Дав им понять, кто есть кто, я решил вернуться к их вопросу.
– Итак, – сказал я, сделав необходимые вычисления, – позвольте вас поздравить. Как и вы, я получил один градус двадцать одну минуту западной долготы по Гринвичу…
– Тем серьезнее наша проблема, – ответила Танжер. – Там ничего нет.
Я посмотрел на нее с сожалением, опять же поверх очков, которые обладают дурным обыкновением сползать мне на кончик носа. Искоса взглянул я и на моряка. Его, судя по всему, не беспокоило то, что я, опершись подбородком на руку, изучал внимательнейшим образом стоявшую передо мной блондинку. Словно бы их связывали чисто профессиональные отношения. У меня зародились надежды.
– Боюсь, вам придется проверить координаты по Уррутии. Или же, как вы и предполагали, расширить район поисков… После снятия последних координат судно могло некоторое время дрейфовать или даже идти своим ходом, и только потом затонуло.
Шторм?
– Бой, – ответила она сухо. – С корсаром.
Какая прелесть, подумал я, просто классический случай. Шансов у этой парочки практически никаких. Но на лице моем эти мысли не отразились.
– А раз так, – сказал я со всей серьезностью, – между тем моментом, когда определялись координаты, и временем, когда судно затонуло, могло произойти много разных событий… И вряд ли у них были все условия, чтобы спокойно взять высоту солнца и определить пеленги. Думаю, что вас это ставит в довольно трудное положение.
Все это они наверняка знали до того, как явиться ко мне, потому что слова мои отнюдь не заставили их тревожиться больше, чем они тревожились до того. Он только посмотрел на нее, будто ждал реакции, но реакции не последовало. Танжер смотрела на меня так, как смотрят на врача, который успел познакомить клиента лишь с первой половиной диагноза Я разглядывал карту, надеясь, что мне придет в голову какая-нибудь идея. Я был нем и недвижим, как инвалид на паперти, хотя с тем же успехом мог бы насвистывать пасадобли или рисовать, держа кисть пальцами ног, или придумать что-нибудь еще.
– Как я полагаю, сомнений относительно того, что были использованы именно карты Уррутии, не существует, – предложил я новый ход. – Иначе возможны сильные расхождения с координатами, которые нам известны.
– Нет никаких сомнений, – сказала она, и я спросил себя: а испытывала ли эта замечательная дама хоть раз в своей жизни какие-нибудь сомнения?
Она продолжала:
– У нас имеются свидетельства непосредственных участников событий из числа членов экипажа.
– Вы уверены, что за исходный меридиан они принимали Кадис?
– Да, потому что никакой другой – Париж, Гринвич, Ферроль, Картахена – не дает совпадений с известным нам по описаниям местом гибели корабля. Это может быть только Кадис.
– Позволю себе выразить уверенность, что вы имеете в виду старый меридиан по Кадису, – тут я подпустил свою фирменную улыбочку. – Вы, разумеется, не могли спутать его с меридианом Сан-Фернандо, что бывает гораздо чаще, чем представляется возможным.
– Разумеется, нет.
– Так. Кадис.
Я серьезно раздумывал. Потом сказал:
– Я считаю вполне естественным, что вы рассказали мне только то, что сочли необходимым, к этому я отношусь с пониманием. Я уважаю сложность вашего положения. – Она выдержала мой взгляд с великолепным хладнокровием. – И все-таки, быть может, вы сочтете возможным предоставить мне некоторые дополнительные данные о корабле.
– Это была андалусская бригантина. Шла курсом на северо-восток.
– Под испанским флагом?
– Да.
– Кто арматор?
Я видел, что она колеблется. И если бы она не ответила, я бы перестал задавать вопросы и просто-напросто распрощался бы с ними, пустив в ход всю ту изощренную вежливость, о которой я упоминал выше. Нельзя же прийти и выпотрошить маэстро картографии, взамен предоставив ему лишь возможность полюбоваться на хорошенькое личико, да еще и отбирать одной рукой то, что показала другой.
Она не могла не прочесть этой мысли на моем лице, так как уже было совсем собралась что-то сказать.
Но нужные слова произнес Кой, до сих пор молчавший:
– Это был корабль иезуитов.
Я смотрел на него с большим чувством. Хороший он был парень, этот моряк. Думаю, что именно в это мгновение я и взял его сторону. Потом я взглянул на Танжер. Она кивнула с легкой, загадочной улыбкой, не то извиняясь, не то вступая со мной в сговор. Только красивой женщине хватает смелости улыбаться так в ту самую минуту, когда ты хотел выставить ее за дверь.
– Иезуиты, – повторил я.
Потом два раза медленно поднял и опустил голову, дегустируя полученную информацию. Это было хорошо. И даже замечательно. Чтобы насладиться такими минутами, человек, наверное, и становится картографом. Выигрывая время, я внимательно вглядывался в карту, чувствуя на себе два нетерпеливых взгляда. Я отсчитал тридцать секунд.
– Приглашайте меня пообедать, – сказал я наконец. – Вероятно, я заработаю на бутылку хорошего вина и на отличную еду.
Я отвел их в «Пекенья таберна», ресторан с мурсийской кухней, расположенный за аркой Сан-Хуан, возле реки. Я полностью расслабился, как матадор, которому некуда торопиться, и наслаждался их ожиданием, испытывая терпение обоих, – сначала аперитив, бутылка «Маркес де Рискаль», цена за которую превосходила всякую грань разумного, помидоры с перцем по-мурсийски, жареная кровь с луком и зелень. Они, по-моему, так ничего и не попробовали, но уж я-то отдал честь заведению.
Когда прошло достаточно времени, я сказал:
– Этот корабль вы и не могли найти по этим координатам: 37°32' широты и 1°21' восточной долготы по Кадису. По той простой причине, что его там никогда и не было.
Я заказал еще этих восхитительных помидоров по-мурсийски. Аппетит возбуждало и то, что они все время были перед глазами – в огромных глиняных мисках на стойке. Возбуждало меня и выражение лиц моих, с позволения сказать, сотрапезников, которое очень забавно менялось по мере того, как я раскусывал их орешек.
– У иезуитов была долгая картографическая традиция, – продолжил я, обмакивая хлеб в соус. – Сам Уррутия пользовался их помощью при составлении сферических карт… В любом случае научно-гидрографическая традиция Церкви идет издавна – первое упоминание о картографических работах мы находим в Деяниях апостолов; «И, вымерив глубину, нашли двадцать сажен».
Моя эрудиция не слишком их поразила, ясное дело, они теряли терпение. Он даже и не старался скрыть этого, положил руки рядом с тарелкой и смотрел на меня, явно думая: когда же этот идиот перестанет ходить вокруг да около? Она же глядела на меня с тем спокойствием, которое я осмелюсь назвать профессиональным – да, это она могла. Она ничем не показала, что без особого внимания следит за моими выкрутасами, наоборот, ловила каждое мое слово, будто это – чистое золото. Она умела манипулировать мужчинами. А до какой степени, я узнал несколько позже.
– Дело в том, – продолжал я между двумя ложками и двумя глотками, – что некоторые из самых выдающихся картографов – Риччи, Мартини, пер Фурнье, автор «Картографии» – принадлежали к ордену иезуитов… У них были свои системы картографического описания, свои миссии в Азии, Америке, свои собственные маршруты, свои уделы… Свои корабли, капитаны и штурманы. Бласко Ибаньес написал про них роман «Черный паук» и в определенном смысле был совершенно прав.
Я смаковал обед и всяческие подробности, оставляя на десерт главное сообщение. У иезуитов, рассказывал я дальше, были свои школы космографии, картографии и навигации. Они понимали, насколько важны точные географические сведения, и их приверженцы со времен самого Игнатия Лойолы обязывались доставлять все полезные ордену сведения. Да и маркиз Энсенада, заметил я, подцепляя на вилку кусочек спаржи, именно иезуитам повелел составить современную и подробную карту Испании для Филиппа V, однако она так и не была напечатана из-за падения этого министра. Рассказал я им и о близких отношениях этого министра с Хорхе Хуаном и Антонио де Уллоа, которые в Перу точно измерили градус меридиана. Одним словом, иезуиты в научных делах собаку съели. При этом, разумеется, имели и друзей, и врагов. И, соответственно, принимали меры предосторожности. Я сам по своей работе иногда встречался с документами, которые было трудно, а иногда и невозможно понять. У этих ребят-иезуитов была настоящая инфраструктура, то, что сейчас мы называем контрразведкой, – тут я слегка улыбнулся.
– Вы хотите сказать, что они употребляли шифры?
– Именно это я и хочу сказать, моя дорогая. Ваш корабль существовал в мире секретов и тайных языков. Как и все прочие, что принадлежали ордену, он плавал по морям, опираясь на карты Уррутии и других картографов, указывал широты и долготы как положено – Кадис, Тенерифе, Париж, Гринвич… – Я отпил глоток вина и выказал свое удовольствие, кивнув головой; официант только что вытащил пробку из второй бутылки. – Но одна хитрость тут была. Вы, разумеется, помните, что меридиан – понятие условное, оно всего лишь помогает определиться на карте, оно якобы изображает земную поверхность, используя сферическую проекцию…
Всего меридианов сто восемьдесят, и все они, в принципе, произвольны. Исходный меридиан, который кое-кто называет нулевым, может проходить где угодно, поскольку ни на земле, ни на небе нет знаков, которые указывали бы его местонахождение. Форма Земли, подобная сферической, позволяет любой меридиан считать начальным, каждый из них может претендовать на столь почетное звание.
И потому, до того как Гринвич, по всеобщему согласию, был признан начальным меридианом, в каждой стране был свой собственный начальный меридиан… – Я отпил еще один глоток и посмотрел на них, вытирая губы салфеткой. – Вы следите за моей мыслью?
– Разумеется. – Глаза темной стали смотрели на меня очень пристально, и я мог только восхищаться таким хладнокровием. – ...Короче говоря, иезуиты пользовались своим собственным меридианом.
– Совершенно верно. Но я терпеть не могу говорить коротко.
Кой медленно опустил голову, это был знак согласия и в то же время – полного изнеможения. Он взял свой стакан и на сей раз сделал глоток. Очень большой глоток.
– Значит, – сказала Танжер, – поправки, которые мы внесли в соответствии с вашими таблицами, надо было делать не относительно меридиана Кадиса…
– Конечно, нет. Их надо было делать относительного того тайного меридиана, которым иезуиты пользовались в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году для исчисления долготы на борту своих кораблей. – Я помолчал и улыбнулся, глядя на них. – Вы понимаете, к чему я клоню?
– Черт побери, – сказал Кой. – Выкладывайте поскорее.
Я просто восхищался им. По-моему, я уже говорил вам, что этот человек все больше и больше нравился мне.
– Дорогой друг, не лишайте меня удовольствия чуть-чуть потянуть с развязкой. Не лишайте меня его… Вам нужен меридиан, который соответствует 5°40' к западу от Гринвича. И проходит он точно по школе космографии, географии и навигации, а также астрономической обсерватории, которые до изгнания в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году принадлежали иезуитам и назывались Колехио Реаль де ла Компания де Хесус, а теперь это – Универсидад Понтифика….
Я сделал последнюю театральную паузу – але-оп, дамы и кабальеро, – и вытащил кролика из цилиндра. Хорошего кролика, белого, пушистого, с полной безмятежностью грызущего свою морковку.
– ..в нескольких метрах от колокольни кафедрального собора Саламанки.
Секунд на пять повисло глухое молчание. Сначала они переглянулись между собой, потом Танжер сказала: быть не может. Очень тихо сказала: быть не может, и посмотрела на меня, как на марсианина.
Вес словах не было ни возражения, ни недоверия, это была жалоба. В свободном переводе это означало: я – дура.
– Боюсь, что да, – обострил я ситуацию.
– Но это же означает…
– Это означает, – перебил я ее, не желая уступать главную роль, – что на этой широте, между меридианом Саламанки и академией Гуардиамаринас в Кадисе, на многих картах в тысяча семьсот шестьдесят седьмом году еще нужно было учитывать разницу в сорок пять минут…
Произнося эту свою реплику, я с помощью двух столовых приборов, куска хлеба и стакана примерно изобразил юго-восточное побережье Испании.
Стакан стоял в середине и обозначал Картахену, а конец вилки – мыс Палое. Конечно, не карта Уррутии, но все-таки совсем неплохо, правда, кое-чего не хватало. И клетки скатерти прекрасно исполнили роль параллелей и меридианов на сферической карте.
– А вы, – завершил я свою роль, передвигая палец по клеточкам скатерти в сторону вилки, – искали ваш корабль на тридцать шесть миль западнее того места, где он находится.
XIV
Тайна зеленых лангустов
И хотя я говорил о Меридиане, будто бы он единственный, на самом деле это не так; напротив, меридианов много, ибо у каждого человека и каждого корабля имеется свой особый меридиан.
В предрассветном тумане они шли на восток, вдоль параллели 37°32', слегка отклоняясь на норд, чтобы выиграть минуту широты. Привинченный к переборке латунный барометр ушел вправо, стрелка его стояла на 1022 миллибарах. Ветра не было, доски палубы слегка подрагивали в такт мотору. Туман начал рассеиваться, и если за кормой он оставался еще плотным, серым, то спереди по курсу иногда уже пробивались сияющие солнечные лучи и открывались в тумане золотистые прогалины наступающего дня, а по траверзу с левого борта то проступали, то исчезали фантастические очертания высокого темного берега.
За курсом «Карпанты» следил в кокпите Пилото, а внизу, в каюте, склонившись над столом, как примерная ученица, которая старательно готовится к экзамену, Танжер, вооружившись штурманской линейкой, циркулем, карандашом и ластиком, расчерчивала на квадраты карту номер 464 Института гидрографии:
«От мыса Тиньосо до мыса Палое». Кой сидел рядом и пил кофе со сгущенным молоком, наблюдая, как она чертит и высчитывает расстояния. Всю ночь они провели за работой, и когда Пилото проснулся – еще до рассвета – и отдал швартовы, у них уже была подготовлена карта нового района поисков. Центр его находился на 37°33' северной широты 0°45' западной долготы. При свете лампы Танжер терпеливо и очень аккуратно размечала прямоугольник – полторы мили на две с половиной на юг от Пунта-Сека, в шести милях на юго-запад от мыса Палое, – на параллельные полосы шириной в пятьдесят метров.
Все совпадало. Они обсуждали это во всех мельчайших деталях, анализировали каждый штрих этой посмертной, отчаянной шутки, которую с ними да и со всеми остальными сыграли призраки двух иезуитов и погибших моряков с «Деи Глории». Развернув карту номер 4б4, сверяясь с береговой линией в верхней ее части, Кой с помощью циркуля легко определил в цифрах совершенную ими ошибку. В ту ночь с 3 на 4 февраля 1767 года, стремясь оторваться от погони, бригантина шла гораздо быстрее, чем они предполагали раньше, и на рассвете находилась не на юго-запад от мыса Тиньосо и Картахены, а давно их миновала. В тот час она была уже на юго-восток от Картахены, а мыс, который видели моряки впереди по курсу, был не мыс Тиньосо, а мыс Палое.
Танжер закончила свою работу, положила на карту карандаш и штурманскую линейку и взглянула на Коя.
– Вот из-за чего восемнадцать лет пытали аббата Гайдару… Корабль искали по тем координатам, которые дал юнга. Может, даже использовали ныряльщиков или воздушный колокол. Но ничего не нашли – «Деи Глории» там не было.
Темные круги под глазами из-за бессонной ночи делали ее старше, она казалась сейчас менее привлекательной и очень утомленной.
– Расскажи мне, как все происходило, – попросила она. – Окончательную версию.
Кой смотрел на карту номер 464. Она лежала поверх ксерокопии карты Уррутии, тоже испещренной карандашными пометками и записями. Коричневые очертания берега, синий цвет мелководья медленно шли вверх до мыса Палое и островов Ормигас, располагавшихся в правом верхнем углу. Все было у него перед глазами, с запада на восток – мыс Тиньосо, порт Картахены, остров Эскомбрерас, мыс Агуа, залив Портмана, мыс Негрете, Пунта-Сека, мыс Палое… Вероятно, ветер в ту ночь был сильнее, узлов двадцать пять – тридцать, сказал Кой. Или же капитан Элескано рискнул, несмотря на поврежденный рангоут, и несколько раньше поставил дополнительные паруса.
А могло быть и так: ветер перешел на норд задолго до рассвета, и шебека, обладая лучшей маневренностью благодаря фоку на бушприте и латинским парусам на фок-мачте и бизани, сумела оттеснить бригантину от берега до Картахены, чтобы не дать ей возможности укрыться в этом порту. Есть и третий вариант: стараясь уйти от шебеки и сбить ее со следа, «Деи Глория» оказалась на слишком большом расстоянии от единственного места, где могла получить помощь. А может быть, капитан Элескано, человек упрямый и верный своему долгу, получил строгий приказ не заходить ни в какой иной порт, кроме Валенсии, чтобы изумруды не попали в чужие руки.
Кой попытался описать первые рассветные лучи солнца, нечеткую еще береговую линию, встревоженные глаза капитана и шкипера, пытающихся определить свое место в море, их отчаяние, когда они поняли, что обмануть корсара в ночной тьме им не удалось и расстояние между ними сокращается. Но как бы то ни было, когда немного развиднелось, капитан, конечно, первым делом осмотрел рангоут, задаваясь вопросом, как долго мачты еще выдержат такое количество парусов при боковом ветре, а шкипер отправился на левый борт брать пеленги.
Разумеется, он брал пеленги одновременно, и в результате получил: Хунко-Гранде – 345°, мыс Негрете – 295° и мыс Палое – 30°. Потом нашел точку пересечения восстановленных прямых на карте и установил местоположение «Деи Глории». Нетрудно представить себе шкипера с подзорной трубой и алидадой, полностью погруженного в свое дело, и юнгу, который стоит с листом бумаги, чтобы записывать наблюдения шкипера, но уголком глаза поглядывает на приближающиеся паруса корсара, окрашенные розоватым цветом первых горизонтальных лучей солнца. Потом оба – сломя голову вниз, нанести данные на карту Уррутии, юнга – бегом на полуют по накренившейся палубе, протягивает капитану листок как раз в ту минуту, когда с жутким треском ломается мачта, капитан дает приказ команде рубить снасти, выбрасывать паруса за борт, орудийной прислуге – запалить фитили. «Деи Глория» сошла с курса и отправилась навстречу своей трагической судьбе.
Кой умолк, заметив, что голос его дрогнул. Это были моряки. В конце концов, эти люди были моряками, как и он. Хорошими моряками. Все их страхи, все их чувства он мог представить себе так точно и полно, будто сам был на борту «Деи Глории».
Танжер внимательно на него смотрела.
– Ты хорошо рассказываешь, Кой.
Кой потянулся к своему носу. Он видел, как туман постепенно рассеивается, солнце поднимается над серым туманным кругом иллюминатора и света становится все больше. А еще в открытый порт бригантины он видел, как все ближе придвигается корсарская шебека «Черги».
– Это не так трудно, – сказал он. – В каком-то смысле совсем нетрудно…
Он закрыл глаза. Во рту вдруг пересохло, он взмок, насквозь мокрым стал и платок, который он только что повязал по лбу. В эту минуту, склонившись над черным четырехфунтовым орудием, в дыму от зажженных фитилей, он слышал шумное дыхание своих товарищей, скорчившихся у лафета с банником, досыльником и зарядами в полной готовности заряжать, чистить и давать залпы.
– Во всяком случае, – сказал он, – я не могу утверждать, что все было именно так.
– А как ты объяснишь, что юнгу подобрали все-таки южнее Картахены?
Кой пожал плечами. Грохот пушечных выстрелов и треск древесины, звучавшие в его голове, медленно затихали. Пальцем он провел по карте линию по диагонали к юго-западу.
– Так же, как мы объясняли это раньше. Единственная разница – ветер был не северо-западный, а северо-восточный. На рассвете ветер мог перейти на несколько румбов восточное, и тогда юнгу унесло бы дальше в открытое море, но он попал на траверз Картахены, на несколько миль южнее, где его и подобрали на следующий день.
Тоже нетрудно себе представить, думал Кой, глядя на карту с отметками глубин: мальчик в шлюпке, которую несет по воле волн, один, потрясенный, без питьевой воды. Солнце, жажда и все более удаляющийся, недостижимый берег. Он в забытьи, лежит ничком – чтобы чайки не клевали в лицо, изредка он поднимает голову, оглядывается по сторонам и тут же в отчаянии роняет ее – вокруг только бесстрастное море, которое прочно хранит тайны в своем лоне.
– Странно, что он не указал действительные координаты «Деи Глории», – сказала Танжер. – Вряд ли такой ребенок мог отдавать себе отчет во всех этих хитросплетениях.
– Да не был он таким уж ребенком. Я же тебе говорил: они уходили в море совсем мальчишками, а проведя года четыре в море, они становились совсем взрослыми. Настоящими мужчинами. И настоящими моряками.
Она кивнула головой – он ее убедил.
– И все-таки, – продолжала она, – странно, что он ничего не сказал… Он учился в мореходном училище и не мог не знать, что указывает долготу не по меридиану Кадиса… И все-таки промолчал, обманул расследователей. В протоколе нет ни малейших признаков неуверенности.
Действительно, так. Они изучили все документы, рапорт о гибели корабля, официальный отчет и нигде не нашли ни малейших противоречий. Юнга ни разу не изменил своих показаний. А в качестве доказательства в деле фигурировал листок бумаги, найденный в его кармане.
– Хороший был мальчик, – задумчиво произнесла Танжер. – Верный человечек.
Поделиться книгой: