ошарашила, – и он скривил губы. – Вряд ли твой капитан второго ранга, твой шеф…

– Это мое дело, – перебила она. – Я сама могу подбирать сотрудников.

– Знаешь, на Военно-морском флоте, наверное, достаточно компетентных людей, не сажавших свое судно на мель…

Она посмотрела на него долгим взглядом, и он сказал себе: приехали, приятель. Поднимайся и застегивай тужурку, не то дама выставит тебя пинками.

Ты этого заслуживаешь – за свое остроумие и длинный язык. За то, что ненормальный и вообще дурак.

– Послушай, Кой, – она впервые произнесла его имя, глядя ему в глаза. – У меня есть одна проблема.

Я провела исследование, я владею теорией и необходимыми сведениями… Но чтобы реализовать это, мне необходимо кое-что еще. Море я знаю по книгам, кино, пляжам… По моей работе. Конечно, есть и книги; прочитав их, ты как бы переживаешь шторм в открытом море или стоишь рядом с Нельсоном в битве при Абу-Кире или Трафальгаре… Но мне нужен еще кто-то… Кто окажет мне практическую поддержку. Обеспечит, так сказать, связь с реальностью.

– Это я прекрасно понимаю. Но все это тебе может предоставить министерство Военно-морского флота. Почему бы тебе не попросить их?

– Я и прошу. Тебя. Ты – не военный. Ты один. – Она оценивающе оглядела его сквозь голубые извилины табачного дыма. – С тобой мне будет во всех отношениях проще. Если я тебя найму, я и буду тебя контролировать… Я буду твоим начальником. Понимаешь?

– Понимаю.

– С военными это не пройдет.

Тут Кою нечего было возразить. Тут все ясно. Нашивок на рукаве у нее нет, и каждые двадцать восемь дней приходят месячные. Он был уверен, что у нее все происходит именно так, ни днем раньше, ни днем позже. Хорошо отлаженный механизм. Стоит только посмотреть на нее, и сразу понимаешь, что у нее дважды два – всегда четыре.

– Да уж, – сказал он. – Отчитываться, разумеется, будут не они, а ты перед ними.

– Вот именно. Атак я располагаю свободой действий, сроком в три месяца и некоторой суммой денег… Их немного, но должно хватить.

Кой опять взглянул в окно. Внизу подползала к платформе светящаяся змея поезда с яркими окошками. Он думал о капитане второго ранга, о том, что Танжер смотрела на своего начальника так же, как смотрит на него, о том, как она, умело владея оружием взглядов и мгновений безмолвия, убеждала его представить проект адмиралу. Очень интересный проект, дон Такой-то. В высшей степени компетентная молодая особа. К тому же дочь полковника. Красивая девушка, кстати сказать. В общем, она из наших. Кой спрашивал себя, какой еще выпускнице исторического факультета, прошедшей по конкурсу в музей, давали карт-бланш на поиски затонувшего корабля просто так, за красивые глаза.

– Почему бы и нет, – сказал он наконец.

Он откинулся на спинку и снова почесал Заса за ушами. Ситуация его забавляла, и он улыбнулся. Как бы то ни было, три месяца рядом с ней – прекрасная плата за секстант «Вимс энд Плат».

– А потом, – добавил он, словно размышляя, – делать-то мне все равно нечего.

Танжер не выказала ни удовлетворения, ни разочарования. Она только наклонила голову, как делала уже не раз, и кончики волос опять коснулись ее лица.

Она не сводила с Коя глаз.

– Спасибо.

Это слово прозвучало, когда он уже совсем было собрался спросить, почему она ничего не говорит.

– Не за что. – Кой потер нос. – А теперь моя очередь. Ты мне обещала ответить на один вопрос…

Что именно вы ищете?

– Ты же знаешь. Мы ищем «Деи Глорию».

– Это понятно. Я спрашиваю – зачем? Тебе это зачем?

– Мне лично? Не учитывая интересы музея?

– Да. Не учитывая интересы музея.

Свет косо падал на ее веснушчатое лицо и высвечивал линии плававших в комнате завитков дыма от почти догоревшей сигареты. Игра света и тени придавала ее волосам оттенок темного золота.

– Этот корабль преследует меня уже давно. А теперь я, видимо, знаю, где он находится.

Так вот оно что. Кой чуть не хлопнул себя по лбу, как бы признаваясь в собственной глупости. Он посмотрел на фотографию в рамочке: Танжер, девочка-подросток, светлые волосы, веснушки, майка, едва доходящая до смуглых голых бедер, прижалась к груди пожилого мужчины – белая рубашка, короткая стрижка, бронзовая от солнца кожа. Лет пятьдесят, прикинул Кой. А ей – лет четырнадцать. Они сняты на фоне моря, и между девочкой и мужчиной определенно есть сходство – один и тот же лоб и волевой подбородок. Танжер улыбается в объектив, и глаза ее на фотографии куда более ясные и сияющие, чем теперь. Она словно в ожидании – подарка, открытия, сюрприза. Кой вспомнил: ЗУУ. Закон убывающей улыбки. Наверное, в жизни так улыбаются только в четырнадцать, а потом возраст замораживает губы.

– Стоп. Никаких затонувших сокровищ уже не существует.

– Ты ошибаешься, – сурово взглянула она на него. – Еще существуют.

Чтобы убедить его, она заговорила об охотниках за сокровищами. Эти-то существуют на самом деле, носятся со своими тайнами и старинными картами, рыщут в поисках сокрытого на дне морском. Роются в кипах старых документов в севильском Архиве Индий, бродят по музеям и портам с таким видом, словно попали туда случайно, пытаются что-то выведать, не возбудив подозрений и не выдав никому своих замыслов. Она сама знает таких, они заходят в дом номер пять на Пасео-дель-Прадо в поисках необходимых им сведений, стараясь при этом скрыть свои намерения; они просят показать им какие-нибудь архивные материалы или старинные карты, напуская дымовую завесу липовых данных, чтобы не обнаружить своих истинных целей. Один из них, очень симпатичный итальянец, даже стал ухаживать за приятельницей и коллегой Танжер – этим способом он хотел добраться до тех материалов, которые посетителям не выдают. Это люди необычные, интересные, авантюристы особого рода, мечтатели и честолюбцы. В большинстве своем они кажутся книжными червями, этакие толстячки-очкарики, и совсем не похожи на мускулистых, загорелых, покрытых татуировками героев кинофильмов и телерепортажей. Девять из десяти гоняются за несбыточными мечтами, и только одному из тысячи удается добиться своего.

Кой погладил Заса, глядя в его преданные глаза.

Ав, ав. Рукой он ощутил его благодарный вздох.

Влажное дыхание.

– Если ты мне сказала правду, на борту бригантины никаких сокровищ не было. Ты говорила про хлопок, табак и сахар.

– Это правда.

– А сейчас ты сказала насчет одного из тысячи, так?

Она кивнула за завесой сигаретного дыма. Еще раз затянулась и снова кивнула. Сейчас она смотрела сквозь Коя, так, словно его тут не было.

– Послушай. Кроме груза, на борту «Деи Глории» была тайна. Эти два пассажира, нападение корсаров… Понимаешь? Есть и кое-что еще. В архивах военно-морского флота я читала отчет того юнги… Там не все сходится… А потом это его внезапное исчезновение. Просто взял и испарился.

Она потушила окурок, придавливая его в пепельнице до тех пор, пока не погас самый последний крошечный уголек. Упорная девочка, подумал Кой.

Не будь она упорной, она не влезла бы так глубоко в это дело, и не было бы у нее этого выражения игрока в покер, и не тушила бы она окурки с таким старанием, с каким ликвидируют только заклятых врагов.

Она прекрасно знает, чего хочет. А я, к счастью или к несчастью, оказался у нее на пути.

– Есть сокровища, – сказала она, – которые деньгами не измеряются.

Кой бросил взгляд в окно, вдаль – на местами освещенные железнодорожные пути, а потом вниз – на автозаправочную станцию, которая находилась напротив, как раз посередине между подъездом ее дома и вокзалом. Перед автозаправкой стоял какой-то мужчина и смотрел вверх, хотя с высоты шестого этажа определить это точно было нельзя.

И все-таки что-то в его повадке или внешности показалось Кою знакомым.

– Ты кого-то ждешь?

Она удивленно взглянула на него, ничего не ответила, потом встала и направилась к нему. Она внимательно смотрела не в окно, а на него, и только подойдя совсем близко, устремила взгляд вниз. Волосы метнулись вперед, закрыв ее лицо. Машинально она подняла руку и отвела их назад, и Кой загляделся на ее освещенный уличными фонарями профиль, которому сломанный нос придавал жесткое выражение. Видимо, она была озабочена.

– Этот человек торчит здесь уже некоторое время.

Танжер продолжала смотреть вниз и ни слова не ответила. Она задержала дыхание, а потом резко выдохнула – словно пожаловалась или отмахнулась.

Лицо ее помрачнело.

– Ты его знаешь?

Непробиваемое молчание. Сфинкс, венецианская, нет, ацтекская маска Нема, как призраки «Черги» и «Деи Глории».

– Кто был тот, с седой косицей? Почему вы ссорились тогда, в Барселоне?

Зас переводил глаза с одного на другого, удовлетворенно помахивая хвостом. Танжер еще несколько секунд молчала, словно не слышала вопроса. Она положила руку на оконное стекло, оставляя отпечаток своей ладони. Она стояла совсем рядом, и Кой снова почувствовал запах ее чистой нежной кожи.

В джинсах, ближе к левому переднему карману он ощутил легкое набухание. Он представил, что она стоит у окна нагая, в свете уличных фонарей. Он представил, что снимает с нее одежду, поворачивает ее к себе, и она ему это позволяет. Он представил, как берет ее на руки и несет на диван или на кровать, которая наверняка была в соседней комнате, а Зас, стоя на пороге, ласково помахивает хвостом. Он представил, что окончательно сошел с ума и следует за ней до маяка на краю света, через бури и кораблекрушения, и ей он нужен не только для практических целей. Он представил все это и многое другое как последовательность отдельных смонтированных вместе кадров, они быстро, горячо и отчаянно мелькали в его воображении, и тут он вдруг сообразил, что она смотрит на него и что выражение ее глаз точно такое же, как у той женщины на яхте вблизи Венеции, когда он следил за ней в бинокль и, забыв о расстоянии, разделявшем их, решил, что она читает его мысли.

– Я обещала тебе ответить только на один вопрос, – сказала она наконец, – а их было больше чем достаточно на сегодня… Остальные подождут.

Я хочу спать с этой женщиной, думал он, прыгая через ступеньку вниз по лестнице. Я хочу спать с ней не один раз, а много раз, бесконечное число раз.

Я хочу пересчитать все ее золотистые веснушки пальцами и языком, потом положить ее на спину, нежно раздвинуть ноги, и войти в нее, и целовать ее в это время. Целовать медленно, не спеша, не задыхаясь, чтобы, подобно морю, смягчающему очертания скал, смягчить те ее суровые черты, из-за которых она иной раз кажется такой далекой Я хочу зажечь искры света и удивления в ее темно-синих глазах, я хочу изменить ритм ее дыхания, вызвать сердцебиение и сладкие судороги плоти. И, как терпеливый охотник, чутко поджидать в сумраке, когда наступит то мгновение, сотканное из мимолетной краткости и поглощенности собой, когда женщина полностью погружается в себя и на лице ее появляется выражение, присущее всем женщинам, рожденным и еще не рожденным.

В таком состоянии духа Кой за полночь вышел на улицу, загоняя свое возбуждение в его холодное одинокое гнездо. И потому не было ничего странного, что он не свернул сразу же за угол и не направился по тому же тротуару к себе домой, а посмотрел в обе стороны Пасео Инфанты Исабель, перешел дорогу на красный свет светофора и двинулся направо, туда, где рядом с одной из освещенных колонок автозаправки все еще стоял тот человек. И по характеру, и по поведению Кой вовсе не был любителем драк. В те счастливые времена, когда ему было откуда сходить на сушу, даже в самых лихих вылазках он ограничивался ролью невольного участника, статиста и надежного товарища, из тех, кто, выпивая с друзьями, держа стакан в руке и чувствуя, что обстановка накаляется, что каша вот-вот заварится, – эй, срочное погружение! – все-таки через несколько мгновений уже раздает и получает удары, ни сном ни духом не ведая, отчего и почему. Чаще всего такое случалось во времена «экипажа Сандерса» и Торпедиста Тукумана, тогда Кой возвращался на судно с фонарем под глазом чуть ли не каждый раз, как он сходил на берег, и бывало это в холодные предрассветные часы, когда, подняв воротники, они вышагивали по мокрому пирсу, на котором поблескивали желтые отражения фонарей; они шли мимо портовых кранов и темных силуэтов кораблей, они – это, трое, четверо, десятеро мужчин, сонных и покачивающихся на ходу, и иногда им еще приходилось тащить на себе товарища, уже не державшегося на ногах, а позади всегда плелся кто-нибудь из компании, набравшийся до состояния, близкого к алкогольной коме; потеряв ориентацию в пространстве, он выписывал опасные виражи вокруг причальных тумб, у самой воды. «Экипаж Сандерса». Ян Сандерс был художник, он рисовал юмористические картинки для морского календаря «Сигма», и главными персонажами этих картинок были моряки одного экипажа – пьяницы, гуляки и драчуны; они яро ненавидели своего капитана, эдакого маленького тирана с большими усами; эта бравая команда попадала в аварии, драки и кораблекрушения во всех морях и во всех борделях мира. А их собственный, некалендарный, «экипаж Сандерса» состоял из Коя, галисийца Ньейры и стармеха Горостиолы по прозванью Торпедист Тукуман в те времена, когда все трое ходили на судах пароходства «Зоелайн» между Центральной Америкой и Северной Европой, и под этим собирательным именем их знали как в тропических ритмах всех якорных стоянок и всех портов Карибского моря, так и в морозном ознобе Нью-Йорка, Гамбурга и Роттердама, где ледяной ветер гулял по палубам и по мостику и уже не была видна ртуть термометра. Эта троица была основным, штатным «экипажем Сандерса», но к нему всегда «приписывался» кто-нибудь из портовых. Ньейра был двух метров ростом и девяносто пяти килограммов весом, Торпедист – на несколько сантиметров меньше и на несколько килограммов больше. Это приносило не только пользу, но и спокойствие духа, особенно в таких местах, как Панама, где моряков, выходивших на берег, предупреждали, чтобы они не шли дальше магазинчика «дьюти фри» в конце причала, потому что там их уже поджидали навахи и пистолеты. Кой казался карликом, когда шел между двух этих бесноватых великанов: руки – двадцатидюймовые канаты, кулаки-пропеллеры, и явная склонность после пятой порции виски крушить все, что ни попадя – бутылки, бары и физиономии. Где они проходили – с Коем на буксире, – не оставалось ничего живого. Как в том баре в Копенгагене, где было полно белобрысых мужчин и белобрысых женщин, которые в конце концов тоже оказались белобрысыми мужчинами, и где Торпедист Тукуман рассвирепел, когда, запустив лапу, куда не положено, обнаружил добрых полкило того, чего обнаружить не ожидал; после нескольких минут драки Торпедист с Ньейрой подхватили Коя за руки каждый со своей стороны и ударились бежать, держа курс на порт, на свое судно, а Коя – на весу, причем за ними гналось человек шесть полицейских – разумеется, белобрысых Клянусь, я думал, это баба, снова и снова повторял Торпедист, задыхаясь – фух-фух – на бегу, а Ньейра с другой стороны ржал над этой историей, да и Кой не мог удержаться от хохота, несмотря на разбитую губу, а Торпедист уязвленно поглядывал на него искоса.

И не вздумайте рассказывать об этом, ясно? Не вздумайте, кхе-кхе Козлы.

А сейчас перед ним был этот тип у бензоколонки, он не двигался, только смотрел, как Кой приближается к нему. Кой шел, засунув руки в карманы, он чувствовал прилив внутренней энергии, ту жизненную силу, которая заставляет говорить громко, петь во все горло и – с «экипажем Сандерса» или в одиночку – драться. Он был влюблен, как мальчишка, как щенок, и понимал это, однако такое положение его не тревожило, а наоборот – возбуждало. С его точки зрения, моряки Одиссея, которые затыкали себе уши воском, чтобы не слышать пения сирен, не могли даже выяснить, что они теряли. В конце концов, по старой поговорке, моряку без моря нужно или снова море, или новая любовь Оправдание не хуже любого другого В нынешнем его приключении, или как там это назвать, было «два в одном» – корабль, пусть и затонувший, и женщина. А что до последствий предпринятых шагов, действий и конфликтов, к которым неизбежно его приведут затонувший корабль, женщина и то состояние духа, в каком он находился, то сейчас – если перевести его мысли в слова – его это волновало не больше, чем прошлогодний снег Итак, он дошел до автозаправки, направился прямо к тому типу, что стоял в карауле у колонки, и по мере того, как расстояние между ними сокращалось, снова ощутил уверенность, которую испытывал, глядя на него из окна Он уже подошел почти вплотную, и тип поглядывал на него с явной опаской, и тут у Коя сошлись концы с концами: он вспомнил коротышку с аукциона, того самого, которого, как Кою показалось, он видел под аркадами Пласа Реаль и который сейчас, вне всяких сомнений, снова оказался перед ним в своем нелепом англоманском одеянии – словно приоделся для некоей пародии на утреннюю охоту в графстве Сассекс. Пародийность подчеркивалась его малым ростом и выражением лица, которое Кой хорошо запомнил, – глаза навыкате и глубокая меланхолия Английская упаковка резко контрастировала с его южным обликом: очень черные глаза и усы черные как смоль Волосы, блестящие на висках, и смуглая, а не просто загорелая кожа.

– Какого дьявола тебе надо?

Он немного отодвинулся, мускулы напряглись.

Руки чуть отошли от боков, он уже не раз видел, как низкорослые ребята подпрыгивали и впивались зубами в здоровых, как шкафы, амбалов или выхватывали наваху и всаживали ее в бедро прежде, чем ты успевал охнуть. Правда, этот был не из таких, во всяком случае, так казалось, быть может, потому, что одет он был как бы парадно, но гротескно – какая-то смесь из Денни де Вито и Питера Лорра, только что одевшихся у Барбура для пешей экскурсии по туманному Альбиону в дождливый день.

– В чем дело?

На лице у недомерка появилась меланхолическая улыбка. Кой отметил легкий латиноамериканский акцент. Аргентинец, наверное. Или уругваец.

– Одна встреча может быть случайностью, – сказал он. – Две встречи – совпадение. А три – это уже слишком.

Тот словно бы обдумывал услышанное. Кой заметил, что на нем идеально завязанный галстук-бабочка, а коричневые туфли безупречно начищены.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – произнес он наконец.

И улыбнулся чуть шире. Вежливо и словно бы огорченно. У него было хорошее лицо, дружелюбное, а усы придавали ему какой-то старомодный вид.

Его глаза навыкате тоже улыбались, глядя прямо на Коя.

– Я говорю, что мне осточертело всюду на тебя натыкаться.

– Могу только повторить, что не понимаю, о чем идет речь, – Он продолжал смотреть на Коя с полной уверенностью в себе. – Однако, в любом случае, ежели я вас чем-то обеспокоил, то, поверьте, я об этом весьма сожалею.

– Ты будешь сожалеть куда больше, если не скажешь, чего ты ко мне прицепился.

Коротышка вскинул брови, словно его удивили слова Коя. Угроза явно огорчила его. Как это некрасиво, говорило его лицо. Ты же хороший парень, не пристало тебе говорить такие вещи.

– Наши переговоры впереди, – сказал он.

– Что это ты несешь?

– Я хочу сказать, уважаемый кабальеро, что не стоит переходить границы.

Он произнес «кабачеро», «че» вместо мягкого «эль». Он меня водит за нос, подумал Кой. И смеется надо мной прямо в лицо. Одно мгновение он поколебался, а не стоит ли заехать недомерку в рожу, прямо сейчас, или затолкать в темный угол и вывернуть карманы, чтобы понять, кто он такой, этот тип дерьмовый. Кой уже почти решился, когда увидел, что из своей будки вышел служащий бензозаправки и с любопытством за ними наблюдает. Вляпываться или не вляпываться? Устрою скандал, мы сцепимся, а потом уже ничего не склеишь. Кой посмотрел наверх, на окна последнего этажа. Света в них не было. Либо она притворилась, что не поняла, либо стояла у окна и наблюдала за ними в темноте. Кой в растерянности почесал нос. Идиотское положение. Тут он заметил, что коротышка подошел к краю тротуара и остановил такси. Сделал следующий ход, как пешка на шахматной доске.

Кой постоял немного у бензозаправки, глядя на темные окна шестого этажа. Кажется, меня классно подставили, думал он. Разыграли как по-писаному, устроили корриду на арене, с пикадорами и публикой, а я им вместо быка. Дал себя одурачить, как пьяный матрос в порту. Он представлял себе, как она стоит там, наверху, и смотрит на него, но не видел за окном ни малейшего движения. Он еще постоял немного, подняв лицо вверх, он был уверен, что она его видит, и подавил в себе желание вернуться и потребовать объяснений. Шлепнуть бы ее пару раз как следует. И сразу же: я тебе сейчас все объясню, и еще – я тебя люблю. Потом слезы и пудра. Прости, что держала тебя за дурака, и так далее, и тому подобное.

Он моргнул, приходя в себя на середине вздоха, больше похожего на жалобу. Для всего этого наверняка существуют правила, предположил он. Правила, которых я не знаю, а она знает. Или сама их устанавливает. И, может, по этим правилам как раз сейчас решается, будет ли он продвигаться дальше либо с ним сейчас распрощаются: или – всего наилучшего, уходя, гасите свет, или – не говори потом, моряк, что тебя не предупреждали. С тобой еще по-хорошему обошлись. Но вопрос – предупреждали о чем? о ком?

В полной растерянности он дошел до ближайшей площади, потом медленно побрел вверх по улице Аточа, а потом долго сидел в первом попавшемся – там тоже не было голубого джина – баре у стойки, глядя на стоявший перед ним стакан и не прикасаясь к заказанному напитку. Эта была старая таверна, с оцинкованным прилавком, пластиковыми стульями, включенным телевизором и фотографиями футболиста Райо Вальекано на стене. В баре не было никого, кроме официанта, тщедушного парня с татуировкой на тыльной стороне ладони, он выглядел как-то уж совсем непрезентабельно в своей грязной, в пятнах рубашке, но пол, усыпанный скомканными салфетками и креветочной шелухой, он подметал с видом более чем презрительным. Перед Коем висело зеркало с рекламой пива «Сан Мигель», на том же зеркале мелом было написано меню заведения, и Кой видел свои глаза как раз между свининой с помидорами и осьминогом с уксусом, что вряд ли кому может поднять настроение. Эти глаза смотрели на него подозрительно, они спрашивали, что он собирается предпринять в ближайшее время.