Андрей Никитин

Королевская сага

1

Песок был сухим и текучим. Предрассветный дождь смочил лишь его поверхность, покрыл тонкой влажной корочкой, но глубже не проник. Ноги вязли, скользили, пытаясь найти точку опоры. С каждым шагом я чувствовал, как наливаются свинцом и ноют натруженные накануне мышцы.

Достигнув спасительного вереска, связавшего песок своими корнями, я мог передохнуть и оглядеться.

Вчерашний день лежал по ту сторону спокойной просторной реки, широко разлившейся перед своим впадением в море. Прилив, как я мог видеть, был в полной силе. Он подпирал коричневый от настоя болот и тундр поток, поднявшийся в низких песчаных берегах, скрывший косы и отмели. Здесь, в трех-четырех километрах от устья, Варзуга ничем не походила на стремительную в своем среднем течении горную реку, плясавшую в брызгах кипящей пены среди камней ревущих порогов, зажатых в узкие коридоры красно-зеленых скал.

Между мною и берегом реки лежал песок, на котором отпечаталась неровная ниточка моих следов, тянувшаяся к примкнутой у берега лодке. Настоящая красная пустыня начиналась на противоположном, правом берегу реки, за серыми домиками Кузомени. Село стояло на песке и среди песка. Песок засыпал дома по окна, по крыши, языками заползал в сени, погребал деревянные тротуары, протянувшиеся вдоль улицы, обрушивался с высокого берега в реку. Тонкой полоской синел на горизонте лес; на севере поднимались высокие дюны, кое-где прихваченные молоденькими сосновыми посадками, а все пространство, которое мог охватить взгляд, было занято красным мелким песком, приходившим в движение от каждого порыва ветра.

Странную картину являли глазу человека такие пространства красных, белых, желтых и ржавых песков! Они начинались у ленной кромки синего моря, наступая от него на зеленую сочную тундру, испещренную синими зрачками маленьких блюдец-озер. На этих озерцах гнездятся утки с выводками, кружатся над ними чайки, а вокруг насколько хватает взгляд расстилаются одуряюще пахнущие заросли багульника. И только вдали, на горизонте, можно заметить ступенями поднимающиеся террасы сухих тундр с их ягодниками, мелким кустарником, карликовыми зарослями полярной березы и ивы… Вот так, между морем и тундрой, лежат эти песчаные пустыни. В их глубоких, тянущихся вдоль берега карьерах обнажается естественная летопись здешних мест. У самого подножия обрывов видны галечники; выше, в слоистых песках, залегают черные прослойки древних почв, скрытые поздними наносами. В этих черных слоях я находил угли древних очагов, обложенных камнями, - все или почти все, что осталось от поселений людей, живших здесь два, три, а то и больше тысячелетий назад.

Но не они занимали меня сейчас! Не черепки древних сосудов влекли меня накануне по песчаной пустыне и заставили сегодня чуть свет собраться на левый берег Варзуги.

Мне не давали покоя слова, пришедшие из какой-то скандинавской саги, прочитанные невесть когда и назойливо долбившие память последние дни: "…Все это время берег был у них с правой стороны, а море - с левой. Большая река впадала здесь в море. С одной стороны к реке подходил лес, а с другой - зеленые луга, на которых пасся скот. Здесь жил человек из Наумудаля, который поселился здесь с семьей и своими рабами. Он принял их дружески, и они пробыли у него два дня. После этого они поплыли дальше…"

Все описанное я мог видеть перед собой. Там, где сквозь клочковатый туман, несущийся с моря, видна была черно-красная пустыня, прижавшая к реке серые домики Кузомени, еще не так давно расстилались зеленые луга. На крутых песчаных дюнах поднимался могучий сосновый бор, памятью о котором остались обглоданные ветрами пни, стоявшие, как осьминоги, на кривых корнях высоко над песком. Невидимое сейчас море дышало зябким и влажным холодом, его присутствие я ощущал все время, пока поднимался от реки, и, когда я останавливался и оборачивался, сквозь редкие клочья тумана я видел, в общем-то, все то, о чем повествовала древняя сага.

Началось это несколько дней назад в избушке геологов, стоявших лагерем между Кашкаранцами и Кузоменью. К вечеру подошли рыбаки, привернули на огонек варзужане, и, когда разговор коснулся древности этих мест, я услышал, что здесь, возле Кузомени, па "сухих буграх", местным жителям случалось находить железные топоры, непохожие на современные, наконечники стрел, подковы и - насколько я мог доверять описаниям - даже меч.

Вот тут что-то и сдвинулось в памяти. Сместились какие-то пласты сознания, и память, словно автомат, выбрасывающий билетик, выщелкнула вдруг этот странный текст, который высветлил окружавший меня мир так же, как проявитель фотографическую пластинку. Вот почему, невзирая на промозглый день, холодный ветер с моря, туман и зябкую изморось, я сейчас шел через пески и вереск все выше, к желтевшей наверху площадке, поросшей редкими сосенками и можжевельником.

То, что я не мог припомнить, откуда именно я взял эти строки, в какой саге, меня не смущало. Очень может быть, что я прочел их в одной из научных статей или в популярной работе о Севере.

Предшествующие годы были заполнены не только путешествиями по русскому Северу, но и книгами. Север я открывал в прямом и в переносном смысле. Передо мной было как бы два Севера. Один - живой, с его людьми, зверями, травами, рыбой, птицами, песчаными лукоморьями, далеко друг от друга отстоящими поморскими селами, связанными тонкими нитями старых троп, линией телефона да поредевшим теперь ожерельем тоневых избушек на морском берегу… Этот Север я открывал пешком, как то было сейчас, на самолете, на парусной шхуне, совершавшей каждое лето рейсы вдоль беломорских берегов, на карбасе, на попутной машине. Я знал его звуки, пространство, плотность и запах. Мне был знаком и тревожный болотный зыбун под ногами, и острый хруст гальки, комариный звон молчаливого северного леса, резкий запах сохнущих на отливе водорослей и ослепительно синее или молочно-опаловое мерцание холодного моря. Я знал, как ломит спину от весел, как заколевают руки в холодной воде, как тупо раскалывается голова и плывут цветные круги перед глазами в жаркий полдень на мокрой бескрайней тундре.

Но было и другое открытие этих же мест, описание которых я находил на желтых, ломких от времени страницах старых изданий, в документах, сохранивших память о происходивших некогда событиях, о людях, которые жили за несколько столетий до моего появления на свет. Этот Север я находил в записках моих предшественников, которые стали первыми исследователями края. Запомнить все было нельзя, да, наверное, и не нужно. Отбор происходил подспудно: неважное, второстепенное откладывалось в дальние уголки памяти, ожидая своего часа. Прочитанное сплавлялось с увиденным и пережитым, направляло мысли и стремления к еще невиданному и неведомому. Мысленный окоем ширился. Он вбирал в себя берега, острова, реки, пространство тундры, леса, озера, столетия, дома, людей… И настоящее оказывалось сплетенным из множества нитей прошлого, которые позволяли при терпении и настойчивости наметить возможные контуры будущего.

Здесь, на Терском берегу, на древней поморской земле, я жил как бы в трех измерениях времени, каждое из которых было одинаково важно для меня и для моей работы. Прошлое и настоящее менялись местами. Профессиональный интерес к древним обитателям этих побережий незаметно для меня самого был вытеснен интересом к обитателям современным, к их жизни, их проблемам, которых оказалось гораздо больше, чем я мог предположить. Ветшали и разваливались поморские села, редели избы домов, все меньше оставалось рабочих рук. С каждым летом сокращалось количество оживавших в паутину тоневых избушек. И вместе с поморами я все чаще задавал тревоживший острой болью вопрос: неужели дни Терского берега сочтены? Почему так происходит? Почему люди, чьи предки в течение веков осваивали этот прекрасный край, вынуждены его покидать? В чем разлад между человеком и временем? Или между человеком и природой? Кто виноват во всем этом и как исправить положение?

Поиски решения в настоящем часто ни к чему не приводили. Приходилось обращаться к прошлому - и к близкому, и к очень далекому. Случалось, что ответ на самый жгучий, самый что ни есть современный вопрос я находил в прошедших тысячелетиях. На наш мир с его компьютерами, космическими ракетами, транзисторами, сверхскоростями падал отсвет костра первобытного охотника, у которого был вживе тот самый опыт тысячелетий, который мы успели растратить и позабыть меньше чем за полвека. Нужны были знания иные, чем погребенные в книгах. Нужно было повернуть к себе Прошлое во всем его объеме, рассмотреть его, звено за звеном, чтобы обнаружить, какое из них и когда дало трещину…

Из прошлого выплывали и саги.

В течение трех последних веков каждый исследователь русского Севера начинал его историю с плаваний норвежцев вокруг Нордкапа и Святого Носа в Белое море. Это стало традицией. Бородатые, пропахшие тюленьей кожей и рыбой, алчные бандиты моря, привыкшие ни в грош не ставить человеческую жизнь, все равно, свою или чужую, гордились только количеством трупов, которые они оставили после себя. На протяжении трех с лишним веков викинги были грозой Европы. По мнению большинства прежних, а также и современных ученых, история русского Севера начиналась тоже с грабежей и погромов, которые учиняли норвежские викинги в промежутках между торговыми сделками с местным населением. Их плавания в Белом море по тому самому пути, который был открыт англичанами через шесть столетий, уже при Иване IV, казались аксиомой даже самым рьяным противникам призвания варягов.

Против варягов, кем бы они ни были, я ничего не имел. В те годы, о которых идет речь, я о многом еще не догадывался, поэтому вопрос о плаваниях норвежцев на русский Север представлялся мне раз и навсегда решенным. А все решенное уже не вызывало интереса. Грабежи? Побоища? А где их не было в ту эпоху! Не только средневековье, даже паше цивилизованное время наполнено до отказа войнами и грабежами, масштабы которых и в кошмарных снах не могли присниться тогдашним викингам…

Но так было только вначале. Чем шире и глубже открывался мне Север, тем я отчетливее видал, что аксиома не столь очевидна, как может показаться издалека, из читальных залов столичных библиотек и тиши рабочего кабинета. Везде, где когда-либо побывали викинги, можно было обнаружить их явные следы - украшения, оружие, надписи, остатки поселений… Здесь же ничего подобного не было. Вот почему я был совсем не прочь при случае найти какие-либо остатки их факторий, а если повезет - раскопать и курган одного из древних "рыцарей удачи".

Пока надеждам моим не удавалось сбыться. Да это и неудивительно. Вспоминая беседы о викингах с моим университетским учителем А. Я. Брюсовым, я убеждался, что и до меня ни один археолог на русском Севере не мог похвастаться такими находками. Больше того, ни в одной из коллекций местного или центрального музея не было черепка, монеты, наконечника стрелы или украшений, характерных для скандинавов той эпохи, которые были бы найдены на берегах Белого моря. Не потому, что их не искали. Тот же Брюсов, который разбирал каменные кучи и лабиринты, обследовал сотни километров побережья Белого моря, на Соловецких островах попытался раскопать внушительный холм, который всеми считался достоверным погребением викинга. Но холм оказался естественным холмом, а не курганом. Следы пребывания скандинавов на беломорских берегах искал каждый археолог, который работал в этих районах. Тщетно! Никаких обнадеживающих находок им не удавалось обнаружить, а тем более погребений скандинавских купцов или воинов, вроде тех, что открыты под Ярославлем, возле Старой Ладоги и под Смоленском.

И вот теперь для меня забрезжила надежда. Сходились рассказы местных жителей, текст саги, всплывший в памяти, и весь этот пейзаж, так отвечающий тексту…

Взобравшись на вершину гряды, я огляделся. С противоположной стороны дюны оказались подмыты левым притоком Варзуги. Собственно говоря, никакой площадки здесь не было. Среди сосенок и кустов можжевельника, выросших на перемычках, взгляду открывались песчаные выдувы, такие же, как и внизу. От первоначальной поверхности мало что сохранилось. Лишь в одной стороне под корнями северной кривой березы мне бросился в глаза толстый слой древесного угля, оставшийся, по-видимому, от пожарища. Внизу, в котловине, лежали куски железных шлаков и обожженные камни развалившегося очага. Но здесь были не только шлаки. Карабкаясь по склонам, я нашел крицу - характерную выпукло-вогнутую железистую лепешку, в которой видны были угли и кусочки извести. Это был готовый, спекшийся в первобытной металлургической печи агломерат, из которого потом в примитивных домницах кузнецы и металлурги раннего средневековья получали достаточно чистое железо и варили сталь.

Ни черепков, ни копий я не нашел. Но крица была. И она не просто оттягивала - она жгла мою руку. Древние металлурги? Ну конечно же, скандинавы! По всем моим расчетам, первые новгородцы должны были попасть на эти берега, когда подобная технология получения железа была давно уже забыта…

Похоже было, что передо мной лежали остатки первого - и достоверного! - скандинавского поселения на берегах Белого моря. И в своих руках я держал то самое недостающее звено цепи истории этих мест, которое не удавалось раньше отыскать ни мне, ни моим предшественникам!

Что из того, что сама усадьба не сохранилась! Есть крица, есть уголь, позволяющий подвергнуть его радиоуглеродному анализу, чтобы определить возраст. Па-конец, есть сага, в которой сохранилось описание того, что проглядывалось за современным пейзажем, - широкая река, несущая воды в Белое море, приречные луга, лес и - вот она! - усадьба предприимчивого викинга, покинувшего родную Норвегию, чтобы здесь обрести новую родину… Кем бы ни был этот норвежец - искателем приключений, торговцем, просто зажиточным бондом, бежавшим из-под власти очередного норвежского короля, прибиравшего под свою тяжелую руку всю страну, - здесь он стал одним из первых поморов. Все необходимое для жизни он должен был добыть из окружающей его природы. И первым в этом перечне было, конечно, железо, способное доставить все остальное: орудия труда, оружие, возделанную пашню, дом, безопасность, богатство и власть…

Тяжелая крица оттягивала руку. Она влекла меня в неизведанный еще мир, который всегда манил своей загадочной близостью. Мир королевских саг, мир жестоких и буйных викингов лежал в основании средневековой культуры Европы, окутывал дымкой загадок истоки древней Руси. И я чувствовал, как из холодного ржавого слитка начинает течь к моему сердцу горячий ток, рождающий желание войти в этот мир, сделать его своим, распутать таящиеся в нем загадки, прочесть неизвестные мне тексты, пройти по путям разбойничьих набегов викингов, чтобы извлечь из небытия имена некогда живших людей, в том числе и того человека, который выковывал на этом месте не только железо, поднятое им со дна озер, но и свою судьбу…

То лето полнилось удачами и открытиями. С весны, забросившей меня на восток Терского берега, в Сосновку и в Пялицу, где я начал распутывать загадки, современные и древние, я чувствовал, как меня несет по всему Беломорью ветер удачи. Может быть, впервые я ощутил, как связан с этим краем, как чувствую его целиком - его потоки, тундру, оленей, людей, - чье бытие отдается во мне, как будто это продолжение меня самого. Порой мне начинало казаться, что это я сам низвергаюсь водопадами с порогов, расцветаю мириадами цветов под нежарким полярным солнцем, вздымаюсь и опадаю в часы прилива и отлива, разметывая по дну широкие мясистые ленты морокой капусты, над которыми к родным рекам проходят стада беломорской семги… Между прошлым и настоящим, между сущим и когда-то бывшим стиралась разница, потому что связующие их узлы я ощущал в себе живущем.

Теперь отсюда, от этих песчаных бугров Кузомени, я начинал свою новую пряжу, отсчитывал новый виток жизни…

В том, что это именно так, я смог убедиться через несколько дней.

Кузомень я покидал на следующее утро, вместе с отливом. Путь лежал на восток, и двигаться надо было с водой, устремлявшейся два раза в сутки к горлу Белого моря.

Над рекою висел густой туман. Он скрывал окрестности и обещал хороший солнечный день. Река была налита до краев, ее течение, остановленное недавним приливом, еще только пробуждалось, и в темной у борта, а дальше свинцово светлевшей воде вокруг карбаса, неслышно вставая из воды и снова в нее погружаясь, пропадали и возникали тяжелые туши тюленей и серебристые спины белух.

Мотор негромко стучал на малых оборотах, мы шли вместе с рождавшимся, увлекавшим нас к морю течением мимо безжизненных песчаных берегов великой кузоменской пустыни. Мы миновали сонный еще рыбопункт на левом берегу, перевалили через песчаный бар в устье Варзуги, вышли на морской простор, закрытый еще туманом, в котором где-то близко слышались покрякивания уток, сдержанный говор гусей и молодых линяющих гаг, и взяли курс на восток. Путь мой был неблизким и непростым. Карбас пришлось сменить на самолет, потом под ноги легла знакомая уже береговая тропа, и в конце концов я добрался до Пялицы. В Пялице я в то лето прижился и уже оттуда совершал путешествия то в одну, то в другую сторону по берегу. Все здесь было вроде бы уже знакомо, исхожено и осмотрено. Но теперь, после Кузомени, я смотрел на окружающее словно бы новыми глазами.

Если раньше я видел окружающий мир глазами первобытного охотника и рыбака, корректируя открывающуюся картину отсчетом прошедших тысячелетий и тут же находя в ней экологически наиболее удобные и выгодные места для стоянок и поселений, то теперь у меня включался как бы другой комплекс корректировки. Я глядел на берег глазами одновременно морского разбойника и сельского хозяина, прикидывая удобство угодий и безопасность положения. Тысячу лет назад пороги Пялицы, по-видимому, еще не существовали, поэтому ладьи могли беспрепятственно подниматься по реке значительно выше, чем сейчас, во всяком случае до "сухого порога". А именно тая, в полутора километрах от моря, над высоким обрывом реки возвышался холм, который я приметил уже давно, но как-то не удосужился его внимательно рассмотреть.

Теперь же я знал, что именно там меня ждет моя главная удача.

Над рекой, на высоком крутом мысу, откуда были видны залив и море, на ровной площадке, несколько поотступив от обрыва, поднималась правильная насыпь, поросшая кривой северной березой: три с лишним метра в высоту и около двенадцати метров в поперечнике. Склоны ее были тщательно выровнены, у основания можно было заметить вросшие в землю валуны. Это был курган. Он являл собой внушительное зрелище, когда я смотрел на него снизу, от кипящего пеной порога, над которым он возвышался, устремляя свой купол, казалось, прямо в сияющее синее небо. Радостен был для меня его вид в золотом убранстве листьев, трепетавших под холодным северо-восточным ветром, словно множество золотых чешуек на погребальном венке героя, высоко взнесенного над наливающейся осенней киноварью тундрой…

Я обходил курган раз за разом, взбирался на его вершину, смотрел с него на море, на густо-синюю, стынущую в преддверии зимы реку и не сомневался, что поблизости лежат остатки еще одной усадьбы, хозяин которой, по-видимому, нашел последнее успокоение под этим холмом.

Да, здесь было все, о чем только мог мечтать норвежец: покрытые густыми травами луга, земли, пригодные для пахоты, рыбная река, синеющий вдалеке лес… Та ничейная земля, которой так не хватало когда-то викингам. В поисках ее они уходили в морские набеги, а потоп селились на новых местах - в Англии, Ирландии, Исландии и еще дальше на запад. Остатки скандинавских поселений следовало искать не на южном берегу Белого моря, как их искали все, а вот здесь, на Терском берегу, возле порогов, отступив от моря, где никто их не ожидал и не искал. Я понимал, что найти остатки древнего скандинавского жилища в условиях тундры гораздо труднее, чем заметить погребальный холм. И все же я был уверен, что они где-то рядом…

Увидел я их в ту же осень.

Пролетая над Пялицей, я попросил пилота сделать круг над порогами. Пока маленький самолетик разворачивался, я вдавился в стекло иллюминатора, и действительно метрах в трехстах от кургана, ближе к морю, передо мной на тундре мелькнул какой-то большой прямоугольник. Мелькнул - и скрылся. Но мне этого было достаточно. Это и были развалины усадьбы - земляного дома похороненного здесь викинга!

Что же, судьба сама распорядилась за меня. Открытие произошло. Следующим летом надо было начинать раскопки. Пока же готовиться к ним, не только добывая для этого средства от заинтересованных учреждений и собирая экспедицию, но и подняв всю связанную с этим литературу. Мне предстояло узнать все о том неведомом, с чем я мог встретиться при раскопках погребального памятника совершенно новой для меня эпохи. Я должен был знать все о конструкциях курганов скандинавов, о вещах, которые могли лежать под насыпью и в самой насыпи, чтобы быть готовым их расчистить, законсервировать, вынуть из грунта и довезти до лаборатории. Я должен был знать, что, где и как искать и что именно могу пропустить в этих поисках… А для этого требовалось самым серьезным образом изучить не только труды своих предшественников, специальную научную литературу, но и скандинавские саги - подробнейшую, самую полную энциклопедию жизни и знаний той эпохи. Времени на все это оставалось не так уж много.

…Сейчас, много лет спустя, я с удивлением вспоминаю последовательность событий, которые были истоками удивительных открытий, очевидности которых я не устаю поражаться до сих пор. Было ли это случайностью? Или всему виной удача, которой так дорожили викинги? Просто я не знал, что многого "не может быть", и потому пошел дальше там, где другие поворачивали назад.

Что заставило меня внимательно взглянуть на берега Пялицы? Только шлаки у Кузомени, на которые большинство археологов не обратило бы внимания. И даже не шлаки, а крица. Именно крица, а не топоры и меч, о которых мне рассказывали варзужане. Стоило мне прямо вернуться из Кузомени в Москву и зайти в библиотеку института, как я выяснил бы, что находки на "сухих буграх" ничего особенного не представляют, они относятся к XII веку и отмечают самую древнюю волну новгородской колонизации этих мест. На левом берегу Варзуги возле Кузомени в тридцатых годах нашего века был открыт и исследован небольшой могильник того времени, возникший на два с лишним столетия позже, чем хотелось бы мне.

Правда, была крица. Но и крица, если судить строго, не являлась столь уж весомым свидетельством. Именно так, используя опыт древних металлургов, вплоть до XVII века выплавляли железо из болотных руд монахи Соловецкого монастыря, преображавшие этот край своим неустанным трудом в течение четырех с половиной столетий. Остатки подобного железоделательного производства годы спустя я находил в других местах побережья Белого моря, которыми, как и Кузоменью, владел крупнейший хозяин Севера - Соловецкий монастырь. Теперь я могу сказать даже больше. Не только в XVIII, но даже в XIX веке именно так для собственных нужд и на продажу добывали железо поморские старообрядцы, смекалистые и предприимчивые соперники соловецких монахов…

Не сохранилось все это в памяти у кузоменцев? Но память людей - вещь сложная и капризная. Положиться на нее можно лишь с большими оговорками. Была когда-то плавильня, была кузница, потом сгорела, и о ней забыли. Возможно, произошло это в 1568 году, когда на Терский берег, в особенности же на варзужан и кузоменцев, обрушился знаменитый "Басаргин правеж", проще говоря, погром, которым, по государеву слову, руководил опричник Басарга Федорович Леонтьев. Его рейд с опричным отрядом по берегам Белого моря приравнивался в документах того времени к голоду и "лихому поветрию". На эти документы я наткнулся еще раньше, собирая материалы по Терскому берегу, а потом, вернувшись к ним снова, мог по достоинству оценить размах хозяйствования Ивана IV в своем уделе. Могло статься, что после Басарги об этой кузнице просто некому было помнить…

Собирая шлаки на песчаных буграх над Варзугой, я о многом еще не подозревал, а о другом не вспомнил. Только так оказалось возможным опознать в уже виденном мною холме над Пялицей скандинавский курган, а чуть позднее рядом с ним - остатки древних строений. Все это произошло, и по дороге в Москву у меня впервые шевельнулась мысль, что за всеми этими открытиями стоит проблема куда большая, чем только следы викингов, бывавших на беломорских берегах.

За всем этим стояла загадка Биармии, нашей северной Атлантиды.

2

Существовала ли Биармия? А если существовала, то где?

Точно такие же вопросы задают об Атлантиде.

Две загадочные страны, разделенные пространством и временем. Две культуры, следов которых не найдено. Но как разнятся их судьбы! Об Атлантиде нам сообщает всего лишь один, и то весьма сомнительный источник - древнегреческий философ Платон в диалогах "Тимей" и "Критий". Однако информация об Атлантиде там достаточно обстоятельная и большая. Вероятно, поэтому Атлантида пользуется такой популярностью и ее ищут тысячи энтузиастов. Биармию называют только исландские саги, источник достаточно серьезный, но сведения об этой стране крайне скудны. Мы почти ничего не знаем о Биармии, не можем найти ее следов, и потому эта загадка, лежащая в полном смысле у нас под боком, известна только специалистам.

Почему? До сих пор не понимаю.

Какова точка зрения на Биармию официальной науки?

"Биармия - страна на крайнем северо-востоке европейской части России, славившаяся мехами, серебром и мамонтовой костью; известна по скандинавским и русским преданиям IX - XIII веков. Некоторые историки считают, что Биармия, или Биармаланд, - это скандинавское название берега Белого моря, Двинской земли; другие отождествляют Биармию с "Пермью Великой".

Такова краткая справка, которую дает о Биармии Советская историческая энциклопедия. К сожалению, вся ее фактическая часть оказывается фантастикой. На "крайнем северо-востоке европейской части России" никогда в древности не было серебра, и там не добывали мамонтовую кость. И о "мамонтовой кости" в сагах ничего не говорится. Какие "скандинавские предания" имеет в виду автор - тоже неизвестно. Но вот что никакие русские предания, летописи и документы Биармию не знают, можно утверждать с полной уверенностью. Единственная летопись, которая, по сообщению В. Н. Татищева, вроде бы называет "город Бярмы", - это знаменитая "Иоакимовская летопись", в отношении которой многое до сих пор неясно. Скорее всего она была составлена в Новгороде, по-видимому, не раньше середины XVII века, причем составитель использовал тексты каких-то западноевропейских, в том числе и скандинавских, источников, откуда могло попасть в нее и слово "Биармия".

Не было никогда и "Перми Великой". Она возникла в XVIII веке как истолкование слова "Биармия", оставаясь такой же мифической страной, как знаменитая "Земля Санникова". Получался заколдованный круг: Биармию объясняли через Пермь, а Пермь - через Биармию. Единственно, в чем не погрешил автор заметки, так это в отождествлении историками Биармии с низовьями Северной Двины.

Гораздо обстоятельнее писал о Биармии В. Е. Рудаков в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, где разбор известий саг и мнений ученых занял три столбца убористого шрифта. Историк вполне резонно отмечал, что неопределенность в знаниях о Биармии зависит, с одной стороны, от сказочного характера саг, главного источник." сведений о Биармии, а с другой - от полного молчания о ней наших летописцев. Русские летописи такой страны просто не знают. Впрочем, не знают они вообще ни о каких посещениях скандинавами русского Севера. Но ведь и саги не называют среди биармийцев русских людей! Стало быть, Биармия лежала за пределами Древней Руси в то время, когда в нее отправлялись викинги, то есть значительно раньше XII века, когда на "сухих буграх" возле устья Варзуги возникло первое поселение новгородцев.

Серебро, золото и меха - вот три "кита", ради которых викинги готовы были идти на любые трудности, испытывать любые опасности. А морокой путь в Биармию, судя по сагам, был непрост и нелегок.

Путь исландских саг в Биармию обычно идет мимо или через страну финнов, как называли скандинавы лопарей-саамов, путешествие занимает весь летний сезон и обставлено различными трудностями. Биармия оказывается излюбленным местом приключений викингов. Здесь они вступают в борьбу с волшебством финнов и лапландцев, попадают в страну великанов, поминутно сталкиваются с оборотнями и чудовищами. На их долю выпадает спасение заколдованных пленников в полном соответствии с литературным этикетом рыцарских романов того времени, они добывают смерть колдуна, которая хранится в яйце (не отсюда ли и наш Кащей Бессмертный?); викинги побеждают стражей храмовых сокровищ, как то делают герои арабских сказок, освобождают королевских дочерей, поскольку в Биармии и в сопредельных землях оказывается королевская власть, и совершают множество различных подвигов. По свидетельству саг, Биармия предстает перед нами - и перед тогдашними читателями и слушателями - сказочным Эльдорадо, страной золота, серебра, драгоценных камней, чудес, мехов… Другими словами, она предстает страной неограниченных возможностей для всех искателей приключений.

Грабить, жечь, убивать, помериться силами с подходящим противником, потешить душу молодецкую в Биармию отправляется множество героев и персонажей саг:

короли и викинги, торговцы и разбойники. Здесь мы находим норвежских конунгов - Эйрика Кровавую Секиру, Харальда Серую Шкуру, викингов Торира из Ансаги, Гальфдана Эйстейнсона, Гиерлейфа, Стурлауга, Боси и многих других, среди которых есть и датчане - Гадинг, Готер, Стакад. Большинство из них начинает, как Одд Стрела, Боси, Гуннстейн и Торир Собака, с торговли, по-видимому, меновой, которая оказывается прелюдией к дальнейшему, ради чего и отправляются викинги в опасный и долгий путь, - грабежу храмов, святилищ, пиратству вдоль побережья, нападениям на мирных сельских жителей…

Но странное дело! Отправляя своих героев в Биармию, саги вовсе не опешат раскрыть ее местоположение. За исключением саги об Олаве Святом, остальные королевские саги, собранные и записанные Снорри Стурлусоном в начале XIII века, упоминают о Биармии кратко, как о чем-то само собой разумеющемся. Наоборот, фантастические, или "лживые", саги говорят об этом пути и приключениях на нем своих героев довольно подробно, тем не менее оставляя читателя в полном неведении, где же эта Биармия находилась.

Наиболее подробное сообщение о пути в Биармию, о самой стране, населяющих ее жителях и о поведении скандинавов содержится в саге о норвежском короле Олаве Святом, в той ее части, 'где читатель находит рассказ о поездке в Биармию халогаландца Карли, доверенного человека короля Олава, и Торира Собаки с острова Бьяркей. Поскольку источником почти всех сведений о Биармии - или "стране бьярмов", как называют ее саги,-послужил именно этот текст, я передам его содержание возможно точнее. Как полагает большинство ученых, события, описанные в саге, скорее всего имели место между 1020 и 1026 годами.

Ту зиму, рассказывает сага, Олав-конунг провел в Сарпсборге, где у него было много людей. Оттуда он послал на север страны Карли халогаландца. Карли сначала поехал в Уппленд, потом перевалил через горы и добрался до Нидароса. Там он выбрал себе корабль, подходящий для поездки на север в страну бьярмов, куда послал его король, и взял всего из королевского имущества столько. сколько тот ему разрешил. Карли договорился с конунгом, что прибыль от этой поездки они поделят пополам,

Как только наступила весна, Карли повел корабль на север, в Халогаланд. В поездку с ним отправился и его брат Гуннстейн, тоже взяв с собою товары. На корабле с ними было двадцать пять человек, и так они отправились на север в Мерк, другими словами - в Финнмерк, область саамов, современный Финмарк.

Торир Собака жил на острове Бьяркей. У него были свои счеты с королем Олавом, потому что по приказу конунга и по подсказке халогаландца Карли был убит его племянник, Асбьерн Тюлень, за которого Торир должен был отомстить. Узнав о сборах Карли, он послал к нему своих людей с известием, что тоже собирается летом плыть в страну бьярмов. Он предложил плыть вместе. а всю добычу разделить пополам. Карли с Гуннстейном были согласны, но потребовали от Торира, чтобы у него было столько же людей, сколько и у них. И дележ добычи между их кораблями не должен касаться товаров, которые каждый из них выменяет у бьярмов.

Когда посланные им люди вернулись с ответом, он уже спустил на воду свой самый большой корабль, где помещалось восемьдесят человек. Торир взял с собой только своих работников, поэтому вся добыча должна была достаться ему одному. Как только корабль был готов, Торир повел его на север и встретился с Карли и Гуннстейном у Сандвера. Они дождались попутного ветра и дальше поплыли вместе.

Увидев, что у Торира гораздо больше людей, чем у них, Гуннстейн сказал брату, что им лучше было бы вернуться домой. Он не верит Ториру, и, если что-нибудь случится, они не смогут ему противостоять. Карли согласился с братом, что людей у них мало, но добавил, что из-за этого не стоит возвращаться. Когда они спросили у Торира, почему тот взял больше людей, чем они условились, тот отвечал, что у него большой корабль и для его управления нужно много людей. Да и в походе может всякое случиться, так что лишние люди не помешают.

Итак, путешествие началось у Сандвера. Дальше сага говорит весьма неопределенно, что "все лето они плыли, как позволял ветер. Когда ветер слабел, то быстрее шел корабль Карли и его брата, он опережал остальных, а когда ветер был сильным, то корабль Торира опережал бегущие впереди суда. Они редко все плыли вместе, но всегда те и другие знали, где находятся остальные.

Приплыв в страну бьярмов, они вошли в гавань и начали торговать. Все, у кого было что менять, получили большую прибыль. У Торира теперь было много мехов - беличьих, бобровых и соболиных. У Карли тоже было много денег, и он тоже купил много мехов".

Как можно видеть, информации здесь немного. Странно упоминание нескольких кораблей, когда их только два, Торира и Карли, и сообщение, что "все, у кого было что менять, получили большую прибыль". Никто из людей Торира не имел права свободной торговли, как было сказано выше. Но, может быть, у Карли, кроме брата, были еще какие-то компаньоны?

Когда торговля кончилась, викинги спустились на кораблях вниз по реке Вине. Река появляется в рассказе только теперь, и это единственная река, которую саги указывают в "стране бьярмов". Корабли были выведены из реки, потому что норвежцы объявили местным жителям о конце перемирия. Они вышли в море, и тогда Торир предложил сойти на берег, чтобы "добыть еще сокровищ". Все согласились при условии, если добыча будет стоящей.

Торир обещал большую добычу, но предупредил, что все это очень опасно. По его словам, у бьярмов в обычае, "если умирает богатый человек, то деньги между умершим и наследниками делят так, что покойник получает половину, треть или меньше. Эти деньги уносят в лес, зарывая в курган и перемешивая с землей. Иногда их прячут в особых домиках". Рейд за сокровищем должен был начаться вечером. Они договорились, что никто не будет убегать, а отходить только по сигналу. После этого они оставили на кораблях охрану и сошли на берег.

Описание всего дальнейшего чрезвычайно интересно. Сначала норвежцы шли по ровному месту, по-видимому, по прибрежной равнине. Потом начался лес. Карли с братом шли сзади. Торир пошел вперед и приказал своим людям "сдирать с деревьев кору, чтобы от одного знака было видно дерево с другим знаком". Так через лес они вышли на поляну.

На поляне стояла деревянная ограда с запертыми воротами. Торир, видимо, хорошо знал обычаи бьярмов. По его словам, святилище сторожили два человека каждую треть ночи. Сейчас он выбрал время, когда одна стража ушла, а другая еще не пришла. Торир подошел к ограде, зацепил за ее верх бородкой своего боевого топора, подтянулся за рукоятку и так перелез внутрь. В это время Карли. тоже перелез с другой стороны - и они вместе подошли изнутри к воротам.

Когда они отодвинули тяжелый засов и люди вошли в ограду, Торир сказал, чтобы все шли к кургану, в котором "золото и серебро перемешаны с землей". Каждый должен взять оттуда сколько сможет, но пусть никто не трогает "бога бьярмов, который называется Йомала и стоит здесь в ограде".

Все так и сделали, Торир сказал, что теперь пора уходить. Все пошли к воротам, а Торир вернулся к изображению Йомалы и взял "серебряный котел, который стоял у него на коленях". Котел был наполнен серебряными монетами. Торир высыпал серебро в полу плаща, а руку просунул сквозь ручки котла и пошел к воротам. Все уже вышли. Заметив, что Торира нет, Карли пошел снова в ограду. Когда он встретил Торира и увидел у него серебряный котелок, то побежал к истукану. На шее у того висело тяжелое ожерелье. Карли поднял топор и разрубил цепь, которая скрепляла ожерелье сзади на шее идола. Удар был таким сильным, что голова Йомалы упала со страшным звоном, так что все удивились.

Карли схватил ожерелье и побежал к воротам.

Едва только раздался звон, как на поляну выбежали сторожа и стали трубить тревогу. Со всех сторон им откликались звуки рогов. Люди Торира поспешили скрыться в лесу. Сзади всех шел Торир. Перед ним шли двое его людей с мешком, в котором "было нечто похожее на золу или пепел". Торир сыпал горстями позади себя, а иногда бросал порошок на идущих впереди, делая их невидимыми для бьярмов.

Так они вышли из леса на равнину. Множество бьярмов гналось за ними с криком и воем. Вскоре бьярмы выбежали из леса и бросились на них сзади и с боков, но ни разу не подошли близко, а их стрелы не причиняли норвежцам никакого вреда. Из этого все заключили, что бьярмы их не видят.

Первыми к кораблям подошли Карли и его люди. Как только они взошли на судно, тотчас свернули шатер, подняли якорь и парус и быстро пошли в море. Торир задержался, потому что отстал и его кораблем было труднее управлять. Но и он вскоре отчалил. Теперь их корабли плыли по Гандвику, что в точном переводе означает "Волчий залив". Ночи были еще светлыми, поэтому плыли ночь и день, пока Карли и Гуннстейн не пристали вечером к каким-то островам. "Они спустили паруса, бросили якоря и стали ждать погоды, потому что на их пути лежал огромный пролив".

Когда Торир догнал их, он спустился в лодку со своими людьми и поднялся на корабль Карли. Торир считал, что он должен получить все сокровища, потому что только благодаря его волшебству все вернулись живыми и невредимыми. И он упрекнул Карли, что тот своей жадностью подверг всех большой опасности.

На это Карли ответил, что ожерелье он передаст королю Олаву, поскольку половина всего добытого принадлежит конунгу. Торир может поехать к Олаву, и, если конунг захочет, он отдаст ему это ожерелье.

Тогда Торир сказал, чтобы все вышли на остров и поделили добычу. Гуннстейн ответил, что погода меняется и надо плыть дальше. И приказал поднять якоря. Ториру пришлось спрыгнуть в свою лодку и вернуться на корабль. Пока они ставили парус, Карли с братом были уже далеко. Теперь, сколько бы Торир ни спешил, корабль Карли шел все время впереди. Так они достигли Гейрсвера. "Это первое место, где сделан причал для кораблей, идущих с севера", - отмечает сага. Они приплыли туда к вечеру и подошли к причалу.

Торир приказал разбить шатер на корабле, а сам с большей частью команды отправился к кораблю Карли и Гуннстейна, требуя, чтобы братья сошли на берег. Братья вышли, и с ними было несколько человек. Торир стал настаивать на том, чтобы сейчас же вынести всю добычу на берег и разделить ее, поскольку нет обычая полагаться на честность людей, у которых она хранится. Братья не соглашались. Торир пошел назад, потом остановился и позвал Карли, сказав, что хочет говорить с ним один на один. Когда тот подошел к нему, Торир "бросился вперед и так вонзил в него копье, что то вышло сзади. Торир произнес:

– Думаю, Карли, что теперь ты будешь помнить людей с острова Бьяркей, да и копье узнал тоже. Оно вернулось к тебе за Асбьерна Тюленя!"

Гуннстейн и его люди видели, как был убит Карли. Они взяли его тело, унесли на корабль, сняли шатер, сходни, отчалили и, поставив парус, как можно скорее поплыли дальше. Торир и его люди тоже спешили, но, когда они поднимали парус, лопнул шкот и парус упал на палубу. Починка заняла много времени, поэтому Гуннстейн был уже далеко, когда Ториру удалось выйти из бухты. И те, кто бежал, и те, кто преследовал, плыли днем и ночью не только под парусом, но еще и гребли. Им приходилось лавировать между островами, а корабль Гуннстейна был более легок на поворотах.

И все же Торир догонял. Он почти догнал корабль Гуннстейна возле Ленгьювика, так что тем пришлось пристать к берегу и бежать с корабля. Торир причалил вслед за ними. Гуннстейну помогла какая-то женщина, она была искусна в волшебстве, поэтому сумела скрыть его и его спутников от Торира. Торир не смог найти' Гуннстейна и вернулся к кораблям. Там он захватил все, что было у Карли и Гуннстейна, потом они нагрузили корабль Гуннстейна камнями, вывели его на середину бухты, прорубили дно и потопили. Только после этого Торир вернулся со своими людьми домой, на остров Бьяркей.

Гуннстейну пришлось пробираться домой тайно. Днем они спали, а ночью на маленьких лодочках шли между островами, пока не миновали Бьяркей и не вышли из владений Торира…

И в саге, и в действительности вроде бы все сходилось. Снорри Стурлусон, которому традиция приписывает авторство "Круга земного", своеобразного свода королевских саг, куда входит и сага об Олаве Святом, прямо указывает путь Торира и Карли в Биармию вокруг Нордкапа. Карли отправляется из Халогаланда на северо-западном побережье Норвегии на север, к Сандверу. Перечисление пунктов обратного пути Гуннстейна - Гейрсвер, Ленгьювик, Бьяркей, Лангей, Тронхейм - тоже не оставляет никаких сомнений, что норвежцы возвращались именно с севера, от Нордкапа. Может быть, они дальше и не были? Может быть, залив Гандвик - всего лишь Варангер-фьорд? Но сага прямо указывает, что торг с бьярмами норвежцы вели на берегу "реки Вины", что - по мнению всех без исключения комментаторов и переводчиков, начиная с XVIII века и по настоящее время, - должно соответствовать нашей Северной Двине.

Другими словами, Торир со своими спутниками был именно в Белом море. И путь туда был настолько знаком, а обычаи бьярмов столь хорошо известны, что богатство само давалось в руки каждому, кто хотел его приобрести.

По сути дела, сага утверждала для начала XI века тот самый северный путь вдоль побережья Норвегии и Кольского полуострова в одно из устьев Северной Двины, каким в 1553 году капитан Ричард Ченслор привел из Англии в Архангельск свой корабль "Эдуард Бонавентура". Древний путь викингов был снова открыт в середине XVI века - открыт и нанесен на карты. Этот путь положил начало непрекращавшимся уже торговым и дипломатическим сношениям Англии и России, которые дали новый важный толчок освоению русского Севера и развитию его хозяйства.

Знал ли Себастьян Кабота, инициатор этой экспедиции, сагу о поездке Торира Собаки в Биармию? Об этом можно говорить только гадательно. Себастьян был сыном Джона Каботы, который открыл в 1494 году Северную Америку. Сам Себастьян Кабота в числе своих открытий насчитывал Ньюфаундленд и северо-западный проход между Гренландией и Америкой, которым он так и не смог пройти к вожделенным Молуккским островам с их пряностями, служившими приманкой для всех королевских флотов Европы и "джентльменов удачи". И все же мне всегда казалось, что о Биармии и возможности пути вокруг Севера Европы в какие-то богатые восточные страны первыми вспомнили в 40-х годах XVI века английские купцы. Впрочем, это могло произойти и раньше, вскоре после открытия Америки и первого "раздела мира" между испанцами и португальцами.

То была удивительная эпоха почти ежедневных открытий - звезд, земель, народов, законов механики, новых животных и растений, законов природы, а вместе с тем - массового распространения печатных изданий, спасающих от гибели уникальные древние тексты. Разыскивая сочинения античных авторов, вместе с ними находили то, что оказывалось дороже драгоценностей, - древние географические карты и сочинения географического содержания.

Мир был беспределен. И хотя компас и звезды верно служили морякам, нужно было знать, куда и зачем плыть.

За картами, за самими картографами, за записками и отчетами капитанов, вернувшихся из дальних странствий, велась настоящая охота. Их выкрадывали, ради них лилась кровь, люди исчезали в подземных тюрьмах навечно, если было подозрение, что своими знаниями они могут поделиться с кем-либо другим.