И поверх ее плеча, за кончиками золотистых волос он заметил, что меланхоличный недомерок сложил свой нож.

Кой к пиву не притронулся. Засунув руки в карманы и откинувшись на спинку стула, он наблюдал, как пьет Кискорос.

– Очень пить хотелось, – повторил он.

По дороге к площади, после того как Кой невольно поддался попытке Танжер успокоить его и его охватило ощущение, будто он плывет на облаке, меланхоличный недомерок, снова пригладив волосы, привел в порядок свою одежду. Если не считать слегка надорванного верхнего кармана пиджака – это открытие повергло его в печаль и даже придало его лицу обвиняющее выражение, – он снова обрел вполне респектабельный вид, правда, не лишенный чего-то эксцентрического, порожденного, вероятно, смешением черт южанина и чудаковатого британца.

– Я должен передать вам предложение сеньора Палермо. Вполне разумное предложение.

Его сильнейший аргентинский акцент казался даже нарочитым. Орасио Кискорос, представился он, когда буря улеглась. Орасио Кискорос, к вашим услугам. Конец фразы он сопроводил легким наклоном головы, произнеся ее, когда оба они с Коем уже успокоили дыхание. Он, как некоторые латиноамериканцы, говорил на правильном и чуть старомодном испанском, употребляя слова, которые по эту сторону Атлантики вышли из обихода. Он часто говорил «сеньор», «прошу извинить меня», «не будете ли вы так любезны». Формулу «к вашим услугам» он произнес, приводя в порядок костюм и поправляя бабочку, съехавшую набок во время потасовки. Когда полы пиджака разошлись, стали видны необычные подтяжки – синяя полоса, белая и снова синяя.

– Сеньор Палермо хочет прийти к соглашению.

Кой повернулся к Танжер. Она все время шла молча, промолчала и сейчас. Он понял, что она избегает смотреть ему в лицо, а ведь всего несколько минут назад она погладила его по щеке; она не хочет смотреть на него, решил Кой, чтобы не чувствовать себя обязанной давать неизбежные объяснения.

– Соглашение, – стал развивать идею Кискорос, – учитывающее интересы всех сторон, – Он взглянул на Коя и большим пальцем потрогал свой нос, как бы напоминая про сцену в «Паласе». – И кто помянет…

– Не вижу никакой необходимости входить в какие бы то ни было соглашения с кем бы то ни было, – заговорила наконец Танжер.

Голос холодный, заметил Кой, словно просачивается через кубики льда. Она смотрела прямо в темные глаза Кискороса, положив руку на стол; часы в стальном корпусе придавали что-то мужское этим длинным пальцам с короткими, не правильной формы ногтями.

– Он думает иначе, – ответил аргентинец. – Он обладает ресурсами, которых нет у вас: технические средства, опыт… И деньги.

Официант принес блюдо с кальмарами по-римски и жареной икрой. Меланхоличный недомерок очень вежливо поблагодарил его.

– Достаточно денег, – сказал он вновь, с интересом разглядывая содержимое блюда.

– Чего же он хочет от нас?

Кискорос взял вилку и деликатнейшим образом подцепил кусочек кальмара.

– Вы провели большую исследовательскую работу. – И он с наслаждением прожевал кальмара, чтобы не говорить с набитым ртом. – У вас есть ценные сведения, верно? Подробности, которых у сеньора Палермо нет вообще. Поэтому он подумал, что для обеих сторон выгоднее будет стать компаньонами.

– Я ему не доверяю, – сказала Танжер.

– Он вам тоже не доверяет. Значит, вы могли бы найти общий язык.

– Он даже не знает, что я ищу.

У Кискороса, видимо, был неплохой аппетит. Он попробовал икру и снова вернулся к кальмарам, запивая и то и другое пивом. На мгновение он чуть отвернулся от них, слушая гитару, звуки которой доносились с лесенки у собора, потом удовлетворенно улыбнулся.

– Возможно, он знает больше, чем вы думаете.

Но эти подробности вам лучше обсуждать лично.

Я, как вам известно, всего лишь должен был передать вам предложение.

Кой, до этой минуты не открывавший рта, спросил у Танжер:

– И давно ты знаешь этого типа?

Она помедлила ровно три секунды, прежде чем повернуться к нему. Пальцы руки, лежавшей на столе, сжались. Она убрала руку со стола и спрятала ее в складках юбки.

– Уже некоторое время, – сказала она очень спокойно. – Когда Палермо угрожал мне в первый раз, этот тип его сопровождал.

– Совершенно верно, – подтвердил Кискорос.

– Палермо использовал его, чтобы оказать давление на меня.

– И это совершенно верно.

Кой не замечал аргентинца. Он смотрел на Танжер.

– Почему ты мне об этом не сказала?

Танжер едва слышно вздохнула.

– Ты согласился играть по моим правилам.

– Что еще ты мне не сказала?

Она посмотрела на стол, потом – на площадь.

И снова повернулась к Кискоросу.

– В чем заключается предложение Палермо?

– Он предлагает встречу – Аргентинец взглянул на Коя, и тому показалось, что в этих лягушачьих глазах мелькнула насмешка. – Переговоры. На тех условиях, которые вы сочтете разумными. Ближайшее время он проведет в Гибралтаре, в своем офисе. – Он вынул из кармана визитную карточку и протянул ей. – Там вы его застанете.

Кой встал. Он оставил тужурку на спинке стула, не посмотрел ни на недомерка, ни на Танжер и по" шел к лестнице, ведущей к собору. Голова у него горела, от ярости он сжимал кулаки в карманах. Случайно он прошел мимо молодых людей с гитарой, они передавали по кругу бутылку пива. По виду это были студенты, две девушки и четыре парня. На гитаре играл худой красивый юноша с сигаретой в углу рта, девушка, держась за его плечо, покачивалась всем телом в такт музыке. Вторая взглянула на Коя и улыбнулась ему. Все остальные посмотрели на него настороженно, когда она протянула ему бутылку.

Он отпил глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и сел тут же, на лестнице, слушая гитару. Парень играл неважно, но поздним вечером, на полупустой площади, под пальмами и освещенным собором его мелодия производила впечатление.

Танжер с Кискоросом вышли из бара и направились к нему. На руке она несла сложенную тужурку Коя.

Вот дерьмо, подумал он. Я вляпался в это дерьмо по самые уши.

– Хороший город, – сказал Кискорос, глядя с улыбкой на молодежь. – Он напоминает мне Буэнос-Айрес.

Танжер молча стояла рядом с Коем. Он продолжал сидеть на ступеньке.

– Вы, наверное, моряк, – продолжал кискорос. – Я тоже был моряком. Военно-морской флот Аргентины. Мичман в отставке Орасио Кискорос.

Принимал участие в подводных операциях на Мальдивах.

Он наморщил лоб, словно с тоской прислушивался к слабому отзвуку прошлого, который никак не мог уловить.

– И какого черта тебя занесло так далеко?

В глазах его еще сильнее засветилась грусть. Он сунул руку в карман брюк, полы пиджака при этом немного раздвинулись, и вдруг до Коя дошло, что означали его странные подтяжки: синий, белый, синий – это же цвета аргентинского флага! Этот сукин сын носил подтяжки с цветами аргентинского флага!

– Кое-что переменилось у меня на родине.

Он сел рядом с Коем, на ту же ступеньку. Перед этим он подтянул брюки, чтобы не испортить складку.

– Вы слыхали о грязной войне?

Кой саркастически ухмыльнулся.

– Конечно. Тупамарос и все такое прочее.

– Монтанерос, – поправил Кискорос, подняв указательный палец. – Тупамарос – это в Уругвае.

И он вздохнул, уйдя мыслями в прошлое. Было неясно, то ли он сожалеет о том, что было, то ли испытывает ностальгию.

– Знаете ли, – добавил он через минуту, – в Аргентине шла война, хотя и не объявленная. И я исполнял свой долг. А теперь это кое-кому не нравится.

– А мне-то что за дело? – сказал Кой.

Кискороса это не обескуражило.

– И мне пришлось уехать, – гнул он свое. – Я уже говорил, что был водолазом. Я познакомился с сеньором Палермо во время работ на «Агамемноне», корабле Нельсона, затонувшем в Атлантике.

Кой резко повернулся к нему.

– На хрен мне нужна твоя биография?!

Горестные лягушачьи глаза моргнули.

– Ну как же, сеньор. Совсем недавно, в том переулке, я чуть было не убил вас. И я думаю…

– А пошел ты…

Кискорос проглотил грубость молча. Кой поднялся на ноги. Танжер стояла и смотрела на него.

– Он убил Заса, – сказала она.

Повисло молчание. Кой вспомнил, как пес своим горячим дыханием обдавал ему руку. Прошла уже неделя, но он так и видел его влажный нос и преданные глаза. Потом перед ним возникла мрачная картина – недвижная собака на полу с остекленевшими полуоткрытыми глазами. Внутри у Коя все сжалось, его охватила печаль, и с какой-то неловкостью он обвел глазами площадь, собор и фонари. Гитарные аккорды, казалось, сбегали по ступенькам вниз. Та девушка, что ему улыбалась, теперь целовалась с одним из студентов. Другой молодой человек поставил бутылку с пивом на землю.

– Увы, это так. – Кискорос тоже встал и отряхнул брюки. – Поверьте, сеньор, я очень об этом сожалею. Уверяю вас, очень сожалею. Я очень положительно отношусь к домашним животным. У меня самого был доберман.

Снова все помолчали. Лицо аргентинца приняло соответствующее обстоятельствам выражение.

– На свой лад, – не унимался он, – я продолжаю оставаться военным, понимаете? Исполняю приказы. В их числе было и проникновение в квартиру сеньоры.

Он скроил скорбную мину: был разработан план операции и все такое. Мендьета, сказал он вдруг.

Мою собаку звали Мендьета. Взгляд Коя упал на бутылку, которая стояла на лестнице совсем рядом.

В одну секунду он оценил свои возможности – схватить ее и разбить о голову недомерка. Подняв глаза, он увидел меланхоличный взор аргентинца.

– Вы, видимо, очень импульсивны, – любезным тоном сказал Кискорос. – Это создает проблемы. А у сеньоры, судя по всему, характер помягче. Но все равно нехорошо, когда дама занимается такими делами… Вот помню, в Буэнос-Айресе у нас был случай.

Одна из монтанерос убила двух моих товарищей, когда мы пришли брать ее. Она защищалась, как волчица, пришлось забросать ее гранатами. А потом оказалось, что у нее в постели был спрятан ребеночек.

Он сделал паузу и прищелкнул языком. Под латиноамериканскими усами что-то дрогнуло – видимо, он улыбался.

– Есть очень мужественные женщины, уверяю вас, – снова заговорил он. – Хотя потом, в мореходке, они уже не так хорохорились. Ну вы понимаете, о чем я… Впрочем, нет, вы этого не знаете… ИМУ. Так, наверное, понятнее.

Кой взглянул в глаза Танжер, но она смотрела на него не видя, словно погрузившись в созерцание страшных картин прошлого. Через несколько секунд она вернулась к действительности, пришла в себя, но в глазах ее оставалась синяя пустота. Она стянула на груди жакет, будто вдруг замерзла.

– ИМУ, – сказала она, – это инженерно-мореходное училище Военно-морского флота. Во время военной диктатуры там были пыточные застенки.

– Верно, – согласился Кискорос, обводя рассеянным взглядом площадь. – Именно так некоторые идиоты это и называют.

Ударные Шелли Манна тихонько начали «Man in Love», и Эдди Хейвуд вступил со своим первым соло на рояле. Кой был без рубашки; опершись на подоконник и высунувшись из окна гостиницы «Франция и Париж», он мысленно проигрывал мелодию вперед. Он слегка кивнул головой, когда в наушниках услышал ожидаемый и любимый пассаж. С четвертого этажа он смотрел на маленькую площадь, три больших фонаря в центре были потушены, темные кроны апельсиновых деревьев закрывали полотняный навес кафе «Паризьен». Казалось, на площади нет ни души, и Кой спросил себя, а не кружит ли где-то поблизости Кискорос. Но в реальной жизни, ответил он на свой вопрос, и злодеи спят. В реальной жизни все не так, как в романах и фильмах.

И сейчас, возможно, в какой-нибудь гостинице неподалеку отсюда аргентинец храпит, раскинувшись во сне, а его подтяжки аккуратно висят на крючке.

Он спит и видит во сне свои блаженные времена, пускает ток напряжением в 1500 вольт в подвалах ИМУ…

Дон-дон. Дон. Закончилось второе соло, и Кой ждал, когда с третьим вступит на саксе-теноре Колман Хокинс, это было лучшее соло во всей вещи, в нем чередовались средние и быстрые темпы, быстро-быстро-медленно, и ритмические каденции соответствовали им и звучали ожидаемо неожиданно.

«Man in Love». До него вдруг дошел смысл этого названия, и он улыбнулся темной площади, а потом поднял глаза к потолку. Там, этажом выше, была Танжер, ее номер располагался прямо над его комнатой.

Может, она спит, а может, и нет. Может, смотрит, как и он, в окно или сидит за столом со своими бумагами, проверяет информацию, полученную от Лусио Гамбоа. Или рассматривает «за» и «против» предложения Нино Палермо.

Они все-таки поговорили. Но сделали это далеко не сразу после того, как Орасио Кискорос распрощался с ними, церемонно пожелав им «всего наилучшего», что звучало бы вполне мило, если не знать, пусть даже отчасти, его прошлого. Он стоял, провожая их обманчиво меланхолическим лягушачьим взглядом; и когда они уже уходили с площади, он все еще стоял у собора, словно безобидный турист-полуночник. Кой обернулся посмотреть, там ли он еще, а потом взглянул на табличку с названием улицы, по которой они шли: «улица Ордена Иезуитов». В этом городе, подумал он, куда ни глянь, всюду знаки, символы, отметки, как на морских картах. Правда, на картах все гораздо точнее – закрашенные синим мели, отметки глубин и масштабная линейка, – чем эти старые развалины, якобы неожиданные встречи и таблички с названиями улиц на углах. Разумеется, это все были знаки, предупреждения об опасности, как и на бумажной карте, не было только легенды, чтобы правильно их понимать.

– Улица Ордена Иезуитов, – сказала она, увидев, что он смотрит на табличку. – Здесь находилась мореходная школа иезуитов.

Она никогда и ничего не говорила просто так, и потому Кой огляделся: слева – старое здание, справа – обветшавший дом Гравины. Он подозревал, что ему еще придется когда-нибудь вспомнить это место. Поднимаясь к площади Флорес, они не произнесли ни слова. Он дважды обернулся к ней, но она решительно шла вперед, смотрела прямо перед собой и прижимала сумку локтем; поблескивающие кончики волос и широкая юбка развевались в такт ее шагам, губы были плотно сжаты, и он взял ее за руку, чтобы она наконец остановилась. К его удивлению, она не воспротивилась; ее лицо оказалось совсем рядом, когда она повернулась к нему так, словно давно ждала любого предлога.

– По заданию Нино Палермо Кискорос уже довольно давно следит за мной. – Кою даже не пришлось ничего спрашивать. – Плохой он человек и опасный…

Она помолчала, словно раздумывала, надо ли что-то добавить.

– Тогда, под аркой Гуардиамаринас, я испугалась за тебя.

Она сказала это спокойно, холодно, без всяких эмоций. И снова замолчала, глядя через плечо Коя на площадь, на закрытые цветочные киоски, на здание почтамта и на столики угловых кафе, за которыми сидели припозднившиеся завсегдатаи.

– С тех пор как Палермо показал меня ему, – закончила она, – этот человек стал для меня постоянным кошмаром.

Она совсем не стремилась вызвать сочувствие, но, возможно, именно поэтому Кой не мог не пожалеть ее. Было все-таки в ней что-то от маленькой девочки, подумал он, несмотря на подчеркнуто взрослую самостоятельность и решимость отвечать за последствия своей авантюры. Фотография в рамочке.